# Северная звезда

Иннес Хэммонд

Хэммонд Иннес

Северная звезда


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Был март, дул холодный северо-восточный ветер, и "Горничная-рыбачка" ныряла в волны, злобно крутя хвостом. Я закрыл за собой дверь мостика, оставив шкипера слушать прогноз, и спустился по трапу, направляясь на корму, чтобы проверить снаряжение. Я знал, что прогноз будет плохим. Но это не могло быть хуже, чем погода, которая была у нас у острова Медвежий. Я остановился в укрытии надстройки. Здесь, по правому борту, я был укрыт от ветра и, достав трубку, автоматически набивал ее, стоя там и глядя на темнеющее море.


Я сам проследил за укладкой снаряжения тысячу миль назад, когда мы закончили траление; это был просто предлог побыть на свежем воздухе, подальше от запаха масла и несвежей пищи, рева радио и компании мужчин, с которыми я слишком долго был взаперти. На траулере чертовски трудно быть одному, когда ты этого хочешь.


Шетландские острова все еще были едва видны, черные горбы далеких холмов казались волнообразными узорами на фоне холодной зеленой полосы неба, а над жесткой линией горизонта мигал огонек на Самбург-Хед. Только эта бледно-зеленая полоска отмечала жестокий холод, через который мы прошли; остальная часть неба теперь была затянута облаками. Шквал мокрого снега, словно вуаль, закрыл навигационный фонарь по правому борту. Через два дня мы должны были вернуться в Халл, а я все еще не принял решения, темные фигуры, звон бьющегося стекла, внезапное возгорание бензиновых бутылок и лицо того ребенка в окне верхнего этажа… Это преследовало меня на протяжении всего путешествия.


Медленно бледный свет угасал на западе. Я стоял там, наблюдая за этим, пока последние остатки умирающего дня не поглотила ночь, задаваясь вопросом, будет ли все еще продолжаться забастовка, что, черт возьми, я собираюсь делать. Волны разбивались о корму, поднятая пена белела в сгущающейся темноте, а ветер свистел в верхней корзине. Я думал о своем отце тогда, задаваясь вопросом, что бы он сделал, отдав свою жизнь за правое дело в чужой стране. Позволил бы он, чтобы его принципы были полностью разрушены одним жестоким и бессмысленным действием?


Спичка прочертила маленькую дугу, когда я бросил ее за борт, мои руки вцепились в поручень, металл был холодным на ощупь, мои глаза смотрели на запад, на Шетландские острова, в пятнадцати милях отсюда. Он родился на Шетландских островах, а я никогда там не был. Я даже не знал его, только легенду. Мои мысли вернулись назад, моя жизнь превратилась в вспышки, и всегда эта легенда, путеводный свет ко всему, что я сделал — и я больше не был уверен. Открылась дверь, приглушенный звук радио напомнил мне об индустриальном мире всего в двух днях пути отсюда, о доках, душных прокуренных собраниях, спорах, пикетах, суматохе перенаселения, о человеке в массе. Господи! Как мог один человек, одна отдельная частичка, найти свой путь в клубке мотивов и давления?


"Майк!"


Я обернулся, взглянув вверх, и увидел Спаркса, стоящего на верхней ступеньке лестницы, его тонкие волосы развевались на ветру. Дверь мостика захлопнулась за ним, когда он спустился и встал рядом со мной, протягивая мне лист бумаги.


Я оттолкнул это. "Мне не нужен прогноз, чтобы сказать, что к концу ночи будет 9-я сила".


"Это не прогноз". Его тонкий, довольно высокий голос был наполовину унесен ветром. "Сообщение для шкипера".


"Ну, тогда отдай это ему", - раздраженно сказал я.


"У меня есть. Но поскольку это касается тебя ... - я почувствовала запах пива в его дыхании, когда его бледное лицо приблизилось, глаза за стеклами очков заблестели. "У тебя неприятности?"


"Что ты имеешь в виду?"


"Послушай, Майк, - сказал он, - тебя отправили в последнюю минуту после того, как Лес Синклер заболел вирусом. Ты и шкипер — вы не такие приятели, как Лес, поэтому он может тебе и не сказать. Я думал, что должен предупредить тебя, вот и все. Полиция будет ждать вас, когда мы причалим. Детектив-сержант Райт. Вот копия сообщения.' И он вложил листок бумаги мне в руки.


"Спасибо".


"Они хотят взять у тебя интервью. Полагаю, ты знаешь почему?'


"Да, я знаю почему". Я сунул листок в карман, уставившись в ночь, ничего не говоря. Я боялся этого на протяжении всего путешествия. Кто-то, должно быть, узнал меня, и теперь, когда я ступлю на берег, там будет полиция, требующая показаний. И если бы я дал это им, если бы я признал, что знал, кто были эти люди, тогда я был бы свидетелем обвинения, и решение больше не было бы личным, чем-то между мной и моей совестью и принималось по моей собственной воле. Это было бы результатом полицейского допроса. По крайней мере, так могло бы показаться всем, кроме меня.


"Вы хотите, чтобы было отправлено какое—нибудь сообщение, личное сообщение - адвокатам или что-нибудь в этом роде?" Он все еще стоял у моего локтя, человек, чьим миром был эфир, который питался информацией, извлеченной из воздуха на невидимых волнах, его любопытство светилось в его совиных глазах.


"Нет", - сказал я. "Адвокат ничего не может сделать".


Он колебался, стоя рядом со мной, ожидая. Несомненно, это было любезно с его стороны, но все радисты одинаковы. Они хотят быть у всех на виду. В конце концов он оставил меня, и я снова остался один, наблюдая, как потрепанный льдами траулер устремился на юг по Северному морю, и каждая волна и поворот приближали меня к моменту принятия решения. Но вы не меняете направление всей своей жизни из-за того, что ребенок чуть не сгорел заживо. Или ты?


Шторм усиливался, и в конце концов я перестал думать об этом и пошел в свою каюту, лежа там, без сна и полностью одетый, а обшивка корабля корчилась от сильного движения. Я вернулся на мостик как раз вовремя, чтобы узнать новости. Это произошло в самом конце, переговоры прерваны, а забастовка все еще продолжается. Прошло несколько недель, и все верфи в Халле остановлены. Означало ли это, что Пирс сон и Уотт тоже вышли из игры?


Там был шкипер, он повернулся и посмотрел на меня. "Ты это слышишь? И пумпы разыгрываются на полную катушку.'


Они шли напролом с тех пор, как мы вышли на лед. Они вернут нас домой, - сказал я.


Он не ответил, направляясь к левой стороне мостика, его ковровые тапочки свободно шлепали. Он не был крупным мужчиной, но в этом коротком теле с длинными руками и круглой круглой головой почти без шеи на широких плечах было много силы. И у него была внутренняя сила, его молчание было красноречивее слов. Он постоял там некоторое время, вглядываясь в темноту впереди. "Лучше немного поспать. Это будет долгая ночь.'


Я кивнул. Теперь была его вахта, и я спустился вниз, проверить машинное отделение и трюм. Рыбных килограммов было почти полно, почти 2000 комплектов — это составило бы около 20 000 выловленных камней, причем многие из них стоили дорого. Стоило потрепать нас там, на краю стаи, и моя доля в качестве помощника выглядела неплохо. Тот факт, что она была низко в воде, сейчас не имел значения. Мы плыли с четвертованием уровня моря, и насосы держались. Если бы мы увлеклись этим, все могло бы быть по-другому.


Да, это была долгая ночь. В четыре утра я вернулся на мостик, видимость была почти нулевой, а большой человек, которого они называли Морской свиньей, не отрывал глаз от экрана радара. Шкипер находился в штурманской рубке, отрабатывая позицию Decca. Его толстые волосатые руки жонглировали параллельной линейкой, рисуя карандашом крест к востоку от нашего намеченного курса. "Ветер отклонился на один пункт", подгоняя нас сильнее, чем я думал. Он приказал внести поправку в штурвал, когда заносил данные в журнал, а затем, вместо того, чтобы оставить меня на вахте, закрыл дверь штурманской рубки. "Уже три недели. Вы слышали, что сказали в новостях. Каждый ярд в Холле застопорился". Он прижал свой широкий зад к штурманскому столу, его слегка выпуклые глаза были устремлены на меня. "Каждый чертов ярд". Он вытащил свою трубку и начал ее набивать. "Когда вы впервые занялись тралением?"


"Уже несколько лет назад".


"Я спросил когда".


"Весна 1969 года — леди Бетти".


Старина Харкорт. Отправлен как палубный, не так ли?'


Я кивнул.


- И билет твоего помощника четыре года спустя. - Он раскурил трубку, твердый и неподвижный, когда корабль сорвался с гребня волны, отчего линейка и разделители заскользили по карте. "Я тебя не понимаю, и это правда. Парень с вашим образованием... - Он покачал головой, нахмурившись. "Профсоюзная карточка все еще при тебе и все такое?"


"Да".


"Но не офицерская верфь траулеров Холла, не так ли?"


Я ничего не сказал, и он хмыкнул. "Что заставило вас переключиться на траление?"


"Мое личное дело", - сказал я.


"Да". Он вынул трубку изо рта, его глаза были вытаращены. "Но просто скажи мне. Я бы хотел, чтобы ты знал.'


Я рассмеялся. Что я мог ему сказать? "Море", - сказал я. "Полагаю, это у меня в крови".


"Вы были на Марстон-ярде в Клайдбанке, членом забастовочного комитета в 1968 году. А до этого ты был в тюрьме, в результате демонстрации, которая столкнулась с полицией.'


"Это было очень давно".


"Ты все тот же парень, не так ли?"


"Ближе к делу", - сказал я.


Орл райт, я буду. Пирсон и Уотт теперь, если у них есть что-нибудь… Звучит похоже, и они не состоят в профсоюзе, все они. Молодой Уотт не будет нанимать членов профсоюза. Итак, куда мы отправимся для ремонта?'


"Не моя проблема", - сказал я.


"Нет. Не твоя проблема. Но ты делаешь, я полагаю.'


"Тогда ты ошибаешься".


Он покачал головой с упрямым выражением на лице. "Ты хороший друг. Я согласен с тобой в этом. Но ты создаешь проблемы. Я бы не отправил тебя, если бы... - Он решительно сунул трубку обратно в рот.


"Если что?" Я спросил.


"Я оказывал тебе услугу".


"Тебе не хватало пары".


"Да. Но это не обязательно должен был быть ты." А потом он пожал плечами и сказал: "Орл Райт, я скажу тебе — Джимми Уотт попросил меня отвезти тебя. Отвали от нас, вот как он выразился.' И затем его большой указательный палец ткнул меня в грудь. "Вы отрицаете, что были в Комитете?"


"Не в Комитете. Меня вызвали, чтобы дать им совет.'


- Посоветуй им, а? - Его голос был по-прежнему тихим и контролируемым, но акцент Халла стал сильнее, что-то нарастало в нем, скрытая угроза. "Посоветовать им что? Запугивание?' Он наклонил свою круглую голову ближе, серые глаза были холодными и рыбьими в резком свете. "Или они вызвали тебя, чтобы добраться до бригадира Джимми, чтобы заставить Боба Энтуисла ..."


"О чем, черт возьми, ты говоришь?" Я внезапно разозлился, вспомнив, как я ушел с того переполненного собрания, маленького Конгрегационалистского зала, наполненного дымом и насилием. "Ты ничего об этом не знаешь".


"Не так ли? Ну, я знаю это ..."


"Ты послушай меня". Я кричал, протянул руку и схватил его за плечо.


"Ты не посмеешь". Он ударил своими большими кулаками по моим рукам, вырываясь. "Убери свои руки".


"Просто послушай", - сказал я. "Это была экономическая составляющая забастовки — будущее верфей, финансовое состояние судостроения на Северо-Востоке. Они боялись за свою работу.'


Он пристально посмотрел на меня. "Они не заботятся о своей работе. Им на все наплевать — лишь бы они могли разнести нас всех к чертям собачьим.'


"Возможно, ты прав". Какой смысл был с ним спорить? Я внезапно почувствовал усталость. "Мои часы", - сказал я. "Сейчас тебе самому лучше немного поспать".


"Почему они спрашивают вас о финансовом состоянии судостроительной промышленности?"


"Я получил образование экономиста. Лондонская школа экономики. Ты так много знаешь обо мне, что тебе следовало бы это знать.' Я повернулся к карте. "Что ты собираешься делать? Вы не сможете совершить еще одно путешествие без ремонта. Есть утечка на носу, где мы сбили того гроулера ...'


- Мне не нужно, чтобы ты мне это говорил. - Он снова раскурил трубку, глядя на карту. "Никакого руша нет. Я поговорю с Джимми утром. Да. - Он кивнул сам себе. - У нас еще есть немного времени. - И он резко повернулся, не сказав больше ни слова, и оставил меня наедине с моими часами.


Это были долгие четыре часа; ничто не нарушало монотонности, кроме медленно меняющегося положения нефтяной вышки, видимой только как точка на экране радара. Ветер дул со скоростью пятьдесят узлов, судно стояло на носу, и никакой видимости в слепящей мгле из мокрого снега и брызг. Уйма времени подумать, а мой мозг слишком устал, слишком онемел от побоев, чтобы сообразить, что я собираюсь сказать полиции, когда мы причалим. Их было двое, две неясные фигуры, а затем раздался звон стекла, внезапная вспышка, их лица осветились, когда они повернулись и побежали.


Я включил навигатор Decca, сосредоточившись на щелкающих циферблатах, чтобы получить координаты, делая это автоматически, зная, что смогу идентифицировать их обоих, и беспокоясь о Бакнелле. На Клэксби мне было наплевать; он был пожилым человеком, бескомпромиссным боевиком, которого привлекли, чтобы создавать проблемы. Если бы это был просто Клэксби, который был там один, я бы не колебался. Но юный Гарри Бакнолл был сыном хорошего честного рабочего с верфи, который в тридцатые годы отправился в Лондон с "Джарроу Бойз". Аспирант университета, интеллигентный и анархист. По крайней мере, он сделал это по убеждению, веря, что насилие - это путь к революции. И у меня не было сомнений, кто был главарем.


Я ввел исправление и вернулся, чтобы встать у штурвала, вглядываясь в черную ночь. Все, что мне нужно было сделать, это сообщить в полицию. Скажи им правду. Но меня беспокоило обвинение. Если бы меня там не было, если бы маленькая девочка погибла в том пожаре, это было бы убийством. Обвинение все еще может быть связано с покушением на убийство и моим участием в качестве свидетеля, полным блеском рекламы, и все знают, что меня допрашивала полиция. Это были бы мои доказательства, только мои доказательства, которые осудили бы их. Я был бы выбран на роль Иуды. И они не хотели причинить вред маленькой девочке. Они не знали, что она была там.


Все это время я ходил взад и вперед, мост рушился у меня под ногами, шум шторма бил в уши, стихии соответствовали моему настроению — все было в хаосе, мир, моя жизнь, все. Было ли это чем-то вроде перекрестка на долгом пути от утробы к могиле? Если бы только был кто-то, к кому я мог бы обратиться, на кого можно было бы опереться, кто придал бы мне сил, кто сказал бы мне, что, черт возьми, делать.


Тогда я думал о Фионе, моля Бога, чтобы хоть что-то в моей жизни сложилось правильно. И затем из ночи налетела разбойничья волна, ударив нас о четверть, вода с ревом хлынула вдоль левого борта, и когда судно сорвалось с места с таким грохотом, что меня швырнуло на человека за рулем, я услышал, как он выругался себе под нос. Наши глаза встретились, и его большой рот открылся в ухмылке: "Те парни на берегу… все упоротые ооп в постели со своими женщинами. Заставляет меня смеяться в такую ночь, как эта.'


"Почему?"


"Потому что они не знают, когда им хорошо, всегда чего-то хотят. Что касается меня, я просто хочу того, что у них есть — прямо сейчас я бы согласился на хозяйку, теплую и уютную постель, самую мягкую постель, которая не сдвинется с места, пока я ее не застелю. - Он ухмыльнулся, подмигнув одним глазом, на его лице отразилась тоска по неделям, проведенным в море.


Моя вахта закончилась, и я отправился на свою койку, лежа в темноте и устало размышляя. Я был идеалистом, а идеалисты становятся меньше, когда идеалы переносятся в политику. Может быть, я был недостаточно крут. Когда дело дошло до кризиса… Был ли я тогда трусом, мои идеалы разбиты бензиновой бомбой? Но сомнения начались задолго до этого. Когда это было? На том собрании в Клайдсайде, когда небольшая группа боевиков кричала мне "Фашист!", потому что я пытался объяснить им, что произойдет? Я закончил и передал микрофон человеку, который говорил на их языке, а не о логике падающих заказов и сокращений. Это было тогда, когда начались сомнения? Я не мог быть уверен. Это было такое скопление вещей.


Было как раз на десятом, когда я вернулся на мостик, уже рассвело, серый мир, облака и море одного цвета, а с кормы накатывают белые волны. Я взглянул на гироскоп, а затем на шкипера. "Вы изменили курс".


"Да".


'Aberdeen?'


Он кивнул, не сводя глаз с небольшого грузового судна, направлявшегося в Норвегию и создающего из этого тяжелую погоду, когда оно преодолевало шторм.


- Ты говорил с Уоттом? - спросил я.


Он не ответил мне, и через мгновение я нырнул с мостика к двери радиорубки. Духота в этом маленьком закутке была невыносимой, воздух был густым от дыма. Спаркс нажимал на клавишу, отстукивая сообщение на рукаве рубашки, рядом с ним в ржавой жестянке из-под табака, полной окурков, горела сигарета. Я ждал, обливаясь потом, пока он не закончил. "Есть какие-нибудь новости для меня?" Я спросил.


Он взял сигарету, поворачиваясь в кресле и глядя на меня большими темными глазами за очками в стальной оправе. "Вы знаете, что мы направляемся в Абердин?" - затрещала азбука Морзе из громкоговорителя, и он протянул перепачканные табаком пальцы к блокноту для сообщений, слушая, держа карандаш наготове. Затем он расслабился. "Опять эта установка. Столько трафика на Redco 2, что я вообще едва смог отправить, а старик отчаянно пытается обойти очередь и ускользнуть от нас.'


"Он не уведомил полицию Абердина?"


"Это не его работа делать. Офис, конечно, знает, так что, возможно, у них есть. - Он откинулся назад, его глаза были прикованы ко мне, но половина его мыслей была сосредоточена на азбуке Морзе. "Они ждут, чтобы сняться с якоря, так что, я полагаю, у них нет радости на берегу Брессей. Лес, кстати, снова в форме". И он добавил: "Извини за это. Старик тоже будет сожалеть, в некотором смысле. Лес не самый лучший помощник во флоте. Что ты будешь делать, когда мы войдем?'


Я колебался, задаваясь вопросом, будет ли полиция ждать меня в Абердине. "Я полагаю, снова пойти в клуб". Одна поездка за шесть месяцев. Я ненавидел себя за то, что был так зависим от владельцев траулеров в плане трудоустройства, осознавая глубоко укоренившееся желание начать что-то самостоятельно.


"Почему бы вам не переключиться на суда, поставляющие нефть, что—нибудь в этом роде? Вот где будущее. Траление... - Он пожал плечами. "Для меня это не имеет значения. Я иду туда, куда послал меня Маркони. Но такой человек, как вы, с сертификатом магистра, вы хотите попасть туда, где будущее.' Он дернул головой при звуке азбуки Морзе. "Сейчас он разговаривает с владельцами буксира, крупной немецкой компании, идущей на север от Гельголанда. Прогноз хороший, так что завтра вечером они будут на буксире. В каждом путешествии одно и то же; вниз по течению Брент и Оук, по всему этому району Северного моря, ничего, кроме разговоров о буровых установках — Блууотер, Стафло, Северная звезда, Гломар. Прими мой совет — я слушаю и я знаю. Скоро судов по снабжению буровыми установками будет больше, чем траулеров.'


"Может быть". Я постоял там мгновение, прислушиваясь к потрескиванию азбуки Морзе. Клайдбанк, Ньюкасл, Халл, все политические события моей жизни… Мои мысли переключились на Шетландские острова, которые сейчас находятся далеко за горизонтом. Была ли это островная кровь в моих венах, которая заставила меня покинуть капиталистическую Америку в детстве? Было ли это причиной, по которой я начал свои странствия, в поисках ценностей, которые я не мог найти в богатом мире, который приняла моя мать? Или это была легендарная фигура моего отца? Неужели я создал его героем в своем воображении просто потому, что она пыталась похоронить его? Я не знал. Мой разум был в замешательстве. Все, что я знал наверняка, это то, что все, что я делал, все, во что я верил, внезапно пошло прахом.


И затем Спаркс пробормотал: "Офшорная столица мира". Он закашлялся над своей сигаретой. "Абердин - ты знаешь его?"


Я покачал головой. "Никогда там не был".


Он улыбнулся. "Ну, так они это называют." Азбука Морзе прекратилась, и он взглянул на часы, его пальцы потянулись к циферблатам, переключаясь на аварийный диапазон волн. "Прогуляйся вокруг гавани, когда доберешься туда. Взгляните на склады для хранения труб, снаряжение для дайвинга, весь этот хлам, необходимый нефтяным вышкам. Тогда ты получишь сообщение, все в порядке. Абердин больше не рыбный порт. Это база снабжения нефтяных вышек, и если бы я был на твоем месте... - Он замолчал, его тело внезапно напряглось, когда призрачный голос, звучащий отчетливо, начал повторять единственное слово— "Мэйдэй, Мэйдэй, Мэйдэй…Голос был настойчив, сейчас сообщал подробности… Это был траулер с неисправными двигателями, выброшенный на скалистое побережье в условиях сильного волнения.


"Шетландские острова". Спаркс записывал это в свой блокнот, и когда голос начал повторять местоположение судна, он взглянул на крупномасштабную карту. "Похоже, он сойдет на берег на острове Уэйлси". Он вырвал листок из блокнота и поднялся на ноги. "Мы ничего не можем с этим поделать, но старику лучше знать". И он поспешил мимо меня на мостик.


Траулер назывался "Герцогиня Норфолкская". Мы посмотрели на нее из любопытства. Водоизмещение судна составляло чуть менее 200 тонн, построено в Лоустофте в 1939 году и в настоящее время принадлежит Г. Петерсену из Хамнаво, Шетландские острова. Новые двигатели 1968 года, дизели Paxman, так что же пошло не так? Все, что сказал шеф, было: "Чертовы шетландцы, они не отличат коленчатый вал от распределительного". Ему не нравились шетландцы, поскольку однажды он застрял там из-за штормов и протекающего корабля.


Герцогиня Норфолкская на самом деле находилась к югу от Уэйлси и, когда ветер перешел на северо-восточный, она направилась в сторону Южного Гнездования. Мы уловили обрывки радиопереговоров, очень слабые, когда траулер "Рейнджер" направлялся к ней на помощь. Мне было чем занять свои мысли, когда я следил за ее продвижением по карте Шетландских островов № 3059. Судно миновало Макл-Фладдикап, всего в трех кабельтовых к востоку, дрейфовало внутри Макла-Биллана и Литла-Биллана, из-за смены прилива миновало скалистый островок Климни и в 13.46 врезалось в шхеры Фиска. К тому времени траулер "Рейнджер" почти поравнялся с ней и в течение получаса имел на борту линь. Это было последнее, что я слышал о ней, потому что мы уже были в поле зрения Северного пирса Абердина, город серел сквозь мрак над бледной линией причалов, а я был занят подготовкой к швартовке.


Шкипер принял нас, направляясь прямо к бассейну Альберта, где стояли траулеры. Когда мы приближались к Пойнт Лоу, проносящееся мимо нас исследовательское судно начало раскрываться. У моего локтя появились искры. "Понимаешь, что я имею в виду?" Он кивнул в сторону скопления танков по правому борту с пришвартованными рядом судами снабжения. "Бункеры для сбора грязи", - сказал он. Территория за пределами застраивалась, звуки восстановительных работ доносились до нас через воду. "Это будущее, на которое ты смотришь".


Это было необыкновенное зрелище, вся гавань была переполнена судами, буровыми судами, исследовательскими судами, сейсмическими судами, буксирами и вспомогательными судами, которые были забиты рыболовецкими судами. И; вверх по реке от гавани Торри на причале были свалены в кучу трубы и буи, всевозможное оборудование, еще больше бункеров для ила и почти достроен новый причал. Медленно продвигаясь в бассейн Альберта, мы прошли очень близко к Пойнт Лоу и бункеровке судна снабжения. Это был первый раз, когда я оказался по-настоящему близко к одному из этих плоскодонных судов, похожих на буксиры, на которых работают буровые установки.


"Я знаю только траулеры", - сказал я. Пришвартованный там корабль выглядел очень изящным, очень эффективным, но однажды я видел, как один направлялся к Бренту в сильный западный шторм, когда волны разбивались о плоскую, открытую кормовую палубу. "Я бы предпочел, чтобы "Фишер Мэйд" плавала вокруг острова Медвежий, чем одна из них во время шторма в Северном море".


Он пожал плечами, его глаза за стеклами очков улыбались. "Все, что я хочу сказать, это то, что если бы вы приняли участие в действии, у вас не было бы недостатка в корабле в течение многих лет, не так, как поступают в эксплуатацию новые буровые установки".


Траулер прошел мимо нас совсем близко, другой прямо перед нами, когда мы пробирались вдоль набережной Альберта в поисках причала. Теперь я мог видеть рыбный рынок, а затем открылся просвет, и шкипер тихо сказал: "Выглядит как небольшая дыра. Думаю, здесь как раз хватит места для нас. - Он приказал повернуть на левый борт, мы развернулись, и я вывел "громкоговоритель" на крыло мостика.


Мы были привязаны к 14.00, сборщики выгружали улов. Поскольку Абердин не был нашим портом приписки, нам не платили, только подменяли местного агента, чтобы он проводил мальчиков домой. Им предстояло долгое путешествие по железной дороге, и большинство из них были уже далеко к тому времени, как заменили первые фунтовые доски и промыли из шланга опустевшие отсеки. Шкипер позвал меня в свою каюту. Он собирал свою сумку. "Ты торопишься вернуться?" Он знал, что я был единственным офицером, у которого не было жены, ожидающей его в Халле.


Я покачал головой.


Он стоял, держа в руке рубашку и пачку грязных носков, на шкафчике позади него стояла бутылка виски. "Я так и думал". Выпученные глазные яблоки уставились на меня. "Возьми это, тогда ты не будешь возражать против того, чтобы остаться на ночь на борту. Видите ли, у нас здесь нет корабельного мужа, а Лес прибудет только завтра. - Он подождал мгновение, а затем кивнул. "Хорошо. Тогда решено. Лучше воспользуйся моей каютой, чтобы ты мог присматривать за делами по-прежнему.'


"Лумперс" погрузили его незадолго до 19.00, и после этого корабль был в моем распоряжении. Я сидел на мосту, курил трубку и смотрел, как загораются огни, когда сумерки опускаются на город и возвышенность за ним. На бассейне воцарилась тишина, набережная опустела, если не считать случайной фигуры, двигавшейся вдоль затененной стены ангаров. Коротко взвыла сирена, и траулер у входа начал отходить задним ходом. Я наблюдал, как она поворачивает в открытое море, думая о помощнике капитана, готовящем снаряжение, и о льдах впереди, а шкипер гадает, где, черт возьми, он раздобудет улов, который удовлетворит его матросов.


После этого порт казался мертвым, ничто не шевелилось. Ночь опустилась на Абердин. Я выбил трубку и пошел на камбуз, чтобы взять полную тарелку пастушьего пирога с овощами, который оставил для меня повар. Плита на камбузе была все еще теплой, и я поставила чайник для кофе. К кофе я выпил бокал бренди из шкафчика бывших залоговых офицеров. На борт поднялась кошка, и, пока я пил, я наблюдал, как она выслеживает свою добычу в тенях, отбрасываемых палубными огнями.


Внезапно оказавшись на корабле в одиночестве, испытываешь странное чувство изоляции. Все время плавания на "Рыбачьей деве" было полно людей, она была организованной единицей деятельности, ее корпус вибрировал в такт пульсу двигателей, отзывался шумом моря. Теперь она была пустынна, пустая оболочка, бездействующая, неподвижная и странно тихая. Теперь у меня было время подумать, но почему-то я, казалось, не мог сосредоточиться. Я, конечно, устал, но я думаю, что это было из-за неподвижности и безмолвия, которые мешали моему разуму ясно сосредоточиться. Я допил свой напиток, спустился в свою каюту и упаковал свое снаряжение, перенеся его в каюту шкипера в корпусе мостика. Затем я сдался.


Я был в пижаме, выкуривал последнюю сигарету, когда услышал шаги, пересекающие трап, и гул голосов. Я прошел на мостик и вышел на крыло. Две фигуры стояли и разговаривали на палубе внизу. - Ищешь кого-нибудь?'


Они обернулись на звук моего голоса, их лица были бледными в тени, что-то слегка угрожающее было в том, как они смотрели на меня. Затем один из них двинулся, выходя из тени к подножию лестницы. "Слышал, ты все еще был на борту. Мы хотели бы поговорить с вами. ' Он начал подниматься по лестнице, невысокий, плотный, его круглое, драчливое лицо обрамляли темные бакенбарды, глубоко посаженные глаза и полные губы. Рот. "Помнишь меня?"


Я кивнула, вид его возвращал меня к той сердитой встрече в Халле. Он был жителем Ньюарка и не имел никакого отношения к верфям. Его звали Боб Скантон, и он столкнулся со мной, когда я все еще пытался выступить на собрании, ткнул меня в живот и сказал, чтобы я пристегнулся и перестал нести статистическую чушь, которую парни не хотели знать. Другой мужчина, которого я никогда раньше не видела. "Хорошо", - сказал я. "Вы можете подняться". И я повел их на мостик. Там было только одно место, так что мы стояли лицом друг к другу, и мне это не понравилось. У меня было ощущение, что меня загнали в угол. "Ну, и что же это такое?"


"В прошлом месяце, в ночь собрания рабочих верфи." Голос Скантона был медленным и обдуманным, его глаза наблюдали за мной. "Ты вытащил маленькую девочку из горящего дома и передал ее соседям. Не назвал своего имени. Просто отдал ее и ускользнул. Верно?'


Я ничего не сказал, стоя там и ожидая, осознавая, что у другого мужчины слегка косит левый глаз, что придавало его взгляду странное замешательство.


"Без сомнения, я думал, что тебя не узнают".


У меня пересохло во рту, все мои страхи теперь внезапно сбылись. Я знал Скантона, знал его репутацию. Это были люди, которые действовали в тени, маневрируя и мотивируя других, контролируя события. Они не были членами профсоюза. Они не были членами какой-либо политической партии. Но они всегда были там, на заднем плане, всякий раз, когда возникали проблемы. "Ближе к делу", - сказал я.


"Хорошо, я так и сделаю." Он облизнул губы, его глаза забегали по мостику. "Как насчет того, чтобы выпить, пока мы это обсуждаем?"


"Это была тяжелая поездка", - сказал я ему. "Я устал".


"Мы тоже", - прорычал он. "Как только мы услышали, что вы не собираетесь строить корпус, мы двинулись на север". Он наклонил голову вперед. - Вы ведь еще не говорили с полицией, не так ли?


"Нет".


Он кивнул. "Хорошо, но когда ты это сделаешь, что ты собираешься им сказать?" Это то, что мы хотим знать.'


"Это не твое дело". Но я знал, что это было. Я мог видеть это по тому, как они двое смотрели друг на друга, и внезапно все смятение и сомнения взорвались гневом. "Вы, ублюдки, подговорили их на это, не так ли? Ты этого боишься — что я опознаю их, и они втянут тебя?'


Скантон двинулся ко мне. - Ты купишь их, и мы...


Но другой мужчина прервал его. "Я разберусь с этим, Боб". Его голос был тихим, жестким, безжизненным. "Тебя узнали. Один из соседей, мужчина. Полиция будет ожидать заявления. ' Он сделал паузу, его сбивающий с толку взгляд скользнул мимо меня. Затем внезапно он спросил: "Что ты делал, стоя там под дождем возле дома № 5 по Уошбрук-роуд?"


Я колебалась, не желая объясняться с мужчинами, которых, я знала, никогда не поймут. "Тебя не было на собрании той ночью".


"Нет".


"Там царило настроение насилия", - сказал я. "Было сделано много угроз, в основном направленных в адрес "Пирсон энд си Уотт" и бригадира верфи..."


"Мы верим в солидарность", - прорычал Скантон своим хриплым голосом. "Пирсон и Уотт были единственным двором..."


"Ты веришь в насилие", - сказал я ему.


"Все в порядке. Может быть, мы так и делаем, когда это необходимо.'


Я повернулся лицом к другому мужчине. "Если бы меня там не было, Бакноллу и этому парню Клэксби вполне могло грозить обвинение в убийстве".


"Итак, вы знаете, кто это был", - вмешался Скантон.


"Да". - сказал я. "Я знаю, кто они были". И внезапно мне стало все равно. "Если вы хотите бросать бомбы с бензином, почему, черт возьми, у вас не хватает смелости сделать это самим?" И рисковать невинными жизнями — маленькой девочки..."


"Ты бросил это". Его голос был таким тихим, что остановил меня, как ведро ледяной воды. "Это то, что мы пришли тебе сказать".


Глядя на него, видя жесткую, горькую линию его рта, холодные серые глаза, поблескивающие в свете палубных огней, я внезапно почувствовал страх перед ним. "Кто ты такой?" Я спросил его.


Он слегка пожал плечами, на его лице было замкнутое выражение. "У нас есть свидетель". Он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил мне одну, а когда я оттолкнул ее, он сказал: "Вы были один, некому подтвердить ваши показания". Он достал сигарету и закурил, движение его рук было неторопливым. Он давал мне время осознать это. "Итак, это будет ваше слово против его, и человек, который скажет, что вы бросили бензиновую бомбу, - местный житель. Из него получится хороший свидетель.'


- Убирайся! - Мои руки были сжаты, слова вырывались сквозь зубы.


Он не двигался, затягиваясь дымом и уставившись на меня. 'Бакналл не имеет значения. Но Клэксби слишком полезный человек, чтобы его можно было выбросить.'


"Убирайся отсюда!"


- Ты тоже мог бы быть полезен. - Он сказал это задумчиво, как будто обдумывая вопрос. Затем он пожал плечами. "Но в данный момент нас интересуют верфи на Восточном побережье. Мы потерпели неудачу с траулерами. Офицер рыболовства их профсоюза не будет играть. Но если мы сможем удерживать поклевку достаточно долго, то рыбы все равно будет очень мало. Это даст профсоюзам рычаги, в которых они нуждаются в своих переговорах. Судебный процесс с двумя боевиками на скамье подсудимых нас бы совсем не устроил. - Он сделал паузу, а затем добавил: - Мы смогли перекинуться парой слов с вашим радистом, прежде чем отправиться сюда. В пабе. Похоже, ты снова без работы. ' И когда я ничего не сказала, он улыбнулся. "Он сказал нам, что, по его мнению, вам следовало бы командовать кораблем снабжения. За этим будущее, не так ли?'


Он снова смотрел на меня, и выражение его глаз было задумчивым. - Залезай в масло, - тихо сказал он. - И забудь о том, что ты видел на Уошбрук-роуд. - Он затушил сигарету, затем резко повернулся к двери, мотнув головой в сторону Скантона.


- Подумай об этом, - бросил он через плечо. "Все, что вам нужно сказать полиции, это то, что было слишком темно, чтобы разглядеть, кто они были".


"А если я скажу им правду?"


Он резко повернулся ко мне. Тогда ты был бы дураком". И он добавил: "Держи рот на замке, и я прослежу, чтобы наш свидетель сделал то же самое. Ты понимаешь? ' Он мгновение пристально смотрел на меня. Затем он кивнул и вышел, Скантон последовал за ним, их шаги звучали глухо, когда они спустились по трапу и пересекли палубу к трапу. И после этого я снова остался один, все еще в пижаме и чувствуя холод.


Я налил себе выпить, мои руки дрожали, желая, как я делал так часто в своей жизни, чтобы у меня был кто-то, на кого я мог опереться, не только легендарная фигура моего отца, но кто-то, что-то, что придало бы мне сил. И внезапно я подумал об островах, которые видел прошлым вечером черными на фоне зеленой полосы неба. Шетландские острова, земля, где родился мой отец. Я никогда раньше не был так близко к Шетландии, и, сидя там, пока бренди согревало мои внутренности, до меня постепенно дошло, что сейчас тот самый момент. Я бы отправился на север, на острова — сейчас, пока у меня была такая возможность.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Моим первым взглядом на Шетландские острова был маяк, скользящий за окном, и зеленые склоны газонов, спускающиеся со скальных выступов, все свежее и чистое, тронутое яркостью вечернего света. "Горец" приземлился, и я увидел остатки старых зданий военного времени, когда мы заруливали на стоянку рядом с большим вертолетом British Airways. Накрапывал легкий дождик, и пока я стоял на перроне в ожидании своего багажа, вдыхая запах травы и моря, окружавший меня повсюду, у меня возникло глубокое чувство покоя, чего я не испытывал уже долгое время.


Большинство моих попутчиков были нефтяниками, возвращающимися на буровую установку Redco. Минут десять или около того они наполняли маленький сборный терминал цветом и лепетом своих акцентов; затем они гурьбой вышли к ожидавшему вертолету, и под жужжание двигателей и лопастей, напоминающее жужжание жужжащей пилы, их подняли и унесли прочь. Внезапно все стало очень тихо, слышался только звон посуды, когда женщина обходила столы, собирая пустые чашки, и приглушенный гул голосов со стола управления, где клерк-диспетчер разговаривал с командой "Хайлендер". На стене висела карта артиллерийской разведки. Я налил себе еще чашку кофе и стоял, разглядывая его, освежая в памяти карты шетландских островов, которые я изучал на мостике "Фишер Мэйд".


Самбург-Хед - самая южная точка всей островной цепи, кончик длинного горного выступа, выступающего к югу от главного порта Леруик. Расстояние по дороге выглядело примерно в тридцати милях. Голос рядом со мной произнес: "Чем я могу вам помочь?" Это был невысокий мужчина в синих комбинезонах, темноволосый, с ярко-голубыми глазами и румяным лицом.


"Я хочу добраться до Хамнаво", - сказал я и указал на маленький порт, который находился на северной оконечности острова Уэст-Бурра, немного ниже Леруика, но на западном побережье.


У него был бизнес по прокату автомобилей, но когда я сказал, что не могу позволить себе арендовать машину, это, похоже, его не обеспокоило. - Хамнавоэ. - Он покачал головой. "Не знаю никого, кто собирался бы в Хамнавоэ. Сначала тебе придется съездить в Леруик. Утром ходит автобус, или, может быть, я смогу тебя подвезти. В любом случае, это означает остаться на ночь ". И он добавил: "Моя жена может приготовить вам постель и завтрак, если это поможет".


Его звали Уишарт, и я остался у них на ночь, в маленьком домике над деревней Самбург с пристройками из бревенчатого кирпича, в которых он держал свои машины. Он был механиком, обслуживающим местную сельскохозяйственную технику, пока нефтяные компании не начали бурение на Шетландских островах.


"Теперь у меня действительно хороший бизнес, не только для туристов, понимаете — это круглый год, руководители нефтяных компаний, подрядчики, техники, коммерческие путешественники. Мы никогда не знали, что это так хорошо". Его лицо сияло.


"Да, но как долго это будет продолжаться?" - тихо спросила его жена, и за ее словами скрывался опыт трудных времен.


- Ах! - Его глаза быстро окинули аккуратную маленькую гостиную со сверкающей новой мебелью и яркими ситцевыми занавесками. "Вот в чем вопрос, не так ли?" Мы покончили с едой и сидели, попивая виски из бутылки с джином. Виски имел сильный торфяной привкус. "Ты из Абердина, может быть, ты знаешь ответ на этот вопрос".


Я покачал головой. "Я тральщик".


"Траулеры, да? Ты ищешь работу в Хамнавоэ?'


"Может быть", - осторожно ответил я.


"Знаешь, это намного меньше, чем Лервик. В Леруике тебе было бы лучше. - Он налил себе еще немного светлого ликера, одновременно долив в мой бокал. "Только этим утром я арендовал машину человеку, желающему заполучить парня с траулера — что-то связанное с одной из буровых установок. Но здесь нет больших лодок, только причудливые, и ни одна из них не стоит дешево. В любом случае, здешние рыбаки ненавидят нефтяные компании. Они боятся того, что может случиться. В каньоне Торри было достаточно плохо, но предположим, что одна из этих производственных установок взорвется? Особенно, если они найдут нефть на западе; тогда могут быть уничтожены все рыбные промыслы на шетландских островах, миллионы тонн нефти загрязнят моря на мили вокруг. Это то, что их пугает." Он посмотрел на меня, его глаза очень сияли. "В любом случае, опасная кровавая игра. Я имею в виду траление. Только что одно из них потерпело крушение, вчера его выбросило на берег во время северо-восточного шторма. Капитан погиб, двое из команды ранены.'


Герцогиня Норфолкская?'


Он кивнул. Это верно. Занесло в Южную Гнездовую бухту… Слышал, они выбросили ее на берег в Восточном Во Скеллистера. Все в порядке, пока очередная северная пасха не всколыхнет моря. Ты, упомянув Хамнавое, напомнил мне об этом. Шкипер прибыл из Хамнавоэ. Итак, как, черт возьми, его звали? Не шетландец. Норвежец, я думаю. Ты когда-нибудь бывал в Грейвене?' И когда я сказал ему, что никогда раньше не был на Шетландских островах, он кивнул, уставившись в свой стакан. "Старая база военного времени, как Самбург здесь. Но больше. У них были гидросамолеты — Каталины - и большой аэродром. И Скаллоуэй, именно там базировались норвежские лодки после того, как они перебрались из Лунны, высаживая людей и оружие в Норвегии, вывозя беженцев. В то время я был всего лишь мальчиком-пирином, но мой отец был там, наверху. Кузнец, чинил оружие, разные случайные работы.' И он продолжал рассказывать о своем отце, об историях, которые тот рассказывал, пока не наступила почти полночь и жена не прогнала его спать.


Всю ночь шел дождь. Я слышал, как она барабанит по сланцам. Но утром светило солнце, открывался великолепный вид на море, скалы и зелень, все искрилось в свежести этого раннего северного сияния. Я уехал на почтовом фургоне, который привез почту из Леруика, размытая яркость суши и моря взывала к чему-то глубоко внутри меня. Мы проехали под покровительством Скоусбурга, Мози-Хилла и Халлили, дорога спускалась к морю, простираясь до Брессея и острова Носс с видом на голубую воду. Все это было ново, островной мир, но я чувствовал себя как дома, и казалось, что его удаленность внезапно отрезала меня от всей остальной моей жизни. Это было странное чувство, и я сидел там рядом с почтальоном, почти не произнося ни слова.


Он высадил меня примерно в трех милях от Лервика, где с запада к Скаллоуэй-роуд подходила дорога. "Тебе не придется долго ждать. Любой вас подвезет." Поднялся ветерок, холодный ветерок с севера. Я раскурил трубку, наблюдая, как исчезает красный фургон. Тогда я был один, вокруг меня были холмы, шумели овцы и море внизу, в долине. Помнит ли кто-нибудь в Хамнавоэ моего отца? Я даже не знал, когда он покинул это место. Моя мать, возможно, смогла бы рассказать мне, но я не писал ей годами, и в любом случае, сейчас она мертва. Она никогда не была на Шетландских островах, никогда не рассказывала мне о его ранней жизни.


Строительный грузовик, груженный брикетными блоками, отвез меня на окраину Скаллоуэя, где дорога на Хамнавоу сворачивала на юг вдоль спокойных вод Ист-Воу. Небольшой дрейфующий корабль стоял на якоре под замком, морские птицы лежали на своих отражениях, и я мог видеть воду, простиравшуюся далеко за мостом, соединяющим остров Тронд с материковым берегом. Я был там примерно за двадцать минут до того, как турист подвез меня в Хамнавое. Тогда было время обеда. Я купил немного печенья и сыра, оставил свои сумки в магазине и прогулялся по заросшей травой дорожке, чтобы посидеть на берегу ниже нескольких коттеджей. Из-за мыса огибала рыбацкая лодка с кошельковым неводом, другая была пришвартована к бетонному пирсу, обе с деревянными корпусами и выкрашены в черный цвет.


Продавщица в магазине сказала мне, что в Хамнавоэ сейчас нет никого по фамилии Рэндалл. Она сказала что-то о мемориальной доске в церкви, но когда я зашел туда после обеда, она была заперта. Там не было паба, и несколько человек, которых я встретил, никогда не слышали о нем. Это была учительница в школе, которая предложила мне поговорить с мисс Мэнсон, пожилой старой девой, живущей в Броу, примерно в миле вниз по дороге в сторону Грунд-Саунд. Но ветер сменился на западный, и тогда шел дождь. Я нашел жилье в маленьком домике на холме, в окне которого была вывеска "Постель и завтрак" и который был полон детей. Это было унылое место, выходящее окнами на север, на россыпь островов, наполовину скрытых под дождем. Мужчина был далеко в море, женщина неразговорчива, а радио ревело не переставая.


Когда стемнело, я спустился к пирсу. Но там никого не было, два рыболовных судна были безмолвны и покинуты, а само Хамнавое представляло собой мертвое место, укутанное влажным одеялом низких облаков. Я медленно шел назад, спрятав голову в воротник куртки, когда луч света вырвался из дверного проема коттеджа и голос произнес: "Ты, незнакомец, спрашивал об Алистере Рэндалле?"


"Да", - сказал я, и он пригласил меня войти. Он был кривоногим, усталого вида мужчиной с жидкими седыми волосами и нервным прищуром глаз. Дверь за мной закрылась, и я оказался в уютной маленькой комнате с торфяным камином. Маленькая пожилая женщина, очень пухленькая, сидела в своем кресле для вязания, щелкая спицами, яркие глаза наблюдали за мной с круглого лица, на котором почти не было морщин.


"Моя жена", - сказал он, и я почувствовал атмосферу в комнате, скрытое напряжение. "Миссис Сэндфорд знала Рэндаллов".


Она кивнула, почти незаметным движением головы, щелкая спицами, и ее глаза уставились на меня со странным рвением.


"Не могли бы вы рассказать мне об Алистере Рэндалле?" Я спросил.


Ее взгляд опустился на вязание, и наступило неловкое молчание. Ее муж улыбнулся мне, прищурившись. "Он был здесь все одно лето".


В комнате было очень тепло, и я расстегнул свой анорак. - Значит, вы знали его тогда?


Вязальные спицы остановились, в комнате стало очень тихо, и она снова уставилась на меня. "Кто ты?" - спросила она.


Я колебался, прежде чем ответить. С тех пор как я ушла из "Фишер Мейд", я использовала девичью фамилию моей матери Фрейзер — на случай, если они попытаются следить за мной. Но теперь… "Меня зовут Майк Рэндалл", - сказал я. "Алистер Рэндалл был моим отцом".


Звук ее дыхания был похож на вздох, и она медленно кивнула. "Да, теперь я вижу — глаза, конечно. Мы действительно удивлялись, Альберт и я — когда мы услышали, что вы наводили справки ..." Это странное рвение вернулось в ее глаза, когда она посмотрела на меня. "Из Америки, не так ли?"


"Я вырос там. Я ушел, когда мне было двадцать.'


Она казалась разочарованной. "Но твоя мать.. Она работала гувернанткой у богатого бизнесмена, а затем вышла за него замуж. Я думаю, во время войны.'


"Да, во время войны".


- Мюриэль. - Она кивнула. "Ее звали Мюриэль. Она все еще жива?' Я ничего не сказал, и она повернулась к своему мужу. "Подай мистеру Рэндаллу стул, Альберт. И стакан виски, чтобы не было сырости.'


Тогда она задала мне гораздо больше вопросов обо мне и о том, что я сделал со своей жизнью. "Значит, ты пришел не ко мне?"


"Я пришел узнать о своем отце".


"Ты знала, что я написал твоей матери?"


"Нет".


"Должно быть, это было три или четыре года назад".


"Ей не следовало так писать", - сказал ее муж мягким, почти извиняющимся тоном. "Я сказал ей не делать этого".


"Жизнь не была легкой для нас", - сердито пробормотала она. "Мы оба уже стареем, а Альберт не работал двадцать лет. Это мой сын настоял, чтобы я написал. Твоя мать никогда не упоминала, что я писал ей? Миссис Грабер, Бэй Вью, Наррагансетт, Род-Айленд, США. Это верно, не так ли?'


Я думаю, что она, должно быть, написала ей из-за денег, и поскольку она была разочарована тем, что я не приехал в Хамнавоэ в ответ на то письмо, потребовалось время и терпение, чтобы заставить ее рассказать о моем отце. Ее муж почти не произнес ни слова. Он был из Скаллоуэя, и я не думаю, что он когда-либо встречался с Алистером Рэндаллом. Но она фактически выросла с ним, потому что у Рэндаллов была небольшая ферма в Хаусе на Ист-Барре, а ее старший брат держал лодку для ловли лобстеров в Во Норт-Хаусе. "Алистер часто плавала с нами на лодке". Мягкость ее голоса, отсутствующий взгляд в ее глазах… Я чувствовал, что было что-то большее, но все, что она сказала, было: "Он был очень необузданным мальчиком".


Он ушел в море в возрасте пятнадцати лет, на прибрежной лодке рыбачил из Хамнавоэ. Затем его отец умер, ферму продали, и его мать уехала жить в Истер Куарфф, откуда она была родом. "Я не видел его долгое время после этого. Он устроился на работу в "бродягу из Леруика". И когда "Шетланд Таймс" напечатала его взгляды на условия труда островных бродяг, он начал регулярно писать для газет, понимаете.'


Она достала несколько выцветших вырезок из своей рабочей сумки, и пока я просматривал их, она рассказала мне, как он погрузился на датское грузовое судно, направлявшееся в Свендборг, и долгое время не возвращался.


"Он поехал дальше в Россию?" Я спросил, потому что последняя вырезка была о китобойном промысле в Баренцевом море.


Но она не знала. "Он говорил только о Дании и Норвегии. О, и Финляндия — он был в Финляндии.'


- Как долго он отсутствовал?


- Почти три года.'


- А потом он вернулся в Леруик? - спросил я.


"Нет, в Хамнавое. Конечно, к тому времени я был женат...'


- Но ты видела его снова?


Она взглянула на своего мужа, и в ее улыбке была нотка грусти. "Да, я видел его снова".


"Он вообще говорил о России?" Он был коммунистом, вы знаете.'


Она покачала головой. "Нет, он никогда не говорил со мной о России".


"Сколько ему тогда было лет?"


Она сделала паузу, обдумывая это. "Он был на год младше меня, так что ему было бы двадцать три".


Таким образом, наступил 1930 год, поскольку он родился в 1907 году. Я спросил ее, как долго он оставался в Хамнавое. "Просто лето, вот и все. Большую часть времени он писал — книгу, я думаю. Но я никогда не слышал, что это было опубликовано. И он ушел до наступления зимы. Он был очень беспокойным человеком.'


"Это было, когда он уехал в Америку?"


Но она не была уверена. "Я больше ничего о нем не слышала — только в конце". Она снова порылась в своей рабочей сумке, на этот раз с конвертом. Она протянула его мне, ее маленькая ручка слегка дрожала. "Именно из-за этого я попросил Альберта привести тебя. Я подумал, что вы, должно быть, родственник, раз наводите о нем справки здесь. Он, должно быть, написал это как раз перед тем, как был убит. Ты можешь прочитать это, если хочешь. Я не возражаю.'


Конверт был грязным и порванным, и на нем не было марки. Адрес был написан карандашом, едва читаемый. Миссис Анна Сэндфорд, Хамнаво, Шетландские острова. Письмо внутри состояло из двух листов линованной бумаги, взятых из какого-то блокнота, тонких карандашных каракулей, которые, очевидно, были написаны с большим напряжением.


Оно было озаглавлено "Где-то за пределами Мадрида" и датировано 25 февраля 1939 года.


Дорогая Анна -


Мы отрезаны и отправляемся под обстрелом в ад. Мы продержались двадцать восемь томительных месяцев. Еды немного, и она ужасно холодная. Коммунисты отступили, наш фланг открыт. Завтра или послезавтра я, вероятно, буду мертв. В эти последние часы я думаю о Шетланде и о тебе. В моей жизни было не так уж много счастья, и то немногое, что было, у меня было с тобой. Жаль, что я когда-либо покидал острова, но судьба человека зависит от него самого и ее невозможно избежать. Это неизбежно привело меня в Испанию, где мы разыграли увертюру к новой мировой войне, светлые надежды молодежи, потерянные в этом месиве из крови и пороха.


Тебе может показаться странным, что мои мысли сейчас с тобой, а не с моей женой. Но Мюриэль реалистка, в то время как ты - незаменимая женщина, Мать-Земля моих родных островов. Храни вас Бог и Шетландские острова в мире во время грядущего холокоста. Я молюсь за тебя, как, надеюсь, ты иногда будешь молиться за меня.


Твоя любящая


Алистер


Я перечитал это дважды, пытаясь представить себе его обстоятельства на момент написания, когда он сидел, скорчившись, в траншее по разрушающемуся периметру Мадрида. И почерк, переполненный эмоциями — его шотландская половина взывает к жалости. И для молитвы тоже.


Я посмотрел на женщину, такую неподвижную у огня. "Моя мать говорила, что раньше он писал стихи".


Она взяла у меня письмо, уставившись на две выцветшие страницы. "В то лето… Да, я полагаю, это была поэзия. Это не рифмовалось, и я этого не понял, понимаете. Поэтому он больше ничего мне не показывал". На ее глазах выступили слезы, и она отвернулась, запихивая письмо обратно в свою рабочую сумку. "Один из его бригады принес это больше года спустя… Это было сразу после того, как наши войска были эвакуированы из Норвегии. Тогда он был сержантом королевских ВВС, служил в Грейвене. Принес и нам немного сахара, не так ли, Альберт?'


Ее муж моргнул и кивнул. "Его звали Петтит. Добрый человек.'


- Видите ли, нам очень не хватало сахара, а с растущим мальчиком... - Ее голос затих. - Знаешь, здесь, на Шетландских островах, были трудные времена. - И она снова принялась за вязание. "Это для моего сына", - сказала она. "Он был здесь сегодня". И ее муж сказал: "Впервые более чем за год".


Снова это подводное течение, и как только я допил виски, я оставил их, поспешив обратно к себе домой, пока слова того письма были еще свежи в моей памяти. В маленькой пустой комнате я записал это, думаю, точно, а потом лег спать и долгое время лежал без сна в темноте, думая о его разочаровании и о том, как оно соответствовало моему собственному. Умереть на поле боя за то, во что ты больше не верил… И его последнее письмо, не моей матери, а этой женщине на Шетландских островах. Мать-Земля моих родных островов. Возможно, зов его родины. Это то, за что мы цепляемся в момент смерти?


Единственная фотография, которую я когда-либо видела, была в гостиной моей матери в большом доме на Род-Айленде. Фотография, сделанная возле офиса регистрации в Эдинбурге, где они поженились, была спрятана в ящике, полном всякой всячины. Я помню, как моя мать вошла и застала меня стоящим там с книгой в руке, с холодной, сдержанной яростью, с которой она вырвала ее у меня и разорвала. Это было так давно, что я едва могла вспомнить, как он выглядел, только глаза, которые, казалось, пристально смотрели на меня со снимка, и тот факт, что он был ниже ее ростом и его костюм был мятым.


Ветер дул всю ночь. Утром все еще дул ветер, но теперь облака разошлись, и появились редкие проблески солнечного света. Вскоре после девяти я отправился в Броф, направляясь на юг вдоль задней части Уэст-Бурры, где трава была совсем зеленой, а море искрилось. Я нашел мисс Мэнсон, кормящую цыплят на заднем дворе своего коттеджа, высокую худощавую женщину в очках в стальной оправе и с острым языком. Школьная учительница предупредила меня, что она "полна сплетен, как кошка котят", поэтому я не сказал ей, кто я, только что я был родственником. Конечно, это не удовлетворило ее, но она не могла перестать говорить — в основном об Анне Сэндфорд и танцах, на которые она водила своего мужа, бегая по всему острову за Алистером Рэндаллом вскоре после того, как они поженились. "И этот ее сын — так ей и надо. Он всегда был трудным мальчиком, а теперь он в Unst и почти не беспокоится о них вообще… Ну, знаете, там мало что от Альберта, бедняга.'


Я не думаю, что она вообще знала моего отца, только сплетни. Она была намного моложе. Но она помнила, как продавалась ферма, и она показала мне сундук для приданого, который ее мать купила на аукционе, простой дубовый сундук, тщательно отполированный. Несколько человек по имени Юнсон жили там сейчас, и она рассказала мне, как это найти. Она также сказала мне, что мемориальная доска, о которой я слышал, была не в церкви Хамнавое, а в Грунд-Саунде.


Грунд-Саунд был еще в миле вниз по дороге. Там, где дорога на Хаусс ответвлялась влево через каменный мост, был небольшой военный мемориал, и с Южного Во открывался вид на яркую водную гладь, плоскую, как зеркало, отражающееся на солнце. Церковь находилась сразу за мостом, небольшое каменное здание рядом со школой. Свежевскопанная земля, черная, как торф, была навалена в одном углу кладбища, а дверь церкви была открыта. Внутри было темно и сурово в своей простоте. Мемориальная доска находилась в западном конце, и надпись, выгравированная черным по простой латуни, гласила:


АЛИСТЕР МУАТ РЭНДАЛЛ, журналист и солдат, погибший в гражданской войне в Испании, 1939


"Нет, когда борьба начинается внутри самого себя, человек чего—то стоит". - Браунинг


Я долго смотрел на нее, гадая, кто ее туда положил — дата смерти не указана, на стороне, на которой он сражался, и эти строки из Браунинга. Это была моя мать? Неужели она сделала такой странный выбор эпитафии? Я повернулась к ближайшей скамье и села, жалея, что не знаю конца этого стихотворения.


Шаги по гравию снаружи и единственный звонок на крыше издали неуверенную ноту. Он ударил снова, а потом еще раз, медленный звон, ритмичный, как удары весла. Дверь распахнулась, в комнату хлынул солнечный свет, а затем четверо мужчин понесли гроб на плечах. Музыки не было, только топот их ног, звучавший как панихида. Они поставили гроб перед алтарем, нарциссы на нем казались весенним сиянием в лучах солнечного света. Мужчины заняли скамью слева, а затем вошел пресвитерианский священник, за которым следовала молодая женщина в твидовой юбке и жакете "обезьянка", на голове у нее был повязан коричневый шарф. Ее лицо было осунувшимся и очень смуглым. Позади нее ковылял мужчина гигантского роста, светловолосый и бородатый, и еще несколько человек, все не в своей тарелке в своих лучших воскресных нарядах.


Судя по всему, они были рыбаками. Девушка не заметила меня, ее взгляд был прикован к гробу, но крупный мужчина заметил, его глаза стали голубыми, а огромные руки сжаты в кулаки. Я подождал, пока они улягутся, а затем выскользнул на солнечный свет, вернулся к маленькому военному мемориалу, где сел на траву, глядя на длинную панораму во до Хаусс-Несс.


Я все еще был там, когда они вышли из церкви. Я видел, как гроб опустили в могилу, а затем все они уехали на "Лендровере", направляясь на юг по Ист-Бурре в сторону Хауса, за рулем была девушка. Священник запер машину и последовал за ними на своей машине, оставив только могильщика, разгребающего черную от торфа землю.


Грустная маленькая сцена и две строчки из того стихотворения… Смерть - решение всего. Кто знал его так хорошо, что он раскрыл им внутренний конфликт, который соответствовал моему собственному? Кто заботился достаточно, чтобы заявить об этом миру, и понимал достаточно, чтобы утверждать, что это, а не его смерть за правое дело, является реальной ценностью? Конечно, не Анна Сэндфорд. Не моя мать. Но кто-нибудь. Я слепо уставилась на каменный крест, голый на фоне голубого неба, и пожалела, что не знала его. А затем со стороны Хамнавое появилась машина и остановилась передо мной, ее ярко-красный кузов загораживал обзор.


- Вы Рэндалл, не так ли? - Водитель был мужчиной примерно моего возраста, возможно, чуть больше, его темные волосы, седеющие на висках, развевались на ветру. На нем была рыбацкая майка, лицо у него было круглое и пухлое, глаза слегка налиты кровью. "Мне сказали, что я найду тебя по дороге в Грунд-Саунд. Могу я тебя подвезти?' И он распахнул передо мной дверь. "Я Иэн Сэндфорд".


Я колебалась, гадая, чего он хотел. "Я бы лучше пошел пешком", - сказал я.


"Да, сегодня прекрасный день, и за последние две недели у нас было не так уж много таких." Он наклонился ко мне через пассажирское сиденье, его лицо обрамляли длинные бакенбарды. "Мама говорила, что ты был тральщиком. Это так?'


Я ничего не сказал, пытаясь вспомнить, что еще я говорил ей, острова были закрытым миром, и сплетни распространялись быстро.


"Знаете ли вы, чего стоит траулер, выброшенный на берег с дырой в днище?" В его глазах был задумчивый блеск.


"Зависит от того, насколько сильно она продырявлена и чего будет стоить ее освобождение".


Он кивнул. "Тогда запрыгивай, и я подвезу тебя. Это займет около часа, вот и все.'


Я колебался, думая, что это, вероятно, просто предлог, чтобы узнать обо мне побольше. Но ветер теперь дул с северо-запада. Было холодно, и в любом случае было бы интересно взглянуть на этот траулер; на шетландских островах не могло быть больше одного выброшенного на берег. Я сел рядом с ним, но вместо того, чтобы развернуть машину, он внезапно спросил: "Что заставило тебя приехать в Грунд-Саунд?"


"Здесь в церкви есть мемориальная доска. Я хотел это увидеть.'


Он подозрительно уставился на меня. Затем он рассмеялся. "Ах, это." Он кивнул в сторону кладбища и человека, копающего землю. "Сегодня здесь были похороны. Я думал, возможно.. Ты видел это, не так ли?" И он добавил: "Они похоронили шкипера траулера. Старик Петерсен. Задолжал деньги в Леруике, по ипотеке финансовой компании." Он сдал назад и развернул машину. "Обломки сейчас выставлены на продажу".


Сразу за Хамнавоэ мы повернули направо, через мост к Трондре. "Ты когда-нибудь был в Унст?" - спросил он. "У меня есть небольшой отель в конце Берра-Ферт, где заканчивается северная дорога. Тролли, викинги и каменные круги - вот за чем они приходят. И до вершины Херма-Несс всего две мили. Оттуда они могут увидеть Макл Флуггу и вернуться домой с фотографиями самой северной точки Британских островов." У него была быстрая, энергичная манера говорить, как будто ему все время нужно было убеждать себя, что он обладает динамичной личностью. "Наблюдатели за птицами летом. Зимние бури. - Он засмеялся. "Это чертовски адское место".


"Тогда почему ты там, наверху?" Я спросил.


"Нефть. Я жду, когда нефть прибудет на берег, вот почему. - Он наклонился ко мне, его манеры стали доверительными. "Теперь у меня есть компания. И я только что заключил контракт на поставку двух установок — в основном продуктов питания. Но, видите ли, чтобы отправить товар, мне нужна лодка.'


Мы пересекли дорогу Скаллоуэй-Лервик, направляясь на север вдоль озера Тингуолл к восточному берегу. Вскоре после полудня мы проезжали через Скеллистер, залив Саут-Нестеринг, голубой под голубым небом, и спокойный, как шелк, вос, укрытый с подветренной стороны суши. "Герцогиня Норфолкская" находилась в Ист-Воу, так близко к узкой полосе суши, что, возможно, была пришвартована там. Она низко сидела в воде за кормой, но все еще была аккуратной, на ней не было слишком много ржавчины, а ее латунные изделия блестели на солнце.


"Выглядит в хорошем состоянии", - сказал Сэндфорд.


Я кивнул, думая о мужчинах, следующих за этим гробом. Столько заботы, а их корабль сел здесь на мель и выставлен на продажу. "У нее пробоина ниже ватерлинии, не так ли?" Я не мог видеть никаких повреждений, часть ее фальшбортов врезалась внутрь, вот и все.


"Это на другой стороне", - сказал он, и мы вышли из машины, пройдя через небольшие холмики из подстриженной овцами травы, пока не остановились на косе всего в нескольких ярдах от нее. Я мог видеть это тогда, рваную дыру в обшивке на корме. Он был около пяти футов длиной и только-только показывался над поверхностью воды.


"Ну, что ты об этом думаешь?"


Я едва слышал его. Я мечтал наяву — думал, как можно было бы возместить эту арендную плату и уволить ее. Вот так, на корме, ее машинное отделение было бы затоплено. Но если бы это было единственным повреждением, то один насос вскоре поднял бы ее на воду, как только дыра была залатана. "Вы не знаете, как далеко повреждения простираются под водой, не так ли?"


"Примерно два фута — три фута в кормовой части".


"Кто-то тебя вытащил?" Не было никаких признаков лодки.


Он рассмеялся. "Прошлой ночью здесь никого не было. Было почти темно. Я просто разделся и поплыл. "С палубы за кормой тянулись веревки, но он не поднимался на борт. "Ну, как ты думаешь, сколько за нее дадут на аукционе?" Он пристально наблюдал за мной.


Она была крепко сложена, а эти паксманы… "У тебя достаточно денег?" Я молила Бога, чтобы у меня было.


"Нет", - сказал он. "Конечно, я не видел. Но я могу позаимствовать это, не так ли? Так же, как я сделал, когда переделывал те старые здания военного времени в Берра-Ферт.'


Я стоял там, глядя на коренастое судно с высоким прямым форштевнем и округлой кормой. Она дрейфовала перед штормом все время, пока не налетела. Повреждены были фальшборты на носу, больше ничего — разбито окно и отсутствует один из траловых люков, это все, что я мог видеть. И если бы человек, который никогда в жизни не был в море, мог занять денег…


"Сколько бы она стоила на юге?" Его голос был нетерпеливым, в его глазах была жадность, когда он смотрел на меня. "Поскользнулся и отремонтирован с двигателями в надлежащем порядке".


"Она была построена в 1939 году". Я вспомнил цены, которые платили за старые траулеры в Халле, но большинство из них были лодками дальнего плавания и намного больше этого. - Где-то около пятидесяти тысяч, - сказал я. - Самое большее, шестьдесят.


"И лежит здесь, точно такой, какой она есть, выброшенная на берег в во, а ее двигатели полны морской воды?"


Он хотел низкую цену, конечно, надеясь на выгодную сделку. "Это зависит от того, увлечен ли кто-нибудь еще так же, как ты. Ты можешь получить ее всего за пятнадцать. Но тебе бы повезло.'


'Пятнадцать — примерно так я и думал. Может быть, и меньше. ' Он смотрел на черный корпус, и я знал, что он прикидывает вероятную стоимость ремонта. Он не рассматривал ее как корабль, только как средство зарабатывания денег.


"Когда они назначат дату аукциона?" Я спросил.


"Это уже решено — в следующий понедельник". А это была пятница. Поспешность казалась почти неприличной, но, как он указал, для этого нужен был только сильный северо-восток, а финансовой компании нужны были их деньги. "Им все равно, сколько она получит, пока это покрывает ипотеку. В этом вся прелесть.'


Затем мы вернулись к машине, оба мы были слишком поглощены своими мыслями, чтобы много говорить, пока ехали обратно через Скеллистер и по дороге на юг. Мы были в стране, в которой было столько же воды, сколько и суши, озера и моря были тихими с подветренной стороны, холмы улыбались на солнце, а мои мысли были о том траулере, покоящемся на своем ложе из валунов. Если бы он не был так хладнокровен по этому поводу, рассматривая ее не как корабль, а просто как средство зарабатывания денег, я не думаю, что сделал бы то, что сделал. Или если бы он попросил меня стать ее шкипером… Но ему так чертовски хотелось попасть в свой банк до закрытия, что он почти не сказал ни слова, когда поехал прямо в Леруик и припарковал машину на эспланаде недалеко от пароходной набережной. "Встретимся здесь через час, и я отвезу тебя обратно".


Но к тому времени я уже принял решение. "Не беспокойся", - сказал я. "Мне все равно нужно кое с кем здесь встретиться".


"Как пожелаешь". Он поколебался, затем захлопнул дверцу машины. "Что ж, спасибо за вашу помощь". И он поспешил прочь, через дорогу и вверх по крутому маленькому переулку.


Это была безумная идея. У меня в кармане было гораздо меньше 100 фунтов стерлингов. Но к черту все это. К черту полицию. Халл был далеко, и я думал о будущем сейчас, и о Провидении в облике этого траулера, непреодолимо манившем меня. Банк мог бы не дать мне ссуду, но здесь сейчас работают компании, у которых есть наличные, если бы я мог предоставить им то, что они хотели. Я прошел по Эспланаде к отелю Queen's, взял себе пива и сэндвич и позвонил Уишарту в Самбург. Мне повезло, он был дома и он знал, где остановился нефтяник, который арендовал у него машину, — в отеле "Леруик". "Его зовут Фуллер, и он получит это до понедельника".


- В понедельник вечером? - спросил я. Я спросил.


"Нет, доброе. Он забронировал билет на ранний рейс до Дайса.'


"И он не изменил свой заказ?"


Но он не знал об этом. "Если у него есть, у него не может быть машины".


Я поблагодарил его и повесил трубку. Либо Фуллер не знал об аукционе, либо ему было неинтересно. Нефтяная компания, ищущая траулер, вряд ли стала бы беспокоиться о затонувшем судне, а желание приобрести траулер по дешевке было относительным понятием. Я выпил еще пива, спросил дорогу к отелю и отправился вверх по холму за портом.


Отель "Леруик" находился рядом с больницей, невысоким зданием, стоящим далеко позади, а за ним виднелся Брессей и открытое море. Фуллера там не было. Он ушел сразу после завтрака, прихватив с собой упакованный ланч. Я написал ему записку, в которой сказал, что перезвоню в шесть вечера, и снова спустился в порт. На приподнятом пешеходном переходе над Эспланадой я нашел газетный киоск и купил обзорную карту местности и экземпляр "Шетленд таймс". Местная газета вышла 28 марта. Это вышло тем утром, и крушение "Герцогини Норфолкской" было главной статьей.


Я читал о затонувшем корабле, сидящем на тумбе, под крики чаек над рыбным причалом. Двигатели, по-видимому, были остановлены из-за перегрева, из-за утечки в трубе, подающей морскую воду в систему охлаждения. Они были использованы ненадолго в попытке протащить ее мимо Скерри Фиска, но выработали недостаточную мощность, и большое море швырнуло ее боком на скалу. "Рейнджер" отбуксировал ее и довел до Восточного Воу Скеллистера, но был вынужден бросить буксир недалеко от Вадилла из Гарта. Двигатели были снова использованы, чтобы вытащить судно на берег с подветренной стороны косы. К сожалению, и главный инженер, и его помощник были в больнице. Это были те двое мужчин, которые были ранены, поэтому не было никаких указаний на то, серьезно ли повредил двигатели перегрев. По крайней мере, они не зацепились намертво.


Самой удивительной информацией в отчете было то, что срок действия страховки на судне истек. Судно принадлежало, по-видимому, Гертруде Петерсен, а шкипером был ее свекор, Олав Петерсен, восьмидесяти одного года, который умер от сердечного приступа во время шторма, когда они направлялись на юг между Уэлси и Внешними шхерами. Именно отсутствие страховки заставило залогодержателей обратить взыскание. "Мы, естественно, предположили, что страховка была сохранена", - как сообщалось, сказал менеджер. "Когда мы узнали, что премия не была выплачена, у нас не было выбора.' Сумма ипотеки не была указана.


На последней странице, в разделе "Объявления аукционистов"," было опубликовано уведомление о продаже в отеле Queen's в понедельник, 31 марта, в 12 часов дня траулера "Герцогиня Норфолк" водоизмещением 190 тонн, севшего на мель в Восточном Воу оф Скеллистер, по распоряжению владельца, миссис Г. Петерсен из Таинг-Хаус, Ист-Бурра, и залогодержателей "Земли и ценных бумаг Северной Шотландии".


Остаток дня у меня ушел на то, чтобы найти оборудование, которое, как я думал, мне может понадобиться, и установить какие-то отношения с верфями. Самый маленький оказался самым полезным. Это было за заводом "Бриз-блок" на грунтовой дороге, которая вела к старым огневым точкам на Грин-Хед. Владелец, жизнерадостный лысый мужчина по имени Джим Хэлкроу, был инженером на флоте. Это была немногим больше мастерской без накладных, в которой работало всего четыре человека. Он обслуживал двигатели и палубное оборудование, и, по счастливой случайности, одна из лодок, на которой он работал в данный момент, была судном снабжения нефтяных вышек для экстренной замены сломанного гребного вала. Примерно через неделю мы отправимся на испытания, и кого будет волновать, если я отвезу ее на испытания в Южное гнездование? Если бы я знал, и "если бы мы наткнулись на вон тот траулер, лежащий на плаву, для нас было бы естественно взять его на буксир, не так ли?" Он широко подмигнул мне. "При условии, конечно, что мы делаем ремонт двигателя для вас".


- Сколько? - спросил я. Я спросил.


- Скажем, пятьдесят за буксировку, наличными, и чтобы никто не сказал ни слова, и столько же за работу с двигателями.


Было чуть больше шести, когда я вернулся в отель. Фуллер ждал меня в холле у входа, солидный мужчина с седыми волосами и серым лицом. Он улыбнулся, когда я спросил его, нашел ли он траулер, который искал. "Нам понадобятся два судна, а с приближением лета не так много владельцев заинтересованы в фрахтовании. У меня есть предложение на один, но он старый и поступит в продажу только в конце июля. Слишком поздно". Он предложил мне выпить, а когда сделал заказ, поинтересовался, являюсь ли я владельцем траулера.


"Не в данный момент", - сказал я.


"В твоей записке говорилось, что у тебя есть предложение". У него был слегка измученный вид.


В качестве ответа я протянул ему свой номер "Шетленд Таймс". Но он уже видел это и знал об аукционе. Вкратце он объяснил свои требования: судно, введенное в эксплуатацию и укомплектованное экипажем, которое будет выполнять функции сторожевой вышки при буровой установке, которую его компания начнет эксплуатировать в водах Шетландских островов примерно через месяц. Вероятно, бурение продлится до конца лета - начала осени; резервная лодка должна была оставаться на месте, независимо от погоды, вот почему он хотел использовать траулеры, а не небольшие каботажные суда. "И мы не хотим владеть ими. Мы просто хотим зафрахтовать.'


"Я не предлагал тебе это покупать". Принесли напитки, и я спросил его, какова будет стоимость чартера. Его цифра была слишком низкой, и я сказал ему об этом. "Вы ссужаете мне двадцать тысяч на шесть месяцев под номинальные 2 процента, и я принимаю чартер по вашей ставке". И я продолжил, представив свою квалификацию и в общих чертах описав, как, по моему мнению, я мог бы привести севший на мель траулер в состояние, достаточное для прохождения обследования в течение месяца.


Его вопросы были в основном финансовыми. Я думаю, что он обучался бухгалтерскому делу. У него был такой склад ума, и он очень мало знал о кораблях. Но он отчаянно хотел что-то уладить. Это было очевидно, когда он пригласил меня остаться на ужин. Причина выяснилась во время трапезы. Он работал в головном офисе судоходной компании, которая только что перешла в ведение городской финансовой компании, возглавляемой человеком, который, как он сам выразился, обладал талантом браться за нужное дело в нужный момент. Этот человек прибывал в Самбург на следующий день на собственном самолете, и как только он упомянул это имя, я понял, что ему нужно было что-то показать за те два дня, что он был здесь. Вик Вильерс приобрел репутацию за безжалостную эксплуатацию недостаточно развитых активов, когда я еще работал на LSE. Это было его первое предприятие, связанное с нефтью.


"У одной из наших дочерних компаний есть буровая установка, работающая в Северном море. Срок действия нынешнего контракта составляет менее месяца. После этого мистер Вильерс планирует программу ускоренной разведки двух лицензий, которые мы приобрели в 1971 году, обе лицензии на бурение на континентальном шельфе к западу от Шетландских островов.'


Меня не волновали их планы. Все, чего я хотел, это денег, чтобы принять участие в торгах за герцогиню, но когда я предложил ему завтра сводить Вильерса посмотреть траулер, он кисло улыбнулся мне. "Я не думаю, что он оценил бы это. С ним будет председатель одного из крупных торговых банков, и он отправится в Унст на выходные понаблюдать за птицами. Он очень увлеченный орнитолог.'


Тогда спускайся и посмотри сам, - сказал я. "Итак, сегодня вечером — тогда, по крайней мере, ты сможешь рассказать ему, в чем заключается предложение".


Он был человеком устоявшихся привычек и совсем не стремился к ночному посещению уединенной бухты. Но он был еще менее воодушевлен тем, что я поехал с ним утром в Самбург и изложил свое предложение непосредственно Вильерсу. Он позаимствовал фонарик у администрации, и полчаса спустя мы шли по заросшему травой краю voe. Холмы слева от нас казались черными на фоне ночного неба, траулер казался темной тенью на бледном блеске воды. Я вывел его на косу, водя лучом фонарика по корпусу и надстройке , объясняя снова и в деталях, как, по моему мнению, я мог бы спасти судно.


Он почти ничего не говорил, но я едва заметила, что была так взвинчена; настроение возбуждения, почти восторга, которого я не испытывала годами. И внезапно я начал снимать с себя одежду. Если Сэндфорд мог доплыть до нее, то и я мог, и желание постоять на ее мостике мгновение было настоятельным и непреодолимым. Также я хотел проверить размер пробоины в ее корпусе и убедиться, что с ней больше нет ничего серьезного.


"Подожди здесь", - сказал я. "Я ненадолго".


Я думаю, он пытался отговорить меня, но к тому времени я уже голой заходила в воду. Было холодно, но не так, как на краю пака у острова Медвежий. Потребовалось не более нескольких гребков, чтобы я оказался рядом с корпусом. Фонарь был покрыт резиной, практически водонепроницаемым, так что я смог нырнуть и осмотреть пробоину. Все было во многом так, как описывал Сэндфорд, но пластины были погнуты на большей площади. Я нырнул на дно, увидел, что она пристала к корме, а затем проплыл вокруг нее, проверяя корпус. Но это был единственный ущерб. Я вернулся в аренду, теперь замерзший и чувствующий усталость. Я совсем не был уверен, что смогу подтянуться за веревку, свисающую с борта, и, поскольку передо мной зияла дыра, я рискнул и проплыл, опасаясь зазубренных краев обшивки.


Я вынырнул в машинном отделении, на губах вкус масла, вода черная и пенистая, полная плавающих обломков. Два ряда дизелей были залиты водой, соединение с единственным винтом полностью погрузилось. Я осторожно подплыл к трапу, ведущему мимо коллекторного бака в помещения экипажа, и выбрался наружу. Воздух был теплым и затхлым, со слабым запахом дизельного топлива. Я задержался там на мгновение, задаваясь вопросом, как, черт возьми, эти дизели вообще функционировали, когда машинное отделение наполовину под водой. Но тогда, конечно, сейчас она была на дне, и начался прилив. На плаву большая часть этой арендной платы была бы выше ватерлинии.


Меня начала бить дрожь; потирая руки по телу, я могла чувствовать мурашки под пленкой масла. Затем я начал подниматься по трапу, не желая снова погружаться в черную муть грязной воды, из которой двигатели торчали, как выброшенные на берег камни. Трап вел в переулок, и я прошел на корму, мимо камбуза и кают-компании, к двери, которая открывалась на палубу, где туалет и душевые находились прямо на корме. Я двинулся на нос, совершая быструю экскурсию по кораблю, осторожно ступая и пытаясь запомнить каждый предмет повреждений. Уже стемнело, холодный ветер трепал флаг буя "Дан", все сети были аккуратно уложены вдоль внутренней стороны фальшборта. На дороге вспыхнули фары автомобиля, а затем исчезли.


- С тобой все в порядке? - спросил я. Звонил Фуллер.


Я крикнул ему в ответ, что не задержусь надолго, и направился к мостику. Это была старомодная планировка, телеграф по правому борту и штурвал сзади. Но было добавлено новое оборудование, большая часть которого беспорядочно располагалась под полукругом наклонных окон — радар Decca, навигатор и самописец, эхолот, журнал регистрации и индикатор скорости. Кресло шкипера было прикреплено к металлическому трубопроводу, вмонтированному в пол, а на стене позади него находился комплект VHP и приемник Warden.


Это было старое оборудование, вероятно, бывшее в употреблении. От трапа по правому борту, справа от трапа, ведущего в кают-компанию, вело закрытое помещение с полкой для работы с картами, а на ней стоял основной R / T-гарнитур - большой двойной сайдбэнд Cresta-Vega. Дверь в каюту капитана не была заперта. Внутри я обнаружил постельное белье, аккуратно сложенное на койке, все следы ее мертвого обитателя удалены. Кто—то - вероятно, девушка или этот неуклюжий гигант, который вполне мог быть помощником капитана, — побывал на борту и забрал у старика вещи, все, за исключением старой куртки из-под марихуаны, висящей с обратной стороны двери, белых следов соли на темной ткани и следов плесени. Я надел его и вернулся на мостик, постоял мгновение, положив руки на штурвал, пытаясь представить, как это было бы в море, когда дизели наполовину опущены вперед, а ее команда снимает трал, я - владелец и шкипер. Это был сон, не более, и мне было слишком холодно, чтобы ясно мыслить, но тоска была там, глубоко внутри меня.


Я всего мгновение стоял у штурвала, но до сих пор помню то странное чувство товарищества, которое испытал, как будто рядом со мной в темноте мостика было чье-то присутствие. Не враждебный, просто настороженный. Я отпустил штурвал, и он исчез, как будто это был сам штурвал, который общался со мной. Интересно, как долго 81-летний Олав Петерсен был мастером на этом мосту?


Я вернулся к полке с радиоприемником возле каюты шкипера, вспомнив, что видел там карты. Я подумал, что, возможно, журнал регистрации тоже может быть там, надеясь, что, если вернуться достаточно далеко назад, это может дать какое-то указание на то, почему невестка Петерсена стала владелицей. Ее муж тоже погиб на борту?


Но там не было судового журнала, только карты. Это были карты двух Шетландских островов под номером . 11 ISA и B, и я развернул их, разложив плашмя на полке и следуя карандашным пометкам их последнего рейса. 23-го они тралили у стеков Рамна, 24-го - у Глоуп-Холма и Клэппера, а 25-го в 05.35 отправились на юг по проливу Блюмалл. Все это было там, каждое исправление, каждое изменение курса, карандашные цифры тонкие и шаткие. Но 25-го числа написание изменилось. Она была больше, тверже, и в ней были подчистки, как будто тот, кто занял ее, не привык делать записи на картах.


К тому времени я дрожал, мои зубы неудержимо стучали. Я положил карты обратно в ящик и, бросив последний взгляд на мостик, вышел по трапу правого борта на прохладный ночной бриз. Я забыл о рефрижераторе, снял его и 5S повесил в душевой кабине на корме. Во время прилива надводный борт был таким маленьким, что я не стал беспокоиться о веревке, а нырнул прямо за борт и направился к косе. От холода воды у меня перехватило дыхание, и я хватал ртом воздух , когда мои ноги коснулись дна. Я слышал, как говорил Фуллер, но не разобрал слов. Затем луч фонарика пронзил ночь, и голос потребовал: "Кто ты? Что ты здесь делаешь?' Это был женский голос, громкий и очень чистый, вибрирующий от гнева.


Я остановился, ослепленный ярким светом и дрожа. "На мне нет одежды", - сказал я, чувствуя себя глупо.


Она рассмеялась, это был яростный фыркающий звук. "Ты думаешь, я раньше не видела обнаженного мужчину?" Теперь давай. Вылезай и объясни, чем ты занимался." И она держала фонарик направленным на меня все время, пока я, спотыкаясь, выбирался на берег по валунам. Я слышал, как Фуллер пытался объяснить, но к тому времени мне было уже все равно. Я просто потянулся за своей одеждой и натянул ее, не потрудившись вытереться. Я думал, что она жена какого-нибудь фермера, отправившегося за овцами или пони, а потом я услышал, как она сказала: "Акулы. Вы как акулы, приплываете сюда в темноте, - ее голос был диким и высоким, — обнюхиваете корабль, как будто это окровавленный труп.


Я схватил фонарик и направил его на нее, сила ее эмоций предупредила меня. Ее лицо больше не было лицом молодой женщины, которую я видел идущей за гробом тем утром. Исчезла безмятежность, сдержанный контроль. "Мне жаль", - сказал я. Что еще? Я знал, что она, должно быть, чувствует. Я мог видеть это в ее глазах, пламя гнева, смягченное слезами. И она была права.


Сэндфорд, Фуллер, я, возможно, другие — все мы по разным причинам хотели знать, можно ли снова спустить траулер на воду. - Тебе не следовало приходить...


"Не следовало приходить! Мой корабль, и ты говоришь мне...


"Испытывая к ней то, что ты испытываешь". Я опустил луч фонарика, не желая вторгаться в личный мир ее эмоций. "Мы уходим сейчас". Я услышал рыдание в темноте. Это было все. Она ничего не сказала. - Если бы я знал... - пробормотал я, затем оставил все как есть. Нет смысла оправдываться, когда для нее мы были акулами, вонзившими зубы в добычу. Но был ли корабль просто выходом для ее горя, или чем-то большим, я не знаю. Мужчины скорбят о потере своих кораблей, но из-за женщины…


Я думал о ней большую часть времени, пока Фуллер вез меня обратно в Хамнавоэ. Я никогда раньше не встречал женщину-владельца. Я все еще думал о ней на следующее утро, когда снова выехал на дорогу в Броф, шагая под легкой моросью. Фуллер сказал, что передаст мое предложение Вильерсу, и я вспомнил пламя гнева в ее глазах, задаваясь вопросом, придет ли она на аукцион. Я был совершенно уверен, что она была на борту, когда умер ее свекор, и это я смог подтвердить, когда остановился в коттедже мисс Мэнсон. "Она всегда ходила с ними куда-нибудь, даже когда Ян был жив. Он был ее мужем, и ей пришлось, понимаете, он был таким болезненным.'


Она мало что могла мне рассказать. Петерсены пробыли на Восточной Бурре всего четыре или пять лет. Ян Петерсен умер около двух лет назад — от пневмонии, как она думала. Он находился в госпитале в Леруике, и после его смерти траулер стоял на якоре между рейсами в укрытии Таинга, а не в Хамнавоэ. "Так что теперь мы не часто видим Гертруду". И она добавила: "Она норвежка, ты знаешь. Старик тоже, и большая часть команды, все они норвежцы.'


Затем я пошел к Грунд-Саунду и маленькой церкви, но я увидел могилу с букетами нарциссов; я не думал о своем отце. Я на мгновение остановился на мосту, глядя на холмик свежей земли. Думаю, я наполовину надеялся найти ее там. Я мог бы объяснить ей тогда.. Но, возможно, нет. Я медленно поехал дальше и съел свой ланч в поле под наблюдением трех шетландских пони и видом на спокойный круг воды, защищенный полоской суши, которая была отмечена на моей карте как Таинг. Ее дом, который был старым фермерским домом, немного больше коттеджа, стоял у основания языка. Он был построен из камня с шиферной крышей, великолепно выделяющейся на крутом фоне холмов за Клифт-Саундом. Я мог только представить, каково это было бы для нее, вернуться после недельного траления и, проснувшись утром, посмотреть в окно на свой собственный корабль, уютно устроившийся в своем отражении. Но сейчас залив был пуст, и дом выглядел покинутым, никаких признаков жизни.


Я шел через Хаусс, через Эйр-Дайк и через округ Симбистер, откуда открывался вид на заливы Хауснесс и Южную Гавру за его пределами, и все это время я думал о корабле, о том, сколько он выручит на аукционе, каково это - быть владельцем и заниматься собственным бизнесом. Стремление достичь чего-то конструктивного, тот творческий инстинкт, который я так долго игнорировал… Внезапно все сосредоточилось на том траулере.


Я был так полон планов, что мне и в голову не приходило, что Вильерс откажется от моего предложения. Боже! Как все просто, когда ты идешь один, а вокруг тебя море, и ты видишь сны!


Но когда я вернулся к себе домой ближе к вечеру, я обнаружил, что меня ждет длинный конверт; внутри были документы на подпись с поясняющей их запиской от Фуллера. Вместо кредита Вильерс поручил ему оформить ипотеку. Это он сделал, и теперь предлагал передать это мне в качестве предоплаты за трехмесячный чартер на условиях, от которых я уже отказался. Но после этого он был бы готов продлевать его ежемесячно по все более высоким ставкам. Документы, приложенные к его письму, были Хартией Соглашение и акт о передаче прав на закладную, и с каждого было по три копии. На всех копиях требуется подпись как вашей, так и законного владельца судна, один экземпляр должен быть оставлен у нее, один у вас, а третий должен быть возвращен мне в отель "Леруик" не позднее завтрашнего вечера. И далее в письме говорилось: "Мы считаем, что будет лучше, если вы проведете переговоры напрямую с миссис Петерсен. Она вполне может не захотеть принять вас в качестве залогодержателя или — и это в равной степени важно для того, что мы с мистером Вильерсом имеем в виду, — согласиться на то, чтобы вы были капитаном судна, когда оно снова будет введено в эксплуатацию . В этом случае аукцион будет продолжен, и судно перейдет в собственность того, кто предложит самую высокую цену.


Ипотека была на 12 000 фунтов стерлингов под 12 процентов, и, сидя в своей маленькой комнате с голыми стенами, просматривая эти документы в тусклом свете, я обнаружил, что мне трудно сосредоточиться на юридических фразах. Был ли Вильерс или Фуллер тем, кто разработал схему? Не то чтобы это имело значение, но Вильерс, как я думал, — это было так просто, так чертовски умно. Дешевый чартер, который обязал меня ввести траулер в эксплуатацию к 20 апреля, а затем управлять им на пределе возможностей, чтобы избежать долгов ... и оставил меня улаживать все это с Гертрудой Петерсен.


Я увидел ее на следующее утро, и к тому времени я покончил со всеми спорами. К моему удивлению, она ждала меня, когда я спускался по дорожке к Таинг-Хаусу. С юго-запада сильно дул ветер, ее светлые волосы развевались на ветру, когда она вела меня внутрь. "Мне сказали ожидать вас". Она не предложила мне стул, и она не села сама, а стояла лицом ко мне, слегка расставив ноги, как будто пол гостиной был палубой, которая могла качнуться у нее под ногами в любой момент. "Вчера я видел мистера Фуллера. Вечером. Он объяснил мне договоренность. Ее манеры были холодными и отстраненными, а голос контролируемым. "Документы у тебя с собой?"


"Да", - сказал я, удивленный и обрадованный тем, что мне не пришлось ей все это объяснять. "Что заставило тебя увидеть Фуллера?"


"Я слышал, что он искал траулер". Теперь никаких эмоций, и серые глаза уставились на меня жестко и по-деловому. "Ты не единственный, у кого есть идеи о том, чтобы спустить ее на воду. Йохан сейчас там, внизу, работает над ней, и я поговорил с Джимом Хэлкроу.'


"Понятно". Значит, она достигла какой-то другой договоренности с Фуллером. Но когда я предложил это, она покачала головой. "Ты думаешь, я тебя вычеркнул?" Тень улыбки появилась в уголках ее рта. - Вряд ли. У меня нет билета мастера, как и у Йохана, и ни один из нас не работал на верфи. Джим Хэлкроу говорит, что у тебя есть. Это правда, мистер Рэндалл?' И она добавила, ее глаза сузились, как будто пытаясь составить обо мне мнение: "Это Рэндалл, не так ли? Я понимаю, когда вы прибыли в Самбург...'


"Рэндалл", - сказал я. "Майк Рэндалл".


Она слегка пожала плечами. "Что ж, мистер Рэндалл, вопрос в том, можете ли вы сделать судно достаточно водонепроницаемым, чтобы оно поднялось на поверхность?"


"Думаю, да", - сказал я.


Она мгновение смотрела на меня, а затем кивнула. "Хорошо. Тогда давайте начнем с Акта соглашения. Мне сказали, что это более простое из двух.'


Она освободила место на столе у окна, и я разложил для нее три экземпляра. "Я должен предупредить вас, - сказал я, - в нем есть пункт, согласно которому его действие зависит от вашего подписания Чартерного соглашения".


"Конечно". Она склонилась над документами и не подняла глаз, ее волосы упали ей на лицо. Ее руки, лежащие ладонями вниз на столе, поддерживающие ее вес, были короткими и умелыми, кожа загорела от соли, ногти коротко подстрижены, а золотой ободок ее обручального кольца поблескивал на свету. Прямо перед ней была фотография в простой дубовой рамке. На отпечатке, покрытом пятнами влажной плесени, поблекшем от воздействия света, был изображен мужчина с худым лицом под козырьком фуражки, склонившийся над ружьем китобоя. Рядом с ним мужчина постарше , запрокинувший голову и заливающийся смехом. "Мой муж, Ян", - сказала она. "Со своим отцом. Это было сразу после войны, первый кит, которого он загарпунил после того, как стал шуттером. Думаю, тогда они были очень счастливы". Она быстро подписала свое имя на всех трех экземплярах. - Теперь, пожалуйста, другие документы. - И она протянула руку.


Но на этот раз она не подписала свое имя, как только прочитала его. Вместо этого она посмотрела на меня. "Согласны ли вы с условиями, которые предлагают эти люди?"


"У меня не так уж много выбора".


"Нет?" Она уставилась на меня, глаза снова стали холодными, а в голос вернулась враждебность. "Что ж, у меня действительно есть выбор, мистер Рэндалл, и им очень нужна резервная лодка. По закону все буровые установки, работающие в Северном море, должны иметь такую установку. Я проверю это, прежде чем увижу мистера Фуллера.' Она энергично кивнула, как бы выражая удовлетворение своим здравым смыслом. "Итак, он согласился на некоторые изменения. Я должен написать их на всех копиях, каждое изменение должно быть подписано нами обоими.'


Чего она добилась от него, так это небольшого увеличения фрахтовой ставки и беспроцентной ссуды, достаточной для покрытия расходов на утилизацию, ремонт, страховку и, если повезет, большей части продовольствия. "Видите ли, я не намерен снова попадать в руки ростовщиков".


- Удивляюсь, что ты вообще это делал, - пробормотал я.


"Ты думаешь, я попаду к ним в руки?" В ее голосе внезапно прозвучала горечь. "Ты думаешь, я забыл о страховой премии! О, нет! Но бизнес - это мужская работа. Так всегда говорит мой тесть. Мой муж тоже. Они должны иметь дело с торговцами, покупателями, со всем, что связано с деньгами. И они никогда не торгуются. Она раздраженно рассмеялась. "Слишком горда, чтобы вести себя как торговка рыбой, я полагаю. Но теперь... - Она уставилась на меня очень решительно. "Ты капитан корабля. Но это все. Ты понимаешь? Я забочусь о бизнесе.'


Я колебался, думая обо всем, что нужно было сделать, чтобы доставить траулер на станцию к 20 апреля. Это была бы тяжелая, изматывающая работа, и единственное, за что я бы боролся с Фуллером, она даже не затронула. "Вы понимаете, что вы обязали судно стоять у причала в течение трех месяцев при любой погоде без какой-либо вспомогательной лодки".


"Вот почему я смог получить повышенный тариф на чартер".


"Ни одна команда этого не потерпит. Три месяца там -'


"Йохан говорит, что они согласны. Я, конечно, предложил бонус.'


- А инженеры? - спросил я.


'Пер уже выписан. Немного жжет, вот и все. У Дункана сломаны два ребра. Я видел его в больнице прошлой ночью.'


"И он обязуется поддерживать эти двигатели в рабочем состоянии в течение трех месяцев?"


Она кивнула, как мне показалось, немного вызывающе. "Да, он знает". Я воздержался упоминать, что ее корабль погиб из-за отказа двигателей, но она, должно быть, догадалась, о чем я думал, потому что быстро сказала: "Дункан почти месяц был в отъезде по болезни. Пер Калвик, помощник инженера, не так хорош. Он молодой человек и в одиночку не обслуживает двигатели должным образом". И она добавила: "Дункан никогда раньше не покидал корабль, с тех пор как мы установили новые двигатели".


У нее все было продумано, экипаж, инженеры, все, она была вполне готова игнорировать тот факт, что по условиям соглашения мы должны были предоставить замену, если по какой-либо причине я был вынужден бежать в убежище. Но когда я указал ей на это, она вспылила: "Это ты создаешь трудности, никто другой. Топливо и припасы, все, что вы пожелаете, будет доставлено бесплатно кораблем снабжения без каких-либо транспортных сборов, и я организовал перевозку людей в отпуске вертолетом с буровой установки, также бесплатно. Поскольку вы не будете рыбачить, вам понадобится меньше команды. Минимальный экипаж резервных судов — шесть человек: капитан, помощник капитана, главный инженер, помощник инженера, повар и один матрос. Вы, Дункан и Йохан не получите облегчения.' Она говорила очень быстро. Теперь она резко остановилась, уставившись на меня, ее поведение внезапно стало неловким. "Это очень сложная ситуация, между нами. Мы ничего не знаем друг о друге. И это соглашение... - Она сделала жест рукой в сторону документа. "Как только я подпишу, вы становитесь залогодержателем, и я в ваших руках. Даже ссуда, которую я оформляю, — она предоставляется вам, а не мне. Он настаивает на этом.'


Это было, конечно, странное соглашение, и распределение любой прибыли было оставлено за нами. "Я полагаю, вам потребуется какое-то соглашение, составленное между нами", - сказал я.


Казалось, она не слышала меня, ее голова была повернута к окну, она смотрела на воду. "Эти бизнесмены очень умны". Последовала долгая пауза, а затем внезапно она снова повернулась ко мне лицом. "Двое совершенно незнакомых людей. И они повесили нас друг другу на шею.' Она улыбнулась, проблеск юмора исчез в мгновение ока. "Что ж, вот оно. Никто из нас не может спорить, у нас нет денег. ' Она придвинула стул и села. "Я согласен. Нам нужно будет заключить соглашение. Но не сейчас. Позже". И она начала писать в "Изменениях".


Она писала быстро, как будто, сосредоточившись на словах, она могла снять напряжение и разочарование, которые были в ней, инициализируя каждое изменение по мере его внесения и подписывая копии внизу. Затем она подтолкнула все это ко мне. Когда я подписал контракт, она сказала: "Йохан живет на борту. Я предлагаю тебе сделать то же самое сейчас.'


- А команда? - спросил я.


"Они в Миссии моряка, доступны, когда вы захотите". Она собрала бумаги и положила их в конверт. "Теперь, если ты готова, мы заберем твои вещи, и я отвезу тебя на яхту".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Мне потребовалось четыре дня, чтобы завершить сварку стальной заплаты. Самой большой проблемой было установить надежную платформу для работы в тесном пространстве между двигателем правого борта и корпусом. После этого нужно было следить за каждым отливом, когда вода вытекала из машинного отделения через прореху в корпусе. Работа была медленной и грязной, и хотя у нас были весенние приливы, последние шесть дюймов или около того стального листа пришлось оставить несваренными. Это было во вторник утром, как раз в тот момент, когда Йохан и двое из команды удерживали первый лист на месте, а я приваривал его к листам корпуса точечной сваркой, прибыл Сэндфорд.


Без сомнения, он несколько раз позвал меня по имени, прежде чем похлопал по плечу. Дуга сварочной горелки -устроила адский скандал в ограниченном пространстве машинного отделения. Я развернулся, дуга в моей руке зашипела так, что я чуть не сбил его с единственной доски, которую мы соорудили в качестве прохода от лестницы. "Чего ты хочешь?"


"Эта закладная. Мне сказали, что это ваша собственность. - Ему приходилось кричать, чтобы его услышали. "Я куплю это у тебя".


Я повернулся обратно к обшивке корпуса. С наступлением прилива, а простыня еще не закреплена, было не время для перерывов. Его рука сжала мое плечо. "Сколько ты хочешь?"


Я поднял забрало. "Поговори с миссис Петерсен", - сказал я. "Она - мозги бизнеса". Его глаза, яркие в свете прожекторов, напомнили мне о том, как выглядела его мать, когда подумала, что мой визит может принести деньги.


"У меня есть. Я видел ее прошлой ночью.'


Тогда ты знаешь ответ.'


"Она не является залогодержателем".


Я взглянул на свои часы. До прилива осталось чуть больше часа. Я повернулся к нему спиной, опустил забрало и включил двигатель на полную мощность. Он что-то крикнул мне, когда я снова склонился к своей сварке, бородатое лицо Йохана наблюдало, положив свои большие руки на тарелку, в опасной близости, когда вылетали капли расплавленной стали. Тогда я забыл о нем, мои мысли сосредоточились на работе.


Прежде чем снова начался прилив, я приварил всю плиту, за исключением последних шести дюймов, которые все еще были под водой во время прилива. Тогда был поздний вечер, и мы поднялись на мостик, вчетвером, потные, усталые и грязные. - Хочешь чаю? - спросил я. Спросил Йохан, когда мы достигли верха трапа и почувствовали холодный воздух палубы.


"Нет, я думаю, пиво".


'Ja. Пиво. Его светлая борода, вся перепачканная маслом и слегка подпаленная, приоткрылась в ухмылке. 'Мне тоже пива. Ларс? Хенрик?' Двое матросов кивнули, и он послал Ларса совершить набег на кладовую. Мы оставили свои майки на мостике и, войдя, обнаружили Сэндфорда, сидящего в кресле шкипера, с кучей окурков в пепельнице за кожухом штурвала. "Я наблюдал за приливом на скалах. Я думал, ты не сможешь там долго работать.'


Я натянула майку, теперь мне было холодно от высыхающего на мне пота. "Ты ждал здесь все это время?"


Он кивнул. "Не могу обсуждать бизнес с человеком, размахивающим сварочной горелкой у меня перед носом".


"Тут не о чем говорить", - сказал я.


- Нет? - Он повернулся на стуле, как будто наслаждаясь ощущением пребывания на месте хозяина. "Я тут подумал. Это было умно с твоей стороны. Я никогда не думал о покупке ипотеки. Как и никто из нас. Вчера утром на аукционе нас было пятеро, у всех были деньги, чтобы предложить за нее цену, и никто особо не обрадовался, когда нам сказали, что аукцион отменяется.' Он прикурил сигарету от окурка той, которую только что докурил, и затушил старую в пепельнице. "Мы можем пойти куда-нибудь, где мы могли бы поговорить?"


"Я живу на борту", - сказал я ему. 'Если ты хочешь поговорить, это должно произойти здесь.' Появился Ларс с четырьмя банками пива.


Сэндфорд поднялся на ноги. "Тогда пойдем в каюту капитана. Мы можем поговорить там.'


"Тут не о чем говорить", - сказал я. Но он настаивал, и в конце концов я последовал за ним. "Ну, и что же это такое?" Сказал я, когда мы остались наедине с закрытой дверью.


"У меня ушла большая часть вчерашнего дня, чтобы выяснить, как ты это починил".


"Я это не чинил".


"Нет, это был тот нефтяник Фуллер. Но ты залогодержатель, и я готов выкупить твою долю.'


"Все это связано с соглашением о фрахтовании".


"Я знаю это. Но это соответствует моим планам. Я дам тебе тысячу наличными. Главное, чтобы ты поднял ее в воздух.'


В течение двух минут он повысил свое предложение до полутора тысяч, и я удивился, почему. Наличные означали, что он знал все о налоге на мошенничество. Дело было не только в том, что я был подозрителен; это шло вразрез с реальностью. И когда я спросил его, кто будет ее капитаном, он сказал, что у него есть свой человек и команда тоже.


"Вам все равно пришлось бы оформить чартер", - сказал я.


Он кивнул. "Конечно".


Это не имело смысла. "Что стоит за твоим предложением?"


Он рассмеялся. "Я же говорил тебе. Мне нужен корабль. И это единственное доступное судно. И он добавил: "Полторы тысячи - неплохое предложение только за то, чтобы спустить его на воду и отбуксировать в пролив Брессей".


"Ты зря тратишь свое время", - сказал я. "Деньги не так уж много значат для меня". И это было правдой. Если бы я остался в Штатах, я мог бы получить столько денег, сколько хотел, но не на моих условиях. И что, черт возьми, такое жизнь, если ты не проживаешь ее на своих собственных условиях? Но объяснять это Сэндфорду, который унаследовал от своей матери стойкую крестьянскую жадность, было бы все равно что объяснять марксизм владельцу Халл-траулера. Я распахнул дверь. - Мне нужно еще пива, - сказал я.


Он постоял мгновение в нерешительности. Но он знал, что это никуда не годится. - Я думал, ты умный. - В его голосе отразилось разочарование. "Ты просто чертов дурак", - сердито сказал он. И затем, когда он выходил, он обернулся и спросил меня, почему после всех этих лет я приехал на Шетландские острова, чтобы навести справки о моем отце. "Ты никогда не знал его. Тебя никогда не волновало, что с ним случилось. Почему сейчас?'


"Это мое дело", - сказал я и вытолкнул его на трап, приказав Хенрику отвезти его на берег в рабочей лодке, которая теперь была у нас под боком. Вскоре после этого приехала Гертруда Петерсен с ужином, который она приготовила дома, и когда я рассказала ей, что произошло, она сказала: "Мне не нравится этот человек. Мне не нравятся люди, которых он нанимает. В декабре прошлого года, когда мы на два дня оказались в штормовом шторме в Берра-Ферт, мы были в отеле, и за стойкой бара стоял этот ирландец — он доставлял неприятности Йохану."Она не сказала, что за неприятности, но на ее лице появился легкий румянец, когда она добавила: "Это последний раз, когда мы пьем в его отеле".


После этого я забыл о Сэндфорде. Мы жили приливом, у нас болели головы после каждой смены, мы падали на наши койки, как только поели, и спали, пока нас не разбудил будильник. И когда рано утром в пятницу все было сделано и мы начали откачку, я просто стоял на палубе, глядя на темные тени холмов, чувствуя себя совершенно измученным. Я был как хирург, который провел сложную операцию. Все, чего я хотел сейчас, - это чтобы пациент жил, и я настолько отождествился с кораблем, что чувствовал его частью себя.


Мы поздно позавтракали под шум насоса, а после Гертруда отвезла меня во двор Хэлкроу. Они отставали от графика, и из-за того, что буровые подрядчики требовали свое судно снабжения, испытания были назначены на вторую половину дня в воскресенье. Это дало нам два ясных дня. Мы подняли якорь на траверзе левого борта, цепью, соединенной большим блоком и снастями с тросом траловой лебедки, затем при низкой воде в субботу утром, когда "Лендровер" был прицеплен к хвостовой части погрузчика, и все мы тянули, в том числе и некоторые местные, нам удалось развернуть судно градусов на двенадцать. Этого крена на левый борт было как раз достаточно, чтобы очистить весь участок от воды во время прилива. Но все равно потребовалось два прилива, чтобы обрезать края корпуса, выбить вмятины и приварить последние шесть дюймов заплаты. Даже когда это было сделано, насос мог работать только сам по себе.


"Нам придется надеть и как следует залатать ее снаружи", - сказал я Гертруде, когда мы стояли в тот вечер в машинном отделении под грохот насоса на палубе над головой и бульканье воды в трюмах. Она не стала спорить. По левому борту решетки пола спускались в воду. Даже когда мы отпустили рыболовные снасти и траулер плавал вертикально на вершине прилива, вода плескалась и булькала через решетки, когда судно двигалось по ветру, танцуя под легкую зыбь, появляющуюся в конце косы. Она знала, что корпус должен быть абсолютно водонепроницаемым, если мы хотим оставаться в море при любой погоде в течение трех утомительных месяцев.


Все это время ветер был западным, и вода в вое была спокойной с подветренной стороны материка. Теперь прогноз был на переменчивую погоду, последняя из впадин отходила в сторону Исландии, а за ней надвигался максимум с минимумом над Францией. Эта небольшая зыбь была предупреждением о северо-восточных ветрах. Дункан появился рядом со мной и стоял, нюхая воздух, как будто он тоже почувствовал перемену. Он был суровым мужчиной с длинным носом и усами песочного цвета. Из больницы его выписали накануне днем, и с тех пор он находился в машинном отделении, наводя там порядок с помощью своего помощника Пера и самого молодого члена команды, здоровенного быка по кличке Сперматозоид. "Насос держится?" Я спросил его.


"Да".


- А двигатели? - спросил я.


Они не заберут ее отсюда, если ты это имеешь в виду.'


Так что нам оставалось только надеяться, что Джим Хэлкроу рискнет привести судно снабжения прямо во время прилива. "Миссис Петерсен сказала вам, что детали, которые вы заказали, доставлены самолетом?" Он кивнул, и я спросил его, как его ребра.


"Привязан так туго, что я едва могу дышать. Но меня беспокоит электрика. Эта труба к системе охлаждения - ничто по сравнению. Возможно, динамо-машины придется разобрать или даже заменить, и одному Богу известно, что случилось с проводкой. - Он снова принюхался к ветерку, дующему со стороны воу. Ну что ж, я еще вернусь, нееет. Этот голубоглазый парень не понимает разницы между маслопроводом и топливопроводом.'


"Тебе лучше немного поспать", - сказал я ему.


"Неделя в этом мрачном морге — чем, черт возьми, ты думаешь, я занимался?" И он исчез в ночи, направляясь к двери в машинное отделение, неловко прижимая левую руку к телу.


Когда рассвело, все еще дул легкий ветерок. Но к 09.00 он усилился до 4 баллов, и на обращенной к морю стороне косы разбились волны. Вскоре после этого мы приземлились, киль натыкался на валуны. Скрежет и лязг продолжались почти полчаса. Все, что мы могли делать после этого, это ждать и надеяться, что ветер не усилится до половодья, которое было в 16.05.


Но к тому времени у меня было о чем беспокоиться. Гертруда прибыла как раз в тот момент, когда мы заканчивали подъем якоря, и она поднялась на борт, как только рабочая лодка бросила якорь и цепь под нос. "Джим Хэлкроу говорит, что приведет корабль снабжения в любую погоду. У него есть сила и маневренность, к тому же он рисует гораздо меньше, чем мы. Но ему нужно знать точное время, когда вы рассчитываете быть на плаву.'


"Скажи ему, что мы коснемся дна примерно в 15.35 и можем отбуксироваться в любое время после 16.00".


Она кивнула. "Ладно. Я говорю ему это.' Последовала пауза, а затем она сказала: "Сегодня утром в Скотленд-ярде был мужчина. Он наводил справки.'


Мы стояли в проходе мостика по правому борту, наблюдая, как команда поднимает якорную цепь, как траулер лежит неподвижно, а холмы за диорамой из переливающегося света проносятся над облаками. Островная сцена, и все настолько мирно, что индустриальный мир, в котором я жил, казался нереальным. "Что за человек?"


"Инспектор полиции, но в штатском".


Тогда не Боб Скантон и не другой мужчина. Это было нечто. Если только этот инспектор не настоял на моем возвращении в Халл. "Чего он хотел?"


"Просто спрашиваю о тебе. Что ты делал.'


"Он задавал тебе какие-нибудь вопросы?"


"Нет. Ему это было не нужно. Он уже говорил со мной накануне.'


- Где? - спросил я.


"В Таинге".


"Ты мне не сказал".


"Нет".


"Почему?"


Тогда она посмотрела на меня. "Как ты думаешь, почему? Я не хочу тебя отвлекать." И она добавила: "Он увидит тебя, когда корабль будет на плаву и отойдет от причала".


Боже! Какой практичной, бездушной женщиной она была, наплевав на все, кроме своего траулера.


"О чем это?" - спросила она. "Ты что-то натворил?"


Я посмотрел на нее, внезапно почувствовав холод и твердость внутри. Это то, что с тобой сделала китобойная станция? Она выросла в вони свежевальной палубы, и ее отец радостно потирал руки и говорил, что здесь пахнет деньгами. Она сама сказала мне это, смеясь, и я мысленно увидел ее молодой девушкой, у ног которой вываливались кишки и моча мертвых китов, а ее отец сиял и потирал руки. "Чуть не убили маленькую девочку", - сказал я.


- И ты был в этом замешан?


"Нет".


"Тогда почему этот инспектор здесь из Лондона?"


"Лучше спроси у него", - сказал я и спустился по трапу, чтобы помочь форварду.


Вскоре после этого ушла Гертруда Петерсен. Все варпы были готовы на корме, якорь убран, цепь аккуратно свалена на носовой палубе, под рукой были подъемные канаты и кранцы. После обеда заняться нечем, кроме как наблюдать за приливом и неспешным волнением моря по мере усиления ветра — и думать о том, что произошло дальше, почему они должны были прислать инспектора из Лондона. В уединении своей каюты я налил себе крепкого виски. Я должен был беспокоиться о буксире. Вместо этого я думал о том, какой жесткой она была, мои мысли возвращались к проблеме, которая не давала мне покоя с той ночи в Халле. Местное дело, конечно, не для Скотленд-Ярда. Если не.. Но я отогнал от себя эту мысль. Это был просто вопрос запугивания. Запугивание, вышедшее из-под контроля. Я должен сосредоточиться на этом. Я опознал мужчин или нет? Это было все, что имело значение.


Йохан просунул голову в дверь. "Теперь мы можем видеть рывок. Над заливом поднимается пар. фиксированные курсы, поэтому он проводит испытания на скорость.'


Я последовал за ним на мостик, радуясь возможности отвлечься от своих мыслей. Небо очистилось, белые шапки в заливе ярко сияли на солнце. Судно снабжения как раз разворачивалось в конце своего маршрута на север у Стейни Хог. Высокая надстройка на носу и плоская полоса на корме, безусловно, придавали ей вид буксира. Она завершила поворот и направилась на юг. Было 14.55. Осталось меньше часа. Мы с Йоханом обошли весь корабль, проверяя, все ли было готово и что каждый человек знал, что он должен делать. Затем я вернулся на мостик и проверил громкоговоритель. Никаких признаков корабля. Она пропала из виду за похожих на дюны холмов Уорд-оф-Броу.


Десять минут спустя она обогнула остров Хитрый Холм своим крутым носом, двигаясь теперь медленно, приближаясь к своему эхолоту. Через несколько минут она была как на ладони, развернулась и направила нос прямо на нас. И почти в тот же момент я почувствовал легкий подъем палубы под ногами, услышал первый слабый гул киля, стучащего о валуны. Она входила очень медленно, нащупывая свой путь, пока ее бантики не оказались на одном уровне с вертелом. Корабль некоторое время висел там, его двигатели выбрасывали водяную пену вдоль бортов, когда он удерживал позицию против ветра, дующего по вое. Я мог видеть Джима Хэлкроу, сидящего за пультом управления высоко в маленькой стеклянной рулевой рубке, и Гертруду Петерсен рядом с ним. Он поднес микрофон к губам, и над водой громко донесся его вопрос— "Вы уже поднялись со дна?"


Я был тогда на мостике и крикнул через громкоговоритель, чтобы он пришел и забрал нас. Он показал мне поднятый большой палец и поплыл вокруг конца косы, поворачиваясь вокруг своей оси и направляя свою корму прямо к нашей. Я никогда не видел, чтобы одно из этих судов работало в ограниченном пространстве; это было похоже на вождение Доджема. Нам не нужны были веревки для подъема. Йохан только что передал конец нашей большой деформации прямо в руки человека, свисающего с кормового катка. Он прицепил его к лебедочному тросу, и у моих людей едва хватило времени закрепить, прежде чем судно с припасами двинулось вперед, веревка и трос натянулись. Раздался отвратительный скрежещущий звук, мои подошвы задрожали, когда мы налетели на скалу, затем мы тронулись, наши луки качнулись с подветренной стороны.


Это была самая изящная вещь; в один момент мы были на мели, натыкаясь на валуны, в следующий мы были в канале, подальше от косы и кормой - к воу. Мощность судна снабжения составляла 6000 л.с., и Джим Хэл-кроу использовал ветер, чтобы определить наше местоположение, а затем просто вывел нас кормой вперед в залив. Хвостовая часть нашего варпа уже была закреплена на носу. Все, что нам нужно было сделать, это бросить якорь за кормой. Как только наши носовые части развернулись, началась буксировка.


Нам пришлось обогнуть Брессей и войти в Лервик с юга, но даже в этом случае мы встали на якорь у верфи Хэлкроу до наступления темноты. Констебль в форме стоял на пристани, наблюдая за нами.


К тому времени, как мы закончили снимать буксирный каркас, рабочая лодка подошла к борту, на борт поднялся Джим Хэлкроу, за которым следовала Гертруда Петерсен с сияющими глазами. "Это сработало", - сказала она, смеясь. "С твоей нашивкой все в порядке".


"Пока насос продолжает работать". Мой голос звучал резко. Я был совершенно неспособен реагировать на ее настроение. Я не ожидал увидеть констебля. Испытания проходят удовлетворительно?' Я спросил Хэлкроу.


"Прекрасно. Маневрирование и буксировка стали хорошим испытанием для новой шахты." Он взглянул на небо с наветренной стороны от нас, затем на свои часы. "Что ж, давайте взглянем на ваши проблемы. Где ваш шеф, в машинном отделении?'


Я кивнул и повел его вниз. Мы слышали, как плещется вода в трюме, когда спускались по трапу. Звук был громким, теперь корабль плыл к своим отметкам. Из мрака появился Дункан. "У вас на борту должен быть насос для восстановления". Очевидно, мы продвинулись на пять дюймов во время буксировки. Я познакомил его с Хэлкроу и оставил их наедине. Когда я вернулся на палубу, лодка из верфи уже прибыла, и констебль ждал меня. Он был крупным светловолосым молодым островитянином с дружелюбным лицом. - Вы капитан? - спросил я.


"Да".


В руке у него был открытый блокнот. "Майкл Муат Рэндалл. Это подходящее название?" И когда я кивнул, он сказал: "Я должен попросить вас проводить меня на станцию".


- Есть какая-нибудь причина?


"Нет, сэр. Только то, что инспектор Гаррард хотел бы поговорить с вами.'


Итак, их свидетель еще не лжесвидетельствовал, и ордера на обыск не было. "У меня много дел", - сказал я. "Если инспектор хочет поговорить со мной, он может подняться на борт".


Молодой человек колебался. "Я передам ему это, если хотите, сэр. Но он не один из нас, ты знаешь, так что я бы посоветовал тебе пойти с нами и посмотреть, в чем дело.'


Мне это не понравилось. Посылает констебля за мной в участок, вместо того, чтобы самому спуститься на корабль… "О, ради бога!" - воскликнула Гертруда Петерсен. "Поезжай с ним в участок и покончи с этим. У нас много дел.'


"Ну, тогда ты продолжай в том же духе", - сказал я ей. Я был не в лучшем настроении, когда сошел на берег. Констебль припарковал свою полицейскую машину за двором, и когда мы двинулись по шор-роуд, я спросил его, к какому отделению приписан инспектор Гаррард.


"Вам придется спросить его, сэр".


"Означает ли это, что ты не знаешь?"


Я думаю, он знал, но у него был приказ, и он молчал, пока мы ехали в Леруик.


Полицейский участок находился в окружных зданиях на Таун Холл Брей, здании из коричневого песчаника напротив театра Гаррисон. Меня провели прямо в маленькую пустую комнату. Констебль включил свет. "Я скажу инспектору, что вы здесь". Дверь закрылась, и я смирился с долгим ожиданием. По глупости я оставил свою трубку на мосту. Я чувствовал себя потерянным без этого теперь, когда моему разуму снова пришлось столкнуться с проблемами совести и целесообразности. У них действительно был местный свидетель, который встал бы в суде и поклялся, что видел, как я бросил ту бензиновую бомбу? Я мог вспомнить жесткую линию рта этого человека, замкнутое лицо, бледное в свете палубных фонарей, и гавань Абердина, мерцающую под дождем. Интересно, где он был сейчас?


Я все еще думал о нем и о том, почему инспектор проверяет мои передвижения, когда дверь открылась и вошел слегка сутуловатый мужчина в твидовом пиджаке. "Извините, что заставил вас ждать". У него был усталый вид человека, который не спал всю ночь, но его глаза сияли, когда он поставил портфель, который нес, и сел за стол, жестом указав мне на стул напротив. "Я так понимаю, вы заняты тем, что пытаетесь вернуть в строй этот разбитый траулер".


Я кивнул.


- Есть какая-то особая причина?


"Причина?" Это было не то начало, которого я ожидал.


- Да. Зачем ты это делаешь?'


"Я не вижу, чтобы это касалось полиции".


"Нет? Ну, может быть, это и не так. - Он полез в портфель, вытащил несколько папок и положил их на стол перед собой. "Но мотивация - это то, что меня действительно волнует. Если ты знаешь, что движет мужчиной, то ты по крайней мере на полпути к раскрытию дела — или избежанию неприятностей." У него был мягкий голос, его манеры были тихими и расслабленными, почти разговорными. "Мы вернемся к этому через мгновение. Тем временем, - он открыл самую тонкую из лежащих перед ним папок, — "Позвольте нам взглянуть на ваше досье. Он выудил пару очков-половинок в позолоченной оправе; они и небольшая сутулость придавали ему несколько академический вид. "Я бы предположил, что вы никогда ничего не делали без сильной мотивации". Он посмотрел на меня через стол. "Возможно, не совсем подходящее слово. Без идеологических убеждений. Будет ли это разумной оценкой ваших несколько необычных смен работы и обстановки?' Он смотрел на меня поверх очков-половинок. "Я вижу, ты не хочешь признаваться в этом. Вы возражаете против слова "идеологический"?'


"Мои идеологические убеждения, если они у меня есть, - это моя личная забота".


Он кивнул. "Возможно. Но есть вещи, которых я не понимаю, и я был бы признателен за ваше сотрудничество.'


"О чем?" - спросил я.


"Почему вы вдруг решили подняться сюда, например?" Академический вид исчез, светлые глаза наблюдали за мной. "Вы знаете, что полиция Халла ждала вас, чтобы допросить — вопрос запугивания".


"Я не имею к этому никакого отношения".


"Тогда что ты там делал?" Он, казалось, не был удивлен тем, что я не отвечаю. - Тебе повезло, - пробормотал он. "По крайней мере, для маленькой девочки." Он сделал паузу, позволяя тишине затянуться. Наконец он сказал: "Не хотели бы вы рассказать мне об этом?"


"Не по вашей части", - сказал я. "Вы не из Халла". Этот вопрос об идеологических убеждениях… "В каком вы департаменте — Специальном отделении?"


Он улыбнулся. "Допустим, я офицер полиции, который знает о вас довольно много, узнал еще больше с тех пор, как был здесь, и теперь хочет знать, какого черта вы задумали".


"Я обязательно должен что-то замышлять?" Но он, конечно, увидел бы это по-другому. Однажды у мужчины были неприятности с полицией… "Ты часть Истеблишмента", - сказал я. "Тебе не нужно беспокоиться о поиске работы. Это всегда здесь. Но для других все по-другому. Тебе трудно это понять?' Я был саркастичен, но, похоже, это его не расстроило.


"Тебе тоже не нужно беспокоиться о работе, Рэндалл. Ты не просто тральщик. Ты высокоинтеллектуальный, хорошо обученный человек. Но ваш послужной список, если можно так выразиться, несколько необычен. - Он взял верхнюю страницу папки, откинувшись назад с ней в руке. "Это краткое изложение. Мне прочитать это вам?" Он не стал дожидаться моего ответа, а сразу продолжил: "Вы родились 2 апреля 1937 года. Твоя мать, Мюриэл Кэролайн Рэндалл, преподавала в детском саду в Абердине. В ноябре 1938 года, после мюнхенского кризиса, она прошла курс сестринского дела в лазарете Глазго. Там она познакомилась с Генри Уилкином Грабером, богатым американским бизнесменом. На самом деле, она была одной из медсестер, которые ухаживали за ним, когда его привезли в больницу в феврале 1939 года после автомобильной аварии. Вскоре после своего возвращения в Штаты он предложил ей работу гувернантки для двух своих детей. Тогда она отказала ему, но чуть больше года спустя, в июле 1940 года, она отправилась на одном из судов с беженцами в Штаты. Это было после падения Франции, так что, по-видимому, она беспокоилась о тебе. Это было бы правильно?'


"Ты сам придумываешь свои ответы", - сказал я.


Он улыбнулся. "Я всего лишь пытаюсь разобраться в мотивации. Твой отец, например. Вы когда-нибудь бывали на Шетландских островах раньше?' И когда я покачал головой, он сказал: "Теперь, внезапно, вы отправляетесь в Западную Бурру, где он родился, и начинаете наводить справки. Почему?'


- Мужчина должен что-то знать о своем отце, - пробормотал я.


"Он был коммунистом. Но ты знал это до того, как пришел сюда.'


"Да".


- Где он сейчас? - спросил я. Он наклонился вперед, его глаза были на моем лице.


"Не говори глупостей", - сказал я. "Ты был в Хамнавоэ. и к наземному звуку тоже. Ты чертовски хорошо знаешь, что он умер как раз перед тем, как Мадрид пал под натиском войск Франко.'


Он кивнул. "Конечно. Мемориальная доска. Кто положил это туда?'


"Понятия не имею".


"Может быть, твоя мать?"


"Я так не думаю".


"И ты единственный ребенок — ни братьев, ни сестер".


"Нет".


"Но это был кто-то, кто хорошо его знал, а? Эта строка из Браунинга — конфликт внутри него самого. Вы уверены, что никогда с ним не встречались?" Должно быть, мое замешательство было заметно, потому что он добавил: "Мемориальная доска была отправлена клерку пресвитерии Шетландии в 1958 году анонимным дарителем с инструкциями, где ее следует разместить, и суммой, которая более чем покрывала стоимость работы".


"Я увидел это всего чуть больше недели назад. Я понятия не имел, как она оказалась там, наверху.'


Он уставился на меня на мгновение, глядя мне прямо в глаза. Он все еще смотрел на меня, когда внезапно спросил: "Вы коммунист?"


"Нет".


"Но вы верите в коммунизм?"


"Я тоже верю в христианство".


Он улыбнулся, и я уловила проблеск интереса, даже сочувствия, в его светлых глазах. "И есть разница между христианской верой и христианской церковью. Ты это имеешь в виду?'


Я пожал плечами.


"Так же, как есть разница между коммунистическим идеалом и самим коммунизмом, скажем, русской маркой?"


"Тебе не нужно тащить меня в полицейский участок, чтобы констатировать очевидное".


Он рассмеялся, откидываясь на спинку стула и снова расслабляясь. "Что ж, давайте вернемся к вашему досье. И, пожалуйста, забери меня, если они что-то не так поняли. В январе 1941 года твоя мать поселилась в доме Грабера на Род-Айленде. Тебе было тогда три с половиной года. Тебе понравился Генри Грабер?'


"Я не помню".


"И ты тоже не помнишь своего отца?"


"Нет".


"И все же ты принял одно и отверг другое. Это было из-за замужества твоей матери? Ты ревновал к Граберу?'


Я полез в карман за трубкой, понял, что ее там нет, и услышал, как он говорит что-то о физических отношениях матери и ее единственного сына. "Ради всего святого, к чему это ведет?" - Сердито потребовал я.


Его странно спокойное лицо внезапно стало мрачным. "Я скажу тебе, к чему это приведет — к твоему рекорду. Это здесь, в этом файле, по меньшей мере, две дюжины отдельных статей — организатор цеха, агитатор, профсоюзный организатор и боевик.


Вы были в тюрьме, вас обвинили в подстрекательстве других к беспорядкам, сопротивлении аресту, намерении причинить тяжкие телесные повреждения, и в ваших публичных выступлениях, в ваших писаниях, в том, как вы подстрекали к пикетам и передвигали тела бастующих, вы продемонстрировали степень насильственной реакции на что-то совершенно ненормальное. Теперь давай вернемся к браку твоей матери. Это был ее второй брак и третий для Грабера. Дата указана здесь как 5 ноября 1944 года — это верно?'


Я кивнул. "Я думаю, мой отчим был очень одинок. Его жена только что умерла.' Но это началось еще до того. "Она долгое время была больна — психическим заболеванием. И моя мать... - Я осекся. Нет смысла рассказывать ему о том моменте ужаса, когда, будучи маленьким мальчиком, я обнаружил, что она не считает меня всем своим миром. "Думаю, это было достаточно естественно".


"Но для тебя это был шок?"


"Я полагаю, что да".


"У него был завод по производству взрывчатки и стрелкового оружия, и он сколотил состояние на войне. Так вот почему ты внезапно ушел из дома?'


"Я хотел путешествовать".


"В Калькутту — Дюссельдорф?"


Я почувствовал, как напряглись мои мышцы, прошлое прокручивалось в моей голове. "Боже мой, ты сделал свою домашнюю работу".


"Не я", - сказал он. "Это все здесь". И он потянулся за вторым файлом. "Ты получил очень дорогое образование — академию Филлипса Эксетера, затем Принстон. В Принстоне вы изучали экономику. Вы помните профессора Хансбахера?'


когда я кивнул, на ум пришли очки с толстыми стеклами, круглое сияющее лицо, его блестящие лекции о природе и недостатках капитализма.


"Ты должен, потому что он помнил тебя. Один из самых умных учеников, которые у меня когда-либо были. Вот как он описывает тебя. Он был коммунистом, не так ли?'


"Понятия не имею. Я был всего лишь ребенком.'


"Это было то, в чем его обвиняли. Он потерял работу во время охоты на ведьм Маккарти. ' Он наклонился ко мне. "Ты был в впечатлительном возрасте. Должно быть, он оказал на тебя значительное влияние.'


"У него был очень логичный, очень ясный ум".


"На самом деле, блестящий учитель. И все же через год ты ушел. Почему?'


"Я же говорил тебе. Я хотел путешествовать.'


- В Калькутту? Разве не туда отправляются отсеянные? На что ты тратил деньги?' Я не думаю, что он ожидал ответа, и я сидел молча, зная, что последует: "4 января 1957 года — тебе тогда было двадцать, и ты был в Дюссельдорфе. Что ты делал в Дюссельдорфе?'


"Зачем спрашивать меня, если у тебя все это есть?"


Он кивнул. "Вас обвинили в хранении наркотиков, и у вас был один из ведущих немецких адвокатов, который защищал вас. Кто заплатил за это? Это был твой отчим?'


"Его адвокаты. Да, он заплатил за это.'


"У тебя есть три месяца. Год спустя вы достигли Индии. И затем, внезапно, ты взяла себя в руки. Вы приехали в Англию и учились в Лондонской школе экономики. За это он тоже заплатил?'


Но к тому времени с меня было достаточно. - Я не обязана сидеть здесь, перебирая с тобой свое прошлое. - Я поднялась на ноги. "С этим покончено, и у меня есть работа, которую нужно сделать".


"Ты здесь совершенно добровольно".


"Вы послали офицера, чтобы привести меня".


Он вздохнул. "Ну, если вы не готовы сотрудничать, зачем вы пришли?" Он откинулся назад, светлые глаза уставились на меня. "Это потому, что ты знал, что я наводил о тебе справки?"


"Почему это должно меня беспокоить? И если вы хотите знать, я сам оплачивал свой путь во время учебы в LSE. К Граберу это не имеет никакого отношения.'


"И когда вы получили степень, вы присоединились к сотрудникам национальной ежедневной газеты в качестве финансового журналиста".


"Я специализировался на производственных отношениях".


"Ты зарабатывал хорошие деньги. Затем внезапно вы бросили свою хорошо оплачиваемую работу, переехали на Клайд и стали рабочим на верфи. Есть какая-то особая причина?'


"Я обнаружил, что знал только управленческую сторону. Я не знал, на что это похоже с точки зрения рабочего.'


"Ничего общего с твоим отцом?"


"Нет".


"А два года спустя вы были организатором, разжигали забастовки диких котов и организовывали пикеты. Три обвинения за четыре года и короткий тюремный срок. Потом ты бросил это, поехал в Гримсби и получил работу на траулере. Это было после того, как ваш брак распался. Четыре года спустя у тебя был билет твоего помощника, затем твоего учителя. И теперь ты снова бросил учебу — на Шетландских островах, расспрашивал о своем отце, спускал на воду старый траулер с контрактом на роль дежурного судна на нефтяной вышке. - Он отложил листок бумаги. "Какой у тебя был мотив во всем этом?" Затем он поднялся на ноги и встал лицом ко мне. "Это все, что я хочу знать — твой мотив".


"А обязательно должен быть один?"


"Я думаю, что да".


"Жизнь не такова", - сказал я ему. В человеческом поведении нет логики.'


"Не всегда, я согласен. Но часто есть закономерность. - Он сделал паузу, задумчиво глядя на папку. "Я мог бы вызвать вас на допрос", - сказал он.


"У вас нет ордера".


Он посмотрел на меня. - Я мог бы достать один. - Его голос внезапно стал жестким. "Это ты устроил тот пожар?"


"Нет".


"Но ты был там. Ты знаешь, кто это сделал.'


Я не ответил.


"И у вас нет намерения ехать в Халл, чтобы помочь полиции в расследовании".


"У меня есть работа, которую нужно сделать, и предстоит большая работа по подготовке этого траулера к использованию".


Он кивнул. "Я скажу им. Они могут выдать ордер, а могут и нет. - Он мгновение рассматривал меня, нахмурившись, как будто не был уверен, что делать дальше. "Все в порядке. Тогда оставим все как есть. Но если они произведут арест, тебя вызовут как свидетеля. Ты понимаешь это?" Он дал мне время подумать об этом, а затем сказал: "Я собираюсь дать тебе несколько советов. Скорее предупреждение. - Он внезапно замер, его светлые глаза уставились на меня. "Ставки здесь, в Северном море, сейчас большие", - сказал он, говоря медленно и с ударением. "Достаточно большой, чтобы привлечь большой интерес, не все из них приветствуются. Ты понимаешь, о чем я говорю?'


"Думаю, да". Мне вдруг захотелось убраться оттуда, в маленьком офисе было очень тихо, и его глаза были прикованы ко мне.


"Хорошо." Он поколебался, затем потянулся за блокнотом и карандашом на столе и записал номер. "Если ты обнаружишь, что выбираешься из своей глубины ..."


"Почему я должен?"


Он мгновение смотрел на меня. Затем он сказал: "Ты уязвима, вот почему. Ты крепок физически, но ты уязвим". Он не объяснил. Ему не нужно было. "Если вы хотите поговорить со мной снова, идите в любой полицейский участок и попросите их позвонить по этому номеру. Или ты можешь позвонить напрямую. - Он протянул мне листок бумаги. Это был номер 01 — Лондон. "Как называется установка, с которой вы собираетесь работать?"


"Полярная звезда".


- А компания? - спросил я.


"Стар-Трион", дочерняя компания "Вильерс Финанс энд Индастриал".


Он кивнул. "Что ж, просто помни, что я сказал, и держись подальше от неприятностей". Он подошел к двери и открыл ее для меня. Но когда я выходил, он остановил меня. "И еще кое-что. Твой отец. Он не был убит в 1939 году.'


Я недоверчиво уставилась на него. "О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Только это. Они подобрали его в Норвегии в 1942 году. " Дверь закрылась, и я оказался в коридоре, ведущем из зданий округа, мимо флагштока в ратушу Брей.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Я должен был вернуться и спросить его, что еще он знал. Но я был напуган. Эти файлы, это досье на меня. Все совершенные мной проступки были незначительными, но в его устах они звучали грозно, вот так связав их воедино. Закономерность… Конечно, в этом была какая-то закономерность. И как только власти вцепятся в тебя зубами — Господи! они доставили себе много хлопот.


И мой отец… Эта табличка. Кто, черт возьми, установил эту мемориальную доску? И почему? Зачем кому-то это делать, если он не был убит при защите Мадрида?


Сейчас ему было бы шестьдесят восемь, если бы он все еще был жив. Слишком стар, чтобы заниматься чем-то очень активным. Но в 1942 году, когда Норвегия была оккупирована немцами, русские были нашими союзниками… Так много вопросов, и мой разум в смятении, когда мы потели, чтобы привести этот траулер в боевую готовность. И все это время это чувство чего-то нависающего надо мной, пугающее чувство незащищенности, когда я пытался справиться с ментальной переменой в жизни, которая, казалось, изменила весь мой взгляд. Работа была панацеей, и, видит Бог, ее было предостаточно.


Мы поскользнулись вечером в пятницу, второго апреля, работая все выходные, чтобы освободить ее на рассвете в понедельник. Это был единственный патентный бланк в Леруике, и нам повезло, что мы им воспользовались, хотя большую часть работы пришлось выполнять самим. К тому времени я получил телеграмму из офиса Star-Trion в Абердине с просьбой подтвердить, что мы прибудем на станцию к 20 апреля, как того требуют условия чартера. Местоположение также было указано — 60 °22 °#8242; северной широты, 2 °40 °#8242; западной долготы, что находилось примерно в тридцати милях к западу от Папа-Стаура, в блоке 206/17. Мы вышли на ходовые испытания в четверг сразу после обследования, держа курс на север до Рамс-Несса, южной точки Фетлара, при северо-западном шторме 5-6, когда грязное море разливается через пролив Колгрейв.


Нужно было еще многое сделать. Но ремонт корпуса выдержал это, и двигатели выдали полную мощность. Мы вернулись с Холкроуз-ярд к 10.30 утра в пятницу, и Гертруда получила подтверждающую телеграмму в "Стар-Трион". Мы были в деле при условии, что сможем поддерживать судно в рабочем состоянии в течение трех месяцев подряд.


Я был у полки с картами за пределами моей каюты, разрабатывая ETD на основе времени пропаривания, необходимого для достижения местоположения, когда она вернулась. - Ты поедешь на юг, обогнув Самбург-Хед? - спросил я.


"Да".


"Тогда ты можешь бросить якорь в Таинге и оттуда отплыть к буровой вышке".


Это была мысль. Последняя спокойная ночь и шанс последней проверки на обратном пути. Мы могли бы даже получить доставку всего, что мы забыли.


"Тогда, возможно, у вас будет время обсудить соглашение между нами".


Я посмотрел на нее, стоящую в дверном проеме наверху трапа, солидную фигуру в клеенчатой куртке. Облака стремительно набегали на коричневое каменное пятно города Леруик. Я не мог видеть выражения ее лица, но ее голос звучал немного напряженно. "Боюсь, я забыл об этом".


- Ты не слишком деловит.' Последовала пауза, а затем, немного неуверенно, она сказала: "Откуда мне знать, что ты не улетишь с кораблем?"


"У вас есть Йохан, Дункан, команда — я единственный посторонний".


"Три месяца - это долгий срок".


Я повернулся к ней, отбросив карандаш. "Мы оба подписали это чартерное соглашение", - сказал я, крепко держа язык за зубами.


"Клочок бумаги".


"Любое соглашение, которое мы заключаем между собой, по-прежнему является всего лишь листом бумаги".


"Да". Она повернула обратно на мост, облокотившись на телеграф и глядя в окна. Прогноз был плохим, и ливень накрывал более высокую часть города. - Прости. - Она сделала легкое движение рукой. "Нам не очень легко работать вместе. Я думаю, это моя вина. Но с этим кораблем связано так много воспоминаний. Мы приезжаем на Шетландские острова в ней, Яне и я. Когда закрылся Selmvaag Vaal. Ян купил ее в Бергене. Это стоило нам каждого пенни, который у нас был, а также денег некоторых наших друзей.'


"Что траулер Лоустофта делал в Бергене?"


"Она была MFV, как вы, кажется, их называете. В самом начале войны ее перевели на север, в Скапа-Флоу, в качестве судна снабжения флота. Позже она провела несколько патрулей, а после этого была с флотом в Норвегии. У меня есть журналы в Тайнге. Затем, в 1941 году, она находится на Шетландских островах, снова отплывая в Норвегию. Именно этот корабль увез Фара Петерсена с одного из фьордов к востоку от Тромсе. С ним была Джен. Они часто говорили об этом путешествии. Они были почти пойманы в ловушку патрульным катером, но туман спас их. Густой туман, как раз когда пули били со всех сторон. Здесь есть несколько отметин, если вы знаете, где искать.'


- Когда это было? - спросил я. Я спросил.


"В 1942 году. Была зима. Я помню дату — 27 января. Это было, когда они впервые приземлились на Шетландских островах.'


- И у вас есть журналы? - спросил я.


- Да. Самые ранние. Ян нашел их, спрятанными в задней части шкафчика в тамошней каюте. Я покажу тебе, когда ты приведешь ее в Таинг.' Она резко повернулась, делая шаг ко мне. "Ты приведешь ее сюда?" Пожалуйста.'


"На случай, если я сбегу с ней?"


Но она не улыбнулась. "Мне станет легче, вот и все". И она добавила: "Я видела Сэндфорда, когда была на берегу. Он проезжал мимо меня по Эспланаде в красной машине. Он был на борту?'


"Нет".


- Ты его больше не видел? - спросил я.


Я покачал головой, поворачиваясь обратно к полке с картами и измеряя расстояние до Клифт-Саунда.


"Как ты думаешь, что он делает здесь, в Леруике?"


"Если вы управляете отелем, я полагаю, вам нужны припасы". До Таинга чуть больше сорока миль. Скажем, пять часов на приготовление. "Если бы мы отправились завтра в полдень..."


"Ему не нужно приезжать в Леруик за покупками. Он может сделать заказ по телефону. - Ее голос слегка повысился, в нем послышались напряженные нотки. "Почему ему так сильно нужен корабль, что он готов выкупить закладную?"


"Я же говорил тебе, у него контракт на поставку двух установок".


- Ты веришь ему? - Она двинулась ко мне, и теперь я мог видеть ее лицо в свете штурманской рубки. Она хмурилась. "Я думаю, он здесь, потому что мы готовы к отплытию". И, подчеркнув срочность, она добавила: "Вы должны немедленно отправиться в Таинг. Немедленно. Ты можешь это сделать? В противном случае, я думаю, возможно, нам вообще не разрешат выходить в море.'


"Чепуха", - сказал я. "Возможно, она не относится к категории Al, но опрос прошел нормально. И даже если бы она не прошла освидетельствование, у нас все равно был бы наш временный сертификат мореходности.'


Но она беспокоилась не из-за опроса. Это была команда. По-видимому, местный советник предупредил ее, что Йохану и трем другим норвежцам может быть приказано покинуть Шетландские острова. "Кто-то интересовался их разрешениями на работу. Раньше мы никогда не беспокоились о разрешениях на работу. Не для рыбалки. Но теперь, когда мы собираемся работать на нефтяной вышке, все может быть по-другому.'


"Тогда тебе лучше подать на них заявление".


Она кивнула. "Конечно. Документы у меня уже есть. Но мистер Таллох думает, что этому воспротивятся и им прикажут убираться.'


- Но если раньше им не требовалось разрешение на работу ...


"Он говорит, что это политика. Здешние рыбаки - очень сильное сообщество, и им не нравятся нефтяные компании. Итак, вы видите, что не очень сложно создать проблемы.'


- И ты думаешь, за этим стоит Сэндфорд? - спросил я.


Она слегка пожала плечами. "Возможно. Я не знаю. Но это один из способов гарантировать, что мы потеряем этот чартер", - Она была настолько настойчива в этом, что я согласился отплыть, как только мы заправились топливом и водой.


Мы пришвартовались к причалу рядом с траулером "Леруик" вскоре после 13.00. Я думаю, нам повезло в том, что было время обеда и лил дождь. Все офисы были закрыты. Нас никто не беспокоил, и в 14.42 мы сняли свои warps и вышли в пролив Брессей. Видимость была плохой из-за низкой облачности и шквалов с дождем, но к 15.05 мы были уже далеко от Киркабистернесса, а Бардхед - серая глыба, лежащая под углом 85 °.


Морские условия были довольно хорошими, когда мы шли на юг под прикрытием длинного горного хребта, спускающегося к Самбург-Хед, и у меня было время взглянуть на навигационные указания Адмиралтейства. Мне никогда раньше не требовалась первая часть "Лоцмана Северного моря", в которой рассказывается о Фарерских островах, Шетландских островах и Оркнейских островах, и я был потрясен силой приливных течений. Основное течение направлялось на юго-восток и между Оркнейскими и Шетландскими островами достигало скорости от восьми до десяти узлов у краевых мысов Норт-Рональдсей и Самбург-Хед. Результатом, конечно же, были жестокие гонки tide. Известные на шетландских островах как насесты, они встречались у всех крупных мысов, причем Самбургский насест был самым опасным из всех — "Поскольку в неспокойном, кувыркающемся море суда часто становятся совершенно неуправляемыми, и иногда их затосковывает, в то время как другие несколько дней швыряет из стороны в сторону в хорошую погоду, от насеста следует держаться подальше".


Я посмотрел на корешок выцветшего и с загнутыми углами "Пилота". Оно было датировано 1921 годом. Очевидно, предупреждение предназначалось для парусных судов. Я проверял данные о приливах на карте, когда рядом со мной появился Йохан. "Ты принимаешь Самбург очень близко к сердцу, ja. Это последний час южного прилива, так что ветер попутный, и мы порывисто поднимаем "Эдди".'


Я предоставил это ему, и он сам сел за руль, обогнув мыс так близко, что нам, казалось, грозила неминуемая опасность врезаться в остров Литтл Тинд. Ветер был западный, силой 6 баллов, море бугристое и изрытое ямами, но не сильно штормило. Нам потребовалось много времени, чтобы обогнуть Хог-оф-Холм и пробиться к Верховью Холма, когда ветер и прилив были против нас. Но с Йоханом за штурвалом у меня не было никаких забот, за исключением, возможно, того момента, когда мы повернули строго на север, вверх по длинной отвесной грифельно-серой линии Прерывистой Головы. Тогда мы находились на подветренном берегу, где не было места для отказа двигателя, и так близко, что нас отбросило назад из-за высоких скал, а плеск волн звучал как стрельба.


Начался отлив, и к 19.30 мы были внутри Гавраса, когда уже были видны штабеля Хауснесса, а впереди открывался пролив Клифт-Саунд. Свет угасал, и, когда мы вошли в укрытие Восточной Бурры, Йохан послал Хенрика вперед, чтобы вызвать передовые отряды в вое.


Тот первый вид на Таинг с моря останется навсегда: вечерний свет, потускневший из-за дождя, низко плывущие облака, и узкая полоска суши, внезапно показавшаяся отделенной от зеленых склонов позади. И затем, когда мы медленно приближались, внезапно появился дом, серый призрак здания, а вода под ним - свинцовая простыня, едва тронутая ветром. И когда мы отдали якорь, и эхо от натягиваемой цепи затихло вдали, наши двигатели остановились, все было так тихо, так абсолютно.


Я думал, что Гертруда Петерсен спустилась бы к кромке воды, чтобы приветствовать возвращение своего корабля домой, но, хотя в доме горел свет, ничто не шевелилось. Я надул "Зодиак", перелез через борт и поплыл к берегу, не заботясь о подвесном моторе. Грести в непромокаемых куртках было тепло и дальше, чем я думал. Дождь прекратился, вечер странно светился от всплывающей рыбы. Я мог слышать, как они ударяются о воду, и круги, расходящиеся рябью, были такими многочисленными, что иногда они переплетались. Я не мог видеть входа в во, его загораживали освещенные очертания траулера, а из-за низкого рукава Таинга, отходящего от берега, и крутых горных склонов за ним, это было больше похоже на озеро, чем на углубление, открытое морю.


Пляж под домом представлял собой песок и скалу с небольшой пристанью для лодок из зацементированного камня. Цемент крошился, валуны расшатывались, и он уже был наполовину затоплен приливом. Я вытащил надувную лодку на возвышенность, закрепил малярку, а затем постоял мгновение, оглядываясь на во и лежащий там траулер, корабль, дом, окруженную сушей воду, все такое совершенное. Тогда я думал о Яне Петерсене, задаваясь вопросом, как он приобрел такое место. И жена, которая ушла бы с ним в море, была бы рядом с ним в трудные времена. Беженец из другой страны. И я начал с такого многого, а достиг так мало. Неважно, что корабль был заложен, дом, наверное, тоже. Они принадлежали ему. Они принадлежали ему. И теперь он был мертв, и я шел к нему домой, чтобы заключить соглашение с его женой, сидя, вероятно, за тем столом у окна с фотографией его и его отца на их подносе.


Я достал свою трубку и набил ее. Но я не зажигал ее. Я просто стоял там, держа его в руке, как будто ища утешения в этой тихой отдаленности темнеющего пейзажа. Момент между светом и тьмой, когда наступает ночь, - это время тишины, когда душу охватывают сомнения. Сейчас у меня было такое чувство, что прошлое превратилось в ничто, будущее было неопределенным — и я сам не знал или даже не понимал, что я здесь делаю.


Я отложил трубку, резко повернулся, подошел к дому и постучал в дверь. Я хотел покончить с этим и выйти в море. Три месяца в одиночестве командования, не видя ничего, кроме все того же участка моря и уродливой надстройки плавучей буровой установки — трех месяцев этого должно быть достаточно, чтобы разобраться в себе. Стук моего кулака в дверь прозвучал громко в тишине, и свет лампы, льющийся из окна справа от меня, превратился в приглушенное свечение, когда шторы были задернуты. Звук шагов, стучащих по камню, затем дверь открылась, и она была там. Но не такой, какой я ее ожидал, в джинсовых брюках и выцветшем свитере, к которым я привык. Теперь на ней было длинное платье и туфли на высоком каблуке, а ее светлые волосы, освещенные светом масляной лампы на сундуке позади нее, ниспадали на плечи.


Я постоял там мгновение, ничего не говоря, ее появление было таким неожиданным. Она всегда казалась мне крепкой, основательной норвежкой, и фраза Фуллера "законный владелец" точно подходила к ней. "Ну, так ты заходишь или нет?"


Я медленно вошел, чувствуя себя неуютно. "Боюсь, я не изменился".


"Разве это имеет значение?" Она улыбалась, когда закрывала дверь.


"Нет, я полагаю, что нет". Я смотрел на нее, когда она повернулась в свете лампы, ее длинное платье развевалось, а глаза сияли. Это был первый раз, когда я увидел ее с каким-либо макияжем. "К этому нужно немного привыкнуть".


Она рассмеялась. "Сегодня я праздную". И она добавила через плечо, ведя меня в гостиную: "У меня не было повода для празднования в последние несколько лет. Но когда я увидела герцогиню, выходящую из-за угла Таинга... - Она остановилась, повернувшись ко мне лицом. "Ты никогда не узнаешь, что это значило для меня". А потом она спросила меня, поел ли я. "Я надеюсь, что ты этого не делал".


"Нет, я сошел прямо на берег, как вы и предлагали".


"Хорошо. Потому что в противном случае вам пришлось бы есть два раза в день.'


"Это не невозможно".


Она рассмеялась. "Ты не знаешь, что я приготовил."Ее зубы сверкнули белизной, глаза заблестели. Мне пришло в голову, что теперь она вдова и развевается под каким-то флагом, со столом, накрытым на двоих, кружевными ковриками и грубо вырезанными деревянными подсвечниками. А потом она сказала: "Если бы Ян был здесь, как бы ему это понравилось. Разве вы не чувствуете, что заслуживаете празднования после всей проделанной вами работы? Теперь, снимите, пожалуйста, свои непромокаемые плащи, и мы выпьем.'


Она пошла на кухню и вернулась со стаканами и бутылкой. "Я нашел это, когда разбирал вещи Par - это aquavit, настоящий живой aquavit. Я думаю, это пришло с кораблем из Норвегии, и он хранил это на случай какого-нибудь счастливого дня.'


Она пребывала в состоянии странного приподнятого настроения, охваченная какой-то лихорадочной верой в то, что теперь, когда корабль вернулся на свою старую стоянку, все будет в порядке. "Ты приносишь мне удачу", - сказала она, поднимая свой бокал, улыбаясь мне слишком широким ртом. 'Skal!' И она опрокинула напиток обратно, ее глаза смотрели на меня, наблюдая, чтобы я сделал то же самое.


"Ты пытаешься напоить меня под столом?" Спросил я, когда она снова наполнила мой бокал.


"Может быть. Я не знаю.' Она смеялась, но, я думаю, над собой, над приглашением в своих глазах, которое она не потрудилась скрыть. "Ты не пожелал нам удачи".


Затем я встал, вспомнив, какими официальными могут быть офицеры скандинавских кораблей, и произнес небольшую речь. Она хлопнула в ладоши, и после того, как она выпила, она осторожно поставила свой бокал, держа его чашечкой в своих умелых загорелых руках, ее голова была слегка наклонена, так что светлые волосы каскадом упали на ее лицо. "Я думаю, что мы очень странные партнеры, ты и я, ни один из нас не знает, чего мы хотим от жизни и куда мы идем. Все, что я знаю, это то, что я чувствую внутри себя, что сегодня вечером все по—другому - начало чего-то. Но я не знаю, что.' Она подняла голову и вопросительно посмотрела на меня. "Разве ты этого не чувствуешь?"


Я пожал плечами. "Может быть", - сказал я осторожно.


"Я думаю, что и для тебя это новое начало".


- А как насчет того соглашения? - спросил я. Я спросил ее.


"Ты думал об этом?"


"Нет. У меня не было времени. Но я думаю, нам следует обсудить это сейчас, пока мы еще трезвы.'


- Тут нечего обсуждать. - Ее рука потянулась к бутылке. - Не хотите ли еще выпить? - спросил я.


Я покачал головой. - Не сейчас. Может быть, когда мы с этим разберемся.'


"За этим последует немного вина. То, что вы назвали бы болванством, я думаю. Я купил его в магазине этим утром. Но теперь... - Она снова наполнила мой бокал. "Теперь, я думаю, мы выпьем по последней порции аквавита и за партнерство". Она подняла свой бокал, не глядя на меня, но уставившись в густой светлый ликер. "Видишь ли, у меня было время подумать об этом. Я не вижу способа составить между нами юридический документ, который был бы хоть сколько-нибудь полезен. Я владелец. Ты держишь закладную. Либо мы партнеры, либо один из нас должен найти деньги, чтобы выкупить долю другого. Сколько у тебя денег?'


- Меньше пятидесяти фунтов.


"Ты видишь? Ты не можешь выкупить меня. И у меня ничего нет. Я живу на заемные деньги. Итак, в чем смысл соглашения?'


"Я думал, ты мне не доверяешь?"


"Я не знаю. Твоя голова слишком полна странных идей — о людях, политике и экономике мира. О, не думай, что я шпионил за тобой, но они рассказывают мне все, о том, что ты ешь, сколько ты спишь, о чем вы говорите. И здесь тоже ходят сплетни. Вы пришли повидаться с Хильдой Мэнсон, наводили справки о вашем отце. Дом, где он родился, находится чуть дальше по дороге, и в церкви есть эта табличка, так что я кое-что о нем знаю." Она смотрела на меня, в ее глазах снова появился проблеск юмора. "Я думаю, что, вероятно, ты страдаешь от какого-то отцовского комплекса."Ее рука протянулась и коснулась моей руки. "Пожалуйста, не обижайся. Я эксперт в этом вопросе. У Джен, видите ли, был отцовский комплекс, так что в некотором смысле я была замужем за двумя мужчинами. Далекий Петерсен… Я всегда называл его так, это норвежское слово, обозначающее отца… Фар был с нами всегда, с самого начала нашего брака. Но это не имело значения. Я очень любила этого милого, нежного старика, несмотря на то, что он так глупо относится к деньгам. - Она протянула руку к бутылке. "Итак, ты видишь, я знаю", - сказала она, наполняя мой бокал, но не свой, а затем поднимаясь на ноги. "Теперь мы будем есть. Это рыба, ты не возражаешь?'


Я покачал головой.


"Для начала рыба, потом мясо". Она наклонилась ко мне, смеясь. "Не унывай! Это не конец света, если другой человек знает что-то о том, что происходит в вашем сознании. Для меня это придает тебе определенную целостность. И из-за этого ты не получаешь соглашения, а вместо этого получаешь праздничный ужин. - И она повернулась, чтобы пойти на кухню.


Я предложил ей помочь, но она жестом пригласила меня обратно на стул. Выпей свой напиток и расслабься. Минут через пять, я думаю. А если вам наскучит ваша собственная компания, вон там лежат журналы. - Она указала на столик у окна. "Я присмотрел их для тебя сегодня днем. Путешествие, которое привело Фара Петерсена и Яна на Шетландские острова, описано во второй книге.'


Я поставил свой бокал на стол, переместив лампу так, чтобы она освещала небольшую стопку книг, перевязанных бечевкой. Их было семь, и все, кроме двух, были книгами в твердом переплете, похожими на бухгалтерские книги. Они охватывали плавания с 1966 года, когда Ян Петерсен и его отец начали ловить рыбу в Лервике и Хамнавое. Курсы, скорости, исправления, погода - все было записано, включая время, затраченное на траление, и уловы за каждый рейс. В основном они ловили рыбу в районе Шетландских островов, иногда Оркнейских или Фэр-Айл. Эти путешествия длились неделю, самое большее десять дней. Но летом они рыбачили на Фарерских островах, и тогда путешествия были длиннее.


Я лишь мельком взглянул на эти журналы. Меня заинтересовали две другие, обе тетради с упражнениями. Это были не настоящие журналы, а личные записи о патрулировании, инцидентах и рейсах, совершенных в начале войны. Они хранились у лейтенанта Эдриана Фарранта. Первый охватывал период Скапа-Флоу и эвакуацию британских войск из района Нарвика в Норвегии в июне 1940 года. Второй был отчетом о плаваниях, совершенных зимой 1941/42 года, в основном для встречи с местными рыбацкими лодками у берегов Норвегии, но несколько раз и к самому побережью к северу от Полярного круга. Это было одно из тех, что Гертруда пометила на клочке бумаги: трое мужчин и маленький мальчик были вывезены из Люнген-фьорда в 01.00, согласованное время; Марк Джонстон, диверсант-шахтер из SOE, Кнут Хансен, бизнесмен из Тронхейма, Олав Петерсен, капитан китобойного промысла из Сельмваага, и Ян Петерсен, его сын, 8 лет. Наихудшие условия из возможных, чистое небо и яркий лунный свет. Я пожалел, что со мной не было агента, передавшего по рации сообщение о прибрежном тумане, потому что нас заметили еще до того, как мы вышли из фьорда..


Неудивительно, что лейтенант Фаррант спрятал книги в задней части шкафчика. В каждом случае он называл имена и род занятий тех, кого он высадил в Норвегии, и тех, кого он вывез, в строго засекреченных записях.


Тогда я начал с самого начала, быстро переворачивая страницы, читая только названия с растущей уверенностью в том, что я найду. И в путешествии, которое началось: Отплыл из Гравена в 19.00 6 января, я обнаружил это: Прибыл с автофургона возле Оксфьорда в Финнмарке в 21.33, погода идеальная, низкая облачность и морось, легкий ветер с WNW Снял Нильса Сторксона, как и договаривались. Я думаю, он офицер компании Линге, но с ним еще один человек, Алистер Рэндалл, который утверждает, что он гражданин Великобритании. Сторксон говорит, что он агент, но не один из наших, и настаивает, чтобы я поместил его под охрану. Оба страдают от переохлаждения, а Рэндалл - от легкого обморожения. Он намного старше и весь в шрамах, старая травма. Вооружен только Сторксон. Я отобрал у него ружье и предоставил им каюту на носу камбуза.


Затем следовал краткий отчет о путешествии обратно на Шетландские острова. Заключение: Причалил к причалу 12 января в 09.45 по местному времени и передал пассажиров для допроса. Оба полностью восстановились и оба рассказывают разные истории. Вопрос к разведке. Я всего лишь водитель автобуса…


Я откинулся на спинку стула, уставившись на эту страницу, перечитывая ее снова. Гаррард был прав, и подтверждение того, что мой отец не погиб в Испании, привело меня в замешательство и даже немного озадачило. Агент, но не один из наших. Чья же тогда? Не немцы. Были ли у русских агенты в Северной Норвегии в начале 1942 года?


Дверь на кухню открылась. - Допивай свой напиток и иди есть. - Она поставила тарелки, которые несла, на стол. "Это палтус, приготовленный на пару. Надеюсь, тебе понравится." Я опускаюсь, вспоминая присутствие, которое я почувствовал на мостике, то странное чувство товарищества, когда я стоял один за рулем в тот первый раз. "Все в порядке?" - спросила она. "Ты очень молчалив".


"Все в порядке", - сказал я. Могло ли это быть его присутствием, которое я почувствовала? Был ли он в таком нервном состоянии, что это оставило неизгладимое впечатление?


"Ты думаешь об их путешествии на Шетландские острова. Это было очень опасно, вот так подходить прямо к побережью. "Герцогиня" - не норвежский корабль, подобный лодкам, которые отплывали из Лунны и Скаллоуэя. Она базировалась в Грейвене в Саллом-Во, и именно ее скорость и дальнобойность заставили их использовать ее. Но она отправлялась на побережье только в экстренных случаях или когда это было что-то очень важное. Они отправились в ту поездку недалеко от Петерсена, это был человек по имени Джонстон, английский агент; также для доставки взрывчатки и оборудования.'


Если она и видела имя Рэндалла в журнале, то не упомянула об этом. Вероятно, она не помнила, и когда я открыл бутылку красного вина, а на столе была баранья вырезка, я тоже забыл об этом. Помню, я много рассказывал о своей ранней жизни в Америке и о том, как я проделал свой путь из Германии через Ближний Восток в Индию. Ей было любопытно узнать обо мне, и при свечах, с напитком внутри и пристальным взглядом ее больших глаз я даже рассказал ей о Дюссельдорфе. Иметь возможность вот так свободно говорить, чтобы кто—нибудь меня выслушал - это было то, в чем я, как я обнаружил, очень сильно нуждался. И в довершение ко всему наслаждению было осознание того, что вечер может закончиться только одним образом, и что у нас впереди весь следующий день. Наши руки соприкоснулись один раз, когда я брал поднос с кофе и бутылкой Glen Morangie. Я почувствовал движение ее пальцев, и моя кровь взыграла. Мы сидели, как подобает, на двух отдельных стульях, лицом друг к другу, и потягивали кофе и виски, тихо разговаривая при свете лампы, каждый из нас знал, что должно было произойти, и задержка делала чувство ожидания почти невыносимым. У меня долгое время не было женщины. И теперь, когда вся работа позади, я…


Стук в дверь был внезапным и очень громким. Я подумал, что это, должно быть, Йохан или кто-то с корабля. Гертруда, должно быть, тоже так думала, потому что она сказала, вставая: "Они становятся слишком зависимыми от тебя". Но это был не кто-нибудь с корабля. Это был Сэндфорд, и с ним был полицейский. Он вошел, улыбаясь, его проницательные глаза с первого взгляда оценили уютную интимность комнаты. "Я думал, мы обнаружим, что ты ускользнул сюда".


"Чего ты хочешь?" Я спросил его, но там был констебль, и мы оба знали.


Это был тот же человек, который сопровождал меня в полицейский участок. "У вас на судне работают иностранные граждане. Это верно?'


Я кивнул, и он зачитал четыре имени.


"Они норвежцы", - сказала Гертруда. "Я тоже норвежец. У нас есть разрешения резидентов.'


"Да, я знаю это. Но как насчет разрешений на работу?'


"На них подана заявка".


'Это будет для обновления, или это новые приложения? Мы проверили в Департаменте занятости, и там нет никаких записей ...'


- Это моя вина, - быстро сказала она. "Ну, на самом деле у мистера Петерсена, и никто никогда не беспокоил нас по этому поводу. Но сейчас поданы заявки на получение разрешений, и я встретился с инспектором рыболовства в Лервике. Он согласился порекомендовать их, так что вам не о чем беспокоиться.'


"Нет, если вы отправите людей на берег", - сказал Сэндфорд. "И когда у инспектора будет время подумать об этом, я очень сомневаюсь, что он поддержит ваши заявления". Он выглядел довольным собой, когда повернулся ко мне. "Ты отплываешь завтра, или сегодня воскресенье?" Вам не хватит команды. Я мог бы помочь тебе в этом.'


"Мы справимся", - сказал я.


"Вы не можете выступать в качестве дежурного судна на нефтяной вышке, если ваша численность персонала ниже установленного минимума".


Я уставилась на него, гадая, что за этим кроется. "Вы настоящий морской юрист", - сказал я. И тогда я повернулся к констеблю. - У вас есть ордер? - спросил я.


Он покачал головой. "Никаких обвинений не будет, пока вы отправляете их на берег. Таковы мои инструкции". И когда я попросил его предъявить их, его лицо приняло невозмутимое выражение. "Устные инструкции от моего сержанта", - сказал он. "Я должен проследить, чтобы этих четверых доставили на берег. Возможно, их придется депортировать.'


"Но это нелепо", - сказала Гертруда. "Они живут на борту. Это их дом.'


"Это будет решать Министерство внутренних дел".


Я достал свои непромокаемые куртки из-за двери, где я их повесил. Я кипел от гнева, но у меня было слишком много опыта медленного и неумолимого судебного процесса, чтобы спорить. Мне просто интересно, что задумал этот маленький ублюдок Сэнд-форд.


Гертруда набросилась на меня, когда я застегивал свою клеенчатую куртку. "Ты не собираешься высадить их на берег?" Ее голос был высоким и резким, глаза сверкали. "Ты не можешь. Я запрещаю это.'


"Просто предоставь это мне", - сказал я ей. "Это моя ответственность". Я потянулся за кепкой и надел ее. Затем я отправился в Сэндфорд. "У тебя было много неприятностей из—за этого - почему?"


"Ты заполучил этот корабль хитростью".


"Это не тот корабль, за которым ты сейчас охотишься", - сказал я. "Это команда. Вы хотите, чтобы на борту были ваши люди. Почему?'


Он колебался, его глаза потухли, и я знала, что было что-то еще, что-то, чего он мне не сказал. "Это должна быть команда с шетландских островов", - пробормотал он. "Жители шетландских островов имеют право разрабатывать свою собственную нефть". Но он не мог смотреть мне в лицо, его взгляд перемещался. "Я предложил помощь, вот и все. Не так-то просто найти экипажи.'


"Но у вас есть тот, кто желает и готов взять верх. И твой собственный шкипер тоже?' Здесь было что-то, чего я не понимал. Но я не мог схватить его и вытрясти из него правду, не тогда, когда там стоял констебль. Я взглянул на Гертруду. Ее длинное платье внезапно стало выглядеть неуместно, свечи за ее спиной оплывали на сквозняке из открытой двери. "Я скажу им", - сказал я и вышел, быстро спустившись к посадочному пляжу с помощью своего фонарика. Уже совсем стемнело, накрапывал мелкий дождь, и только ходовые огни траулера были размыты в ночи. Констебль поехал со мной и помог запустить "Зодиак".


"Сколько времени пройдет, прежде чем мы получим разрешения?" Я спросил его.


"Обычно это вопрос нескольких дней. Но в этом случае... - Он выпрямился, глядя на меня в темноте. "Видите ли, сэр, это политика".


"Вы хотите сказать, что Сэндфорд прав и заявки будут отклонены".


"Это только то, что я слышу".


- И кто приказал вашему сержанту отправить вас вниз в это время вечера?


"Я не знаю, сэр".


"Но именно Сэндфорд настаивал на этом вопросе".


'И несколько членов совета тоже.'


Я тогда был в лодке. К счастью, он не настаивал на том, чтобы пойти со мной. Он оттолкнул меня подальше от валунов, а затем я оторвался от суши и поплыл к кораблю. На полпути я остановился и раскурил трубку, капли дождя падали на огонек спички. Звуки аккордеона и поющих мужских голосов доносились до меня из-за воды. Я немного посидел там, размышляя о том, что я собираюсь делать, о политике Шетландии и о том, как я буду отстаивать свою позицию в суде. Но Блок 206 находился в международных водах. Там я был сам себе хозяин, и если в разрешении мне откажут, я все равно смогу отправить людей на берег, когда Гертруда найдет замену. Я снова начал грести, дождь лил порывами, с шипением стекая по мундштуку моей трубки.


Это был Дункан, который ответил на мой оклик, когда я поравнялся с ним. Он помог мне подняться на борт, и я сказал ему запустить двигатели. "Мы отчаливаем, как только снимемся с якоря".


Он не стал спорить, просто кивнул и сказал: "Да. Но тебе лучше мягко сообщить об этом ребятам. У них брюхо набито пивом, и они не придут "в восторг от этой идеи".


Больные, они набились в кают-компанию на корме, их лица вспотели в ярком свете, стол был завален пивными банками, а юный Пер раскачивался в такт мелодии, которую он выжимал из коробки. Песня оборвалась, когда я посмотрел на Йохана, сидящего у камбузного люка. "Ты и раньше выбирался отсюда по ночам, не так ли?" Я спросил его.


"Ты хочешь уйти сейчас?"


"Если мы не пойдем сейчас, мы не пойдем вообще". И я рассказал ему, что произошло.


Он допил банку пива, которую пил, и медленно поднялся на ноги. 'Ja. Мы можем попробовать. ' Он провел рукой по лицу, потирая глаза и слегка покачиваясь. "Какая погода?"


"Темно", - сказал я. "И идет дождь".


- А ветер? - спросил я.


"Все еще с юго-запада".


'Боже. Тогда мы узнаем, когда покинем дом." Послышался гул дизелей, и он повернул. Ларс. Хенрик." Он что-то сказал им по-норвежски, затем спустился по переулку, толкнул дверь на террасу и вышел в ночь, не заботясь о непромокаемых куртках. Хенрик последовал за ним, а Ларс поднялся со мной на мостик. Я не включил освещение на палубе. Нам нужно было ночное зрение. Было очень темно, настолько темно, что я едва мог видеть, как они работают на носовой палубе, - гремела лебедка, и цепь начала натягиваться.


С берега засиял свет. Гертруда отдернула занавески, и когда лебедка остановилась, и Йохан присоединился ко мне на мостике, он вывел нас за конец Таинга, ориентируясь по компасу, взятому по слабому проблеску этого света. Мы потеряли его, как только вышли в Клифт-Саунд, небольшая зыбь под нами и все черное. Мы взяли курс на юг по компасу 175 °, я у радара, а Йохан наблюдал за блеском волн, разбивающихся о скалы. Я думаю, он не доверял электронике, потому что он определил корабль на глаз, и когда мы начали ощущать всю тяжесть моря, он приказал изменить курс на запад.


Он не был штурманом. Он не мог обращаться с секстантом. Он едва мог проложить курс по карте. Но он был родом из Луро и научился управлять лодкой, ловя рыбу на Внутреннем пути к Лофотенам. Мы прошли так близко от Хаусс-Несса, что могли слышать рев волн, разбивающихся о стеки. Тогда он вошел по трапу с правого борта. "Ладно. Теперь мы идем строго на запад. В одной миле по правому борту Грут-Несс. После этого между вами и дном Гренландии ничего не останется.'


Ларс уже поворачивал на 270 °. Я зашел в нишу с картами и включил свет. Фула была очевидным выбором. "На что похоже удержание в Хэм-Во?"


"При таком ветре, боже." Он склонился надо мной над картой, его свитер насквозь промок. "С Фулой все в порядке. Там нас никто не побеспокоит.'


Затем он спустился вниз, и я включил радио на мостике. Было 23.36, и я получил последние новости, что-то о нефтяном пятне у побережья Нортумберленда и о том, что местный депутат внес в Палату представителей предложение о загрязнении окружающей среды и ужесточении государственного контроля над нефтяными вышками. В Халле встреча рабочих верфи для рассмотрения последнего предложения была сорвана боевиками. В связи с импортом рыбы для увеличения поставок и ростом цен на нее на правительство оказывается давление с целью вмешательства в спор… Я включил один из обогревателей и снял непромокаемые плащи, ожидая прибрежного прогноза. Новости казалось далеким, другим миром, когда я слушал звуки корабля, стук носовой части, когда он срывался с гребней волн. Всю свою жизнь ты работаешь ради чего-то, во что веришь, затем три недели упорных, сосредоточенных усилий, и это ничего не значит. Я подошел к радару, но ничего не было видно, и я стоял там, уставившись в черную ночь с набегающими на нас волнами, похожими на серые пятна в темноте, радио заглушало резкий удар носа. Три месяца, и что в конце этого? Я думал о Гертруде, гадая, какими были бы наши отношения сейчас, если бы Сэндфорд не появился. Партнерство, сказала она, но единственный опыт партнерства, который у меня был с женщиной, распался на идеологические споры и взаимные обвинения.


Я переключил Decca на максимальную дальность, и когда линии радиуса изменились, очертания Фулы появились чуть более чем в двадцати двух милях впереди. Скорость семь узлов. Через три часа… Штормовые предупреждения Гебриды, Роколл и Малин: в ближайшие два часа может ожидаться западный шторм силой 8 баллов… Нам пришлось бы встать на якорь близко, чтобы быть с подветренной стороны, а в Хэме наверняка был полицейский участок. Почему все, что я делал, казалось, неизбежно вело к столкновению с властью?


И Сэндфорд — в нем было что-то такое, что-то знакомое, чего я не понимал. Я попыталась разглядеть за яркими агрессивными глазами грубость его манер, но вместо этого я обнаружила, что мои мысли переключились на запись в той тетради. Агент, но не один из наших. И он был на этом корабле, в каюте на носу камбуза. Вопрос к разведке. Где-нибудь, в каком-нибудь архиве, должен был быть отчет разведки. Я попытался представить, что там говорилось, но не мог ясно мыслить. Я устал, мой желудок подташнивал. Так было всегда в начале путешествия. Просто тошнота. Я никогда не был болен. Я облокотился на полку с картами, сдвинув кепку на затылок и вытирая пот со лба.


Два часа спустя рядом со мной появилась внушающая доверие туша Йохана. Он и раньше бывал в Хэм-Во, так что я предоставил это ему, и в 03.07 мы отдали якорь примерно в кабельтове от конца пирса. С подветренной стороны возвышающейся массы Хамнафьельда было тихо и очень мирно, и я отправился на свою койку, думая, что я избежал неприятностей, спрятавшись здесь, под Фоулой.


Мы лежали там всю субботу, и никто нас не беспокоил, пока ближе к вечеру не подошла рыбацкая лодка. На носу судна белой краской были нанесены буквы LK и его номер, и вместо того, чтобы направиться к пирсу, оно направилось прямо к нам, команда на палубе убирала кранцы. Я наблюдал, как она подошла к борту, и пока Хенрик и Ларс снимали с нее варпы, я позвал шкипера, чтобы спросить его, откуда он взялся и чего ему нужно.


"Из Скаллоуэя", - сказал он, высунув голову из деревянной рулевой рубки. "Ты Рэндалл, не так ли?" Я привел к вам мистера Стивенса.' Он что-то сказал через плечо, и из двери в задней части рулевой рубки вышел мужчина, невысокий мужчина с редеющими волосами, одетый в темный костюм. Он посмотрел на меня, и я увидела рот, похожий на стальной капкан, жесткие недружелюбные глаза, легкий разрез глаз. Он не спрашивал разрешения подняться на борт, а направился прямо к борту и поднялся на нашу палубу. Мгновение спустя он был на мостике лицом ко мне. Йохан был там, и Хенрик тоже. Мы играли в криббидж. - Эти двое твоих норвежцев? - спросил я. Тот же тихий голос, твердый и невыразительный, и странный косой взгляд левого глаза. "Тебе следовало высадить их на берег".


"Какое это имеет отношение к тебе?" Мои руки были сжаты, голос напряжен. "Как ты узнал, где меня найти?" Я вспоминал, как хладнокровно он угрожал мне, задаваясь вопросом, думал ли он, что я сделал заявление в полицию, когда он стоял там лицом ко мне, ничего не говоря. "Что заставило тебя последовать за мной сюда?"


"Мы поговорим об этом в твоей каюте." Он резко повернулся и направился к трапу, затем понял, что это в задней части мостика.


"Я не хочу, чтобы ты был на борту". Но он уже исчез внутри, а рыбацкая лодка восстановила ход и шла кормой вперед. Я наблюдал, как она отвалила от нашего борта и направилась к пирсу с надписью Island-Girl на корме, затем я последовал за ним в свою каюту. Он сидел на моей койке с пачкой сигарет в руке. На этот раз он мне ничего не предложил. - Закрой дверь. - Он указал мне на единственный стул с прямой спинкой. "Я так понимаю, вам кое-что известно о предыстории этой буровой операции. Ты знаком с Вильерсом?'


"Нет".


"Но вы слышали о нем — вы знаете, как он действует, что он за человек?"


"Я знаю, что он управляет очень успешной финансовой компанией".


"Ты восхищаешься успехом?" Это был не вопрос, скорее насмешка, слово "успех" прозвучало непристойно. "Он зарабатывает деньги — за счет других, конечно. И в конечном счете страдают рабочие.'


"Вам не нужно давать мне пропагандистскую линию".


"Нет?" Он наблюдал за мной, когда достал сигарету из пачки и закурил. "Просто подумал, что стоит напомнить тебе, вот и все. Прошло некоторое время с тех пор, как ты был рабочим на верфи. Тогда ты был одним из лидеров. Организатор в цеху с даром включать отопление, когда это было необходимо. - Он сделал паузу, затягиваясь сигаретой. Затем он сказал: "До этого вы работали журналистом в Сити. Тебе это не понравилось, не так ли?'


"У всего есть две стороны", - сказал я, задаваясь вопросом, к чему это ведет.


Он улыбнулся. 'Двоякий взгляд на вещи может сбить с толку.'


"Ты приплыл сюда на рыбацкой лодке не для того, чтобы сказать мне это".


"Нет. Но вы были сбиты с толку в течение некоторого времени, и это жаль. В данный момент вы находитесь в совершенно уникальном положении. Уникальный с нашей точки зрения." Он смотрел на меня так, словно пытался принять решение, и я не была уверена, какой из его глаз был сфокусирован на моем лице. "Но тогда, если бы ты не был сбит с толку, тебя бы здесь не было, не так ли?" Он произнес это задумчиво, звук радио на мостике почти заглушал его слова. "Ты бы не приехал на Шетландские острова, пытаясь разузнать о своем отце, и не угодил бы на этот траулер".


Так это был траулер, который доставил его сюда. - При чем здесь траулер? - спросил я.


Но он проигнорировал мой вопрос. - Теперь Вильерс, - пробормотал он. "Вы бы сказали, что Вильерс типичен для этого города?"


"Один аспект этого, да. Но не город в целом. Это довольно обыденно.'


"Конечно. Банки, страховые компании и паевые фонды. ' Он тихо улыбнулся про себя. "Но публика видит это не так. Все, о чем они читают, - это о застройщиках, земельных спекулянтах, о том, что те, кто попадает в заголовки газет, слишком быстро богатеют, в то время как рабочих объявляют уволенными или борются с руководством и правительством за повышение заработной платы, которая никогда не догонит инфляцию. Посмотрите на Вильерса с его финансовыми компаниями и виллой на Бермудах, а также его поместьем в Хэмпшире, двумя самолетами и квартирой в Белгравии. Это капиталистический образ, который понятен общественности. Девушки, вечеринки, виллы за границей — и кто платит? В конце концов, они это делают. - Он внезапно наклонился вперед. "Вот почему нас интересует Вильерс. Лицо капитализма в его самом уродливом проявлении.'


Он сильно отличался от боевиков, которых я встречал, — никакой теплоты и говорил штампами. - Вильерс счастлив в браке, у него двое детей, - устало сказала я. - И он работает...


"Я думал, ты сказала, что никогда не встречалась с ним?" Он все еще наклонялся вперед, его взгляд стал жестким.


"Я не видел. Но я читаю газеты.'


- Понятно. - Он уставился на свою сигарету, его губы сжались в тонкую линию. - Ты в замешательстве, не так ли? - Он слегка пожал плечами. "Что ж, с этим ничего не поделаешь. Вильерс очень подходит для нашей цели. И ты тоже. На самом деле не имеет значения, что ты считаешь его таким похвальным.'


"Я этого не говорил. Ты искажаешь мои слова.'


Затем тишина, долгое, неловкое молчание. Наконец он сказал, говоря медленно: "Возможно, это поможет вам понять, какое значение мы придаем этому, если я введу вас в курс дела. Вы, конечно, знаете, что мы вольно или невольно можем прибегнуть к услугам довольно многих журналистов. Недавно у нас был очень хороший человек, изучавший технологию поглощения Вильерса и компании, которые он захватил. Это последнее, что касается вас, предложение Villiers Finance and Industrial, известное как VFI, для всей столицы судоходства Невен-Клайд. Предложение было сделано очень вовремя — в январе прошлого года, когда "Невен-Клайд" только что сообщила о крупных убытках по контракту на строительство гавани в Бразилии.'


"Это меня не интересует", - сказал я. "Сейчас я управляю траулером".


Он ткнул в меня сигаретой. - Ты думаешь, что сможешь сбежать после всех этих лет? - Он наблюдал за мной, и раскосость его глаз приводила в замешательство больше, чем когда-либо. "Все не так просто, Рэндалл. У всех нас есть свое прошлое, и прошлое накладывает свои обязательства.' Жесткий рот выдавил улыбку. "Мальчиком ты мог убежать в море. Не как мужчина.'


Он медленно откинулся назад, и его голос был тихим и расслабленным, когда он продолжил: "Проблема "Невен-Клайд" заключалась в том, что они диверсифицировались, в основном в областях, где их опыт был ограничен. Они потеряли деньги, и они потеряли поддержку своих акционеров. Предложение VFI было объявлено безоговорочным 14 марта. Вильерса привлекали офисы судоходства в различных частях света и убытки, накопившиеся за эти годы, которые он теперь может компенсировать за счет прибыли для целей налогообложения. Строительный бизнес уже продан. Керамика N-C уже поступила в продажу. То же самое можно сказать о N-C Textiles, небольшой компании, специализирующейся на трусиках и бюстгальтерах, с фабрикой в Белфасте, N-C Plastics, производящей кукол и садовую мебель, и N-C Musicals, звукозаписывающей компании поп-музыки.'


Это вернуло меня в те дни, когда я был журналистом, к вращению и сделкам, которые были частью фона жизни в Городе. Это окрасило все мое мышление, повлияло на все мое мировоззрение. Но сейчас — сейчас это меня не касалось. Только море. Море, по крайней мере, было чистым, с четкими очертаниями, безличным, без ненависти, жадности или горечи. Стихийная сила, ничего больше, ничего сложного. Но я не мог объяснить это такому человеку, как этот, его монотонный голос: "Все это слишком сложно, чтобы поразить воображение публики. Раздевание, торговля собственностью, даже увольнения — у них все это было раньше. И в любом случае, многое из этого находится у них над головами. Но нефтяная вышка... - Он сделал паузу, его глаза следили за моей реакцией, пока он затягивался сигаретой. "Два года назад "Невен-Клайд" выкупила долю в "Норт Си ойл", приобретя компанию под названием "Стар-Трион". Его единственным материальным активом была одна из первых морских буровых установок, построенных в этой стране, — буровая установка под названием North Star, которую они приобрели подержанной. Это установка, которая будет бурить здесь, в блоке 206. Star-Trion эксплуатировала его в качестве буровых подрядчиков. Но еще на аукционе 1971 года они подали заявку на две области к западу от Шетландских островов. В то время крупнейшие нефтяные компании концентрировались на собственно Северном море. Районы Северо-Восточной Атлантики считались опасными для имеющихся в то время буровых установок. Кроме того, с геофизической точки зрения они не были полностью оценены. "Стар-Трион" получил их обоих по очень низкой цене.'


"Вы намекаете, что буровая установка небезопасна в этих водах?" Я спросил.


"Да, я так думаю. Там, где они собираются бурить, глубина моря составляет почти двести метров - примерно предел для Северной звезды. Конечно, публику можно заставить увидеть это таким образом. Особенно рыбаки, если в результате произошло сильное загрязнение нефтью.'


"Результат чего?" - требовательно спросил я. "Что, черт возьми, ты предлагаешь?"


"Забастовка на борту. Это для начала.'


"Насколько я слышал, никогда не было забастовки на морской буровой установке".


- Нет, пока нет, не настоящий. - Он медленно затянулся сигаретой. "А ты думал, что я имел в виду?"


"Любой, кто может организовать преднамеренный поджог дома человека ..."


"Вы никогда не были в Северной Ирландии, не так ли? В любом случае, они не знали, что маленькая девочка была в доме.'


"Имело бы это какое-то значение, если бы они это сделали?"


Он пожал плечами, наблюдая за клубящимся дымом от его сигареты. "Отправь этих четырех норвежцев на берег и замени их нашими людьми", - тихо сказал он. "Это все, что тебе нужно сделать".


Я покачал головой, предупреждение Гаррарда ясно прозвучало в моем сознании. "Ты объявляешь не забастовку, а что-то другое, не так ли?"


Он поднял глаза и уставился на меня. "Ты беспокоишься о своем будущем?" Он не стал дожидаться моего ответа, а сразу продолжил: "Вы ошибаетесь, когда говорите, что на буровой установке в Северном море никогда не было забастовки. В октябре прошлого года был еще один, но подрядчику удалось скрыть это от газет. В основном это были шотландцы, поэтому он привез две новые буровые бригады, все американцы. На борту произошла драка, и один или два человека получили ранения. Но он снял "страйкерс" со своей установки." Он тихо улыбался сам себе. "Единственная проблема в том, что теперь никто не будет работать на буровой установке, кроме иностранцев, так что это стоит намного дороже".


"Что это была за установка?"


"Неважно, какая установка. Мы внедрились в несколько буровых бригад. В результате мы стоим у порога трех буровых установок, может быть, четырех, если Северная Звезда примет наших людей в качестве замены двум рабочим, попавшим в беду на берегу.'


"Тогда почему вы хотите, чтобы ваши люди находились на борту моего корабля?"


Он посмотрел на меня, колеблясь. Затем он сказал: "Я говорил вам, Северная звезда - это старая установка, и она не подходит для Северо-Восточной Атлантики. Если она вырвется на свободу и потащит… Угроза катастрофы на море - это всегда новость, и у нас есть шанс обнародовать наши требования по причине опасности. Бурильщики были бы рады некоторой огласке ставок оплаты. Публика думает, что даже поденщику платят целое состояние. Он этого не делает. Он работает двенадцать часов подряд, двенадцать часов без выходных и раз в две недели он на берегу. Ему за это не платят, так что вам придется разделить его еженедельный платежный пакет на два.'


"И ваши люди позаботятся о том, чтобы якоря тянулись, не так ли?"


Он пожал плечами. "Они, вероятно, все равно будут тянуть".


"Но ты должен убедиться, что они это сделают". Я уставился на него. Кем он был, этот холодный, жесткий маленький человек, всегда работающий на заднем плане? Это саботаж.'


Он не отрицал этого. Все, что он сказал, было: "Никто не пострадает".


"Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще можешь знать?'


"Когда вы увидите размеры буровой установки, вы поймете, что об этом не может быть и речи. Но это попадет в заголовки газет, и тогда Вильерса будут рассматривать как капиталистического игрока, работающего с устаревшим оборудованием в опасных водах.'


"Ты рискуешь не своей шеей", - сказал я.


"Ни твой". Ровный, жесткий голос внезапно стал резким. "Отправь этих четырех норвежцев на берег и замени их нашими людьми. Это все, что тебе нужно сделать.'


Я покачал головой, мои руки вспотели, внутри все похолодело. "Есть что-то еще, не так ли?" Это отсылка к Северной Ирландии. Он был достаточно хладнокровен и для этого тоже. "Должно быть что-то большее, иначе ты не стал бы ввязываться во все эти неприятности".


Он затушил свою сигарету. "Не для тебя. Не так, как мы планировали." Он наблюдал за мной, и теперь его прищур приобрел странно угрожающий оттенок, так что у меня возникло ощущение, что именно этот небольшой физический недостаток — и он был всего лишь небольшим — исказил его психику. "Спор о зарплате, остановка операций — это привлекло бы внимание к буровой установке. И если мы сможем напрямую привлечь Вильерса, тем лучше. Тогда, если буровая установка остановится в тот момент, когда они добудут нефть... - Он пожал плечами. "Много "если"… Но сейсморазведка, завершенная сразу после того, как Вильерс стал владельцем компании, делает вероятным нефтяное месторождение.' Он говорил тихо, но в его голосе была настойчивость, его разум был сосредоточен на своих планах. Тогда у нас могла бы произойти крупная экологическая катастрофа, и Вильерса заклеймили бы как человека, стремящегося заработать миллионы на нефти, не заботясь ни об окружающей среде, ни о рыбаках, которые зарабатывают на жизнь морем." И он добавил, подчеркивая свои слова: "Он создан специально для нашей цели".


Затем он сделал паузу, гася сигарету. "Я рассказал тебе больше, чем намеревался. Но ты должен был бы знать, в конце концов. И лучше, если это исходит от меня, чтобы вы поняли, что поставлено на карту. ' Его голова дернулась вперед. "Ты должен понять кое-что еще. Ничто — ни ты, ни кто—либо другой - не встанет у нас на пути. Его рука опустилась на шкафчик рядом с ним. - Ничего. Ты слышишь? Этот ваш корабль, и вы его хозяин - у нас никогда больше не будет такой хорошей возможности, как эта. Ты здесь на чартере на три месяца. Меньше чем через месяц никто даже не заметит, что ты там. Тебя примут как часть пейзажа. - Он поднялся на ноги. Бурение первой скважины займет около пяти недель. Это наша информация. Я пришлю сменный экипаж и оборудование, которое нам понадобится, на местном судне примерно через три недели.'


Я напомнил ему, что миссис Петерсен отвечала за замену экипажа. "Ты не заставишь ее принять твоих мужчин".


Но он отмахнулся от этого. "У нее не будет выбора. Сэндфорд проследит за тем, чтобы ваши норвежцы не получили разрешения на работу, а с учетом давления, которое мы будем оказывать на рыбацкое сообщество, ни один шетландец не пойдет добровольцем.'


Я стоял лицом к нему тогда, с глубокой пустотой внутри меня. Маленький, незначительный человечек с повязкой на глазу, и я его боялся. Глубоко внутри он пугал меня. "Кто ты такой?" Я спросил его. Имя не имело значения. Но откуда он взялся? Каково было его прошлое? Его лицо было пустым, ни один мускул не дрогнул. "Тот шкипер сказал, что тебя зовут Стивенс". Даже имя могло бы заставить его казаться более человечным.


"Альф Стивенс". Такой тихий голос и эта тонкая улыбка. С таким же успехом это мог быть Билл Смит.


"Ты понимаешь, что полиции известно, что я здесь. Инспектор Гаррард из Лондона -'


"Они ничего не имеют против тебя".


"У них есть мой послужной список, досье, несколько файлов".


Он рассмеялся. "Все так, как я тебе говорил. Прошлое остается с тобой. Спасения нет." И с жестокой откровенностью добавил: "Они не могут предъявить вам обвинение, пока наш свидетель не заговорит. И он не сделает этого, пока ты сотрудничаешь. Все в порядке?' Он посмотрел на меня, одноглазый, левый прищурился в угол, где я сидел.


"Теперь, если бы вы дважды включили сирену ..." Затем он повернулся к двери, очевидно, настолько уверенный во мне, что ему не нужен был ответ. Именно эта абсолютная слепая уверенность превратила мой страх перед ним в гнев.


Два шага, и я схватил его за плечо, разворачивая к себе, мое лицо было совсем рядом с его. "Я мог бы уплыть отсюда прямо в Абердин и передать тебя".


"Ты действительно мог". На его лице не было никакого выражения, ни страха, ничего. "Мое слово против твоего и политической власти за моей спиной. Ты можешь попробовать, если хочешь, но ты не выиграешь.'


"На этой платформе будет пятьдесят или больше человек. Вы ожидаете, что я подвергну опасности их жизни ..."


"Я же говорил тебе. Никто не пострадает. ' Он снял мою руку со своего плеча, глядя на меня так, как будто меня каким-то образом следовало пожалеть. "Ты похож на своего отца, не так ли?"


"Что ты имеешь в виду?"


"Я думаю, ты знаешь. Вы наводили справки.'


- Я знаю, что его вывезли из Норвегии...


"Он был скомпрометирован. А потом... - Он пожал плечами. "Реабилитация может быть длительным процессом. Немногие выжили.'


Я стоял как вкопанный. "Что ты пытаешься мне сказать?" Мой голос звучал напряженно, мой разум онемел. "Он жив — ты это хочешь сказать?"


Он пристально посмотрел на меня. - Это что-нибудь изменит? - тихо спросил он. Но я был слишком удивлен, слишком потрясен, чтобы что-то сказать. "Предположим, вы смогли бы поговорить с ним?"


Я не мог в это поверить. Я не хотел в это верить.


Эти строки из Браунинга, маленькая табличка — "Это неправда", - услышал я свой голос, и в горле у меня перехватило. "Это невозможно".


Он рассмеялся. "Я думаю, ваш инспектор Гаррард. я бы сказал тебе по-другому. - И он добавил, его голос снова стал жестким: - Но ты не можешь пойти к нему, не так ли? Он слишком много знает о тебе. Ты не можешь идти в полицию, никто. Итак, ты делаешь то, что мы тебе говорим. В противном случае вы больше никогда не узнаете ни минуты покоя. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Чтобы меня оставили в покое. Он кивнул. "Что ж, после этого ты будешь им, если будешь сотрудничать". Он мгновение смотрел на меня, затем повернулся и вышел из каюты. Я слышал, как он попросил Хенрика дать два гудка, звук его шагов по трапу, а я стоял там, не в силах пошевелиться, не в силах думать.


Я не ходил на мост, пока не услышал рядом рыбацкую лодку. Он уже был на борту. Он повернулся и посмотрел на меня, а затем исчез в рулевой рубке, и лодка отчалила от нас. Я наблюдал, как он мчался по Хэм-Во, и гул его дизеля эхом отдавался в ответ, пока он не исчез за Баа-Хед. Тогда был шестой час, и команда уже кормилась. Я выпил свой на мостике, один, а потом пошел к своей койке. Но я не выспался, и в 03.30 мы снялись с якоря и покинули Фулу, направляясь на встречу с Северной Звездой.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БУРОВАЯ УСТАНОВКА


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Когда мы прибыли на место вскоре после 11.00 в воскресенье, 20 апреля, не было никаких признаков буровой установки. Судно Decca лежало в дрейфе перед двумя расположенными в линию маркерными буями. Дан-буи, отмечающие положение восьми якорей, были уже установлены и равномерно распределены вокруг буровой площадки, которая сама была отмечена буем с желтым флажком. На всех датчиках были огни. Я находился на расстоянии оклика от судна Decca и спросил его шкипера, когда прибудет буровая установка.


"Ты в режиме ожидания?" Это был маленький человечек в ярко-красной шерстяной шапочке на круглой круглой голове. Последнее, что я слышал о расчетном времени прибытия, было 17.00. Но она будет позже этого. Буксир не приспособлен для работы, и даже с двумя судами снабжения на буксире вчера они развили едва ли полтора узла. Изменение направления ветра может помочь.'


Значит, они встанут на якорь ночью?'


"Конечно, они будут, и это может стать отличной заварушкой, так что держись подальше, пока они не начнут звать на помощь.


Всего несколько недель назад я выловил одного бедолагу. Он был черным, как воронья задница, и когда мы его поймали, то обнаружили, что якорный трос оторвал ему половину головы. Скажи своей команде, чтобы она смотрела, как эти парни делают свое дело на плоских железных палубах кораблей снабжения, тогда они поймут, какая тепленькая работенка им досталась. - Он ухмыльнулся, помахал рукой и вернулся на свой мостик.


Повар стоял у поручня подо мной, и я услышал, как он сказал: "Да, но они проводят в городе несколько вечеров в неделю, а не торчат здесь три проклятых месяца". Его звали Флетт, и он был родом с Оркнейских островов.


Мы могли слышать радиообмен с буровой установки, но ничего из этого не передавалось голосом, и вскоре после полудня мы засекли его на нашем радаре. К тому времени море успокоилось, осталась лишь небольшая зыбь. Ветер был юго-восточный, слабый, видимость хорошая, и примерно через час она начала появляться из-за горизонта. Очертания судна увеличивались очень медленно, и мы барахтались на волне, играя в криббидж, пока ближе к вечеру к борту не подошел корабль Decca и попросил нас занять позицию в четырех кабельтовых по левому борту, чтобы сформировать "ворота", ведущие к буям-указателям местоположения. К тому времени буровая установка выступала из моря, как колоссальный стальной водяной жук, ее размеры подчеркивались тем фактом, что она летела высоко на своих четырех "торпедах", которые были разгерметизированы примерно в двадцати футах от поверхности. Она была все еще более чем в двух милях от нас, и когда мы выдвинулись на позицию, последний водянистый отблеск заходящего солнца засиял на высокой антенне буровой вышки, название "Полярная звезда" было ясно видно сбоку платформы. Теперь она поворачивалась, очень постепенно, чтобы войти во "врата"


против течения, наше радио принимает инструкции инженера баржи двум судам снабжения и буксиру, который уже спускал свой буксир.


"Полярная звезда" — тетиве лука - как только мы займем позицию над отметкой, я говорю тебе, тогда ты оставляешь "Раттлер" удерживать нас и ставишь первый якорь, не так ли?"


"Вас поняла Северная звезда".


"Ведущий номер два зе первый номер один". Судя по звуку, голландец, и в этом последнем проблеске мы могли видеть две фигуры на вертолетной палубе, один с рацией у рта, поскольку он выполнял обязанности буксировщика.


"Вас понял".


И затем капитан другого судна: "Вы полагаетесь на прилив, чтобы удержать ее, но предположим, что мы получим боковой ветер?"


"Прогноз у нас хороший — значит, мы снимаемся с якоря, все в порядке, не так ли?"


"Неужели это?" Голос потрескивал от акцента. "Тебе не обязательно бросать чертовы якоря в темноте, приятель".


"Тогда мы положим их снова завтра, если они не годятся", - невозмутимо ответил голландец. И, гораздо тише, другой голос— "Смотри, чтобы с первого раза они уложили их правильно, Питер. Я не хочу никаких задержек, когда буровые бригады...' Голос затих, но что-то в его четкости заставило меня задуматься, не Вильерс ли это стоит там, наверху, рядом с инженером баржи. Я вспомнил, как несколько лет назад читал, что он чудом избежал крушения, когда прототип, принадлежавший приобретенной им небольшой авиационной компании, разбился во время испытаний на посадку и взлет. Он был из тех людей, которые получают удовольствие от того, что находятся на месте в начале нового предприятия.


Зловещий отблеск солнечного света исчез, платформа тяжело зашевелилась. Быстро сгустились сумерки, набежали низкие тучи, огромное сооружение поравнялось с нами, двадцать стальных колонн высоко стояли на погруженных понтонах, вышка-решетчатый палец - торчала из-за туч, рубиновое сияние ее сигнальных огней придавало ей праздничный вид. "Декка" вызывает "Северную звезду", "Северная звезда" вызывает "Раттлер" — радио на нашем мостике затрещало инструкциями, когда буровая установка, теперь сверкающая огнями, приблизилась к крошечной точке локационного буя.


Была ночь, прежде чем "Полярная звезда" вышла на позицию, и "Тетива", меньшее из двух судов снабжения, развернулось кормой вперед, чтобы ее буксирный трос был спущен. Было 21.17. Дуговой фонарь качнулся, когда кран буровой установки пришел в движение, один из членов экипажа, цепляясь, как муха, за поручни палубы, держась рукой за тяжелый крюк, направляя его в ушко якорного вымпела. Похожая на бронтозавра голова крана приподнялась, чтобы вытащить якорь из корпуса на подводной части колонны, затем наклонилась вниз, когда "Тетива лука" дала задний ход, люди двигались по плоской палубе судна снабжения, балансировали на корме, чуть в стороне от роллера, протягивая руки в перчатках, чтобы прикрепить вымпел к тросу лебедки, а помощник стоял, приложив рацию к уху.


Я приблизился, чтобы посмотреть, как это делается, голова крана снова поднялась, и с кормы "Тетивы" поднялась белая пена, когда взревела лебедка, вымпел волочился за 15-тонным якорем, пока большая скоба в верхней части его основания не поднялась из воды, крепко прижавшись к толстому круглому стволу кормового катка. Тяжелый зажим, прикрепленный тросом к фальшборту, был защелкнут, матросы на палубе закрепили длинный трос вымпела, прикрепленный к одному из трехтонных якорных буев, и барабан лебедки высоко на углу буровой установки, расплачиваясь тросом, когда началась буксировка, к крошечному огоньку указателя положения якоря, поднимающемуся и опускающемуся на волне.


На постановку этого единственного якоря ушел почти час, люди на судне снабжения никогда не останавливались, двигаясь так проворно, когда их плоское суденышко барахталось под грузом, что они выглядели как танцоры балета на освещенной сцене кормовой палубы. К полуночи был спущен второй якорь, и "Раттлер", освобожденный от буксира, присоединился к "Тетиве", крану, который находился в почти постоянном движении, подавая им двоим вымпелы и буи. И все время, пока мы находились в дрейфе, чуть в стороне от якорных кабельных линий, наше радио было настроено на разговор по рации. Была только одна заминка, и это было ближе к рассвету.


"Полярная звезда герцогине… приближаемся к № 5 — ve haf якорь № 5 заклинило, и мы высылаем водолазов вниз.'


Двух ныряльщиков в гидрокостюмах, с аквалангами за спиной, спускали краном в стальной клети, их факелы сияли, как морское сияние, когда они плавали вокруг корпуса колонны № 5. Трос вымпела обмотался вокруг одной из якорных флюгеров, и мы лежали там, а над нами возвышалась буровая вышка, в то время как вымпел был снят и спущен, и к нему прикрепили новый вымпел, якорь был поднят вспомогательной лебедкой на палубе буровой вышки.


К тому времени, когда был брошен последний якорь и буровая установка была натянута всеми восемью лебедками должным образом, уже рассвело. "Тетива" уже скрылась за горизонтом, корпус "Раттлера" разбит, оба на обратном пути в Абердин. Корабль Decca ушел ночью. Теперь остались только мы сами, одинокий траулер, несущий вахту вокруг буровой. Было 06.28, я передал управление Йохану и лег спать.


Казалось, я едва успел закрыть глаза, как чья-то рука потрясла меня, и голос Хенрика произнес: "Буровая вышка выслала за вами лодку". Это была надувная спасательная лодка с одним из водолазов у подвесного мотора, итальянцем с темными вьющимися волосами и тонкими оливковыми чертами лица. "Исса, мистер Вильерс. "Я хочу поговорить с тобой".


Это была ухабистая поездка, и лодка двигалась на большой скорости, а северный бриз поднимал небольшие волны, поэтому были возможны только обрывки разговоров. Его звали Альфредо, и он был одним из водолазов, которые спускались вниз, освобождая якорь. 'Исса очень холодная, си… Где мой друг? Это Милан. Но не так давно, я имею в виду. " Он был в Северном море уже два года, до этого в Нигерии. 'Si, у меня есть жена и два бамбини. Эти мальчики-отличники, у них растет шотландский акцент". Белые зубы сверкали от смеха, а носы опускались, когда мы пронеслись под гигантской тенью причала от буровой установки. Плеск волн о колонны, водоворот набегающего прилива, а затем ржавое железо бесконечной лестницы, охватывающей колонну и поднимающейся к далекому блеску неба высоко над головой. "Ты идешь в офис толкателя инструментов. Они говорят вам, где мистер Вильерс. Понятно?'


Несмотря на то, что балластные цистерны были взорваны, а торпедообразные понтоны погрузились с буксировки на глубину почти шестьдесят футов, я подсчитал, что от уровня моря до вертолетной площадки было более пятидесяти футов. Я вышел как раз рядом с чудовищным барабаном лебедки № 4. Офис толкателя инструментов представлял собой стальную будку, вход в которую вел с вертолетной площадки, а за ней находилась трубная палуба, заваленная трубами, стальными обсадными колоннами, буровыми долотами, всем необходимым для бурения железом, всего около 2000 тонн. За трубным настилом находился стальной поддон для подъема труб на этаж вышки, а над ним возвышалась, подобно огромному пилону, сама вышка вышки.


Я толкнул дверь кабинета толкателя инструментов, и мужчина с загорелым лицом в ярко-красной кепке с козырьком оторвал взгляд от журнала с картинками для девочек, который он читал. Позади него была сложная схема с аварийными индикаторами для предотвращения выброса. Конечно, у них были бы меры предосторожности, и эта схема, такая подробная, такая всеобъемлющая — я постоял там мгновение, уставившись на нее. Трубные тараны, сдвиг вслепую — я не могу вспомнить их все, но четыре или пять предохранителей, каждый с красной сигнальной лампочкой, которая подает сигналы опасности после принятия мер. При всех этих мерах безопасности не представлялось большой опасности того, что волочащийся якорь вызовет загрязнение нефтью.


"Ты кого-то ищешь?" Мужчина в фуражке с козырьком подозрительно рассматривал меня.


"Мистер Вильерс", - сказал я. Больше, чем что-либо другое, вид этой схемы напомнил мне о природе этой колоссальной машины, о сложностях работы глубоко под водой и еще глубже в слоях породы под морским дном.


Он небрежно направил меня в офис инженера баржи. Это было на одну палубу ниже, в помещения экипажа, прямо напротив поста управления балластом. Я мельком увидел инженера, сидящего за огромной консолью, полной манометров, а всю стену напротив него занимала панель диаграмм с красными и зелеными огоньками, по бокам которой располагались индикаторы балласта, похожие на гигантские датчики температуры. Затем я зашел в офис, и двое мужчин стояли за столом в углу, изучая большой лист дизайна, их белые защитные шлемы покоились на стопке книг. Они повернулись, когда я вошел, и один из них, невысокий плотный мужчина с волосами, которые стояли торчком, как щетка, и очень голубыми глазами на морщинистом, измученном солнцем лице, сложил рисунок, опираясь на него руками. На нем был выцветший анорак поверх грязной футболки. Другой был одет в небесно-голубой свитер, из-под которого выглядывал чистый воротничок белой рубашки, и аккуратно отглаженные, безукоризненные брюки. Он был выше, худее, с более живыми чертами лица. "Вы шкипер этого траулера?" - спросил он. Я кивнул, и он протянул мне руку. "Вик Вильерс". Его хватка была твердой, его глаза смотрели на мое лицо, оценивая меня. - Долгая ночь, а? - спросил я.


"Я только что лег спать", - сказал я.


"Извини за это. Как бы тебе понравилось управлять одним из этих кораблей снабжения?'


"Я думаю, у меня, возможно, нервный срыв".


Он рассмеялся. "Вы никогда раньше не видели, как буровая установка ставит якоря?"


"Нет".


- Я тоже. Очаровательно!' В его голосе чувствовалось скрытое волнение. - Это Питер ван Дам. - Он повернулся к мужчине рядом с ним. "Бог знает, сколько раз он это делал, а, Питер? И у него нет язвы в животе.'


Невозмутимое лицо голландца расплылось в улыбке, когда он сделал преувеличенное усилие, чтобы втянуть свой выступающий живот. "Язвы появляются только тогда, когда вы начинаете терять жизни, не так ли?"


"Что ж, здесь ты ничего не теряешь". В манерах Вильерса произошла едва заметная перемена, улыбка исчезла, а вместе с ней и юмор. "Ты улетаешь первым рейсом, не так ли? Увидимся, прежде чем ты уйдешь. ' Он коротко кивнул в знак согласия и повернулся ко мне. - Садись. - Он указал мне на один из стульев, расставленных вокруг низкого столика, заваленного пустыми кофейными чашками и журналами о нефтяной промышленности. Дверь за голландцем закрылась, и мы остались одни. В комнате было душно, полно несвежего сигаретного и сигарного дыма, ослепительного света флуоресцентного освещения. Я нервничал и внезапно почувствовал сильную усталость, всепроникающий гул механизмов действовал усыпляюще.


- Ты хотел меня видеть, - пробормотал я. Он стоял там, уставившись на меня, и я задавалась вопросом, подозревал ли он что-нибудь. "Это из-за разрешений на работу?" Если бы дело было не в разрешениях на работу…


"У нас, конечно, был отчет. Такой выход в море был немного своевольным, из тех, что расстраивают местных ". Но он улыбался, когда садился напротив меня. "Я попросил Фуллера открыть офис в Скаллоуэе прямо сейчас. Он все исправит для тебя. В любом случае, тебе не нужно беспокоиться о разрешении на работу здесь. - Он вытянул ноги, откинувшись назад, свет заиграл на темной щетине его подбородка. "Кстати, что ты думаешь о Фуллере?"


Я пожал плечами. Что, черт возьми, он ожидал от меня услышать? "С твоей точки зрения, он хороший человек".


"Никаких обид?"


"О чем?" - спросил я.


Его рука переместилась на стол, длинные чувствительные пальцы выбивали легкую дробь. "Эта хартия. Он быстро отделал тебя, не так ли?'


"Я предполагал, что это была твоя идея выкупить закладную".


"Что ж, многое из этого в твоих интересах, пока ты выполняешь свою работу и остаешься на станции". Он сидел там мгновение, уставившись на меня, ничего не говоря, и у меня было ощущение, что он пытается принять решение о чем-то, пальцы все еще постукивали по крышке стола. "Ты удивляешься, почему я позвал тебя сюда, после того как мы оба не спали всю ночь." Его загорелое лицо было красивым, почти мальчишеским, глаза темные под темными бровями, волосы почти черные. "Вы, вероятно, думаете, что, поскольку я занимаюсь финансами компании, меня не интересуют люди. Но управлять бизнесом или траулером — это одно и то же: все должны соответствовать. Ты, например. - Он подался немного вперед в своем кресле. "Что заставило вас спасти эту лодку, а затем взять чартер на три месяца?"


"Это подходящее занятие для старого траулера".


- И тебе нравится море. - Он улыбнулся, снова откидываясь назад. Он знал, что это не ответ на его вопрос, но он пропустил это мимо ушей, вместо этого спросив меня о спасении и о том, как нам удалось снять ее со скал и вовремя отремонтировать. Он казался искренне заинтересованным. Это была та сторона его характера, которой я не ожидал, - энтузиазм к физической практичности, и когда я попытался ответить на его подробные вопросы, я начал понимать, что побудило его сыграть в нефтяную игру, почему он оказался здесь, проявляя личный интерес к установке этой буровой установки, которую приобрел более или менее случайно. И поскольку он казался впечатленным тем, что мы сделали, я обнаружил, что отношусь к нему с теплотой.


Это было очень наивно с моей стороны, но я устал, и атмосфера была расслабленной. И когда он перешел к расспросам о моем прошлом, это показалось вполне естественным. Полагаю, я тоже был немного польщен, и поскольку я думал, что его вопросы проистекали из желания бизнесмена максимально использовать всех, кто с ним связан, я рассказал ему о себе ровно столько, чтобы придать ему уверенности.


"Так твой отчим был промышленником?"


"Да - небольшой оружейный завод. Это было во время войны. После этого он переключился на потребительские товары длительного пользования.'


"И вы приехали в Англию, чтобы учиться на Лондонской фондовой бирже и работать финансовым журналистом". Но вместо того, чтобы спросить меня, почему я не остался в журналистике, он начал обсуждать нынешние экономические перспективы, ситуацию с топливом и будущее страны в валютном мире, где доминируют нефтяные доходы ближневосточных властителей. Он был даже более оптимистичен, чем пресса или даже политики, полагая, что морская нефть может решить все проблемы платежного баланса Великобритании. Прошло много времени с тех пор, как я разговаривал с кем-либо его уровня, и, несмотря на усталость, я нашел это чрезвычайно стимулирующим.


"Итак, у нас есть шанс снова стать богатыми, изменить весь экономический климат в стране. Но как насчет политического климата? Изменится ли это?' И, не задумываясь, я сказал: "Да. Политический климат зависит от экономического, не так ли?' И я добавил, сознавая, что сейчас придаю форму мыслям, которые смутно возникали у меня в голове в течение некоторого времени: "Это то, что наши политические лидеры, безусловно, лидеры нашего профсоюза, не сразу поняли. Масса людей, конечно, они понятия не имеют — не об экономике. Но политический климат, это другое. Они - политический климат, и каким-то неуловимым образом они чувствуют перемены, не понимая причины.'


"Ты действительно так думаешь?"


"Да, я знаю. Вы меняете экономический климат, тогда политический климат тоже должен измениться ".


Он покачал головой. "Я понимаю твою точку зрения. Но я не могу согласиться с тобой. Это курица и яйцо. Экономический климат зависит от сотрудничества союза. Никакого сотрудничества со стороны союза, никаких изменений в экономике страны. Может быть, это то, чего они хотят, а?'


"Боевики, да", - сказал я. "Они хотят анархии.


Но это не то, чего хотят рядовые члены профсоюзного движения. Я убежден в этом.'


Он посмотрел на меня быстрым, оценивающим взглядом. "Ты сменил свои пятна, не так ли?"


Этот вопрос заставил меня вздрогнуть. "Что ты имеешь в виду?"


"Твое прошлое", - сказал он. - Вы упустили несколько деталей. - Его манеры стали жестче, дружелюбие исчезло. "Возможно, если я скажу вам, что инспектор Гаррард приходил ко мне в мой офис в Лондоне, чтобы предупредить меня о вас ..."


Усталость вернулась, чувство изнеможения, опустошения. "Какого черта ты мне не сказал?" Я поднялся на ноги, внезапно разозлившись — в ярости, потому что знал, что Гаррард был прав, предупреждая его. Но обрушить это на меня вот так… "Если вы хотите разорвать это чартерное соглашение, вам придется выкупить у меня долю".


"Ты будешь драться, это все?"


- Да. Я не потратил и месяца своей жизни, надрываясь, чтобы подготовить этот траулер к выходу в море ..." Но какой в этом был прок? Все, что я делал — всю свою жизнь… этот дьявол Стивенс был прав, прошлое всегда будет преследовать меня. "У меня есть полицейское досье. Но то, как вы это читаете, зависит от того, на чьей вы стороне ". Я не мог скрыть горечи в своем голосе, видя его, сидящего там, человека, который добился власти, используя деньги так, как боевик вроде Скантона использовал бы толпу — в чем разница?


- Сядь, - тихо сказал он.


Но я не двигалась, видя в нем воплощение всего, с чем я боролась, и этот его голос, настолько привыкший командовать, что ему не нужно было кричать. Именно такие люди, как Вильерс, превращали молодежь в анархистов.


- Сядь, - снова сказал он. И поскольку я колебался, он добавил: "Теперь, когда я поговорил с тобой, у меня есть предложение".


Он подождал, пока я сяду, а затем сказал: "Гаррард показал мне ваше досье, да. И я согласен, что большая часть этого может быть истолкована по-разному, в зависимости от того, являетесь ли вы капиталистом или социалистом. Но, с моей точки зрения, это было несколько тревожно. - Он сделал паузу. "За исключением одной вещи. Это не объясняет, что побудило вас стать тральщиком, или почему человек с вашим послужным списком трудовых действий должен так искренне посвятить себя спасению судна и управлению им ради выгоды. По моим представлениям, это капитализм. Он поднял руку. "Нет, не перебивай меня, пожалуйста. И не смотри так упрямо, защищаясь. Я не собираюсь выяснять ваши причины. Я все равно не получил бы разумного ответа. На самом деле, я сомневаюсь, что ты действительно знаешь себя.'


"Какое у тебя предложение?" Я сказал.


Но он проигнорировал это. "Я должен подумать о безопасности людей на этой платформе. И это еще не все. В самой установке заперта куча денег, которые было бы лучше использовать в другом месте, если бы существовал какой-либо реальный риск. Также, конечно — и это между нами — мы очень уверены, что сидим на нефти — прямо здесь, в эту минуту. " Его пальцы снова выбивали дробь, когда он задумчиво смотрел на меня. "Предположим, вы собирались саботировать "Северную звезду", как бы вы это сделали?"


Вопрос, так внезапно заданный мне, стал для меня шоком. "Я не думал об этом", - сказал я ему.


"Ну, у меня есть", - сказал он. "Это то, с чем всем операторам буровых установок приходилось сталкиваться на протяжении нескольких лет. Действительно, все, что происходит на буровой установке, должно быть проверено на наличие взрывчатых веществ. Это должна быть взрывчатка, не так ли? Мы с Питером ван Дамом обсуждали это как раз перед тем, как вы вошли. ' Внезапно он встал со стула и подошел к угловому столику. "Подойди и взгляни". Он снова развернул чертежный лист. Это был чертеж планировки нижней палубы буровой установки. "Там, и там", - сказал он, ударяя пальцами по точкам соединения поперечных распорок. "Две большие бомбы-пиявки. Возможно, мины. Но если эти распорки сломаются, то башни колонн прогнутся внутрь под весом буровой вышки и всей грязи, топлива и труб, которые мы везем. - Он искоса взглянул на меня. "Наша Ахиллесова пята. Это и взрывные отверстия в понтонах.'


"Зачем ты мне это рассказываешь?" У меня пересохло во рту.


"Не обязательно быть инженером, чтобы определить слабые места такой установки, как эта", - тихо сказал он. "Любой человек с любым воображением может увидеть это с первого взгляда. Это, конечно, потребовало бы водолазов, и их пришлось бы доставлять сюда морем. Ты - сторожевой корабль. Приказы, которые вы получите, требуют, чтобы вы убедились, что ни одно судно не входит в круг якорных буев, только суда снабжения. Экипажи на этих кораблях прошли тщательную проверку. - Он повернулся, глядя мне прямо в лицо. "Это оставляет тебя, не так ли? Этот ваш траулер — единственное судно, которое имеет право находиться здесь - и в котором я не уверен.'


Говоря таким образом, я мог понять его точку зрения. "Если ты мне не доверяешь, - сказал я с беспокойством, - тогда тебе лучше найти другой корабль".


Он покачал головой. "Как вы и сказали, это очень подходящее занятие для вашего траулера. Вы потребовали бы компенсацию, и в любом случае, другой на Шетландских островах нет, она недоступна. - Он отвернулся и начал расхаживать по комнате. Наконец он сказал: "Нет. Что я должен сделать, так это убедиться в тебе. ' Он остановился и снова повернулся ко мне. "Это и есть ответ, не так ли?" Он вернулся к своему креслу и плюхнулся в него, барабаня пальцами по столешнице. "Уязвимый" - вот слово, которое использовал Гаррард. Вы уязвимы — из-за инцидента в Халле. Есть подозрение, что вы могли сами поджечь дом.'


"Это то, что он тебе сказал?"


"Он не выразился так прямо, но таков был подтекст". Он уставился на меня, ожидая, и когда я ничего не сказал, он продолжил: "Фуллер пошел на этот чартер вслепую, ничего не зная о тебе. Это была ошибка, и теперь я должен принять решение — нанимать вас или нет. Ты оказался там не случайно, не так ли?'


"Вы связывались с полицией, занимающейся этим делом?" - спросил я.


"Да, я сам позвонил Халлу".


"Что они думают?"


"Либо вы бросили ту бензиновую бомбу, полагая, что дом пуст, либо вы были там, потому что знали, что нечто подобное должно было произойти. Они еще не приняли решения, но не воображайте, что они закрыли дело.'


Это было почти два месяца назад, воспоминание о той ночи было размытым и нереальным здесь, на нефтяной вышке, в коконе тепла электростанции, запаха нефти и фонового гула механизмов буровой. "Возможно, вам не нравится мой альбом, - сказал я, - но я не хожу повсюду и не бросаю бензиновые бомбы".


"Но ты был там. Почему?'


Я колебался. Он не имел права допрашивать меня, но это мог быть способ оправдаться перед полицией, поэтому я рассказал ему о собрании, на котором я присутствовал в Халле тем вечером, о том, как оно было заполнено боевиками, большинство из которых были привезены из промышленных городов дальше на север, а некоторые вообще не имели права там находиться. "Это была особенно отвратительная встреча. Профсоюзный деятель, приехавший из Лондона, был избит и практически сброшен с платформы. У них были пикеты на всех воротах верфи, их было полно на автобусах с Тайна, и некоторые из Ливерпуля, даже с Клайда. Пирсон и Уотт не состояли в профсоюзе. Они довели себя до такого настроения, что были готовы идти маршем на офисы и громить их, а какой-то мужчина продолжал кричать, чтобы их подожгли. Затем кто-то, я не знаю кто — это был просто голос — крикнул, что бригадир - тот, кого нужно достать. К тому времени настроение было довольно буйным, половина зала была на ногах, и все были на взводе. Кто-то еще крикнул: "Я вылечу этого ублюдка". Это было, когда я ушел.'


Пойти и понаблюдать за домом бригадира.'


"Чтобы предупредить его. Я знал Энтвисла. Я был помощником капитана на траулере, когда его поставили на ремонт в Пирсон 8с Ватт. Но когда я позвонил, никто не ответил. Я думал, они все вышли.'


"Значит, ты околачивался поблизости".


"Да, к счастью, как оказалось".


"А потом, почему вы не дождались полицию?"


"Почему я должен? Никто не пострадал".


"Имущество мужчины было подожжено. Это поджог.'


"Горничная-рыбачка" вышла в море с первыми лучами солнца. И у меня болят руки. Они были разрезаны и слегка обожжены.'


"Итак, вы отправились на дальний водный траулер. И когда вы вернулись, вместо того, чтобы вернуться в Халл, вы направились на Шетландские острова и участвовали в спасении судна, которое мы сейчас зафрахтовали.' Он улыбнулся, качая головой. "Некоторые люди сочли бы это довольно странным поведением".


"Но ты не понимаешь?"


"Зависит от того, каковы ваши мотивы. Я думаю, что могу догадаться, зная ваше прошлое — и теперь, когда я поговорил с вами. Ты хочешь чего-то добиться в своей жизни, пока не стало слишком поздно. Я мог бы помочь тебе в этом.'


Я начал говорить ему, что мне не нужна его помощь, что все его мировоззрение полностью противоположно моему, но он остановил меня. "Конечно, у нас разные взгляды. Ты переключался с одного занятия на другое, экспериментировал с наркотиками и идеологическими теориями. Я придерживался одного-единственного основного принципа - мотива получения прибыли. Ты, наверное, ненавидишь это. Но теперь ты ведешь свой собственный бизнес. Ты научишься. Вы не сможете управлять даже раздолбанным старым траулером, если вашего денежного потока не хватит, чтобы удержать эту чертову штуку на плаву.'


Я стоял там, молча, зная, что это правда и что я не подумал о том, что произойдет, когда срок действия чартера истечет. Скрип его стула, когда он поднялся на ноги, прервал мои мысли.


"Ты неуклюжая ругань", - сказал он. "Я собирался сделать тебе предложение — полагаю, ты назвал бы это азартной игрой".


"Я не играю в азартные игры", - сказал я ему.


"Нет? Тогда почему вы спасли тот траулер?' Он Я я улыбался, его загорелое, странно красивое лицо внезапно ожило. "Я не говорю о картах или ставках на лошадей. Я говорю о том, чтобы противопоставить свой ум и энергию жизненным невзгодам. Именно этим я и занимаюсь, проводя бурение здесь с помощью этой буровой установки. Это то, что ты делаешь с этим траулером. Оборудование старое, как и ваш корабль — мы оба рискуем. - Он резко повернулся к двери. - Ты завтракал сегодня утром? - спросил я.


"Нет".


"Я тоже", - Он открыл его. "Пойдем покормимся. Я расскажу тебе, что у меня на уме, за яичницей с беконом.'


Мы спустились по металлическим ступенькам на нижнюю палубу жилого отсека экипажа. Было жарко и душно, с тем же несвежим запахом еды и масла в сочетании с солью, который можно встретить на корабле. В мужском туалете работал душ, мелькнуло толстое белое тело, вытирающееся полотенцем, а внутри столовой была длинная алюминиевая стойка, за которой болтали два повара в белом. - Дважды яичницу с беконом, - сказал Вильерс. Он протянул мне тарелку. Попробуй роллы. Они сами пекут в ночном дозоре.'


Зал с тремя длинными, чисто выскобленными столами был почти пуст. Мы взяли кофе из кофемашины, установленной между окнами, выходящими на пустынное море. Ветер посвежел, редкие белые шапки пробивались через низкую линию западной зыби. Инженер баржи был там, сидел за чашкой кофе с голландской сигарой. Мы присоединились к нему, и разговор был сосредоточен на буровой бригаде, совершающей первый полет на вертолете. Человек по имени Кен Стюарт сменил бы его.


Толкатель инструмента был американцем, трудолюбивым водителем, сказал ван Дам. "Эд, не теряй времени".


"Сколько времени до того, как мы начнем бурение?" - спросил Вильерс.


"Зависит от зябеда. Водолазы сейчас спускаются в "колоколе". Если с "зеабедом" все в порядке, то, может быть, завтра.'


"Жаль, завтра я должен быть в Голландии".


"Тогда передавай привет Роттердаму от меня, а?" И он добавил: "Лучше тебе уехать сегодня. Я в полном порядке, когда обе буровые бригады здесь.'


Подали яичницу с беконом, и Вильерс начал обсуждать штормовые условия, вплоть до того, какой силы ветер могут поддерживать суда снабжения и можно ли поддерживать надлежащее натяжение якорных тросов, чтобы бурение продолжалось без перерыва. Если не считать того, что он был небрит, было трудно поверить, что он не спал всю ночь, его голос был быстрым и лаконичным, а ум острым. Он был полон энергии, и я задавался вопросом, сколько лет пройдет, прежде чем он "перегорел" сам. Время от времени я выглядывал в иллюминаторы, но море оставалось пустым, никаких признаков траулера или любого другого судна в этом холодном северном сиянии.


Наконец ван Дам ушел, запах его сигары задержался, когда Вильерс потянулся за очередной булочкой. "Как вам удается содержать свой корабль укомплектованным?" - спросил он. "Три ночи в море, без упражнений, и я чертовски голоден… Знаешь, время, которое я потратил на эту установку, натолкнуло меня на идею. Арендная плата в сити достигла уровня, когда было бы выгодно построить офисное здание на понтонах и пришвартовать его у побережья. Никакой арендной платы, никаких тарифов, и с таким радиооборудованием, которое у нас есть на Северной Звезде, не так уж много бизнеса, который вы не могли бы провернуть. Что ты об этом думаешь?'


"Персонал", - сказал я. "Бурение, я полагаю, похоже на траление, это образ жизни".


Он кивнул с набитым ртом. Неделя продолжается, неделя отдыха. Не могу так поступить с офисным персоналом. Но как насчет Искр? Его срок составляет три недели. Это то, к чему ты привыкаешь, не так ли?' Он немного помолчал, обдумывая эту идею. "Морской город… Идея, конечно, не нова. И есть проблемы, как ты говоришь. Но сейчас эта установка устарела. Простое преобразование — и если эксперимент удался, мы получили бы намного больше, чем стоимость лома.' Он взглянул на меня. "Где сейчас твоя жена?" Ты не разведен.'


"Понятия не имею. Она была воспитана католичкой.'


- Ирландец, я полагаю.'


"Да".


"Коммунист?"


Я не ответил.


"Итак, ты прячешься далеко в море. Что ж, это была бы отличная работа для такого человека, как вы — первого в истории морского офиса шкипера.'


"Это твое предложение?" Я спросил его.


Он запрокинул голову и рассмеялся, показав золотой зуб.


"Нет, не совсем. Но это идея. ' Он достал свой дневник и сделал пометку. "Иди и поговори со Спарксом. Если у тебя есть подруга, позвони ей — скажи ему, что я разрешил тебе. Я много знаю о самолетах, но ничего о кораблях или буровых установках. Но вчера я дозвонился до Франкфурта и Сиднея так быстро, как только мог, из своего офиса в Лондоне, а с помощью факсимильного аппарата, скремблирующего телепечатные сообщения, можно обезопасить себя. - Он намазал маслом вторую половину своей пачки. "Это напомнило мне. Я сказал, что позвоню в Роттердам…" Он взглянул на часы над дверью, и я понял, что его мысли переключились на какую-то деловую сделку , которая требовала его присутствия в Голландии.


- Ты что-то говорил о предложении, - напомнил я ему.


Он посмотрел на меня, его глаза были проницательными и расчетливыми. Это была ошибка, я был слишком нетерпелив. Он улыбнулся. "Вы готовы оставаться на станции, пока мы не закончим бурение?"


"Как долго это будет продолжаться?"


"Ты скажешь мне, сколько отверстий нам нужно пробурить, прежде чем мы добудем нефть, и я скажу тебе, как долго. Мы могли бы нанести удар с первого раза, но если мы этого не сделаем, тогда мы будем продолжать бурить, пока не сделаем. Другого оборудования в наличии нет. Во всяком случае, не в этом году. И никакого другого траулера, по крайней мере, такого подходящего, нет. Ты знал об этом, когда рассказал Фуллеру о своих планах относительно спасения и повел его к ней?' Он улыбнулся, качая головой: 'Нет, конечно, ты этого не делал, иначе ты не был бы таким дураком, чтобы подписать эту хартию.' Он откинулся назад, вытирая рот и комкая бумажную салфетку. Фуллер тоже этого не сделал. Мы обнаружили это только после того, как Гаррард навестил меня.'


- Значит, вы искали замену? - спросил я.


"Конечно, мы это сделали. Но это означало бы задержку и стоило бы дороже. В такой азартной игре, как эта, я не верю в то, что можно потратить ни на пенни больше, чем необходимо. Но если это сработает... - Он посмотрел на меня, слегка приподняв IS2 свои темные брови. "Если это удастся, я позабочусь о том, чтобы ты получил солидную премию сверх уставной. Это достаточно хорошо для тебя?" Он не сказал, насколько. "Зависит от забастовки, но достаточно большой, чтобы обеспечить вам будущее". Это также зависело от того, останемся ли мы на станции в течение всего периода бурения.


Я ничего не сказал. Для него деньги были ответом на все. Он все продумал, установив надлежащий баланс в своем ясном, расчетливом уме. Но ему не пришлось лежать там, в морях, с чем нам пришлось бы столкнуться, если бы Северная звезда продолжила бурение после конца лета. "Ну, тогда договорились". Он принял мое согласие как должное. Он был таким человеком, таким уверенным в себе. 'Я должен идти сейчас, или Спаркс вызовет меня на пейджер по телефону. ' Он поднялся на ноги. "Я бы не хотел, чтобы кто-то там, во главе сторожевого катера , затаил на меня злобу. Он улыбался, обращая все в шутку, но затем добавил: "Просто ничего не предпринимай, Рэндалл. Ты заботишься о моих интересах, а я буду заботиться о тебе. Патернализм, я думаю, вы, люди, называете это. Но верность одному человеку может быть намного лучше, чем быть обязанным преданностью безликой бюрократии. Ни у кого из тех, кто работал на меня, никогда не было причин сожалеть об этом. Понятно?' Он кивнул, быстро повернулся и пошел к двери.


Я наблюдал за ним, когда он шел на встречу по эфиру с каким-то руководителем в Роттердаме. Боже! Как я завидовал его уверенности в себе! Я налил себе еще чашку кофе, раскурил трубку и сидел, гадая, чем все это закончится. Найдут ли они нефть?


И если бы они это сделали, был бы я все еще здесь? Я вспоминал, что он сказал о бурении на шельфе и будущем страны, о его невероятном оптимизме. К 1980 году, по его словам, экономия составила, возможно, 5000 миллионов долларов в иностранной валюте… на зависть всему миру, наша промышленность процветает, наша валюта самая сильная в Европе. Скажи это людям на верфях или в доках! Но он верил в это, в эту его чертову властную самоуверенность. И я был захвачен его оптимизмом, чтобы делать заявления столь же дикие. Действительно ли я верил, что политический климат определяется состоянием экономики страны? Я сказал, что вы меняете экономический климат, и политический климат тоже должен измениться. Если бы я был капиталистом, зная, что я делал в политике на низовом уровне, поддержал бы я это заявление своими собственными деньгами и деньгами других людей?


Внезапный топот ног в коридоре снаружи и чей-то голос прокричал: "Сейчас войду, Род". Я встал и вышел, миновал дверь с надписью "Лазарет" и поднялся на два пролета на открытое пространство, где уже собирались мужчины со своими чемоданами. Светило солнце, и в воздухе витало ожидание. Ван Дам появился рядом со мной, выглядя уменьшенным и каким-то заурядным в темно-синем костюме и велюровой шляпе. "Я уже пришел?" - спросил он, и в этот момент я услышал это. По трубной палубе пронеслась тень, рев двигателей усилился, затем поднялся порыв ветра и поднялась пыль.


Трое мужчин в защитных шлемах выбежали из укрытия офиса толкача инструментов. Двигатели заглохли, свист лопастей винта стих до шепота. Начали появляться пассажиры, разношерстная толпа, которая могла бы стать сплоченной командой только тогда, когда они переоделись в обычную экипировку - комбинезоны, резиновые сапоги, перчатки и защитные шлемы. Я наблюдал за их лицами, когда они проходили мимо меня, спускаясь по лестнице в свои покои. Кто-то уронил пачку газет к моим ногам, и я увидел заголовок — Буровая установка в Северном море заблокирована. Но когда я наклонился, чтобы посмотреть, что там написано, меня окликнул голос, невысокий, коренастый мужчина с волосами песочного цвета и в ярко-желтом свитере. "Помнишь меня? Глазго, не так ли?'


Я кивнул. Он был одним из клайдсайд мужчин, которые были со мной, когда мы столкнулись с полицией возле Марстон Ярд. "Что ты здесь делаешь?" Я спросил его.


"Теперь я машинист. А ты?"


Я рассказал ему, и он сказал: "Да, я слышал, ты подался в траулеры. Ну что ж, я сейчас ухожу и устраиваюсь. - Он быстро улыбнулся мне, и я вспомнила его имя, когда он поспешил вниз по лестнице вслед за своими приятелями. Это был Рори — Рори Салливан. Он был членом Профсоюза котельщиков, когда я видел его в последний раз. Я повернулся, чтобы еще раз взглянуть на пачку газет, но ее уже не было. Двигатели вертолета взревели, и через мгновение он оторвался от платформы, устремляясь в небо. Я наблюдал, как она исчезла за вышкой, превратившись в точку, направляясь на юго-восток в шестидесятимильном полете обратно в Самбург-Хед. Затем я спустился в радиорубку, думая о Салливане и не замечая суеты вокруг меня.


Радиорубка находилась на нижней палубе кают экипажа, и на двери были установлены средства связи. Вильерса там больше не было, только оператор американской радиостанции, сидевший за аппаратом с двусторонней связью, с наушниками на голове, его большой палец на клавише выдавал сообщение. На нем была белая нейлоновая рубашка с открытым воротом и закатанными рукавами. Его руки и лицо были бледны, в жестянке из-под табака рядом с телексом горела сигарета.


У стола в углу был стул, и я сел, уставившись на оборудование, которое заполняло дальнюю часть комнаты от пола до потолка, пытаясь придумать, что я собираюсь сказать, как мне получить нужную информацию.


Это была слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить. С "Северной звезды" выходило столько машин, что вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание на то, что я говорил, и хотя Спаркс, вероятно, стоял бы у моего локтя и слушал, это было не то же самое, что позволить моей собственной команде подслушать разговор, слухи, летающие по кораблю, и бесконечные домыслы.


Я все еще думал, как сформулирую свои вопросы, когда дверь открылась и вошли двое мужчин, один из них с листом, прикрепленным к доске. "Ну, вот и все, Эд. Их двое, так что вам лучше держать пальцы скрещенными, чтобы никто не застрял рукой в лебедке или не получил по голове от Келли." Он был мягким, похожим на старую деву маленьким человеком с высоким, писклявым голосом. Другой был крупным американцем с крепкими кулаками.


"Тогда раздели их, Уиллья. Их соседи по палате скоро расскажут им достаточно о твоих идеях оказания первой помощи, чтобы держать их подальше от твоего маленького лазарета.' Смех от живота был лишен юмора. "И скажи им вот что, Ленни — любой, кто начнет забастовку на этой платформе, поплывет за ней".


ИС6 Его голос был резким и скрежещущим. "Один шотландский, один ирландский, говоришь ты. Боже! - Он пожал плечами и вышел.


Санитар из медотсека выдвинул скамейку и плюхнулся на нее, достав карандаш из-за уха и делая пометку в своем блокноте. "Бедные ублюдки", - пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь. "Эд передаст сообщение своим бурильщикам, и они будут гнать этих парней изо всех сил ..." Закончив отправку, он повернулся к оператору и добавил свое сообщение. "Есть какие-нибудь новости о Sunray II? Эд переживает из-за этого. Он знает толкача.'


Спаркс кивнул, его глаза были увеличены очками. "Судя по тому, что я на данный момент разобрал, двое рабочих подрались, и им было приказано убраться с платформы. Один из них отказался подняться на борт корабля снабжения, и его помощники прекратили работу, пока заказ не был отменен.'


"Итак, забастовка окончена". Маленький человечек поднялся на ноги. "Я лучше скажу Эду. Он хочет знать, что произошло.'


"Скажи ему, что его приятель сдался им. Это приведет его в прекрасное расположение духа." И когда санитар медотсека вышел, Спаркс повернулся ко мне с вопросительным выражением на бледном лице. Я спросил его, может ли он достать мне лондонский номер, и я записал его для него.


- Ты с того траулера? - спросил я.


"Да". Я назвала ему свое имя.


Он кивнул. - Мистер Вильерс упоминал об этом. Подружка, сказал он. Разве у вас на борту нет КРЫСЫ?'


"Это старое оборудование", - сказал я. "Я могу поговорить с тобой. Но Стоунхейвен и объект групповой политики находятся вне моей досягаемости.'


Он снова кивнул и перешел к большому набору с одной боковой полосой. Ему пришлось ждать своей очереди, чтобы дозвониться до Стоунхейвена. Затем он попросил номер, слушая, приложив телефон к уху, пока я стоял рядом с ним. "Звоню сейчас", - сказал он и протянул его мне.


У меня пересохло во рту, мелодия звонка была очень четкой. Затем голос произнес: "Могу я вам помочь?" и я попросил позвать инспектора Гаррарда. Последовала долгая пауза. Наконец на линии раздался другой голос. "Боюсь, инспектор Гаррард в данный момент недоступен. Если вы потрудитесь назвать свое имя и рассказать мне, о чем это ...' Но это был официальный голос, резкий и деловой, и ни малейшего шанса, что он поймет, о чем я говорю. "Это не имеет значения", - сказал я и вернул телефон радисту.


"Не там?" Он прервал разговор и повесил трубку обратно на рычаг. "Возможно, это и к лучшему. У меня для тебя сообщение. - Он порылся в бумагах рядом с клавишей Морзе и протянул мне листок с телексом:


СООБЩИТЕ госпоже герцогине НОРФОЛКСКОЙ, МИССИС РЭНДАЛЛ, ЧТО ЗАБРОНИРОВАН БИЛЕТ на рейс АВИАКОМПАНИИ AIR ANGLIA, ПРИБЫВАЮЩИЙ В САМБУРГ завтра В 09.15. Время отправки было указано как 16.35 предыдущего дня, но не указано, кто его отправил.


"Ты знаешь, откуда это взялось?" Я спросил.


"Наш офис в Абердине.' Он поколебался, затем сказал: "Ты забыла заплатить за квартиру или что-то в этом роде?" Он смотрел на меня, улыбаясь, и мне вдруг вспомнился радист с "Фишер Мейд", его любовь к сплетням. Я снова взглянул на телекс, задаваясь вопросом, кто послал ее в офис "Стар-Трион". И откуда она взялась? Лондон? Дублин? Может быть, в Белфасте. Но почему? Она родилась в городе. Она ненавидела страну, море, все, где не было людей. Она любила толпы, интригу, возбуждение — и споры. Я мог слышать быстрое цоканье ее языка, озвучивающее мысли ее острого мозга, острые, убедительные, неудержимые, как ущелье, полное воды, обрушивающейся на скалу. И были другие времена, когда кельтский напев в ней был нежным, как дождь, жесткий звон ее слов смягчался до соблазнения. Тогда у нее был прекрасный голос, теплый, насыщенный… Господи! Как было возможно любить и ненавидеть женщину в одно и то же время?


"Вы хотите, чтобы я связался с офисом для вас? Они могут знать, где она планирует остановиться.'


"Нет", - сказал я. "Нет, это не имеет значения".


Фиона на Шетландских островах. Почему? Почему сейчас? Но я знал. Я знал это всем своим существом. Они не были уверены во мне и усиливали давление. Как еще она могла узнать, где я был или как со мной связаться? Я повернулся, слепо направляясь к двери, и чуть не столкнулся с дежурным медотсека. Он протянул мне пачку машинописных текстов. - Постоянный приказ для сторожевого катера, - сказал он. "Кен Стюарт попросил меня передать их тебе".


Я кивнул и пошел по коридору. Я хотел где-нибудь в тишине, чтобы было время подумать. Но в кварталах царил хаос: мужчины переодевались, направлялись на свои рабочие места, звонили друг другу, задавали вопросы, домашние новости перемешивались с техническими подробностями, как в первый день в колледже. И на открытом месте уже были люди на трубной палубе, поднимающиеся по длинной лестнице на этаж буровой вышки, и Вильерс в открытом дверном проеме убежища из гофрированного железа, на голове у него был защитный шлем.


Чиста была только вертолетная площадка, и я пошел и встал у края, глядя вниз на разбивающиеся белые волны и маленькую "герцогиню" вдалеке, медленно покачивающуюся на волнах.


"Как ты думаешь, что ты делаешь?"


Я обернулась, узнав, кто это был, по скрипучему голосу. - Наслаждаюсь тишиной, - сказал я, - прежде чем вернуться на свой корабль.


Он кивнул, жесткое лицо расплылось в улыбке. - Тогда я знаю, кто ты. - Его голос был мягче, с южным акцентом, когда он протянул руку. "Эд Вайзберг".


"Майк Рэндалл", - сказал я.


"Ладно, Майк. Сейчас же возвращайся на свой корабль, здесь тебе не будет спокойно. У меня скоро должна прилететь еще одна вихревая птица.'


"Мне понадобится лодка для ныряльщиков".


Он покачал головой. "Позвони своим собственным парням и попроси их приехать за тобой. Здесь нет никого, кого я мог бы пощадить. И еще кое-что.' Губы затвердели, усталые серые глаза наблюдали за мной. 'Вик рассказал мне кое-что о тебе. Я хочу, чтобы ты убрался с этой баржи, и быстро. Произошла забастовка на одной из буровых установок в Северном море. Здесь у меня не будет никаких подобных проблем. Понимаешь? Держись подальше от этой вышки. И если тебе есть о чем поговорить, говори со мной. Больше никого, понимаешь. Я сообщу оператору по радио. И я попрошу его вызвать твою лодку для тебя. Его тон, хотя и твердый, был довольно дружелюбным, и он улыбнулся, похлопав меня по плечу. "Тогда удачи. Рад, что мне не нужно слоняться там с тобой.'


Я медленно подошел к массивному барабану лебедки № 4 и начал спускаться по длинной лестнице, которая вела в холодный, затененный мир под платформой. По мере того, как я спускался, звук моря, плещущегося о колонны, усиливался, это был глухой, жуткий звук, перекрестное крепление трубчатых балок - зримое напоминание о словах Вильерса, когда мы изучали чертеж конструкции. Я достиг дна и стоял, ожидая, недалеко от волн, перекатывающихся под моими ногами, колоссальная конструкция с дедвейтом возвышалась надо мной, вода струилась из вентиляционных отверстий системы охлаждения и канализации, гул механизмов буровой теперь приглушен.


Было спокойно, для этих вод спокойно, ветер западный силой около 3. Я попытался представить это при штормовом ветре с набегающими и разбивающимися шестидесятисемидесятифутовыми волнами. Я мог видеть только якорный трос № 4, идущий по боковой стороне угловой опоры колонны и туго натянутый, как железный прут. Каким было бы напряжение при штормовом ветре? И якорь на глубине более 500 футов и более чем в 1000 ярдах от буровой установки.


Лодка подошла, Хенрик направил ее носом к трапу. Я спустился в самый центр, и когда мы вышли из тени платформы, я подумал, что, возможно, я предпочел бы оказаться на "Герцогине"; это могло быть неудобно, но на траулере, по крайней мере, была свобода маневра.


ГЛАВА ВТОРАЯ


О том, что именно обнаружили водолазы на морском дне, в эфире не сообщалось, но что-то заставило Эда Вайзберга сместить буровую установку на десять метров к северо-западу. Они сделали это на тросах лебедки, что, конечно, означало, что трос длиной примерно на тридцать футов меньше удерживал буровую установку со стороны, с которой дуют сильные ветры, в конце впадины. Кен Стюарт хотел, чтобы якоря 1 и 2 были заново поставлены, но поскольку "Северную звезду" обслуживало только одно судно снабжения, Эд Вайзберг отклонил его требование. К тому времени он был втянут в работу и обнаружил, что дела идут лучше, чем ожидалось. Ему нужна была грязь и буровая обсадная труба, и он не собирался, чтобы Раттлер тратил время, "возясь с чертовыми якорями".


Мы слушали все это, пока Кен обсуждал это со шкипером "Гремучей змеи", иногда по рации, иногда по радио, сетуя на то, что американские толкачи не знают разницы между полупогружным аппаратом у Шетландских островов и буровой баржей, пришвартованной на мелководье Мексиканского залива. "Это неправильно, Джок. Это моя ответственность, если мы будем тянуть. Но поскольку мы бурим, он принимает решения". А другой смеется и говорит: "Каждый инженер баржи говорит то же самое. Ты не можешь победить, не так ли.'


Они начали бурение 23-го, и по мере того, как апрель перетекал в май, а море оставалось спокойным, опасность перетаскивания буровой установки отступила из моей головы. Погода была великолепной, дул легкий ветер, и солнце светило день за днем, за исключением тех случаев, когда с моря опускался туман. Часто к полудню мы были раздеты по пояс, а корабль просто лежал на якоре или дрейфовал рядом с буровой вышкой с выключенными обоими двигателями. Мы экономили топливо и изрядный износ в течение тех первых десяти дней.


За это время мы видели только два других корабля, оба небольших дрифтера из Леруика. И поскольку солнце неуклонно двигалось на север, ночи сокращались, период максимальной бдительности с каждым днем становился немного меньше. Это была приятная интерлюдия после всей тяжелой работы, которую мы вложили в корабль, если не считать ее монотонности и непрерывного грохота оборудования. Тяговые механизмы, большой дизель на полу вышки, никогда не останавливался, бесконечный рев, который менял свою ноту только тогда, когда они использовали лебедки, чтобы отсоединить и ввернуть еще девяностофутовый отрезок трубы от буровой колонны, которая неуклонно спускалась по обсадной колонне по мере того, как долото все глубже и глубже погружалось в отложения морского дна. И к грохоту вытяжных работ добавился ровный, непрерывный гул электростанции. Даже когда мы вышли за пределы круга якорных буев, звук буровой установки был почти таким же громким, как будто он отражался от поверхности моря. И для меня было чувство ожидания, уверенность, что это было не более чем интерлюдией. Расхаживая по мостику в темные часы или на своей койке, беспокойно ворочаясь и пытаясь заснуть, в глубине моего сознания всегда присутствовал страх, что в разрешении на работу будет отказано или случится что-то еще, что нарушит новую жизнь, которую я пытался построить для себя.


Это было одиночество больше, чем что-либо еще. Это действовало мне на нервы. Мне было так чертовски одиноко торчать там рядом с этим стальным монстром, дрейфовать туда-сюда по одному и тому же участку моря, не к кому было обратиться, ни с одной живой душой я не мог это обсудить. Однажды я начал писать Гертруде, но вскоре бросил это. То, что я хотел сказать, было не тем, что я мог бы выразить в письме. И она была такой деловой, всегда заботилась о наших поставках свежего мяса, овощей и фруктов. "Раттлер" базировался в Абердине, но периодически судно снабжения заходило в Скаллоуэй, а затем, как и склады, для меня всегда была записка. Поскольку Гертруда так часто плавала на "Герцогине", она очень хорошо понимала, что нашим главным врагом будут однообразие и пустота здешней жизни. Она прислала нам донные снасти, чтобы мы могли развлечься рыбной ловлей и, попутно, бесплатно пополнить наши запасы продовольствия. Она разослала пластинки и новую доску для криббиджа, которую я попросил после того, как Хенрик в порыве гнева выбросил старую за борт, намереваясь метить ею в голову Флетту. Мелочи уже начинали приобретать невероятные масштабы, атмосфера среди некоторых членов экипажа приближалась к точке воспламенения.


Затем погода испортилась, и у нас появились другие дела, которыми мы были заняты. Ветер, который был в основном северо-восточным, сменился на юго-западный — силой 7, порывами 8, низкая облачность и дождь. Между нами и Исландией произошла серия глубоких спадов, и над нами быстро прошли три фронта. После этого было неспокойно, и из-за продолжающегося большого волнения нам было трудно идти рядом с "Раттлером", когда он, наконец, вышел к нам. В магазине была обычная записка от Гертруды. Я не читал это, пока мы не закончили стоять у судна снабжения, пока оно закреплялось кормой к буровой установке под краном, закрепив оба подпружиненных швартовых троса.


Сегодня ко мне приходила женщина. Она говорит, что она твоя жена.


Тогда я был в своей каюте и стоял с запиской в руке, глядя в окно. Ветер немного изменился и усилился, но я едва замечал это, автоматически приспосабливаясь к наклонам и поворотам корабля. Трудно было представить Фиону в этом доме у Таинга — Фиону с ее бледным заостренным лицом, маленьким решительным подбородком, высоким белым лбом, увенчанным черной бахромой ее стрижки под пажа, и глубоко посаженными глазами, маленьким ртом, с горьким язычком. И Гертруда, большая, светловолосая, твердая, как скала, абсолютно надежная. Жаль, что я не смог соединить их двоих. Я рассмеялся при этой мысли, думая о результате и задаваясь вопросом, если это правда, что влечение к противоположностям, то что у этих двоих было такого, чего не было у меня, кроме груди и средств для моего удовлетворения?


Но Фиона значила для меня больше, чем это, намного больше. Она была силой в моей жизни — по крайней мере, на какое-то время. I6S. Мы встретились в Глазго, на лекции о Че и его месте в самосознании развивающихся народов. Я вспоминал, как она выглядела… Я думаю, она милая, но очень нервная. Она осталась на чай, и мы поговорили, в основном о тебе, или, я думаю, возможно, правильнее сказать, что она говорит, пока я слушаю. Кое-что из этого я не понимаю. Я думаю, что она самая политизированная женщина. Она говорит и говорит, я бы предположил, что это нервы. Поэтому вы разделены? Она сказала мне. Она также сказала мне, что ты тратишь свою жизнь на траулеры, что ты мог бы стать очень важным человеком. Она прогрессивна, говорит она мне - я не мог не улыбнуться этому. Фиона была кем угодно, в разное время, троцкисткой, маоисткой. Она была членом WRP, PD; теперь, очевидно, она была хорошим старомодным прогрессистом. Она хочет знать, как она может связаться с тобой. Я говорю ей, что если она хочет написать, она должна отправить это в Абердин, чтобы оно отправилось на корабле снабжения. Но она с этим не согласна. Она хочет познакомиться с тобой. Нелегко убедить ее, что вы находитесь там долгое время и не сходите на берег. Я думаю, может быть, ты получишь от нее письмо на лодке после этого. Чего ты хочешь? Она, кажется, очень беспокоится о тебе, по какой причине она не говорит.


Последнее, что я слышал о Фионе, она была в Дублине. Но это было больше года назад, и даже если бы она работала на ИРА, я сомневался, что она все еще была бы с ними. Ее преданность никогда не длилась долго. Должна была быть причина, но всегда что-то другое. Она никогда не была последовательной, за исключением того, что была против нынешнего общественного порядка. И для нее это всегда означало британский социальный порядок, вероятно, потому, что это был тот, с которым она выросла и, таким образом, смогла определить корень всего неправильного в обществе. Утверждать, что она была прогрессивной, могло означать почти все. Но какова бы ни была ее нынешняя причина, это не объясняло, что она делала на Шетландских островах, навещая Гертруду Петерсен и пытаясь связаться со мной.


Я позвонил Раттлеру по R / T и попросил их снова присоединиться ко мне, прежде чем они отплывут в Абердин. Затем я передал все Йохану и заперся в своей каюте, чтобы сочинить письмо. Но объяснить Фиону кому-то вроде Гертруды было невозможно. Если бы я мог поговорить с ней… Но даже тогда это было бы трудно. Я сам не понимал Фиону. Мы прожили вместе почти четыре года в жалком маленьком многоквартирном доме с видом на Клайд и старую верфь Джона Брауна. Были времена, когда мы были счастливы вместе, мимолетные моменты в объятиях друг друга, или когда она была под кайфом. Но в основном я помнил аргументы, чрезмерно напряженный голос, неустанное давление ее беспокойного ума.


Я так и не узнал, что она принимала, только то, что это успокаивало ее нервы. Тогда она была очень эмоциональной, часто привлекательной, в ней было что-то от котенка. Даже сейчас боль все еще была там. Но ничего из этого я не мог объяснить Гертруде. Дважды я начинал это письмо и рвал его. Затем, когда я попытался снова, Ларс позвонил мне, что меня разыскивают на радиоуправлении. Это был радист буровой установки с приказом для меня явиться к инженеру баржи на борту.


"Он может поговорить со мной по радио".


"Он хочет видеть тебя лично".


"Почему?"


- Он не сказал мне почему. - Металлический голос звучал отстраненно и безразлично. "Если ты сможешь попасть на корабль снабжения, он говорит, что они поднимут тебя на борт с помощью крана. Понятно?'


"Вас понял", - сказал я.


Йохан подвел корабль ко мне, и я совершил прыжок с верхней точки нашего носа, команда "Раттлера" наблюдала за происходящим, выставив кранцы. Они посадили меня в сеть, прикрепили ее к большому крюку на конце подъемного крана, и меня подняли наверх, чтобы сбросить, как мешок, на покрытую нефтяным шламом трубную палубу рядом с кучей припасов и новых буровых долот. Это была неделя дежурства ван Дама, и я нашел его ожидающим меня в том же маленьком кабинете, где я разговаривал с Вильерсом. "Ах, зо, они тебя хорошо поднимают, и кости не сломаны, а?" У него в руке был телекс. "Сначала прочтите это", - сказал он и протянул мне. "Тогда ты расскажи мне, в чем тут дело".


Оно было из офиса Star-Trion в Абердине и гласило: "сообщите капитану Рэндаллу, дежурному судну "Герцогиня НОРФОЛКСКАЯ", МЫ ПОЛУЧИЛИ УВЕДОМЛЕНИЕ От СЕКРЕТАРЯ КОРОЛЕВСКОГО СУДА В ХАЛЛЕ, ЧТО ОН ВЫЗВАН В КАЧЕСТВЕ СВИДЕТЕЛЯ ОБВИНЕНИЯ По ДЕЛУ О ПОДЖОГЕ, СЛУШАНИЕ КОТОРОГО НАЗНАЧЕНО На 5 июня. АДВОКАТЫ КОРОНЫ НАСТАИВАЮТ НА ТОМ, ЧТОБЫ СВИДЕТЕЛЬ НАХОДИЛСЯ В ХАЛЛЕ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ЗА 24 ЧАСА ДО ОТКРЫТИЯ ДЕЛА И ПРЕДОСТАВЛЯЛ СЕБЯ В РАСПОРЯЖЕНИЕ ОБВИНЕНИЯ. ВЫ ДОЛЖНЫ УВЕДОМИТЬ ETA САМБУРГ, И МЫ ЗАБРОНИРУЕМ СЛЕДУЮЩИЙ РЕЙС. ПОДТВЕРДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА.


"Вуаль?" - спросил инженер баржи, пока я стоял, уставившись на листовку, а мои мысли перенеслись в зал суда, где королевский судья допрашивал меня. Последовал бы перекрестный допрос. И слушающий суд, лица на общественных местах. Ты никогда не узнаешь ни минуты покоя… "Это постановление суда. Я не знаю законов в вашей стране, но я думаю, что вам пора идти, а?'


Я кивнул. Две недели. Чуть более чем через две недели я был бы в этом суде свидетелем, и темные фигуры, которые я видел убегающими, стояли бы на скамье подсудимых лицом ко мне. Скантон был бы там, другие тоже, наблюдали бы за мной, ожидая услышать, что я скажу.


"Что я им скажу?"


И я был бы под присягой. Как бы Фиона смеялась! Она никогда не верила в Бога. Она была атеисткой, а клятва - уловкой Истеблишмента, анахронизмом, восходящим к эпохе суеверий, когда существовали Рай и Ад, огонь и сера.


"Я думаю, тебе пора идти, не так ли?"


Я кивнул. "Да, мне придется уйти". Несмотря на все марши и разговоры, забастовки и демонстрации, Система была все той же. "Скажите своему офису, чтобы он забронировал ближайший рейс, чтобы я добрался до Халла 3 июня. Жилье тоже.'


"Ладно. Я говорю им. По-моему, не очень приятно выступать перед обвинением.' Он сочувственно улыбался.


"Это то, о чем я не говорю вам по радио. Тогда все узнают.'


- Любезно с твоей стороны, - пробормотал я. И, сознавая необходимость сказать что-нибудь, что удовлетворило бы его любопытство, я добавил: "Двое молодых людей подожгли дом, и я должен их опознать".


"Вандалы, да. Я слышал, что в Голландии алзо. Слишком много.'


Я вернулся на свой корабль, угрюмый и молчаливый, проклиная себя за то, что не отправился в Халл сразу же, как "Фишер Мэйд" пришвартовался в Абердине. Тогда все было бы кончено, мое заявление было передано в полицию, а не в открытый суд, и никаких угроз, они ничего не смогли бы с этим поделать. Теперь, что бы я ни сказал, та или иная сторона будет использовать это против меня.


Май закончился так же, как и начался, в сиянии прекрасной погоды, дни проходили в медленном однообразии патрулирования взад и вперед. Экипаж сменялся по одному, а норвежцы оставались. Фуллеру удалось добиться получения их разрешений на работу. По этому поводу поднялся шум, и в местной газете появилась фотография нескольких рыбаков, проводящих демонстрацию перед офисом Star-Trion в Скаллоуэе. Гертруда не потрудилась прислать нам национальные газеты, зная, что оборудование доставили вертолетом - в любом случае, мы получали мировые новости по радио. Но она прислала нам "Шетланд Таймс", и в номере от 16 мая был короткий абзац, в котором говорилось, что мистер Иэн Сэндфорд из отеля Root Stacks, Burra Firth, приобрел рыболовецкое судно Hamnavoe Island Girl, построенное в 1947 году. Теперь он намеревался использовать ее для снабжения нефтяных вышек, работающих у Шетландских островов. Гертруда отметила выпуск новостей и в записке для меня написала: "Думаю, возможно, именно поэтому у нас больше не было проблем с ним".


Вечером 2 июня, за день до того, как я должен был уехать в Халл, чертежные работы внезапно замолчали. Вскоре после полудня они начали вытаскивать трубу, и шкипер "Рэттлера" Джок Ластик сообщил мне по радио, что, по слухам, это пересохший колодец. Это подтвердилось, когда в эфире Bowstring сообщили, что она покинула Абердин и ее расчетное время прибытия будет около 15.00 следующего дня.


Я поднялся на борт буровой вскоре после 07.00. Чертежные работы продолжались снова, и Спаркс сказал мне, что они снимут якоря и переместятся на новое место, как только расчистят морское дно. Вертолет, который должен был доставить меня в Самбург, должен был прибыть не раньше 08.30. Я оставил свой чемоданчик под столом дежурного в лазарете и отправился на поиски Эда Вайзберга.


Я нашел его на палубе "паука" с Кеном Стюартом и несколькими другими. Они стояли прямо внутри насосной перед большим стальным шкафом, оборудованным телевизионным экраном. Картинка была расплывчатой, мерцающее изображение какого-то белого объекта, который неуверенно колыхался. "Думаю, нам придется снова подрезать, Кен. Угол все еще неправильный." Инженер баржи подошел к насосам и остановился в раздумье, резервуары с грязью поднимались громоздкими изгибами позади него. Он шагнул вперед, нажимая на рычаги, удерживая их, пока насосы шипели. Эд Вайзберг находился за консолью телевизионного шкафа, изображение менялось, объект становился четче, когда он регулировал положение и фокус камеры на морском дне. Атмосфера была напряженной, наэлектризованной разочарованием и концентрацией. Через открытую дверь я мог видеть паук с его балками, прикрепленными к конструкции палубы, и направляющими, ведущими вниз, в глубину.


Это был инструмент для извлечения, который светился белым на экране телевизора, и они пытались проткнуть им верхнюю часть корпуса, которая выступала через основное направляющее основание. Это было на морском дне, и обсадная колонна уже была вырезана примерно на двенадцать футов ниже уровня MGB.


Я выбрал, как мне показалось, подходящий момент, чтобы сказать Эдуисбергу, что меня не будет несколько дней, но он проигнорировал меня, его лицо было как гранит, глаза были устремлены на экран. "Боже, мы почти поймали этого ублюдка тогда. Еще немного, Кен.'


"Опять вперед?"


"Да, на носу. И немного правого борта тоже.'


Я наблюдал, как они манипулировали с позиционированием установки, корпус внезапно стал совершенно четким на экране, инструмент извлечения, казалось, парил над ним. Иногда перед камерой проплывала рыба. Сразу после 08.00 инструмент и корпус слились, белое поглотило черное. Толкатель инструментов разговаривал по телефону, приказывая закрыть гидравлические отбойники, и через мгновение вся установка затряслась, когда лебедчики пытались выломать обсадную колонну. Внезапный толчок, большой дизель на полу вышки переключается на высокую передачу, работает быстро , и все улыбаются. Эд Вайзберг с явным облегчением положил трубку. "Похоже, мы все-таки совершим первый полет". Он улыбался, выглядя довольным. "К черту ваши чертовы правила", - сказал он мне. "На такой глубине, черт возьми, какая разница, если мы оставим кусок трубы?" Он положил руку мне на плечо. "Куда ты направляешься, когда мы сойдем на берег?"


"Халл", - сказал я.


"О, да. Я помню. Ты свидетель, да? Что ж, может быть, мы сможем вместе выпить в Абердине. Господи! Я бы точно не отказался от одного прямо сейчас." Он повернулся к мастерской, усталый человек, двигающийся медленно. "Мы жонглируем этим проклятым инструментом для извлечения с четырех утра. Будет здорово вернуться домой.'


"Значит, ты женат?"


Он кивнул. - Двадцать два года. А ты?'


Я рассказал ему, и он сказал: "Да, ну, я думаю, что нет большой разницы между тралением и бурением. Некоторые женщины могут это вынести, некоторые нет. Инид и я, мы жили в стольких проклятых местах. Мы поженились в Тампико. У нее был один мальчик на Кюрасао, другой в Эдмонтоне. Они двое уже почти взрослые, так что временами ей становится одиноко.'


"Почему бы тебе тогда не уйти в отставку?" Я спросил его.


"Уйти в отставку?" Он прикрыл глаза руками, остановился и огляделся вокруг, когда мы вошли в раздевалку, полную непромокаемых комбинезонов и защитных шлемов, а также груды выброшенной одежды. "Да. Возможно, я сделаю это на днях. Но я всю свою жизнь занимаюсь бурением. Я не знаю. ' Он покачал головой, тихо улыбаясь про себя. "Видишь ли, всегда есть следующая лунка. Прямо сейчас мы пробурили сухую скважину. В следующий раз — в следующий раз мы нанесем удар, а? - Он ухмыльнулся и толкнул дверь в каюту. 'Я должен измениться сейчас. Увидимся на вертолете.'


Но у меня не было возможности поговорить с ним в вертолете. Он спал всю дорогу до Самбурга, а на рейсе авиакомпании Air Anglia в Абердин он сидел с Кеном Стюартом. Он был на два места впереди, и я мог слышать его резкий, скрипучий голос. Они обсуждали новое поколение буровых судов без якоря, которые поддерживают станцию с помощью компьютерного управления дюжиной двигателей. Кен Стюарт был намного моложе. Он пришел в нефтяной бизнес только тогда, когда открылось Северное море. Но Эду Вайсбергу, с его опытом, казалось странным, что он был доволен работой на такой старой установке, как North Star.


Его жена ждала его в аэропорту Дайс, худая светловолосая женщина в BMW. Я наблюдал, как они небрежно поприветствовали друг друга и уехали. Я был единственным, у кого был забронирован билет до Ньюкасла, и оттуда я сел на поезд, прибыв в Халл как раз к позднему ужину в моем отеле. Забастовка закончилась. Это было урегулировано почти месяц назад, но верфи все еще работали сверхурочно, чтобы наверстать упущенное. Перед сном я пошел прогуляться. Вокруг было не так много движения, улицы почти пустынны. Это всегда было тихое место примерно после десяти часов. Я думал, прогулка поможет мне разобраться во всем, но мой разум, казалось, был дезориентирован внезапным переключением с бесконечного пустого моря на атмосферу большого города.


Должно быть, я устал, потому что в ту ночь я крепко спал и едва закончил завтракать в своей комнате, как зазвонил телефон. Это был Эдвард Холл из "Морли и Холл", адвокаты. Он хотел, чтобы я сделал заявление в полицию. "Поскольку вы не были вызваны на слушания перед магистратами, копия вашего заявления в качестве дополнительного доказательства должна быть предоставлена защите до суда".


"А если я не сделаю заявления?" Я спросил.


"Тогда вам придется быть вызванным в суд повесткой".


"Я понимаю".


"Исходя из предположения, что вы являетесь добровольным свидетелем, я договорился с полицией ..."


"Я бы предпочел сначала увидеть тебя", - сказал я.


Он пытался надавить на меня, но в конце концов договорился встретиться со мной в своем офисе в два часа. Я только что положил трубку, когда зазвонил портье и сообщил, что детектив-сержант Горс спрашивает меня.


Я видел его в гостиной, крупного мужчину с неторопливыми, не враждебными манерами. "Теперь, мистер Рэндалл, вы помните ночь на 28 февраля. Мы хотели взять у вас интервью тогда. Но ты это знаешь. - В его голосе прозвучала легкая нотка порицания. "В последнее время у вас была несколько изолированная работа, но, полагаю, вы знаете, что мы держим Бакнолла и Клэксби под стражей. Таково было решение магистратского суда, и завтра дело слушается в королевском суде. Они обвиняются в поджоге.'


Я кивнул.


"Ты был там и видел, что произошло".


"Я был там", - сказал я.


"Вы вломились в дом, вытащили маленькую девочку Энтвислов и передали ее одной из соседок, миссис Фентон. Затем ты исчез со сцены.'


"Я был помощником капитана на траулере, отплывающем на рассвете".


"Мы это знаем. И мы связались по рации с Фишер Мейд, чтобы сказать, что хотим взять у вас интервью. Но, когда вы приземлились в Абердине, вы забронировали билет на рейс Air Anglia до Шетландских островов под вымышленным именем. Почему?'


"Я не обязан отвечать на это".


"Нет. Но это то, о чем вас наверняка спросят в суде. Если бы мы знали, где ты... - Он вытащил блокнот, устраиваясь поудобнее в кресле. "Неважно. Мы получили заключение, и теперь, если бы я мог выслушать ваше заявление.'


"Сегодня днем я встречаюсь с мистером Холлом".


Он нахмурился, но его манеры были по-прежнему мягкими, когда он сказал: "Тебе не кажется, что ты слишком долго откладывал?" И когда я ничего не сказал, он добавил: "Теперь давайте начнем с того момента, как вы прибыли на Уошбрук-роуд. В котором часу это было?'


Я покачал головой. Заявление в полицию было официальным и бесповоротным. Я не хотел этого. Пока нет. "Если вы не возражаете, сержант, я оставлю любое заявление, которое собираюсь сделать, до тех пор, пока не увижу мистера Холла".


Он колебался, не желая оставлять все как есть. "Это сэкономило бы уйму времени".


"Я уже говорил с ним и объяснил, что предпочитаю сначала увидеть его".


Он вздохнул и отложил свой блокнот, тяжело поднимаясь на ноги. "Как пожелаешь". Его тон был отстраненным, и в его глазах была твердость, когда он стоял, глядя на меня сверху вниз. "Думаю, я должен сказать вам, что мы знаем о том, что вы, горячие головы, собрались в Конгрегационалистском зале. Вам было бы разумнее сделать заявление сейчас. ' Он поколебался, а затем с внезапным приливом чувств сказал: "Не будь дураком, Рэндалл; не пытайся выгораживать этих ублюдков. Маленькая Амелия могла быть чьим угодно ребенком — твоим, моим, чьим угодно. Он резко повернулся, как будто сожалея о своей вспышке, и быстрым шагом вышел через вращающиеся двери.


В тот день время тянулось для меня медленно. Мне не с кем было поговорить, не к кому было обратиться, и, как дурак, я откладывал поход в офис владельца траулера, чтобы получить причитающиеся мне зарплату и премиальные. Я не мог смириться с этим. Я не хотел разговаривать с людьми, которых я знал, и в компании только с самим собой, мои нервы были на пределе, когда я, наконец, брал интервью у Холла. Он был маленьким, обманчиво тихим человеком в сером клетчатом костюме, и сначала я подумал, что он довольно легковесный. Он просмотрел полицейский отчет о том, что произошло той ночью, его голос был быстрым и очень тихим, почти бормотанием. Он был в суде все утро, и у меня сложилось впечатление, что он читал это в той же степени для себя, что и для меня.


У них были все подробности, даже время, когда я прибыл на Уошбрук-роуд, где я стоял. И я сидел там, чувствуя себя ошеломленным, сознавая, что меня вовлекают в юридические процедуры, и все еще не зная, что я собираюсь делать. Это был неопрятный, пахнущий плесенью офис, большую часть пространства занимал огромный письменный стол красного дерева, за которым сидел Холл. Позади него были пыльные полки, заставленные книгами, бухгалтерскими книгами и папками. Я думаю, что именно книги и бумаги придавали этому месту затхлый запах. Окна были закрыты от шума уличного движения. Коробки с документами, некоторые из них открытые, были разбросаны по полу. Но, хотя офис был неопрятным и архаичным, стол передо мной был оснащен новейшим магнитофоном, телефоном и интеркомом.


Холл закончил чтение и посмотрел на меня через стол. Он снял очки и осторожно протирал их очень белым носовым платком. В уличном движении наступило затишье, в комнате внезапно стало очень тихо, его глаза уставились на меня, и я обнаружила, что сглатываю, зная, что это момент принятия решения.


У меня было достаточно времени между визитом Корса и этой встречей, чтобы подумать об этом. Большую часть того времени я оставался в отеле. Я ожидал увидеть Скантона или кого-то еще, уверенный, что они будут поджаривать и давить на меня, или, по крайней мере, взывать к моим братским чувствам. Но никто не пришел. Они оставили меня строго в покое.


Холл наклонился вперед. "Ты слушал, пока я это читал?"


"Да, конечно".


- Ты не прокомментировал. - Теперь его голос звучал более четко. "Тогда, я так понимаю, вы принимаете сообщение как верное?"


"Более или менее".


'Что это значит? Что у тебя есть оговорки?' Он не стал дожидаться моего ответа, и его слова задели их за живое, когда он продолжил: "Вы понимаете, что ваше отсутствие не очень облегчило задачу полиции. В магистратском суде им пришлось полагаться на показания других свидетелей. В ваше отсутствие это вряд ли могло быть убедительным, но магистраты были удовлетворены тем, что имело место дело prima facie, и поскольку жизнь ребенка подвергалась опасности, они передали обвиняемого для разбирательства в королевский суд. - Он сделал паузу, глядя на меня поверх очков. "Что ж, раз ты здесь, давай попробуем еще раз. Этот отчет верен?'


Я колебался. В основном так и было, так что еще я мог сказать, кроме "Да"?


Он кивнул. Так-то лучше. - Он снова просмотрел отчет. "Вы заметили, что здесь нет упоминания о причине, по которой вы стояли там в темноте, наблюдая за домом бригадира. Также, конечно, никто не знает, что вы могли или не могли видеть до того момента, как выломали дверь и вытащили маленькую девочку.' Он уставился на меня, тишина затянулась, и его длинные руки вытянулись на столе перед ним. 'Теперь я задам тебе три очень простых вопроса.' Его голос был тихим, но очень решительным, его глаза были прикованы к моим. "Я хочу ответы на эти три вопроса, и я хочу правду".


Я предполагаю, что это была ссылка на освобождение маленькой девочки, но все, что я мог вспомнить, когда столкнулся с жестким взглядом за этими очками, был голос сержанта тем утром, потрясенный силой его чувств, когда он сказал — Она могла быть чьим угодно ребенком — твоим, моим, чьим угодно… "Я скажу тебе правду", - услышал я свой шепот.


Он коротко кивнул. "Просто ответь "Да" или "Нет", пожалуйста. Первый вопрос: Вы ждали в темноте, потому что подозревали, что на Энтвисла, или его семью, или его собственность будет совершено нападение?'


"Да".


"Вы видели брошенную бомбу с бензином. Можете ли вы опознать людей, которые выбросили это в окно?'


Мой голос звучал тонко и отстраненно, когда я ответила: "Да".


- И это те обвиняемые, которых вы увидите завтра на скамье подсудимых, — Гарри Бакнолл и Джон Леонард Клэксби?'


"Да".


"Хорошо. И теперь последний вопрос: Вы, конечно, понимаете, что теперь вы будете главным свидетелем обвинения, что в случае успеха мы отправим двух опасных молодых людей за решетку, я надеюсь, надолго. Я кое-что знаю о вашем прошлом, и может случиться так, что вы окажетесь под значительным давлением — не только со стороны некоторых ваших знакомых в этом порту, но и изнутри вас самих. Когда вы окажетесь на свидетельской скамье, дадите ли вы те же ответы на те вопросы, которые вы дали мне здесь?'


Я колебался. Но теперь пути назад не было. "Да", - сказал я.


"Хорошо. Джордж Сэйр будет выступать от имени короны, и он будет рад узнать, что мы наконец получили от вас заявление. Особенно учитывая, что Лоуренс Мендип защищается. Добровольный свидетель всегда лучше с точки зрения адвоката ". И после этого он рассказал мне о событиях той ночи, написав заявление от руки. Закончив, он прочитал это мне, внес несколько изменений, а затем позвонил своему секретарю и договорился, чтобы это было напечатано. Пока это было сделано, я ждал в приемной. Это заняло около получаса, и затем я снова был в его кабинете, перечитывая его. Наконец-то я подписал это.


Затем он поднялся, протягивая мне руку, в его глазах мелькнула теплота. "Я понимаю, что это было очень трудно для вас, но истина - это нечто абсолютное, скала, на которой может надежно покоиться совесть человека". Его слова, когда я их излагаю, звучат напыщенно, но в то время они не казались такими. И затем он продолжил: "Копия вашего заявления должна быть предоставлена защите в качестве дополнительного доказательства, и я, возможно, должен предупредить вас, что у Лоуренса Мендипа есть определенная репутация. Но затем он быстро добавил: "Конечно, Сэйр к тому времени все установит, и перекрестный допрос никогда не сможет поколебать свидетельницу, которая говорит правду". Он ободряюще улыбнулся, провожая меня до двери. "Я думаю, вы найдете все это очень простым и прямолинейным. Я буду ждать вас в Ратуше завтра в десять утра. Короткий кивок, и я оказался в приемной, прошел мимо стойки, спустился по лестнице на людную улицу.


Возвращаясь в свой отель, я думал о завтрашнем дне и суде, желая покончить с этим сейчас. Завтра — один день в моей жизни. И, как только это останется позади, все будет закончено. Прошлое, все… Я мог забыть о политике, о извилистых, извращенных умах, которые разрушили так много моих идеалов. Тогда я мог сосредоточиться на простых материальных вещах. Я думал о герцогине, все еще едущей там рядом с экипажем, и о Гертруде, приземленной, прозаичной, у которой в голове нет ни одной политической мысли. Насколько проще была бы жизнь, если бы человек не был вовлечен.


В тот вечер я рано поужинал и отправился в кино. За мной следовал мужчина, но не тот, кого я когда-либо видел раньше. И когда он сел через несколько мест от меня, я понял, что мне это не почудилось и что, должно быть, полиция следит за мной. Фильм был в духе старого Чарли Чаплина, и смех над эксцентричностью человеческого поведения пошел мне на пользу.


Вернувшись в свой отель, я быстро выпил в баре, затем взял ключ и поднялся в свой номер. Я пробыл там не более нескольких минут, когда зазвонил телефон, и мужской голос сказал, что в вестибюле меня спрашивает женщина. На мгновение я подумала, что это, должно быть, репортер, но он сказал, что нет, она не была кем-то из местной прессы, и она не назвала своего имени.


Я думаю, у меня было предчувствие тогда, напряжение охватило меня, когда я попросил его описать ее. я понял, кто это был, еще до того, как он закончил. "Хорошо, - сказал я, - скажи ей, чтобы поднималась".


"Я не уверен, что это было бы разумно, сэр. Она кажется немного встревоженной. Будет лучше, если ты увидишь ее здесь, внизу.'


"Это моя жена", - сказал я.


Последовала пауза, а затем он сказал: "Очень хорошо, я пришлю ее наверх". Раздался щелчок, и телефон отключился, оставив меня стоять там с натянутыми нервами. Так вот почему они уволили меня. Они полагались на Фиону. Это было так типично - достучаться до меня через нее. Почему они не пришли сами? Неужели они думали, что после всех этих лет она все еще что-то значит для меня?' Раздался стук в дверь, легкий, почти нерешительный. Я открыл ее, и она была там, в проходе, лицом ко мне, ее глаза были огромными. Она улыбнулась. Это был неуверенный проблеск улыбки, который выдавал ее нервозность. "Войдите", - сказал я, и тон моего голоса был не совсем приветливым.


Она вошла, двигаясь медленно, как будто неуверенная в том, что ее примут. Ее лицо выглядело очень белым. Стрижка "паж" исчезла, ее иссиня-черные волосы были зачесаны назад со лба и ниспадали на плечи. Это сделало ее более женственной. Это также подчеркивало бледность ее кожи — это и маленькое черное пальто, которое было на ней надето, длинные чувствительные пальцы, выглядывающие из рукавов, белые с проступающими голубыми венами.


Я закрыл дверь, и мгновение мы стояли, молча глядя друг на друга. Наконец я сказал: "Чего ты хочешь?"


Она откинула назад волосы - новый жест, сочетающийся с новой стрижкой. "Это прекрасный способ поприветствовать меня". Улыбка внезапно стала легче, ее нервозность отступила. "Ты не собираешься меня поцеловать?" И когда я не пошевелился, она рассмеялась. Это был наглый, возбужденный звук. Она наслаждалась драматизмом момента, и я знал, что она приняла то, что приняла. Я мог видеть это в ее глазах, во внезапных сменах настроения, потере контроля. "Раньше я могла заводить тебя, просто так." Она щелкнула пальцами, широко открыв рот, смеясь надо мной.


"Мы оба старше", - сказал я.


- Может, и так, - едко сказала она. "Я точно такая же". Она сняла пальто и небрежно бросила его на кровать, ее движения были такими же чувственными, как и всегда, а маленькое бледно-голубое платье очень эффектно подчеркивало стройные мальчишеские формы ее тела, маленькие упругие груди.


"Чего ты хочешь, Фиона?"


Она повернулась и тихим голосом спросила: "Что ты думаешь?" И она медленно подошла ко мне, ее губы приоткрылись, обнажив белые зубы, и она протянула ко мне руки. "Мы можем поговорить позже". Я увидел это по ее лицу тогда. Она действительно хотела меня, и я был шокирован. Спустя почти шесть лет. Она подошла ближе, ее тело коснулось моего, ее руки двигались.


"Прекрати это", - сказал я.


"Почему я должна?" Ее лицо было поднято к моему, ее глаза смотрели на меня, радужки и зрачки слились в темные озера, и она прошептала: "Мой бедный Майк. Ты умираешь с голоду.'


Я взял ее за руки, отводя их в сторону, и толкнул ее на единственный стул. "А теперь прекрати это", - сказал я. "Просто сиди здесь, держи себя в руках и скажи мне, почему ты здесь".


"Ты дурак!" - тихо сказала она. "Ты глупая дурочка!" - И внезапно она разрыдалась. "Они доберутся до тебя. Ты знаешь, что они тебя достанут.'


"Кто будет?"


"Они — они. Ты ведь не ждешь имен, не так ли?'


"Как давно ты в последний раз был в Ирландии?"


"Я никогда не был связан с ИРА".


"Тогда кто?"


'CFJ.' И она объяснила это для меня — Сообщество за свободу и справедливость.


"Кто это — ленинец, троцкист, маоист? Еще одна из тех отколовшихся групп, действующих под эгидой ИГ?'


Она покачала головой, в ее глазах стояли слезы, когда она посмотрела на меня. "Я пришел предупредить тебя".


- О чем? Кто тебя послал?'


"Никто. Ты знаешь, я прошел весь путь до тех островов, Шетландских, разыскивая тебя.'


"Так я и понял".


"Она написала тебе, не так ли? Она сказала, что сделает.' Слезы высыхали на ее щеках, и я почувствовал, что грядет очередная смена настроения. Она улыбнулась. "Какая она из себя, эта женщина?" Она уставилась на меня, затем расхохоталась. "Только не говори мне, что ты управляешь ее траулером на основе чистого альтруизма".


"Это деловое соглашение", - сказал я. - Теперь, пожалуйста, объясни...


"Деловое соглашение!" - хихикнула она. "И я думаю, что ты влюблен в нее, потому что зачем еще мужчине проводить недели в море, если не для того, чтобы набраться мужества, закрыть глаза и создать образ красавицы из крупной, светловолосой, пышнотелой девушки с толстыми ягодицами, затянутыми в залатанные джинсы, с большой грудью, обтянутой шетландской шерстью ..."


Тогда я дал ей пощечину, не сильно, но достаточно, чтобы остановить поток слов. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. "Ты влюблен в нее".


"Будет ли это иметь для тебя значение после всего этого времени?"


"Возможно".


Я покачал головой. "Мы закончили. Ты знал это, так зачем же ты поехал на Шетландские острова? Кто тебя послал?" Она не ответила, и я потянулся к ее сумке, которая лежала на кровати рядом с ее пальто. Она попыталась забрать его у меня, но я оттолкнул ее, вытряхивая содержимое на покрывало.


- Что ты делаешь? - спросил я. Ее голос был высоким, немного диким.


Не было никаких инструкций, ничего в письменном виде. Но у нее были деньги. Пять десятифунтовых банкнот и несколько штук. "Где ты это взял?"


"Моя работа".


"В чем заключается ваша работа?"


Она отвернулась. "Не твое дело".


Я схватил ее за плечи и развернул так, что мы оказались лицом к лицу. "Кто-то оплатил ваш проезд до Шетландских островов. Заплатил тебе, чтобы ты приехал сюда. Кто? - Она уставилась на меня с каменным лицом. - Это был человек по фамилии Стивенс? - спросил я.


"Я не знаю никакого Стивенса".


Я описал его ей и увидел проблеск узнавания в ее глазах. Но она бы не призналась в этом. "Отпусти меня. Тебе больно.'


"Как долго вы были в Ирландии?"


"Это моя собственная страна".


- Вы были в Ольстере? - спросил я. Я схватил ее за плечи и встряхнул. "Это там вы с ним познакомились?"


Но она только покачала головой.


"Как его настоящее имя?"


"Я не знаю. Я не знаю, кого ты имеешь в виду. Я пришел, потому что ты был в беде и вел себя глупо. Какое это имеет значение, что дом человека был сожжен дотла. Страховая компания платит. Это должно было быть сожжено. Предупреждение. Такие люди, как этот, люди, которые стоят на пути прогресса — вы не можете их урезонить. Ты должен заставить их увидеть смысл. ' Она убрала мои руки со своих плеч, крепко сжимая их. "Ты должен понять, Майк. Это как Ирландия. Никто не прислушивается к доводам разума, пока вы их не озвучите. Стормонт, специальные программы "Б", все вечные преследования католиков… Никто не любит бомбы, но без бомб ничего бы не изменилось.'


"И много невинных людей все еще были бы живы". Все старые споры, которые разрушили наш брак. Тогда это были беспорядочные забастовки и пикеты с применением силы; теперь это были бомбы.


"Если причина правильная..."


"О да, я знаю — цель оправдывает средства. Даже если вся структура общества будет разрушена, а вместе с ней и люди.'


Она снова начала плакать. "Неужели я не могу заставить тебя понять? Неужели я больше ничего для тебя не значу?' Ее хватка на моих руках усилилась, ее пальцы переплелись с моими. "Пожалуйста, Майк, не делай этого. Ради тебя. Для моего.'


"Сделать что?"


"Не покупай этих парней. Они выполнили свой долг. Вот и все. Завтра вы выступаете свидетелем обвинения. Все, что вам нужно сказать, это то, что было слишком темно, чтобы быть уверенным, кто это сделал. Не имеет значения, что ты сказал тому адвокату сегодня днем. Завтра, когда ты будешь на свидетельской скамье...'


"Откуда ты знаешь, что я видел Холла?"


"Они установили наблюдение за офисами. Холл вернулся с обеда ровно в два. Ты был там немного раньше. Ты ушел около половины четвертого. Они убеждены...'


"Кто это "они"?"


Она уставилась на меня. "Сообщество, организация, боевики, если хотите. Какая разница, кто они? Они организованы. Они знают, чего хотят и как этого добиться. Я, конечно, не обязан тебе это говорить. И они придерживаются своих людей. Завтра ты отправишь этих парней в магазин, и они тебя прижмут.'


- Скантон и его шайка? - спросил я.


Она пожала плечами. "Я просто предупреждаю тебя, вот и все. Они думали, что это твоих рук дело, когда арестовали тех парней, что ты их покупал. Вот почему я отправился на Шетландские острова. О да, вы правы — мой проезд был оплачен, все расходы. Я должен был убедить тебя в более разумном взгляде на вещи. Мне никогда не приходило в голову, что ты не сойдешь на берег, что девушка Петерсен... - Она отпустила мои руки, быстро отвернулась и начала собирать содержимое своей сумки. Положив все это на место, она надела пальто. "Ну, вот и все, Майк. Я сделал то, что обещал. Я предупреждал тебя.'


"Кому ты обещал?"


"Я". Она улыбнулась немного печально. "В основном я сам… Я знаю, что мы много спорили и дрались. Но это было хорошо, пока это продолжалось. По крайней мере, так было для меня. Разве это не для тебя? Она посмотрела на меня задумчивым взглядом. "Не так ли, Майк?" И когда я ничего не сказал, она фыркнула. "Ты изменился. Кардинальные перемены, боже мой! И я любил тебя. Я любила тебя, дурак". И с внезапной яростью она закричала на меня: "Продолжай. Покупайте их. Я буду там, в суде, чтобы увидеть, как ты это сделаешь. Так же поступят и другие. Купи их, ублюдок, и посмотри, что получится. Она повернулась так резко, что юбка ее пальто взметнулась, и я наблюдал, как она выбежала из комнаты. Дверь за ней захлопнулась.


Я сел на кровать, комната внезапно опустела, и мне ничего не оставалось, кроме как думать о завтрашнем дне, ощущая ее стойкий аромат и ее слова предупреждения, все еще звучащие в моих ушах.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Здание Гильдии находилось на улице Альфреда Гелдера, и когда я прибыл туда, у входа собралась толпа примерно из дюжины человек, судя по виду, в основном студентов. Кто-то крикнул: "Это он", и они столпились вокруг меня. Я не помню, что они сказали, только их враждебность. Это был неприятный опыт, и дежурному констеблю в форме пришлось расчищать мне дорогу.


Суды находились на первом этаже, и свидетели по всем делам дня ждали в коридоре. Время тянулось медленно. Иногда, когда заходила полиция и вызывались свидетели, дверь в королевский суд на мгновение открывалась, и мы мельком видели отделанный темными панелями интерьер.


Было чуть меньше одиннадцати, когда вышел билетер и позвал "Майкл Рэндалл". Я встал и последовал за ним в зал суда, чтобы занять свое место на свидетельской трибуне. Стоя там с завещанием в руке и повторяя клятву, я мог ясно видеть всех — судью Сэйра, высокого, худощавого мужчину, выглядящего достойно в черной мантии и парике, массивную фигуру адвоката защиты, двух мужчин на скамье подсудимых. Бакнолл, его бледное веснушчатое лицо, обрамленное длинными волосами, в замшевой куртке поверх яркой рубашки, постоянно переминался с ноги на ногу, опустив глаза; Клэксби, гораздо более жесткий, с более старым, осунувшимся лицом, обвисшими усами и длинными бакенбардами, смотрел на меня в ответ, угрюмый и настороженный.


Секретарь закончил приводить к присяге, и началось всеобщее волнение, когда люди расселись по местам. Я взглянул на галерею для публики. Большинство мест были заполнены, задняя часть корта тоже. Я увидел там Скантона, еще нескольких человек, которых узнал, и Фиону. Мне кажется, она улыбнулась мне, но я не был уверен. Возможно, это было нервное подергивание губ.


"Вы Майкл Муат Рэндалл?" Сэйр был на ногах, лицом ко мне через корт, его портфель, все его бумаги лежали на столе перед ним. Спокойно, четко он рассказал мне о событиях, приведших к тому моменту, когда я стоял и ждал у дома № 5 по Уошбрук-роуд. "И вы прошли пешком от Конгрегационалистского зала до Уошбрук-роуд?"


"Да".


"Это была темная ночь?"


"Да, довольно темно. Идет дождь, на самом деле — легкая морось.'


"Когда вы покидали зал, собрание все еще продолжалось".


Я кивнул.


"Как долго вам пришлось ждать, прежде чем произошел взрыв бомбы?"


- Меньше получаса.'


"Вы стояли в тени каких-то кустов у входа в зону пустыря, известную как Каменная яма. Вы оставались в этом положении все время, не двигаясь?'


"Пока свет на крыльце не был разбит, да".


Он потянулся за листом, держа его и глядя на судью. "Милорд. У меня здесь есть план этого участка Уошбрук-роуд, также копии для присяжных. Здесь показано расстояние от ворот дома № 5 до кустов, где стоял свидетель, равное сорока семи футам. Она также показывает расстояние до ближайшего уличного фонаря. Это на противоположной стороне дороги, в двадцати двух ярдах от дома № 5 и в тридцати пяти ярдах от свидетеля. Все измерения сделаны сотрудником геодезической службы, который также подготовил план."Он передал лист секретарю, который передал его судье, и копии были розданы присяжным. Сэйр снова повернулся ко мне. - В доме горел какой-нибудь свет? - спросил я.


"Не в доме. На крыльце горел свет. Это было первое, что они сломали.'


"Но ты смог увидеть, кем они были. Ты узнал их?'


"Да".


"Они здесь, в суде?"


Я кивнул.


"Свидетель должен отвечать так, чтобы мы все могли слышать", - вмешался судья.


Сэйр посмотрел на меня, и я сказал: "Да".


"Не могли бы вы указать нам на них, пожалуйста".


Я указал на заключенных на скамье подсудимых, и он кивнул. "Мы уже слышали от другого свидетеля, что они припарковали свою машину на соседней Эллсворт-Террас. Предположительно, они шли пешком, когда приближались к дому № 5.'


"Да".


"Это уличный фонарь позволил вам их опознать?"


"Нет. Они были на противоположной стороне дороги от светофора, на той же стороне, что и № 5. Их головы были повернуты в сторону домов. Я думаю, они, вероятно, проверяли цифры.'


"Итак, в этот момент их лица были в тени. Когда вы их точно идентифицировали?'


"Когда они открыли ворота в номер 5".


"Более ранняя свидетельница, которая узнала их во время проверки личности, признала при перекрестном допросе, что она могла ошибиться. Если она могла ошибаться, почему ты так уверен?'


"Потому что свет с крыльца был полностью на них. У них были подняты воротники, но с того места, где я стоял...


"Это ложь". Клэксби колотил кулаком по краю скамьи подсудимых. "Он лжет. Меня там никогда не было.'


"Продолжай, пожалуйста", - сказал Сэйр, игнорируя вспышку гнева. "С того места, где ты стоял...?"


"Оттуда мне были хорошо видны их лица, когда они поворачивали к воротам".


"Во что они были одеты?"


"Матерчатые шапочки и плащи".


- Они оба? - спросил я.


"Да".


"Не могли бы вы описать их одежду более подробно?"


"Плащи были довольно бесформенными, и на одном из них был шарф. Никакого определенного цвета. Я думаю, это был Бакнолл, и его кепка была в какую-то скучную клетку.'


- Что-нибудь еще? - спросил я.


"Насколько я помню, нет".


"Кто разбил свет на крыльце?"


"Клэксби".


"А кто бросил бензиновую бомбу?"


- Клэксби, - повторил я. И он заорал на меня со скамьи подсудимых: "Ты чертов лжец. Я никогда там не был, и ты это знаешь. Ты бросил ту бомбу. Ты просто пытаешься скрыть..." Полицейский схватил его сзади. Началась потасовка, а затем наступила тишина, поскольку Лоуренс Мендип, двигавшийся с поразительной скоростью для такого грузного мужчины, начал что-то настойчиво нашептывать ему.


Ледяным голосом судья сказал: "Я должен предупредить заключенного, что, если он еще раз перебьет меня, я прикажу отвести его в камеру". Он немного наклонился вперед над высоким столом, обращаясь непосредственно к Клэксби. "Вспышки гнева, подобные тому, что вы только что допустили, как правило, оставляют плохое впечатление у присяжных. Продолжайте, мистер Сэйр.'


И так это продолжалось, Сэйр рассказывал мне шаг за шагом и в мельчайших деталях о тех нескольких ярких, переполненных минутах. И все это время в глубине моего сознания была мысль о вспышке гнева Клэксби…


"И к тому времени, как вы вытащили ребенка, соседи уже собрались".


"Да, я думаю, их трое. Две женщины и мужчина.'


"И вы передали ребенка миссис Фентон?"


"Я не знал ее имени. Но одна из женщин, да.'


"Она сказала, что ты должен дождаться полицию?"


"Нет, я думаю, это сказал тот человек".


"Почему ты этого не сделал?"


"Я был помощником капитана на траулере. Мы должны были отплыть с первыми лучами солнца, и моя рука была порезана разбитым стеклом. Я хотел нанести на это повязку.'


"Спасибо тебе. Это все.' И он сел.


В зале суда послышался шорох движения, звук переступающих ног и покашливание людей. Лоуренс Мендип был на ногах, стоял, склонив голову, уставившись в свои бумаги. Он поднял голову и посмотрел на меня, его глаза были маленькими и очень острыми. "Ты говоришь, что это была темная ночь. Вы, кажется, сказали, что моросил легкий дождик, но вы очень ясно видели лица этих двух молодых людей.'


"В свете, падающем с крыльца. Это было всего в нескольких ярдах от ворот до крыльца.'


"И когда они проходили через ворота, вы отодвинулись, чтобы лучше видеть происходящее?"


- Не сразу. Нет, пока я не услышал, как разбилась лампочка.'


"Но ты не показывался?"


"Нет, не тогда".


"И ты не позвал меня. Ты не пытался их остановить?'


"Я хотел посмотреть, что они собирались делать. Если бы я знал...'


"И когда лампочка была разбита, внезапно стало совсем темно. Тогда как вы узнали, что лампочку разбил именно Клэксби?'


"Все еще горел уличный фонарь через дорогу".


"Ах да, уличный фонарь. Лампа с одной лампочкой, не стандартная флуоресцентная. И он повернулся к тебе спиной. Вы уверены, что это был Клэксби?'


"Совершенно уверен". Теперь мне стало легче. Это было похоже на все суды, в которых я бывал раньше, защита пыталась поколебать свидетеля в деталях. "Я дошел до того места, откуда мог смотреть через изгородь, когда Клэксби вышел с крыльца".


"Он пробовал открыть дверь?"


"Я не знаю. Все, что я видел, это как он выходил с крыльца.'


"И подходит к окну".


"Да".


- Где был Бакнолл? - спросил я.


"Он уже стоял лицом к окну".


- Он стоял к тебе спиной?


"Да".


"Разницы в их высоте практически нет. Бакнолл ростом пять футов десять дюймов, а Клэксби ростом пять футов десять с половиной. Какого ты роста?'


"Пять футов одиннадцать дюймов".


- А во что ты был одет? - спросил я.


"Синий плащ".


- А кепка? - спросил я.


"Моряцкая фуражка".


"Итак, согласно вашим показаниям, вас там было трое, все примерно одного роста, все одеты примерно одинаково. Вы говорите, что стояли на дороге, выглядывая из-за изгороди, и видели эти две фигуры, стоящие в маленьком саду лицом к окну. И вы говорите, что Клэксби бросил бензиновую бомбу. Откуда ты знаешь, что это был Клэксби?'


"Я видел, как он спускался с крыльца. Они вдвоем стояли рядом какое-то мгновение. Казалось, они спорили. Затем Бакнолл достал что-то из кармана своего плаща и протянул это Клэксби.'


"Ты мог бы видеть, что это было?"


"Это было похоже на бутылку".


"Вы слышали фразу — коктейль Молотова. Вы бы сказали, что это был такой тип бомбы?'


"Я представляю, что это было что-то в этом роде".


"Коктейль Молотова" - это очень простая форма бензиновой бомбы. В горлышке бутылки есть фитиль. Это должно быть зажжено. Кто зажег спичку?'


"Я не уверен. Я думаю, что это, вероятно, был Бакнолл, поскольку он был в руках у Клэксби.'


"Но ты не можешь быть уверен?"


"Нет. В этот момент они присели на корточки.'


- Значит, Клэксби мог поставить бутылку на землю и сам поджечь фитиль?


"Да".


"На самом деле, нужен только один человек, чтобы поджечь и бросить эту штуку. Это правда?'


Я думал, что он пытался доказать частичную невиновность Бакнолла, и я сказал: "Да", не рассматривая это как ловушку.


"Вы идентифицировали обвиняемых как две фигуры, скорчившиеся в саду перед домом № 5. Знали ли вы их имена в тот момент — или вы поняли, кто они, только после того, как решили давать показания?"


"Нет, я знал, кто они такие".


"На самом деле, ты видел их раньше".


"Да".


"Не могли бы вы сказать нам, когда вы видели их раньше?"


Я объяснил, что знал отца Бакнолла и видел их вместе несколько раз, что я не знаком с Клэксби, но видел его на собрании.


- Бакнолл был на собрании? - спросил я.


"Да".


"Во что он был одет?"


- Я не заметил.'


"Но он был там?"


"Да".


"И Клэксби. Он тоже был там?'


"Да".


"Во что он был одет?"


"Кожаная куртка".


"Ты особенно обратил на это внимание?"


"Я видел, во что он был одет".


Тогда он начал расспрашивать меня о собрании, о его атмосфере и о том, почему я там был. "И вас встретили враждебно?"


"Меня окликнули. Любой, кто говорит умеренно ...'


"Фактически, вы покинули собрание и направились прямо на Уошбрук-роуд, думая, что кто-то собирается напасть на Энтвислов или их дом. Не было ли это несколько необычным предположением, к которому можно прийти?'


"Тебя не было на собрании", - сказал я.


"Вы имеете в виду, если бы я был, я поступил бы так же?" Он не ожидал ответа, потому что продолжил прямо: "Конечно, вашему поведению можно было бы дать другое толкование — что вы отправились на Уошбрук-роуд именно с той целью, которую вы приписываете обвиняемому. Что ты отправился туда с целью доказать, что ты был таким же воинственным, как и другие на той встрече.'


Я увидел, на что он тогда гнал, и резко сказал: "Вы предполагаете, что я имею какое-то отношение к нападению?"


"Я". Его массивная челюсть внезапно выдвинулась вперед. "Я предполагаю, что ты лжешь, что всю свою жизнь ты пытался доказать свою воинственность. Это то, что предполагает ваш послужной список. Ну, не так ли?' И прежде чем я смог придумать ответ, он взял листок со стола перед собой и стал зачитывать его. Он был очень тщательно проинструктирован, потому что у него все было там, все обвинительные приговоры, все, и когда он закончил, он повернулся к судье. "Милорд, я думаю, вы должны признать, что это не совсем обычный свидетель. Если бы это было так, он бы дождался полиции или, по крайней мере, вышел вперед, когда знал, что они хотят его допросить.'


Судья кивнул. "Я думаю, вы предполагаете, что у свидетеля был мотив не давать показаний. Это все?'


"Именно так, милорд. Я не только предполагаю, что у него был мотив. Я предполагаю, что все его показания - сплошная ложь.' Он резко повернулся ко мне, его тяжелые челюсти дрожали, а палец указывал: "Я предполагаю, что вы бросили бомбу, что вы пошли на Уошбрук-роуд с этим намерением, с бутылкой бензина в кармане, что вы разбили лампочку на крыльце, что вы зажгли фитиль и бросили бомбу через окно нижнего этажа".


Я стоял там, вцепившись в латунный поручень, потрясенный до оцепенения и вспоминая слова Фионы, вспоминая также слова, брошенные в мой адрес на the Fisher Maid в Абердине. Меня предупреждали, но я все еще не мог в это поверить. И судья не смог. Он быстро наклонился вперед, его голос был довольно резким, когда он сказал: "Должен ли я понимать, что вы обвиняете свидетеля?"


"Да, милорд. Я говорю, что полиция допустила ошибку, когда арестовала заключенных. Они должны были арестовать Рэндалла. Более того, я намерен это доказать.'


"Ты также хочешь сказать, что он не спасал жизнь маленькой девочке?"


"Нет, милорд. Я говорю, что он думал, что дом был пуст, когда он бросил бомбу, но маленькая девочка услышала звон разбитого стекла, и когда он увидел ее лицо в окне верхнего этажа, он запаниковал. Нет другого объяснения его последующему поведению — уклонению от допроса в полиции, увольнению с работы на траулере Fisher Maid и исчезновению под вымышленным именем, заметьте, в самую отдаленную часть Британских островов, на Шетландские острова." Большая часть этого была адресована присяжным, а не судье. Теперь он снова повернулся ко мне. "Разве это не правда? Я довожу до вашего сведения, что вы бросили бомбу, увидели ребенка, вытащили ее, а затем сбежали.'


"Ты в это не веришь", - сказал я. Это было такое невероятное переворачивание правды. "Ты не можешь в это поверить". Но я знал, что в моем голосе не прозвучало убежденности. Я был слишком потрясен смертельной разумностью этого, уверенностью в том, что сеть закрывается. Сэйр вскочил на ноги. "Вы просто пытаетесь сбить с толку присяжных. Ты не можешь этого доказать. У тебя абсолютно нет...'


"О, но я могу это доказать". Мендип снова повернулся к судье. "Милорд, поскольку обвиняемый предстал перед судом магистрата, появились очень важные дополнительные доказательства".


"Новый свидетель?" - спросил судья.


"Да, милорд. Человек, который только недавно выступил вперед, скорее похож на здешнего свидетеля.'


Судья кивнул, делая пометку, и адвокат защиты сел. Зал суда зашевелился, и я стоял там, вспоминая предупреждение Холла о репутации Мендипа. Его перекрестный допрос не мог закончиться более драматично, и хотя Сэйр повторно допросил меня, пытаясь свести на нет его эффект, вдалбливая личность обвиняемого, было очевидно, что присяжные, все, теперь ждали выступления защиты.


Мои показания закрыли дело для обвинения. К тому времени настало время обеда, суд закрылся, и когда я медленно спускался со свидетельского места, я услышал, как Сейр сказал Мендипу: "Это старый трюк, и очень грязный, если можно так выразиться". А другой смеялся и похлопывал его по плечу, когда они вместе выходили. Холл натолкнулся на меня.


К тому времени меня слегка подташнивало из-за духоты, царившей в этом месте, и мой желудок скрутило узлом. "Он не может доказать то, что не является правдой. Подобное доказательство в последнюю минуту...'


"Вы сделали почти то же самое, и защита не уверена, насколько разрушительными будут ваши показания".


"По-видимому, недостаточно разрушительно". Гнев овладевал им, перекрывая нервное напряжение. Для них это была просто игра, эти юристы, суетящиеся мимо со своими париками и портфелями, полные собственной проклятой важности.


"Подожди здесь, будь добр. Я только перекинусь парой слов с адвокатом в раздевалке. Холл ушел, а я стоял там, внезапно почувствовав себя заметным, когда несколько представителей общественности вышли из зала суда. И затем голос Фионы у моего локтя. "Я предупреждал тебя, Майк. Я говорил тебе, что они тебя прижмут.'


Я посмотрел на нее, на высокий лоб, на тонкий малиновый рот на бледном лице.


- Я пыталась предупредить тебя, - повторила она.


"Да, ты сделал, не так ли". Мои руки были крепко сжаты. "Если они думают, что упрячут меня в чертову тюрьму за то, чего я не совершал ..." И Фиона, цепляющаяся за мою руку и говорящая: "Майк, ради Бога, послушай. Убирайся, сейчас же, пока можешь — пока ты все еще свободен.'


"Сбежать ради этого?"


"Что еще? Ты не захотел слушать, и теперь они поймали тебя. - Ее пальцы сжали мою руку. - Убирайся сейчас же. - Ее голос был настойчив. "Никто за тобой не следит.


Тебя никто не остановит. Но после этого дня...'


"Это то, что тебе было сказано сделать — напугать меня, обратить в бегство, чтобы правда превратилась в ложь?"


"Нет — нет, Майк, ты ошибаешься. Причина не в этом. Я просто не хочу видеть тебя в тюрьме. Я не хочу, чтобы тебя осудили за то, чего ты не совершал.'


"Если вы знаете это, то суд узнает это". Я должен был поверить в это.


"О, Боже мой!" - воскликнула она. "Вы, чертовы интеллектуалы, вы никогда не понимаете, пока не станет слишком поздно, не так ли? Правда - это не какие-то рыцарские доспехи. Истина - это то, во что решительные люди убеждают других поверить". Она посмотрела на меня, и я подумал, что это лежало в основе стольких наших споров. Но поверить в это означало поверить, что человек был бездушным, раболепным созданием без достоинства.


Я думаю, она неправильно истолковала мое молчание, потому что она сказала: "Как я могу заставить тебя понять?" Ее рука была на моей руке, ногти впивались в меня. "Им наплевать на этих двух парней, они расходный материал. Они охотятся за тобой.'


Но я ей не поверил. "Я не настолько важен", - сказал я. "Я никогда не был. Ты знаешь это. Но если этих двоих осудят, это будет запугиванием. Это то, что...'


"Ты идиот!" Ее хватка на моей руке усилилась. "Запугивание! Кого волнует, было ли это запугиванием. Это тот траулер, который им нужен. Теперь цель - нефть Северного моря. Мы наносим удар по нефтяным компаниям, наносим удар по капитализму там, где ему больно, где он наиболее уязвим, и с такими заголовками ...


На этом она остановилась, и я спросил: "Вильерс?" Но ее рот был плотно сжат. - Убирайся сейчас же, - торопливо выдохнула она. "Уходи, пока можешь. Тогда ты будешь в безопасности.'


Я рассмеялся. "Когда за мной гонится полиция?"


"Лучше полиция, чем бомба — или выстрел в спину".


Я уставился на нее, потрясенный ее словами. "Итак, вы были в Северной Ирландии". Иначе почему ее мысли были заняты бомбами и убийствами? "Ты сумасшедшая", - сказал я, видя дикость в ее глазах и искажение зрачков. "Твое воображение всегда разыгрывалось вместе с тобой, когда ты заставлял себя..."


"О, это мое воображение, не так ли?" Ее голос был высоким и резким. "И ты обвиняешь меня в том, что я накачан наркотиками. Ты это хочешь сказать, не так ли? Ты всегда обвинял меня в этом, когда не мог придумать, что еще сказать, когда терял самообладание вместе со спором. - Ее тон стал ядовитым. Боже! Это вернуло меня назад. "Однажды, - мрачно выдохнула она, - я скажу тебе, почему я это делаю. Тогда, Матерь Божья, может быть, ты поймешь. ' Она смотрела на меня, тяжело дыша. "Но почему я должен беспокоиться? Какого черта..." И затем более тихим голосом: "Просто пока ты не стоишь у меня на пути. Это все, что имеет значение.' Она сказала это как кто-то во сне, но когда я спросил ее, что она имела в виду, она пожала плечами и отвернулась. "Иди к черту!" - сказала она задыхающимся голосом. "И не говори, что я тебя не предупреждала". И тогда она оставила меня, безучастно идя по коридору. Сейчас там было почти пусто. Я смотрел ей вслед, думая о том, что она сказала. Тебя никто не остановит. Но после этого дня… Я все еще думал об этом, задаваясь вопросом, как она узнала и кто ее послал, когда Холл вернулся. "Он говорит, что нам просто нужно посмотреть, что обнаружила защита".


"Но как насчет других свидетелей?" - Потребовал я.


"Боюсь, они не слишком хорошо выдержали перекрестный допрос. Я говорил тебе, что у Мендипа была кое-какая репутация. Старая миссис Роджерс из дома № 7 немного разволновалась и смутилась. Она была в очках, и Мендип сосредоточился на этом, наконец заставив ее признать, что ее зрение было не таким уж хорошим, особенно ночью. Сэйр не слишком настаивал на повторном обследовании. Он полагался на тебя.'


"А что насчет свидетеля, который видел, как они парковали свою машину?"


"Молодой человек, стоящий у каких-то перил со своей подругой. Это не окончательно, и Мендип сильно на него надавил, заставив признать, что он был занят другим. Он думал, что они отправились на Уошбрук-роуд, вот и все, и он неопределенно говорил о времени.'


Итак, все было так, как сказал Стивенс — мое слово против слова его нового свидетеля. Я спросил Холла, кто он такой, но он не знал. "Лучше приготовь себе что-нибудь на ланч. Суд возобновляется в два.'


Думаю, на том этапе я все еще верил, что Сэйр может избавиться от свидетеля, который, как я знал, лжет. Но когда суд возобновился, и я увидел человека на скамье подсудимых, я не был так уверен. Его звали Эдвард Брэдшоу, бледный, довольно изможденный мужчина с редеющими волосами и неуверенными, слегка серьезными манерами. Он утверждал, что наблюдал за всем этим из гостиной № 8. Побуждаемый адвокатом, он давал свои показания тихим голосом, в котором почти не было следов местного акцента, и его показания полностью отличались от моих. Нет, он не видел никого из обвиняемых в ту ночь. "В саду через дорогу был только один мужчина". И он добавил: "Я помню совершенно отчетливо. Он внезапно встал из согнутого положения, и я увидел, как его рука отвела назад, затем он что-то бросил, и окно разбилось. Я подумал, что это какой-то хулиган швырнул кирпич - затем пламя начало подпрыгивать и распространяться. Занавески загорелись, и я увидел лицо маленькой девочки в окне верхнего этажа.'


Адвокат остановил его на этом. - Вы уверены, что в этом замешан только один человек?


"Определенно".


- И ты видел его лицо? - спросил я.


- Не в саду, а когда он шел по улице.'


- Ты видел его при свете уличного фонаря?


"Это верно. Тогда он был на той же стороне дороги, что и я, и я видел его ясно, как ... ну, очень ясно. Я немного нервничал, Лайке, поэтому я наблюдал за ним и думал, что он мог бы ...'


"Неважно, о чем вы думали", - быстро вмешался голос адвоката. "Вы видите его в этом зале суда?"


· "Он прямо там, позади тебя". Он поднял руку, его палец указывал на меня.


"Спасибо тебе. Вот и все.' Лоуренс Мендип сел.


Сейр сделал все возможное, чтобы дискредитировать этого человека. При перекрестном допросе Брэдшоу признал, что он не был владельцем No. 8 или даже посетителем. Он случайно проходил мимо, увидел, что ворота открыты, и зашел внутрь из любопытства.


"Я думаю, вы сказали, что на самом деле были в доме, когда наблюдали за тем, что произошло в доме № 5 напротив. Как ты попал в дом?'


"Ну, видишь ли, задняя дверь была открыта".


"Итак, вы вошли в дом - из любопытства".


"Это райт".


"Где вы были, когда увидели, как мистер Рэндалл прошел под уличным фонарем?"


"В гостиной".


"Что делаешь?"


"Просто осматриваюсь".


"Обсадка стыка была бы более точным термином, не так ли?" На мгновение воцарилось молчание, а затем Сэйр сказал: "Это не в первый раз, не так ли? Тебя уже ловили на взломе и проникновении.'


"Я ничего не крал, абсолютно ничего. Ты не можешь повесить это на меня. И меня бы здесь не было, если бы не чувство общественного долга. Когда я прочитал, что этих двух молодых людей обвинили в том, чего они никогда не совершали...


"Вы признаете, что вошли в этот дом с намерением совершить кражу".


"Просто ищу немного свободных денег, вот и все. Я бы не удивился, если бы вы поступили так же, имея пятерых детей и оставшись без работы из-за забастовки." Тогда он смотрел в сторону присяжных, а не Сэйра. "Всего хорошего. Я бы взял любую наличность, которая еще валялась. Я признаю это. Но если какой-нибудь дурак оставит свою дверь открытой...' Он повернулся к Сэйру в ответ на вопрос. "Нет, я никогда не применял к нему силу. Говорю вам, дверь была открыта, а потом я был в той комнате, в темноте, когда услышал его шаги. Этот человек... - Он кивнул в мою сторону. "Я не знал, кем он был. И затем, стоя в тени напротив, естественно, я наблюдал, чтобы увидеть, что он задумал. Вот как я увидел, что произошло, и "это человек, сидящий там".


Сэйр смог показать, что в одном конкретном случае показания БРЭДА ШОУ были неточными — занавески не могли загораться, потому что миссис Энтвисл сняла их для чистки за два дня до этого. Он также добился от него признания в том, что он отбывал наказание за кражу. Но он не мог избавиться от него. Мужчина придерживался своей истории, и тот факт, что жильцов дома не было и что он вошел с намерением совершить уголовное преступление, казалось, каким-то образом делал ее еще более убедительной. Это объясняло его нежелание признаваться. Это сделало его присутствие на свидетельской трибуне, под угрозой судебного преследования, бескорыстным поступком, который вызвал некоторое сочувствие, а не недоверие.


При повторном рассмотрении адвокат защиты смог обосновать эти доводы. Никаких других свидетелей вызвано не было. Ни один из обвиняемых не дал показаний. И в своем первом слове перед присяжными Мендип подчеркнул, что, хотя у них могут быть сомнения по поводу принятия показаний человека, признавшегося, что он когда-то был осужден за кражу, они должны иметь в виду, что главный свидетель обвинения также находился в тюрьме, хотя и по другим причинам. "Итак, у вас есть два свидетеля, два совершенно разных заявления, оба данных под присягой. Они абсолютно противоречивы. От вас не требуется решать, что является правдой. Все, что от вас требуется, это определить, можете ли вы, ввиду отсутствия удовлетворительных доказательств в поддержку обоих показаний, осудить этих двух молодых людей, оба заявляющих о своей невиновности. Я говорю, что ты не можешь. Вы не можете осудить, когда у обвинения возникли сомнения — крайние сомнения, как вы можете почувствовать, — в отношении дела.'


Судья при подведении итогов придерживался аналогичной линии, но менее твердо и с некоторой неохотой. "В одном нет сомнений. Свидетель, Майкл Рэндалл, вошел в горящий дом и спас Амелию Энтвисл, подвергая себя некоторому риску. Если другой свидетель говорит правду, тогда вы можете резонно спросить себя, почему он не попытался спасти ребенка сам или, по крайней мере, предложить помощь мужчине, который это сделал. В конце концов, как только он вышел из № 8, он перестал быть нарушителем и стал просто прохожим. Следовательно, вообще нет причин, по которым он не должен был прийти на помощь Рэндаллу. Вместо этого, согласно его показаниям, он оставался скрытым, наблюдателем, не принимая никакого участия, не предлагая никакой помощи. Вам может показаться, что это только доказывает, что в то время он был нервным, возможно, напуганным человеком. Или вы можете почувствовать, что это указывает на то, что его свидетельство ложно. Ты должен верить ему, или ты должен верить Рэндаллу? Присяжным нелегко, когда два главных свидетеля находятся под подозрением. Один из этих людей - лжец, и вам решать, кто именно.'


Но затем он добавил: "Однако, это не входит в ваши основные обязанности. Ваша главная ответственность перед заключенными — виновны они или нет? Здесь достаточно одного сомнения. Если такие противоречивые показания вызывают у вас сомнение — обоснованное сомнение, — тогда вы должны дать заключенным возможность воспользоваться этим сомнением. Но если вы принимаете показания Рэндалла, тогда нет сомнений, так же как нет сомнений в том, что он спас ребенка. Теперь вы удаляетесь и обдумаете свой вердикт.'


Присяжные отсутствовали всего десять минут. Они признали обоих заключенных невиновными, и среди некоторой части общественности раздался одобрительный ропот. И когда судья прекратил дело и приказал освободить заключенных, рядом со мной появился констебль. Меня поспешно вывели из здания через черный ход и усадили в полицейскую машину.


Меня не отвезли обратно в мой отель. Вместо этого меня отвезли в Центральный полицейский участок Халла и поместили в комнату с констеблем в форме. Я не стал спорить. Думаю, я был слишком потрясен тем, что произошло. В моем сознании я всегда проводил различие между законом и справедливостью. Закон - это часть Истеблишмента, правила, по которым Система увековечивает себя, но, как ни странно, я всегда уважал британское правосудие. Законы могли быть неправильными, но в пределах, установленных этими законами, я верил, что британские мужчины и женщины действительно вершили правосудие. Теперь лживый свидетель, подкупленный, чтобы исказить ход правосудия, водил судью, присяжных и адвокатов за нос, признав меня виновным в том суде, хотя я не был на процессе.


И Фиона знала. Она предупреждала меня. Ты поставишь этих парней в известность, и они тебя прижмут. Она знала, что правосудие, как и правду, можно перевернуть с ног на голову, как изображение в кривом зеркале. И я не поверил ей. Я упустил возможность сбежать, убежденный, что правосудие может распознать правду, а Сэйр даже не отозвал меня на свидетельскую трибуну. Правила игры этого не допускали. Вместо этого он подставил свою руку и при этом заклеймил меня лжецом.


Дверь открылась, вошел офицер в штатском и сел за стол напротив меня. У него была обычная форма. "Назовите, пожалуйста..." и он начал заполнять его, пока я отвечал на его вопросы. И когда это было сделано, он сказал: "Вы готовы сделать заявление?"


"Мое заявление есть в судебных протоколах".


Но для него этого было недостаточно. Он хотел совершенно нового заявления и предупредил меня.


"Вы собираетесь предъявить мне обвинение?"


Он пожал плечами. "Это будет зависеть от вашего заявления. В любом случае, это не мне решать.'


Итак, я повторил все это снова, и он старательно записал это от руки, затем забрал, чтобы напечатать. Когда он вернулся и я подписал его, я сказал: "Я хочу поговорить с инспектором Гаррардом". И я дал ему листок бумаги с номером на нем. "Я думаю, он офицер особого отдела".


Он посмотрел на нее, а затем на меня. "Это необычно..."


"То же самое произошло сегодня в суде", - сказал я ему сердито.


"Я посмотрю, что я могу сделать". Он кивнул на телефон на столе. "Мы закончим это здесь, если поймаем его". Затем он ушел от меня, и я остался один в комнате. Возможно, я мог бы уйти, но это никогда не приходило мне в голову. Я был слишком занят размышлениями о том, что бы я сказал Гаррарду, если бы им удалось до него достучаться.


Ожидание было долгим, а потом внезапно зазвонил телефон, и я поднял трубку. - Инспектор Гаррард? - спросил я.


"Да".


"Рэндалл", - сказал я. - Ты сказал мне позвонить тебе...


"Продолжай".


Я начал объяснять, что произошло в суде, но он сказал: "Я все об этом знаю. Что ты хочешь мне сказать?'


Тогда я рассказал ему о человеке, называющем себя Стивенсом, о том, как он попал на борт "Фишер Мэйд" в Абердине. И затем о второй встрече, когда мы стояли на якоре у Хама в Фуле. Это имя ничего ему не говорило, но когда я дал ему описание, мне показалось, что я заметил внезапный интерес. "Ты говоришь, он охотится за Вильерсом?"


- Не лично Вильерса, а его репутацию. В основном это буровая установка.'


"Что он может сделать с буровой установкой?"


Я пытался объяснить, но, сидя там, в кабинете в полицейском участке, установка звучала очень отдаленно, одиночество морского района к западу от Шетландских островов невозможно передать. И тогда я спросил его о моем отце. "Ты не знаешь, он все еще жив?"


"У вас есть какие-либо основания полагать, что это так?"


"Только то, что вы были правы, когда сказали, что его вывезли из Норвегии в 1942 году. Герцогиня подобрала его, и Стивенс намекнул, что вы должны знать.'


На мгновение воцарилось молчание. "Что именно он сказал?"


Я болен тем, что реабилитация - это долгий процесс, и не многие выжили. Я думаю, он имел в виду мужчин, вернувшихся в Россию после войны.'


- Что еще? - спросил я.


"Ничего, за исключением того, что он предположил, что это могло бы что-то изменить, если бы я смог поговорить с ним".


"Но ты этого не сделал?"


"Нет, конечно, нет. Иначе я бы не просил у вас подтверждения того, что он все еще жив.'


Наступила пауза. Затем он сказал: "Я не могу ответить на этот вопрос. Я не уверен. ' А затем я услышал, как он задумчиво пробормотал. "Он не мог этого сделать — он был бы слишком стар".


Слишком стар? Для чего?' Я спросил его.


Но все, что он сказал, было: "Нет, об этом не может быть и речи. А этот человек Стивенс — откуда он работает?'


"Я не знаю".


"И ты не знаешь его настоящего имени". На линии послышался слабый звук, похожий на вздох. "Что ж, я попрошу местную полицию проверить Сэндфорда. По крайней мере, мы знаем, где его найти. Но... - Еще одна долгая пауза, а затем он сказал: - Послушай, я буду с тобой честен. Я разговаривал с детективом-сержантом Горсом. Вы подозреваетесь в лжесвидетельстве. Когда состоялась ваша встреча с этим человеком Стивенсом — несколько недель назад, не так ли? Ну, разве не так?' И когда я признался, что это было более шести недель назад, он сказал: "Тогда какого дьявола вы не связались со мной раньше?"


"Я пытался", - сказал я. "Я звонил по номеру, который ты дал мне с буровой, но тебя там не было".


- Ты мог бы оставить сообщение. - Его голос заострился. "Ты в беде, и ты не можешь винить меня, если у меня останется ощущение, что ты пытаешься использовать меня, чтобы сорваться с крючка. Я дал тебе свой номер на тот случай, если ты можешь оказаться вовлеченным в подрывную деятельность и быть готовым дать показания. То, что ты мне рассказывал, не является доказательством. Это предположение, основанное на двух разговорах — разговорах, которые могут быть не более точными, чем показания, которые вы дали в суде.'


Я начал рассказывать ему, что моя версия случившегося той ночью была правдой, но он оборвал меня. "Тогда почему вы не написали заявление в полицию? Ты знал, что они хотели взять у тебя интервью. Я напомнил тебе об этом, когда мы встретились". И он добавил: "Я также сказал, что ты уязвима. Но сейчас это вряд ли применимо". Затем он повесил трубку, и я остался с уверенностью, что он не поверил ни единому моему слову.


Прошло некоторое время, прежде чем кто-нибудь пришел. Однажды я открыла дверь и выглянула в коридор, но стол был в конце его, и никакой надежды ускользнуть незамеченной. Наконец человек в штатском вернулся. "Теперь ты можешь возвращаться в свой отель".


Я встал, гадая, что это значит. "Значит, вы принимаете мое заявление?"


"Это рассматривается".


"Но ты меня не задерживаешь".


"Вас просят сообщить здешнему дежурному офицеру о вашем пункте назначения при выходе из отеля. На данный момент это все. ' Он открыл мне дверь, и я прошел по коридору и вышел мимо стойки регистрации на улицу. Я был свободен — на тот момент, пока они принимали решение. Гаррард мне не поверил. Как и Сэйр. Так почему они должны? На железнодорожной станции я купил номер халльской вечерней газеты. Это было на первой странице — обвиняемый свидетель короны, и вставил фотографию, на которой я подвергаюсь нападению толпы, когда тем утром входил в Гилдхолл.


Они ждали меня, когда я добрался до отеля, репортер и фотограф, светили фонариком и забрасывали меня вопросами. Я начал протискиваться мимо них, но потом остановился. Это был момент, чтобы дать отпор, шанс, которого у меня могло больше не быть. Я привел их к себе в комнату и сделал заявление, обвинив Брэдшоу во лжи, в искажении хода правосудия, обвинив Скантона и других, которых я не назвал, но боевиков, которые не имели никакого отношения к Халлу или забастовке на верфи, в запугивании. "И цель всего этого - морские буровые установки. Вы найдете человека, называющего себя Стивенсом, человека, который, вероятно, приложил руку к ирландским беспорядкам — он человек, стоящий за всем этим ". И я описал его им.


Но я видел, что они мне не поверили. Уязвимость морских буровых установок была слишком отдаленной, все это было слишком фантастично. И горечь, которую я чувствовал, была в моем голосе, и это тоже было против меня. Репортер даже не потрудился все это записать. Я не мог винить его. Он был местным репортером, интересовавшимся только местными новостями, и то, что я ему рассказывал, должно быть, звучало дико и неубедительно в обыденной обстановке той гостиничной спальни. В конце концов они ушли, и я плюхнулся на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенным.


Должно быть, я заснул, потому что внезапно проснулся от света уличного фонаря, падавшего мне на лицо. Хлопнула дверь, из бара донесся громкий звук голосов. Я посмотрел на свои часы. Было уже больше десяти. Я встал, разделся и принял ванну. Затем я упаковал свой чемодан, написал записку менеджеру отеля, проинструктировав его отправить счет в офис Star-Trion в Абердине, и вышел, оставив ключ в двери. У меня в кармане было меньше 20 фунтов стерлингов.


Вестибюль был пуст, если не считать ночного портье за стойкой и человека, сидящего у входа с газетой на коленях. Я наблюдал за ним некоторое время. Он не читал газету, и я не думал, что он был гостем. Возможно, он кого-то ждал, но он больше походил на человека при исполнении. В задней части отеля был гараж, и после недолгих поисков я нашел дверь, ведущую к нему. До Центрального вокзала было недалеко, и пара, только что вышедшая из отеля Royal Station, подвезла меня до Мелтона. Мне потребовалось еще два часа и три отдельных подъемника, чтобы добраться до аэропорта Al близ Понтефракта, но вскоре после двух часов ночи я был в кабине контейнеровоза дальнего следования, направлявшегося в Массельбург.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Я думаю, что именно о траулере я беспокоился больше, чем о себе, когда сидел, ссутулившись, в жаркой кабине водителя, мчась на север вверх по Ал. Возможно, я цеплялся за нее как за единственную оставшуюся у меня реальность, так что мое депрессивное настроение перекрывалось чувством срочности. То, что случилось со мной в Халле, заставило меня понять, что я имею дело с людьми, которые не прибегают к пустым угрозам. Был рассвет, когда мы прибыли в Массельбург. Я сел на автобус до Эдинбурга, позавтракал в вокзальном буфете и сел на первый поезд до Абердина. Офисы Star-Trion находились в одном из солидных жилых домов недалеко от Мэнсфилд-роуд, недалеко от дока Ривер-Ди. Была предпринята некоторая попытка модернизировать заведение, но эффект был временным, как будто компания была временно арендована и могла съехать в любой момент. В приемной был телексный аппарат и крупная светловолосая девушка за пишущей машинкой. Я сказал ей, кто я такой, и попросил забронировать мне каюту на ночном пароходе до Леруика.


"Разве у вас нет обратного билета самолетом?" - спросила она.


"Ты не можешь просто пойти на посадку", - сказал я. Но меня беспокоила более тщательная проверка в Дайсе, изолированность терминала в Самбурге. Никто не помешал мне сесть на судно, и утром, когда я сошел на берег в Леруике, я не увидел ни одного полицейского. Казалось, что с освобождением этих двух мужчин они потеряли ко мне интерес. Мне так не терпелось увидеть Гертруду и вернуться на траулер, что я не остановился, чтобы подумать, что может быть другая причина. Я поймал такси и поехал прямо в Таинг.


Воздух сиял от легкой мороси, холмы были сплошь зелеными, а озера прозрачными, ни малейшего дуновения ветра. Солнце выглянуло, когда мы спускались к воу, траулера уже не было, дом был одинок, каменная кладка блестела от влаги. Думаю, я понял, что ее там нет, еще до того, как мы добрались до дома. У него был пустой, покинутый вид. На мой стук никто не ответил, и когда я попробовал открыть дверь, она была заперта. На Шетландских островах никто не запирает свою дверь, если он не в отъезде. Я попробовал заднюю дверь, но она тоже была заперта. А потом я поехал в Скаллоуэй.


Я не видел Фуллера с той ночи, когда повел его посмотреть "Герцогиню". Он был одет в тот же темный деловой костюм и выглядел как рыба, вытащенная из воды в этом маленьком порту. Он занял два номера в местной гостинице, его единственным оборудованием были телекс, телефон и шкаф для хранения документов. На столе перед ним лежал экземпляр "Халл Дейли Мейл", на меня смотрела моя фотография и заголовок —Обвиняемый свидетель короны". "Итак, ты знаешь, что произошло".


"Я прочитал отчет".


"Вам специально прислали местную газету..."


"Нет. Это пришло по почте вчера. С тех пор я пытался найти шкипера...


"Вы хотите сказать, что не заказывали эту газету. Это пришло без приглашения?'


Он кивнул. "Садись", - сказал он. "Я также пытался связаться с мистером Вильерсом".


"Это не касается Вильерса".


Но он не согласился. "Ему нужно будет сказать. И теперь, когда вы здесь, возможно, вы хотели бы изложить мне свою версию. Тогда я буду знать, что ему посоветовать, когда закончу.'


"Посоветуй ему! Что ты имеешь в виду? У нас контракт..." Но по выражению его лица я понял, что он принял решение. "Где Гертруда Петерсен?" Я хочу увидеть ее, и я хочу вернуться на борт. Где она?'


"Она отплыла на траулере вчера вечером. После того, как она прочитала отчет, она настояла, что должна выйти, чтобы...


"Ты показал это ей?"


"Я не должен был. Она это уже видела.'


"Вы хотите сказать, что кто-то отправил ей копию тоже?"


Но все, что он мог мне сказать, это то, что у нее была с собой бумага, когда она пришла в его офис после обеда. "А теперь, если вы введете меня в курс дела." Он сидел и ждал, сложив руки на животе, его флегматичное, тяжелое лицо было бесстрастным. Я изложил ему свою версию случившегося и некоторые указания на то, что за этим стояло. Наконец, я сказал: "Кто-то хочет убрать меня с дороги. И они хотят расторгнуть этот контракт, чтобы вы оказались на рынке в поисках другой резервной лодки. ' Он ничего не сказал, его лицо ничего не выражало. "Тебе предложили замену?"


Он наклонился вперед, уставившись на газету, как будто сопоставляя заголовки с тем, что я ему сказал. "Вы думаете, что буровой установке угрожает какая-то опасность, не так ли?"


"Да", - сказал я. Но я мог видеть, что он поверил мне не больше, чем тому репортеру или Гаррарду. Он откинулся назад, его глаза смотрели мимо меня. "Можно сказать, что ты представляешь реальную опасность. И читая этот отчет... - Его толстые пальцы пробежались по заголовкам. "Это правда, что ваш отец был русским агентом?" Внезапно он посмотрел прямо на меня.


"Кто тебе это сказал?"


"Инспектор из особого отдела". Мягкость его голоса исчезла, когда он добавил: "Ну, это правда?"


"Я бы не знал", - сказал я. "Я никогда не знал его".


- Но ты, - пробормотал он. "Твой послужной список..." Он хмурился, качая головой. "Я не знаю, что сказать. Если я поверю тебе... - Он сделал паузу, все еще хмурясь. "Но это не имеет смысла. Было бы очень сложно вмешаться в такую огромную структуру, как Северная звезда. Конечно, нет, если сторожевой корабль выполняет свою работу". И он добавил: "Понимаете, в этом моя трудность. И ваш траулер не единственный доступный, не сейчас.'


"Значит, тебе предложили замену".


Он улыбнулся. "Нефтяным компаниям всегда что—то предлагают - по цене". Улыбка исчезла, его губы поджались. "Но если существует малейшая вероятность опасности для буровой установки, тогда цена становится несущественной. И еще одна вещь, которую я должен иметь в виду, это то, что ваш взгляд на то, что произошло в суде — или, скорее, на то, что стояло за этим, — вряд ли совпадает с точкой зрения полиции. Они могут арестовать тебя в любой момент. На самом деле, я удивлен, что они еще этого не сделали.'


"Они не могут арестовать меня там", - сказал я. "Они не могут подняться на борт моего корабля в международных водах..."


"Вы работаете на нас", - резко сказал он. "И мы будем способствовать любым действиям, которые полиция может решить предпринять." Он резко поднялся на ноги. "Оставь это мне сейчас, Рэндалл. Я поговорю с мистером Вильерсом, и мы посмотрим, что нам делать дальше. Все в порядке?'


Я не стал спорить. В этом не было смысла.


"Приходи после обеда", - сказал он, открывая передо мной дверь. "Тогда я предоставлю тебе наше решение". Дверь закрылась, и я спустился по голой деревянной лестнице. Морось прекратилась, сквозь нее проглядывало солнце. Я перешел дорогу и направился к пирсу, где пара рыбацких лодок с кошельковыми неводами выгружали свой улов. Чайки с криками кружили, а вода была спокойной. Я раскурил трубку, прислонившись к перилам и позволяя покою проникнуть в меня, этому глубокому инстинктивному чувству, что мое место здесь. Все, что произошло, тогда не имело значения , было стерто чувством знакомства, чувством удовлетворенности.


А потом я услышал разговор рыбаков, и реальность снова ворвалась в мою жизнь. Они говорили о своих правах на рыболовных угодьях. "Вот так прогнали… Какое право у них есть, больше, чем у нас? Только потому, что они грязная нефтяная компания… Да, мы должны были послать ублюдков к черту". И шкипер, облокотившийся на фальшборт и говорящий: "Что, по-твоему, я должен был делать — рисковать столкновением?" Это был широкоплечий мужчина с большим животом в шетландской майке и коричневом берете на голове. "Она больше нас. Я сообщу об этом, но сомневаюсь, что Совет сможет что-то сделать. Это правительство в Лондоне. Они хотят нефть.'


"Их пропитание не зависит от рыбы".


Горький смех, хлопок ящика и голос, говорящий: "Да, этого они не делают. И сейчас они бурят на этой стороне Шетландских островов. Скоро мы будем окружены нефтяными вышками, огорожены, как стадо овец из племени пир-пир. Пора Совету обратить на нас внимание.'


Шкипер кивнул. "Завтра состоится собрание, и я буду там. Как и многие другие. Мы не единственная лодка...'


Я отвернулся, мой душевный покой был разрушен. Политика! Неужели я никогда не смогу уйти от политики? Я отправился на поиски какой-нибудь еды, зная, что они проклинали только мой собственный траулер.


Вскоре после двух я вернулся в офис Фуллера. Он говорил с Вильерсом и получил приказ доставить меня обратно на борт "Герцогини". - Не спрашивай меня почему. - Его голос звучал раздраженно. "Я говорю вам откровенно, это было против моего совета. Но у него свои проблемы, так что, возможно, он не хочет, чтобы его беспокоили из-за такой мелочи, как ты и твой траулер.' Прибыли лондонские газеты, и перед ним лежала "Дейли Телеграф", открытая на странице "Сити". "Тогда ладно." Он смотрел на газету, а не на меня, и у меня создалось впечатление, что его мысли были заняты другими вещами. "Такси скоро будет здесь, чтобы отвезти вас в Самбург. Около четырех часов вылетает вертолет.'


"Ты передал то, что я тебе сказал?"


"Чего бы это ни стоило, да".


"Что он сказал?"


Тогда он посмотрел на меня. "Что ты ожидал, что он скажет — когда над ним нависло это?" - И он хлопнул по газете. "Шетландские острова находятся далеко, и то, что кажется вам важным, будет выглядеть намного менее важным, если смотреть из офиса в городе, когда стая вовсю кричит. Но просто запомни это, любая проблема с местоположением - и ты выбываешь. Я получу запасные сторожевые катера под свою ответственность. И если полиция решит вас арестовать, не пытайтесь полагаться на тот факт, что вы находитесь в международных водах. Я этого не потерплю. У меня достаточно проблем с жалобами рыбаков, чтобы не связываться с полицией. Мы подчиняемся закону. Это понятно?'


"Вы можете согласиться с тем, что подпадаете под действие закона", - сказал я. "Но другие этого не делают. Я подожду такси внизу. ' И я повернулась и вышла из его кабинета, гнев и горечь вернулись. Почему, черт возьми, кто-нибудь не мог, хотя бы раз, позволить мне продолжить работу по управлению траулером и заставить его платить? Я кипел всю дорогу до Самбурга, мой разум был обращен внутрь, так что я больше не видел покоя холмов, больше не чувствовал, что я снова вернулся домой. А потом, в маленьком здании аэропорта в Самбурге, я купил номер Daily Telegraph и увидел, в каком беспорядке был Вильерс.


Детали не важны, хотя у меня было достаточно времени, чтобы изучить их, пока вертолет с шумом летел на северо-запад к буровой вышке. "Сделано специально для нашей цели", - сказал Стивенс, и теперь я мог убедиться в этом сам. Этого человека обвиняли в выводе активов с целью личной выгоды, и весь свет рекламы был направлен на него, и все это было негативно. Он приобрел Star-Trion через инвестиционную компанию, управляемую VFI. К тому времени Star-Trion была распущена, а активы распроданы. Эти продажи, за одним исключением, были осуществлены компаниям, не связанным с ним. Исключением были нефтяные активы, состоящие в основном из буровой установки North Star и лицензий на бурение на блоках 206/17 и 18. Они были приобретены номинальной компанией, контролируемой VFI, а цена была установлена самим Вильерсом. "Сфальсифицированный" - это слово использовал адвокат, действующий от имени одного из основных акционеров инвестиционной компании.


Вильерс опубликовал заявление о том, что цена была основана на независимой оценке ликвидационной стоимости North Star, что его решение эксплуатировать буровую установку по лицензиям Star-Trion было принято "в наилучших интересах страны", и что это финансировалось его собственной компанией и было полной авантюрой. Цитировались его слова: "Вкладывать средства инвестиционной компании, управляемой VFI, в такую авантюру было бы крайне неуместно. В сложившихся обстоятельствах лицензии к западу от Шетландских островов не представляют никакой ценности , и я считаю, что стоимость демонтажа такой старой буровой установки является единственным реальным основанием для утилизации.'


Это был благовидный аргумент, или мне так показалось, когда вертолет пошел на снижение, чтобы приземлиться на буровую вышку, потому что это было там, не на верфи буруна, а в Атлантике, кипучий улей с ревущими лебедками и буром, неуклонно вгрызающимся в осадочную породу глубоко под морем.


Когда я нырнул под вращающиеся лопасти, я мельком увидел "Герцогиню" на северо-востоке, стоящую на страже, как овчарка, между якорными буями и тремя шетландскими лодками. Судно мягко покачивалось на волнах, окна мостика периодически отражали лучи послеполуденного солнца. Затем я был в укрытии офиса толкателя инструментов, и густой голландский голос произнес: "Ах, Зо, ты вернулся, а?" Рука Ван Дама сжала мой локоть. "Я рад". Он сказал мне, что Альфредо ждал меня с надувной лодкой для дайверов, и добавил: "Эта молодая женщина, она недостаточно вынослива. Там нужен такой человек, как ты. Эти шетландские лодки - чертовски неприятные. Им нечего ловить рыбу так близко.'


"Шетландцы так на это не смотрят", - сказал я. "Они утверждают, что имеют право ловить рыбу там, где им нравится".


"Не внутри буйков. Слишком опасно. Убери их отсюда. Понятно?'


У меня вертелось на кончике языка сказать ему, что будут проблемы, если мы станем слишком жесткими, но его сменили, и его позвали на борт вертолета. Я подождал, пока он взлетит, а затем спустился по железной лестнице к ожидающей лодке. Море было спокойным, и нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до герцогини. Никто не приветствовал меня, когда я поднимался на борт. Никаких признаков Гертруды, а Йохан пялится на меня из окон мостика, как медведь в своей берлоге. Я позвал повара, бросил ему свою сумку и сказал принести мне кружку чая. Я был в отвратительном настроении, когда проходил по трапу и толкнул дверь на мостик. - Где Гертруда? - спросил я.


Йохан уставился на меня, как на незнакомку. Он не ответил, и Ларс за штурвалом смотрел прямо перед собой, оба с каменными лицами. "Ты не можешь ответить, когда к тебе обращаются?"


- Она там. - Он мотнул головой в сторону задней части моста.


"Тогда выведи ее". Я видел, что он колебался, но привычка к послушанию на корабле была сильна, и он повернулся к трапу. "Не беспокойся. Я пойду сам." Тогда я контролировал себя, и, осознавая настроение на борту и то, кто, должно быть, был его причиной, я не хотел встречаться с Гертрудой на мостике перед командой.


Она заняла мою каюту, ее вещи были разбросаны повсюду, а сама она лежала, вытянувшись на моей койке, с закрытыми глазами. Но она не спала. Я был уверен в этом. В ней чувствовалась напряженность, в воздухе витало чувство враждебности. Я стоял там, смотрел на нее, ничего не говоря, и гнев нарастал.


- Кто там? - спросила она наконец.


"Ты чертовски хорошо знаешь".


Затем она открыла глаза, но не смотрела на меня. Она лежала там, уставившись на стальную обшивку над койкой, и я знал, что она держит себя в руках.


"Я видел Фуллера", - сказал я.


"Тогда почему ты здесь?" Она села, свесив свои длинные ноги с койки. Она была одета в свитер и брюки, ее волосы были в беспорядке, а глаза покраснели. "Я ожидал кое-кого другого".


"Кто?"


"Я не знаю. Он сказал, что найдет кого-нибудь для меня ".


- Сменный шкипер? - спросил я.


'Ja. Либо это, либо разрыв контракта. ' Она уставилась на меня. "Зачем ты это сделал? Рисковать жизнями, поджигать дом человека — зачем? Когда-то я думал, что все, чего ты хотел, - это траулер, что-то, на чем можно работать. Но дело не в этом, не так ли? Это политика, разрушение, анархия, ничего больше… Это все, что тебя волнует — разрушать вещи.' Слова вырывались из нее прерывистым дыханием.


"Кто прислал тебе эту газету?" Мой голос звучал холодно, и я почувствовал холод, холод от гнева, что она должна поверить в это обо мне. "Кто-то послал это тебе. Кто?'


"Разве это имеет значение?"


Я начал рассказывать ей, что произошло в суде. Я хотел, чтобы она поняла. Но она отмахнулась от моего объяснения. "Какое мне дело — до того, что произойдет в этом суде?" Все это есть в газетном отчете. И эта девушка, Фиона — я не верю тому, что она мне говорит. Я не хочу верить. Но теперь… Теперь я знаю, что ты за человек. - Она сердито пожала плечами. "И она твоя жена. Ты не говорил мне, что у тебя есть жена.'


Так вот оно что. "Боже мой!" Я сказал. "Я должен делиться с тобой своей личной жизнью?"


"Она твоя жена. Вы живете вместе четыре года. Теперь, когда ты хочешь избавиться от нее...'


В этот момент я был на другом конце каюты, схватил ее за плечи и встряхнул. "Ты глупый маленький дурачок!" Я был вне себя от гнева. Она заразила весь корабль, команду, всех, настроенных против меня. "Собирай свои вещи", - сказал я ей. "Я хочу, чтобы ты покинул этот корабль — сейчас, этим вечером".


Она уставилась на меня, ее тело напряглось, глаза расширились от недоверия. "Это мой корабль".


- И моя, - напомнил я ей. Я наклонился, глядя ей в лицо, мои руки сжали ее плечи. "Я не могу управлять этим кораблем с тобой на борту. Нет, пока я не заручусь вашим доверием. Понимаешь?'


Медленно ее взгляд опустился. - Ну... - Она колебалась. Я не думаю, что она хотела скандала. Она не была агрессивным человеком. Эмоциональная, да — но она также была очень практичной, и это имело эффект сокрытия ее эмоций. "Если мистер Фуллер все еще верит в вас ..."


"Это был Вильерс, а не Фуллер. Фуллер похож на тебя. Он верит в то, во что они хотят, чтобы он верил. А теперь собирайся, и я прикажу спустить лодку. - Затем я отпускаю ее, убирая руки с ее плеч и резко поворачиваясь к двери.


- Одну минуту, пожалуйста. - В ее голосе звучала тревога. "Вы спросили меня, кто прислал эту газету. Мистер Фуллер также получил копию.'


"На буровой установке, вероятно, тоже есть такой".


"Я не знаю, кто это отправил. Возможно, ваша жена?'


"Возможно".


Она медленно встала и подошла ко мне. Она не плакала, но в ее глазах были слезы. "Ты в беде".


Я уставился на нее, не отвечая, не желая признаваться в этом даже самому себе теперь, когда я снова командовал.


"Ваши показания в суде..." Она стояла довольно близко ко мне, губы ее слишком большого рта приоткрылись, глаза стали огромными. "Можете ли вы поклясться мне, что это была правда. Если ты поклянешься...'


"О, иди к черту!" - сказал я и выскочил из каюты. Я слышал, как она звала меня, но за кого она меня приняла? Что бы это изменило, поклясться, что я сказал ей правду? Если бы я был таким мужчиной, которому она верила.. Телеграф из машинного отделения прервал мои размышления. Тогда я был на мостике, голос Йохана требовал левого штурвала, а палуба дрожала от возросших оборотов. Мачта рыбацкого судна, обрамленная иллюминатором по правому борту, скользнула за корму, и Йохан снова нажал на тормоз, сдвинув кепку на затылок и повернувшись ко мне с мрачной улыбкой. "Они слишком часто разыгрывают из себя таких глупых педерастов, и кто-то при этом страдает".


Я высунул голову из окна, наблюдая за маленьким, выкрашенным в черный цвет суденышком, покачивающимся у нас в кильватере. Это была рыбацкая лодка Хамнавоэ, на носу которой отчетливо виднелись белые буквы. "Я слышал, у тебя возникли проблемы".


Йохан кивнул. 'Ja. Прошлая ночь была очень плохой. Я думаю, больше дюжины, и некоторые стреляют внутри буйков, их неводы приближаются к оснастке.'


Чертовы дураки, подумал я, рискуя своими сетями внутри круга якорных буйков. "Вы угрожали применить к ним шланг?"


Он покачал головой.


"Почему бы и нет? Я говорил тебе...'


"Если мы воспользуемся шлангом, будут проблемы". Он потянулся за кружкой, стоявшей на штурманском столе, и передал ее мне. "Твой чай".


"Неприятности будут в любом случае", - сказал я ему. "Так используй это". Чай был наполовину холодным. Это, казалось, отражало общее состояние корабля. "На все лодки, которые стреляют сетями внутри якорных буйков, после предупреждения по громкоговорителю поворачивают шланг. Это понятно?' Он тупо смотрел прямо перед собой. "Я спросил, это понятно?"


'Ja.'


"Сколько — было ловцов неводом внутри буйков?"


Он пожал плечами. "Я не знаю. Спроси Гертруду.'


Тогда я повернулся. Должно быть, он увидел ее отражение в стекле иллюминатора, потому что она стояла в начале трапа прямо позади меня.


"Прошлой ночью было очень густо. Туман.'


"Сколько времени прошло до того, как ты прогнал их?"


Она пожала плечами. "Какое это имеет значение? Нет закона, запрещающего ловлю кошельковым неводом, и они рискуют своими сетями.'


"А предположим, у одного из них на борту были водолазы?"


"С бомбами?" Она рассмеялась. "Неужели твой разум ни о чем другом не думает? Я говорю вам, что они были просто рыбаками, зарабатывающими себе на жизнь, как мы когда-то пытались зарабатывать себе на жизнь.'


"Как долго?" Я повторил.


Ответил Йохан. "Туман опустился вскоре после полуночи. Прошло около двух часов после рассвета, прежде чем последняя рыбацкая лодка отчалила.'


"Значит, пять или шесть часов". Я думал о том, чего может достичь хорошо тренированный водолаз за пять или шесть часов. Но было бесполезно говорить Гертруде, что у меня на уме. Она бы не поверила этому. Она не поверила бы, что действовали силы, планирующие уничтожение этого монстра, неподвижно лежащего у нас по правому борту. Мне было трудно поверить самому себе. - Вы оба были на вахте? - спросил я. Я спросил. "Ты и Йохан, оба или ты?"


"Да".


"Всю ночь?"


"Да, конечно. Они снимают свои кошельковые сети внутри круга буев, подводя их близко к буровой установке, и в таком тумане это очень рискованно. Я не хочу проходить через сети. Я не хочу никаких неприятностей с этими шетландскими рыбаками.'


Это объясняло усталость, нервозность, общую атмосферу корабля, на котором отсутствовали надлежащий порядок и власть. "Скажи Флетту, чтобы он немедленно принес мне немного еды. Горячая еда, а не тепловатые объедки, как этот чай. - Я протянул ей кружку. "И позвони мне в сумерках. Я останусь на страже всю ночь. После этого все войдет в обычную рутину.


Я оставил их и спустился вниз, чтобы найти свободную койку, надеясь, что у Йохана хватит ума максимально использовать ночной отдых, который я ему предлагал. Флетт вошел с подносом как раз в тот момент, когда я забирался на койку. Там был кофе, а также пастуший пирог, и оба были обжигающе горячими.


Сумерки сгущались на западе, когда меня позвали, облака собирались, как неровная горная цепь, вершины ку-ним чернели на фоне последнего умирающего отблеска заката.


"Они все разбежались по домам", - сказала Гертруда. "Я думаю, у тебя будет спокойная ночь".


"Йохан сдался?" Кроме Ларса за штурвалом, она была одна на мостике.


"Я думаю, что да".


"Хорошо, проверь, что у него есть. Мне не нужен уставший помощник или уставшая команда. Эти кошельковые ловцы вернутся, и если мы не будем жестки с ними, будет трудно сохранить чистоту в этом районе.'


Она прошла в нишу для карт, внесла данные в вахтенный журнал, а затем повернулась и пошла в каюту за мостиком, не сказав больше ни слова, ее молчание затянулось, когда последние проблески дневного тепла исчезли из-за растущего облачного покрова. Вскоре она распространилась прямо по небу, свет угасал, а движение корабля усиливалось по мере того, как поднимались ветер и волнение. Я обошел буровую установку прямо внутри буйков, трехтонные канистры было трудно разглядеть, нигде не было ни огонька корабля, только буровая установка, сверкающая, как заводская, вышка, украшенная рубинами. Вся долгая ночь простиралась передо мной, и ничего не оставалось, как думать о моей ситуации и о том, от чего мне нужно было защищаться. Какое-то время я прятал "Герцогиню" под оснасткой, представляя себя мародерствующей рыбацкой лодкой, нацеленной на саботаж, и пытаясь понять, как они это сделают, какой метод они будут использовать. Но сам размер установки превращал упражнение в бессмыслицу. Ни одна бомба, которую несет дайвер, не может нанести большего ущерба, чем поверхностный, и чтобы добраться до самого слабого участка поперечного крепления, водолазу пришлось бы подняться значительно выше уровня моря.


В 23.00 я получил финансовые новости. Упоминание о Вильерсе прозвучало ближе к концу. Он провел пресс-конференцию и обрушился с критикой на директоров и акционеров старой компании Star-Trion за то, что они позволили своим активам пропасть даром. Что касается буровой установки North Star и лицензий на шетландские острова, что вообще сделала Компания, чтобы установить, есть там нефть или нет? Они не осмелились рисковать своими деньгами, так зачем нападать на него за то, что он рисковал своими? Возможно, я был предвзят из-за того, что он проигнорировал совет Фуллера и поддержал меня, но я не мог сдержать тайного восхищения человеком, который так сильно сопротивлялся, когда его загнали в угол. Каким-то образом это придало мне сил.


Пятнадцатью минутами позже последовал прогноз для прибрежных районов; депрессия углублялась, сила западного ветра 6 усилилась до штормового 7. Мы уже легли в дрейф, наши носовые части были направлены чуть юго-западнее. Я отключился, и после этого у меня не было ничего, кроме собственных мыслей для компании. В полночь Хенрик сменил Ларса. На мгновение они двое оказались там, у штурвала, перешептываясь и поглядывая на меня. Затем Ларс спустился вниз. Через мгновение он вернулся с дымящейся кружкой какао и, не говоря ни слова, протянул ее мне.


Вскоре после этого, когда мы держали курс на запад в ливень, чтобы проверить, нет ли рыболовецких судов, что-то ударило меня по подошвам ног. На мгновение я подумал, что старушка упала с вершины разбойничьей волны. Но дело было не в этом. Мы были во впадине, море замерло в одно из тех затиший, которые иногда случаются. Пустая кружка упала на пол и с грохотом покатилась в сторону мостика, а по стеклу счетчика оборотов пробежала трещина.


Я не знаю, почему я пошел за буйками. Это было чисто инстинктивно. Моя рука, казалось, потянулась к телеграфу, и, не раздумывая с моей стороны, я включил полную скорость и приказал Хенрику держать курс на северо-северо-запад. У меня был включен прожектор, но из-за дождя, заливавшего его, нам было чертовски трудно определить местонахождение буя № 4. Я поймал его в луч, а затем не смог удержать, но он был на месте, как и номер 3. Хенрик, его разум был сосредоточен на колесе, и он ничего не почувствовал. Если бы не кружка и эта трещина на стекле счетчика оборотов, я мог бы подумать, что мне это померещилось.


Мы взяли курс на юг и проверили буи № 1 и 2. С ними все в порядке, и я повернулся к вышке, позвонив дежурному оператору, чтобы спросить, почувствовали ли они что-нибудь. Но, конечно, они этого не сделали. Они находились слишком высоко над уровнем моря, и лебедки и электростанция все время работали. Я проплыл рядом с пятью опорами колонны, обращенными к югу, затем вернулся к северной стороне. Все было нормально, большие трубчатые поперечные крепления были прочными и неповрежденными. К тому времени Гертруда уже была на мостике, ее светлые волосы были взъерошены, поверх пижамы на ней было пуховое пальто. Ее разбудили изменения в звуке двигателя и дикость движения, и она хотела знать, что, черт возьми, происходит.


"Ничего", - сказал я. "Просто проверял западные якорные буи, вот и все". Я не сказал ей, что, по-моему, почувствовал какой-то взрыв. Это казалось слишком нелепым, когда над нами возвышалась буровая установка, сверкающая светом, и все было так очевидно нормально. "Ты когда-нибудь видел эту трещину вон там на стекле?" Спросил я ее, указывая на счетчик оборотов.


Она выглядела озадаченной, уставившись на него, а затем на меня. "Да", - сказала она. "Это было там с тех пор, как я себя помню. Теперь это немного более заметно. Почему?'


Я пожал плечами. "Я не замечал этого раньше". И я подошел к кружке и взял ее. Все это воображение, и Гертруда, стоящая там и смотрящая на меня очень странно. Не начинал ли я страдать от какой-то мании преследования? Думаю, я мог бы убедить в этом и себя, но как только я раздраженно сказал ей, чтобы она возвращалась в постель и немного поспала, Хенрик привлек мое внимание к двум мужчинам высоко на вертолетной площадке. Они выглядывали из-за его края, и один из них указывал на опору колонны под лебедками 1 и 2. Поднялась волна , и меня отбросило к борту моста. Гертруда была совсем рядом со мной. "Что это?" - спросила она.


Мы возвращались при другом крене, корабль развернуло бортом к морю, когда Хенрик повел его по обращенной к западу стороне платформы к углу, где к людям, стоявшим высоко над нами, присоединились еще несколько человек, все они перегнулись через край, глядя вниз на трос, протянутый от лебедки к подводному блоку. Я нажал на тормоз и развернул лодку против ветра, наблюдая с трапа, как люди начали убегать к дальней стороне платформы. - Что это? - снова позвала Гертруда, и на этот раз в ее голосе прозвучала нотка нетерпения.


Я ничего не сказал. Я не знал. Появилась дородная фигура Эда Вайзберга и на мгновение замерла.


Затем его тоже побудили к действию. Хлынул дождь, внезапный шквал, который размыл сцену. Когда все прошло, я увидел Кена Стюарта с рацией у рта, в то время как он изо всех сил пытался натянуть клеенку поверх рубашки цвета хаки с короткими рукавами. Я нырнул внутрь моста, оттолкнув Гертруду со своего пути, и включил VHP. "Баржу герцогине. Вызываю герцогиню. - Его голос был громким и ясным, перекрывая шум ветра. "Ты меня слышишь?" И когда я переключился на прием и подтвердил, он сказал: "Проверьте буй № 2. Трос провис, и мы могли бы тащиться. Повторяю, проверьте буй № 2.'


"Я уже сделал это", - сказал я ему, прижимаясь к радару, когда под нами прокатилась волна.


"Что ж, проверь еще раз. Датчик натяжения в норме, и это не имеет ни малейшего значения при намотке на лебедку.'


На кончике моего языка вертелось сказать ему, что я подозреваю взрыв, но я вовремя сдержался. Это был неподходящий момент. - А как насчет кабеля № 1? - спросил я. Я спросил его.


"Мы наблюдаем за этим. Держитесь подальше от этих буйков и не выключайте радио.'


"Вас понял". Я переключился на громкоговоритель и нажал на половину вперед. Тогда мы были на взводе, волны разбивались о наш нос и бурлили на палубе. Было почти темно, сумерек уже не было, только луч прожектора метался взад-вперед и показывал разбиение волн, когда они накатывались на нас из ночи. И все это время мой разум пытался разобраться в том, что произошло — трос провис, но буй все еще на месте. Если буй № 2 все еще находился на одной линии с буем № 1, то якорь не мог сдвинуться. Это могло означать только одно — оборвался сам кабель. Я думал о колоссальном напряжении, которому она подвергалась, о тонкой линии из искривленной стали, похожей на пуповину, извивающейся длинной дугой в полмили, чтобы служить привязью между якорем на глубине ста морских саженей на морском дне и этим огромным чудовищем буровой установки, и о порывах ветра, достигающих сейчас сорока пяти узлов, бьющихся о его надстройку.


Я взглянул на часы на мостике, которые показывали среднее время по Гринвичу, стрелки показывали 01.04. Это, должно быть, произошло около десяти минут назад, и этот удар о корпус, возможно, был вызван тем, что натянутый трос порвался и свернулся, чтобы треснуть, как кнут, о нашу подводную обшивку. Убедившись в правильности своих рассуждений, я сделал следующую запись в журнале: 00.50–54 Пропало натяжение троса лебедки № 2 — подозрительный трос оборвался глубоко под водой.


На этот раз нам потребовалось больше времени, чтобы обнаружить буй, и тогда это было скорее благодаря везению, чем здравому смыслу, поскольку радар был практически бесполезен, объект был таким маленьким, а море бушевало. Мы упали с вершины волны, а рядом был один из буев. Мы отплыли подальше и держали его в свете прожектора, пока не смогли идентифицировать как № 1. Обнаружив его, было намного легче определить местонахождение № 2, поскольку оба буя были правильно расположены по отношению друг к другу. Я доложил инженеру баржи: "Оба буя на месте, и никаких признаков того, что какой-либо из якорей сорвало".


Но к тому времени они уже знали, в чем проблема. Пока мы искали буи, они наматывались на лебедку № 2. "Сейчас мы протянули большую часть кабеля, но его конец в ужасном беспорядке и застрял в многоэтажке. Похоже, она разошлась недалеко от якоря.'


"Ветер юго-западный, - сказал я, - с порывами до 8".


Но он знал это, знал, что весь вес снаряжения теперь на одном наветренном якоре. Его голос был высоким и встревоженным, когда он позвал меня: "Оставайся там, у буя № 1. Нет, патрулирование между 1 и 2. Я должен знать о любом изменении положения. Эд сейчас поднимает бурильную колонну, но если номер 1 не справится, тогда ему придется управлять трубоукладчиками, подвешивать бурильную колонну на ПБ. Так что следите за этими буйками и предупредите меня, как только № 1 начнет буксовать. Понял?'


"Вас понял".


Дверь, ведущая к трапу, хлопнула, и Йохан оказался там, с его желтой непромокаемой куртки стекала вода. - Там есть корабль. - Он провел большой лапой по мокрой морде, посмотрел на компас и добавил: - Примерно к западу-северо-западу от нас.


Я выключил прожектор и вгляделся сквозь круговое вращающееся стекло. "Я не вижу никаких огней. Вы уверены, что это был корабль?'


'Ja. На корабле нет огней, но я вижу, как волна разбивается о его нос. ' Он неуклюже подошел к радару, переключаясь на ближнюю дальность, его крупное тело теперь было неподвижно, он сосредоточенно наблюдал за зачисткой. "Вот! По правому борту. - Он повернулся, чтобы мне было лучше видно. Экран был испещрен разбивающимися волнами, размытыми из-за дождя, который теперь снова обрушился на нас. Но там, на траверзе нашего правого борта, под зачисткой появилась более яркая точка, постепенно исчезающая, чтобы снова стать ярче, когда зачистка завершала свой круг. Он был чуть более чем в полумиле от нас и медленно приближался к буровой установке.


Я приказал повернуть на правый борт и позвонил Пэру, чтобы тот увеличил обороты. В тот момент у меня была вспышка прямо над носом, и мы неслись с подветренной стороны, "Герцогиня" крутилась в волнующемся море, быстро сокращая разрыв. Но либо она засекла нас на своем собственном радаре, либо могла видеть наши дымящиеся огни, потому что на полпути к платформе она внезапно повернула на север, и в тот же момент из громкоговорителя донесся голос Кена Стюарта: "Баржу вызывает "Дюшес". На кабеле № 1 пропало напряжение. Доложите положение буя. Конец.'


Было 27.01.1 поднял трубку. "Герцогиня вызывает баржу. На экране моего радара появилось неизвестное судно, идущее на парах без огней внутри линии буев. Я заканчиваю, чтобы идентифицировать. Конец.'


Но когда я переключился на прием, то услышал его голос с нотками паники, кричащий: "Я сказал тебе оставаться на посту у буйков. Немедленно возвращайтесь и доложите о № 1. Если он затягивается, возможно, нам придется перейти к аварийному отключению. Я должен знать — сейчас.'


Я начал спорить с ним, но с таким же успехом я мог бы разговаривать сам с собой, потому что не получил ответа. Неудивительно, если бы буровая установка начала тормозить. Он отвечал за якоря, и я мог представить, как Эд Вайзберг назвал бы его, если бы буровую установку выводили с места, а буровая колонна все еще находилась в скважине.


Я стоял там с телефоном в руке, а Йохан смотрел на меня, ожидая моего приказа возвращаться к буям. Гертруда тоже. Они все смотрели на меня, ожидая. Но вместо того, чтобы отдать приказ поворачивать, я выключил навигационные и паровые огни, поднял трубку голосовой связи машинного отделения и потребовал максимальных оборотов. Гертруда мгновенно оказалась рядом со мной, ее рука легла на мою руку. - Что ты делаешь? - спросил я.


"Иду за ней, конечно."


"Но почему?" И голос Йохана, когда он стоял над радаром: "В этом нет необходимости. Она увидела нас и направляется прочь от платформы.'


Хенрик тоже ждал приказа сворачивать, а я так мало знал о бурении, что был слеп к проблемам человека, у которого 600 футов двадцатидюймовой обсадной колонны доходили до морского дна. Я переместился к экрану радара, оценил курс перехвата и приказал ему следовать по нему. Я видела, как он колебался, его глаза перебегали с Гертруды на меня и обратно. - Поверните на 40°, - повторил я.


"Нет". Гертруда снова была рядом со мной, два гневных пятна вспыхнули на бледном ее лице. "Мы должны повернуть обратно к буйкам".


"Когда у нас будет номер той рыбацкой лодки".


"Нет, сейчас. Вы слышали, что сказал инженер баржи.'


Волна ударила в левый борт. Она вцепилась в меня, и я держал ее, пока корабль погружался. "Следи за рулем", - сказал я Хенрику, отпуская ее и переходя к штурвалу, чтобы проверить компас, пока он медленно выводил судно на курс. "Не останавливайся на этом". Атмосфера на мостике была напряженной. У меня было чувство, что если бы Гертруда приказала ему повернуть обратно к буям, он бы подчинился ей, и с Йоханом там я был бы совершенно беспомощен, неспособный выполнить свои приказы против его массивного тела. Но она просто стояла там, бледная и напряженная, ее глаза смотрели на меня с каким-то зачарованием.


Нам потребовалось чуть больше десяти минут, чтобы сократить отставание. Затем внезапно мы оказались прямо над ней, прожектор высветил ее черный корпус, качающийся на гребне волны. Это действительно была рыбацкая лодка, и я приближался вплотную, пока не смог прочитать ее номер. Затем я отклонился от курса, проехав мимо ее кормы, и когда она поднялась в море, прожектор высветил ее имя — island girl, а под ним одно слово burra.


Девушка с острова! Лодка, которая следовала за нами в Фулу со Стивенсом на борту. Я повернулся к Гертруде. - Лодка Сэнд-Форда, - сказал я. "Помнишь? Ты прислал мне вырезку. Судно из Западной Бурры из Хамнавоэ. ' Она смотрела на тупую корму, которая теперь уходила в корыто, ее рот был полуоткрыт. "Что она здесь делает?" - Потребовал я. "В газете говорилось, что он купил ее как судно для снабжения буровым оборудованием".


Она покачала головой с удивленным, недоверчивым выражением на лице, и на мостике воцарилась тишина, только звук двигателей, шум моря. Возможно, теперь она бы мне поверила. Лодка исчезла, ночь поглотила ее, когда мы сделали широкий разворот и направились обратно, буровая установка была едва видна, размытое свечение сквозь дождь. "Она определенно не ловила рыбу".


"Нет".


"Тогда чем она занималась? Что она здесь делала, когда все остальные рыболовецкие суда направились в поисках убежища?' Разбивающаяся волна обрушилась каскадом на наш нос, сплошная вода била в иллюминаторы. Я врубаю обороты, расставляю ноги, готовясь к подаче вперед, когда мы врезались в желоб. "Ты думаешь, я сумасшедший, когда говорю о бомбах и саботаже, но ..."


- Пожалуйста. - Ее голос был диким, в глазах внезапно заблестели слезы. "Я не хочу думать об этом". И она резко повернулась и слепо пошла обратно в хижину. Господи! Я думал. Женщины! Почему она не могла быть логичной, посмотреть фактам в лицо? Буровая установка приближалась, ее освещенная громада поднималась все выше, красные сигнальные огни на буровой вышке придавали теплое сияние низко несущимся облакам.


Я переключил свои мысли обратно на рыбацкую лодку, пытаясь понять причину ее присутствия. Это никак не могло быть причиной разрыва кабелей. Мы находились между буровой установкой и буем, когда оборвался трос № 2. Значит, никаких признаков этого. И когда он пропал, от кабеля № 1 было далеко, так что о мине или какой-то глубинной бомбе не могло быть и речи. В любом случае, в такую погоду не было никакой возможности сбросить взрывное устройство прямо на тонкую линию кабеля под водой. Так что же он делал?


И затем голос Кена Стюарта, потрескивающий из динамика: "Баржу вызывает герцогиня. Отменить предыдущий заказ. Пройдите к буям № 3 и № 4 и оставайтесь у них. У нас смена ветра, сейчас порывы северо-западные, и мы держимся. Но есть большая нагрузка на морской стояк. Если какой-нибудь из этих буев сдвинется с места, позвони мне. Конец.'


Я заказал небольшое изменение курса и потянулся к телефону. "Герцогиня вызывает баржу. Я направляюсь к ним сейчас". И снова голос Стюарта: "Я не вижу ваших огней. Где ты? - Он не стал дожидаться ответа, но добавил: - Оставайся на вершине этих буйков, и если ты думаешь, что они тянут ... Его слова были прерваны, но он все еще держал руку на кнопке передачи, и я еле расслышал, как он сказал: "Что это — номер 3? Господи! Включи эту чертову лебедку. С ветром!" К тому времени мы были так близко к платформе, что я мог видеть, как он бежит по краю вертолетной площадки.


"Я думаю, они в беде", - сказал Йохан. Я кивнул. Нелегко было представить себе суматоху там, на высокой платформе буровой установки, но мысленным взором я увидел заголовки— Устаревшая буровая установка пришвартована в слишком глубоких и слишком опасных водах, а Вильерс пытается разбогатеть, рискуя человеческими жизнями… Они поджарили бы его, если бы когда-нибудь просочилось, что Северную звезду отнесло течением во время шторма. Не этим ли занималась лодка Сэндфорда, высматривая неприятности? Я снова вернулся к политике и выругался себе под нос, представив очередной заголовок с моим собственным именем, набранным черным шрифтом. "Вспышка", - крикнул Йохан, и он уступил мне дорогу, чтобы я мог увидеть сам. На экране была видна буровая установка, похожая на огромную луну в Млечном Пути, разбивающемся о волны. Я вспоминал слова Гертруды, когда она бежала с моста. Я тоже не хотел думать об этом. - Вот. - Йохан указал толстым пальцем. "Теперь их двое". Дождь прекратился, и мы приближались к северо-западу от буровой установки, две маленькие точки становились все четче. Несколько минут спустя мы подобрали банку № 4 в центре внимания. При медленном движении вперед мы перешли к № 3. Он был не в своей позиции. Я пытался сообщить об этом, но ответа не последовало.


В бинокль я мог видеть мужчин, стоящих вокруг лебедок на ближайшем к нам углу платформы. Я продолжал посылать, когда мы легли в дрейф, удерживая позицию у буя и наблюдая за любым дальнейшим движением. Но, казалось, все держалось, и, наконец, Стюарт справился, его голос стал тише, в нем слышалась нотка облегчения. "У нас снова полное напряжение. Как там, снаружи, выглядит?'


"Хорошо, я думаю. Сбился с позиции, но ненамного. Я пытался до тебя дозвониться. Банка № 3, похоже, не сильно сдвинулась с места с тех пор, как прекратился дождь, и мы увидели их двоих.'


- Слава Христу! - пробормотал он. "У нас определенно переменился ветер. Если бы мы этого не сделали, кожух стояка лопнул бы от напряжения. Адский беспорядок. Но сейчас мы держимся за 3 и 4, напряжение постоянное. Оставайтесь на вершине этих двух буйков. Направьте на нас свой прожектор, если вам покажется, что кто-то из них меняет позицию. Я попрошу кого-нибудь присмотреть за тобой отсюда. Я не осмеливаюсь полагаться только на датчики натяжения. Так что следи за этим.'


Мы продолжали патрулировать между этими двумя буями остаток ночи, ветер постепенно стабилизировался на северо-западе. Около 04.00 с той стороны дул очень сильный ветер, но два якоря выдержали, и к рассвету ветер стих, а с ним и море. Ночь паники закончилась, и Северная звезда почти вернулась на позицию над буровой скважиной.


Теперь началась суета, чтобы навести порядок и снова запустить буровую установку. Водолазы спустились с первыми лучами солнца, и радиосвязь была непрерывной, поскольку передавались скремблированные факсимильные сообщения, и Кен Стюарт вызвал "Раттлер", чтобы тот протянул новый кабель и заново уложил якоря 1 и 2. И затем, сразу после 09.00, он позвонил герцогине и приказал мне явиться на борт в 10.30. "Эд проводит собрание, чтобы выяснить, что именно произошло, и что нужно сделать, поэтому захватите с собой судовой журнал.'


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ШТОРМ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Потребовалось три дня, чтобы отправить новые тросы и намотать их на барабаны лебедки. Некоторые крупные нефтяные компании создали базу снабжения в Лайнессе на Оркнейских Островах и начали переносить резервные мощности в Леруик, но Star-Trion была независимой компанией и должна была доставать материалы, где могла. В основном это означало Абердин, до которого было далеко. Еще один день был потерян на извлечение якорей и их повторную укладку, так что буровая колонна была снова подсоединена и буровая установка заработала только поздно вечером 12 июня. Встреча в офисе Эда Вайзберга ничего не установила. Оба троса разошлись на концах, примерно на длину цепи, прикованной к якорю. Это подтвердилось позже, когда "Раттлер" лебедкой закрепил оба буя и якоря на концах тросов своих вымпелов. У № 1 к цепи все еще было прикреплено пятнадцать футов троса, у № 2 - семь футов. Это, по-видимому, подтверждает сделанный на совещании вывод о том, что тросы были старыми и подвержены износу и что замена всех анкерных тросов была необходима для безопасности буровой установки.


Поскольку дискуссия была сосредоточена на состоянии тросов, я не принимал в ней участия, за исключением того, что оправдывал свое отступление от инструкций Кена Стюарта, чтобы идентифицировать рыбацкую лодку Island Girl. Мои действия были признаны разумными в данных обстоятельствах, Эд Вайзберг просто настаивал, чтобы в будущем я строго придерживался приказов инженера баржи. Я не упоминал тот момент, когда мне показалось, что я почувствовал взрыв под водой. В свете того, что было обнаружено позже, было бы лучше, если бы я это сделал, но поскольку все были убеждены, что причиной была усталость кабеля, это привело бы к новому измерению. Я, однако, указал на то, что рыбацкое судно Island Girl шло без огней, но они просто списали это на решимость шетландских рыбаков забрасывать свои сети поближе к оснастке. Они подумали, что это политический ход, поскольку кошельковые сейнеры обычно работали ближе к берегу, а отсутствие огней было объяснено естественным желанием избежать обнаружения сторожевым катером.


Сразу после той конференции я договорился о том, чтобы доставить Гертруду на берег. У меня никогда раньше не было женщины на борту траулера, и тот факт, что команда настолько привыкла к ее присутствию, что почти бессознательно обращалась к ней за решениями, значительно усложнял мое собственное положение, чем оно было бы в противном случае. Йохан, в частности, испытывал к ней большую нежность, как будто она была не только владелицей, но и близкой родственницей. В любом случае, нам нужно было вернуть ее на базу, чтобы организовать снабжение. В вертолете для нее не было места, но когда появились новые кабели, я увез ее на "Раттлере". После этого я смог восстановить свой авторитет и взять под контроль корабль и его команду.


В течение нескольких дней, которые потребовались для того, чтобы буровая установка снова заработала в полную силу, велась большая работа. Но как только они возобновили бурение, все пришло в норму, и монотонность нашего патрулирования, постоянная рутина дежурства вокруг да около значительно облегчили мне задачу. На протяжении всего этого периода шетландцы не доставляли нам никаких хлопот. Действительно, большую часть недели мы не видели ни одной рыбацкой лодки. Йохан думал, что они будут рыбачить либо к западу от Самбурга, либо у Фэр-Айла, поскольку погода стояла прекрасная и ясная. Сейчас была середина лета, дни были такими длинными, что ночи почти не было, только странные розоватые сумерки, прежде чем солнце снова показалось над горизонтом.


Двадцать третье июня и еще одно ясное, шелковистое утро. Я как раз заканчивал вахту, когда нас вызвали с вышки. Я должен был немедленно явиться на борт — приказ Эда Вайзберга. Я нашел его одного в кабинете толкателя инструментов, его жесткое, кожистое лицо было еще более резким, чем обычно. "Ты видел это, не так ли?" Это был номер шетландской газеты с заголовком —Перетаскивание буровой установки опасно для жизни".


"Нет, мы еще не рассылали никаких документов".


Он хмыкнул. "Тогда вы не видели статей в вашей национальной прессе. "Утренняя звезда", конечно, хуже всех, обвиняя Вильерса в том, что он рискует человеческими жизнями. Но они все в курсе — "Таймс", "Экспресс", "Телеграф", вся эта чертова куча, все требуют нашей крови. - Он швырнул пачку передо мной, сердито уставившись на меня, как будто я лично допустил утечку информации. Зазвонил телефон внутренней связи, и пока он отвечал на звонок, я взял одну из газет, мой взгляд привлекли несколько строк, подчеркнутых красным: "Это не первый случай, когда у этого 51-летнего американского бурильщика дела идут не так". За последние шесть лет у него был пожар, выброс и несчастный случай, в результате которого погибли два человека. Его коллеги-толкачи считают его кем-то вроде Ионы, и неудивительно, что теперь он возглавляет старейшую буровую установку в Северном море, действующую к западу от Шетландских островов в самом опасном морском районе из всех.


Неудивительно, что он был зол. Я обратился к The Telegraph. И здесь история попала на первую полосу новостей, но в этот момент меня внезапно заинтересовало то, что он говорил по телефону — что-то о рыбацких лодках, и он упомянул имя Гертруды Петерсен. Он потянулся за блокнотом, сделал пометку, а затем посмотрел на меня. "Ладно, Джордж. Я думаю, что это довольно разумная сделка… Да, я думаю, это должно остудить все дело, по крайней мере, локально. Как ты думаешь, когда это будет в эфире?… Это прекрасно. Гремучая Змея может подождать, пока она не прибудет. Да, я скажу ему. Он здесь, со мной, прямо сейчас.И он положил трубку. "Это был Джордж Фуллер", - сказал он. Какое-то мгновение он больше ничего не говорил, просто стоял лицом ко мне, его брови были нахмурены, а лицо мрачным. Он выглядел старше, чем когда я видел его в последний раз, черты его лица стали глубже, плечи поникли. В результате он казался меньше, чем в натуральную величину, как будто груз ответственности уменьшил его рост.


Повисла тяжелая тишина. - О чем это было? - спросил я. Я спросил его.


- Ты. - Он сделал паузу, все еще хмурясь. Затем он выпрямился, расправив плечи. 'Для начала, мне лучше сообщить вам результаты лабораторных испытаний кабелей № 1 и 2. Мы отправили всю партию на берег, включая оборванные концы обеих якорных цепей. Это было не то, что мы думали. Нет признаков усталости кабеля. Знаешь, что это было?' Внезапно он облокотился на стол, его голова агрессивно наклонилась вперед. "Саботаж".


Я был настолько потрясен смелостью его заявления, что все, о чем я мог думать, был тот момент на мосту, когда что-то, какая-то сила, ударило по подошвам моих ног. Значит, я был прав. Это был подводный взрыв.


Тебя это удивляет? - Он сердито посмотрел на меня. "Нет, держу пари", это не так. Я вижу это по твоему лицу. Ты чертовски хорошо знаешь, что их разорвало на части бомбой.'


"Ты обвиняешь меня?"


"Я ни в чем тебя не обвиняю. Все, что я знаю, это то, что ваш политический послужной список отвратителен, и ваша лодка была единственной, у которой была возможность...


"Что насчет того кошелькового сейнера, о котором я сообщал, шедшего на парах без огней?" Но я знал, что у Островитянки не было времени провести то, что было бы очень сложной операцией. Он тоже это знал.


"Это рыболовецкое судно не имеет к этому никакого отношения. Может быть, ты тоже этого не сделал. Бог знает, как это было сделано. Но вот оно. Вот лабораторный отчет.'


Он взял телекс и перебросил его мне через стол. "Прочти это, если хочешь. На изношенных концах этих кабелей были видны следы тепловой трансформации. Следы углерода, другие технические детали. Все сходится, выводы убедительны. И еще кое-что, что тебе стоит прочитать. - Он потянулся за местной газетой и протянул ее мне, указывая пальцем на вторую колонку статьи на первой полосе. Та лодка, которую ты видел. Это была не рыбалка. Он следил за тобой. Прочти это.'


- Но это не могло быть...


"Прочти это. Тогда я скажу тебе, что мы решили.'


Это было заявление Иэна Сэндфорда:


Единственное дежурное судно буровой установки - "Герцогиня Норфолкская", частично укомплектованное иностранцами. Это не тот тип судна, которому следует разрешать беспокоить наши рыболовецкие суда, которые имеют вековое право вести промысел в этих водах. Человек с полицейским послужным списком также не должен командовать единственной лодкой, имеющей право заходить и уходить вокруг буровой. Ответственность за это должны нести Шетландцы. Фактически, моя собственная лодка находилась поблизости от буровой установки в то время, когда ее начало тянуть. Вахтенный человек проводил "Герцогиню" до наветренных буйков, но затем она вынудила "Островитянку" покинуть этот район.


Подтекст был очевиден, и он продолжался: мистер Сэндфорд, который недавно был избран в Совет округа Зетланд, нарисовал потрясающую картину того, что может произойти, если эта буровая установка выйдет из строя в тот момент, когда буровое долото проникнет в подводный нефтяной резервуар. "Это может означать, - сказал он нашему репортеру, - что огромное количество сырой нефти хлынет в воды к западу от Шетландских островов. Каждый рыбак знает, какое влияние это окажет на его средства к существованию. Но пострадает не только рыбалка. При преобладающих ветрах весь запад Шетландских островов может быть полностью загрязнен, вся береговая линия почернеет от сырой нефти. Красота наших островов, жизнь птиц, все, что привлекает туристов, было бы разрушено.'


Его решение: Современное самонастраивающееся буровое судно вместо устаревшей "Северной звезды". И тем временем, надлежащее наблюдение с двумя шетландскими лодками, разделяющими обязанности по охране, и укомплектованными шетландцами.


Так вот оно что. Этот человек стал политиком и использовал свое новое положение, чтобы вытащить нас и свои собственные лодки. Я посмотрел на большого толкателя инструментов и понял по выражению его лица, что у меня нет надежды переубедить его. "Ты бросаешь нас, не так ли?"


"Называй это так, если хочешь. Я говорил тебе, когда впервые встретил тебя, я не хотел, чтобы ты работала на моей платформе. Теперь я не хочу, чтобы ты приближался к ней — или к своему кораблю. И Джордж тоже. Вы являетесь политической помехой и, на мой взгляд, потенциальной опасностью для буровой установки. - Он снова опустил взгляд на газету, его голос был хриплым от гнева, когда он сказал: - Динамичное дислоцированное буровое судно! Это показывает их чертово невежество. Динамичный корабль, находящийся в этих водах! Ни один изобретенный компенсатор крена не смог бы справиться с тангажем и движением бурового судна на волнах, которые мы увидим здесь позже в этом году.'


Но меня это не интересовало. К черту буровые корабли и технические тонкости. Все, о чем я заботился в тот момент, были герцогиня и Гертруда. Я тоже. "У нас контракт", - сказал я. - И при условии, что мы сможем оставаться на станции...


Его кулак опустился, ударив по столу. "Мне наплевать на твой контракт. Без сомнения, вы получите компенсацию, если это то, о чем вы беспокоитесь. Джордж может уладить этот вопрос с женщиной Петерсен. Теперь возвращайтесь на свой корабль и убирайтесь отсюда. Понятно? С этого момента Раттлер сменяет герцогиню.'


Я был так зол, что мне пришлось засунуть руки в карманы, чтобы не наделать глупостей. "Вы думали о том, как взрывное устройство могло быть прикреплено к тросам — близко к якорным колодкам на глубине 500 футов?" Я держал себя в руках, мой голос был напряженным и контролируемым. "Ты подумай об этом. Бомба, брошенная по канату вымпела от буя к якорю, срежет буй, дрейфующий по течению, и отметит якорь, когда он взорвется. Я видел эти якоря, когда Раттлер поднимал их. Они не были повреждены. И буи не сорвало течением. Оба троса вымпела были целы. И если вы думаете, что кто-то мог бы сдвинуть устройство вниз по кабелю с его конца на защелкивающемся блоке, тогда вы просто попробуйте, посмотрите, приближается ли оно к точке разрыва этих двух кабелей.'


Тогда я привлекла его внимание. "Ладно. Как, по-твоему, это было сделано тогда?'


Это был вопрос, над которым я немного подумал, но я колебался, подозревая ловушку. Когда человек фактически обвиняет вас в повреждении его якорных канатов, вы не ожидаете, что он спросит об использованном методе без какого-либо скрытого мотива. Но Эд Вайзберг не был так устроен. Он был суровым, прямым бурильщиком, и в серых глазах, ожидающих моего ответа, не было лукавства. На их лицах было недоумение, и для меня стало шоком осознание того, что этот человек был не в своей тарелке и глубоко обеспокоен. Он действительно искал моего совета. "Господи! Ты ожидаешь, что я скажу тебе?'


- Нет, если бы ты приложил к этому руку. Нет. - Он пожал плечами, а затем внезапно его грубое лицо расплылось в улыбке. "Но я все равно спрашиваю тебя. Ты знаешь о море. Я не знаю.'


Я рассмеялся. Я ничего не мог с собой поделать. "Ты спрашиваешь меня!" Это чертова наглость! "Хорошо", - сказал я. "Я скажу тебе". И я проклял себя за глупость. Но он не мог не нравиться тебе, и он знал, как обращаться с мужчинами. "Это могло быть сделано только кораблем, буксирующим крюк. Я не могу думать ни о каком другом способе. Если бы крюк буксировался сбоку от одного из якорных буев, он был бы обречен зацепиться за трос. Затем устройство могло быть спущено вниз по веревке. Сверху положите хороший свинцовый груз, затем пустите леску по течению и дайте ей утонуть.'


"И как ты это запускаешь — отложенное действие?"


"Либо так, либо прикрепите тонкий соединительный провод к якорному бую сбоку, чтобы можно было произвести подрыв по радиосигналу". Как только я это сказал, обдумывая метод по ходу дела, настоящая причина присутствия той рыбацкой лодки вспыхнула у меня в голове. "Поскольку им нужен шторм, чтобы операция стоила того, радиосигнал был бы разумным методом приведения бомбы в действие".


"Итак, мы проверяем буи, ежедневная процедура". Он кивнул. "Да. Вот и ответ. - Он вышел из-за края стола. "Полагаю, ты думаешь, что я веду себя довольно грубо, хм? Что ж, я ничего не могу с этим поделать. Мне нужно подумать о снаряжении и о чертовых шетландцах на моей спине. - Он протянул руку, жесткие, обветренные черты лица осветила удивительно очаровательная улыбка. "Я слышал, рыбалка сейчас хорошая, так что без обид, а?"


Я пожал ему руку. Что еще? Это была не его вина. И не стоит говорить ему, что, избавляясь от меня, он теряет единственного человека, который знал достаточно, чтобы обеспечить буровой установке хоть какую-то защиту. "Удачи!" - сказал я, и я имел в виду именно это, помня тот абзац в "Экспрессе", подчеркнутый красным.


Он кивнул, потянулся за своим защитным шлемом и перчатками, а затем ушел, широкими шагами выйдя на вертолетную площадку. Я наблюдал за ним через окно, когда он направлялся на этаж буровой вышки, обратно в мир, который был его жизнью, мир, который он знал и понимал.


Я думал тогда и думаю до сих пор, что разделение между толкателями инструментов и инженерами-баржистами является опасным. Как вы можете ожидать, что человек, который провел большую часть своей жизни, буря на суше, адаптируется к морю в среднем возрасте? Нельзя было ожидать, что Эд Вайзберг в пятьдесят один год будет мыслить категориями настоящего шторма на шетландских островах. Он даже представить себе не мог, на что это было похоже. И все же, пока Северная Звезда вела бурение, он был главным.


Я медленно вышел на палубу, задержавшись на мгновение, чтобы посмотреть, как его грузная фигура поднимается по длинной железной лестнице у основания вышки, которая вела с трубной палубы на этаж вышки, взбираясь с какой-то напористой развязностью. Он распахнул дверь из рифленого железа и на мгновение замер, обозревая сцену: одинокая фигура, стоящая прямо над трубоукладчиком, доносящийся шум вытяжных работ и мужчины внутри, танцующие странный балет вокруг келли, со щипцами в руках и визжащими лебедками. Затем он шагнул вперед, в эту адскую кухню машин и закрыл за собой дверь, теперь в безопасности среди инструментов, которые были его ремеслом.


Да поможет ему Бог, подумал я, отворачиваясь, задаваясь вопросом, как бы он себя чувствовал, если бы попал в настоящую бурю.


Герцогиня нежилась на ярком солнце у буйка № 7. Затем я спустился по трапу к ожидавшей лодке, и, когда подвесной мотор вытолкнул нас из холодной пещеры в нижней части буровой установки, я обдумывал, как бы мне сообщить об этом команде. Они находились здесь уже более двух месяцев, жертвуя временем на берегу ради своего корабля. Я не был зол.


Я был в прошлом. Но от унижения меня затошнило, зная, что им некого будет винить, кроме меня. А позже, когда мы доберемся до Шетландских островов, будет о чем рассказать Гертруде.


Я поднялся на борт и направился прямо на мостик.


Ларс был за рулем, и я сказал ему повернуть в сторону Раттлера. Она все еще была пришвартована кормой к буровой платформе, разгружающей запасы. Я проплыл совсем рядом с ее носом, приветствуя ее шкипера и говоря ему, что теперь все это принадлежит ему. Он пожелал нам удачи, и я подумал, что мне, безусловно, не помешало бы немного, когда я развернулся, чтобы направить наши носы в сторону материковых Шетландских островов. Затем я вызвал команду на мостик и сказал им, почему мы уходим.


Я мог видеть шок и смятение на их лицах, и я не стал дожидаться неизбежных вопросов, а нырнул в нишу с картами, чтобы на мгновение погрузиться в практические аспекты разработки курса для Скаллоуэя. Йохан последовал за мной вскоре после этого. "Итак, мы получаем компенсацию, и Гертруда выплачивает ипотеку, затем мы отправляемся на рыбалку, да?" Он улыбался, и я догадалась, о чем он думал. Что тесные позитивные отношения между ними будут возобновлены и все пойдет по-прежнему. Он положил огромную лапу мне на руку. "Что ты будешь делать тогда?" К моему удивлению, в его голосе звучала настоящая озабоченность.


"Я не думал об этом", - сказал я.


Он кивнул. "Что ж, пора тебе подумать об этом." Он поколебался, его голова отвернулась от меня, уставившись в дверной проем, когда он сказал: "Ты хороший капитан, хороший моряк, да, но для тебя недостаточно ловить рыбу". Он говорил медленно, неловко, как будто боялся обидеть. "Рыбалка - это хорошая жизнь. Но не для тебя. Тебе нужно что-то большее. Политика, возможно, или нефть.'


"Возможно, ты прав", - сказал я и дал ему курс. После этого он ничего не сказал. Для него это была длинная речь. Мы поднялись на мостик и замолчали, мы оба были погружены в свои мысли, единственными звуками были шум моря и гул двигателей.


Вечер переходил в сумерки, когда мы плыли по Среднему каналу в Скаллоуэй, и едва мы бросили якорь под развалинами замка, как от берега отделилась лодка и подошла к нам. Старик на веслах был в рыбацкой шапочке. Он сказал, что его зовут Маклвер и что у него для меня записка от Гертруды Петерсен. И все это высоким писклявым голосом, похожим на зов кроншнепа. Я перегнулся через фальшборт и взял записку из его протянутой руки, вскрыв конверт и прочитав его при свете палубного фонаря. Оно было датировано 23 июня в 14.15:


Я думаю, возможно, вы не заходите в Таинг, а направляетесь прямо в Скаллоуэй. На всякий случай, это для того, чтобы сообщить вам, что детектив-сержант из Халла приходил в дом этим утром. Он спрашивает о тебе, но не скажет почему. Его зовут Горс, и он ждет вас в отеле в Скаллоуэе. Я думаю, вам, возможно, будет интересно узнать, поэтому я оставляю эту записку для Терри Макивера из Дан Крофт, чтобы он передал ее вам, как только вы приедете. Я думаю, у тебя больше проблем, так что дай мне знать, если я могу что-нибудь сделать. Г. И она добавила PS: У Сэнд-Форда теперь есть контракт Star-Trion. Он предоставляет две шетландские лодки, чтобы заменить герцогиню.


Я посмотрел на огни маленького порта, думая, что сейчас не так много времени, чтобы сделать то, что я должен был сделать. В любой момент от причала могла отчалить лодка, и у меня не было сомнений относительно того, почему Горс был здесь. "У тебя есть машина?" Я спросил старика. Но он покачал головой. "Знаешь кого-нибудь, кто мог бы подбросить меня до Таинга?"


"Да. Мой сын. У него фургон "Форд".'


Я сказал ему подождать и пошел в свою каюту, торопливо запихивая в сумку вещи, которые мне понадобятся. Я взял свой анорак, а также морские ботинки, крикнул Йохану, что теперь он главный, и мгновение спустя я был в лодке, и меня везли на берег. Деньги и транспортное средство, и я не стал дожидаться неизбежных вопросов, а нырнул в нишу с картами, чтобы на мгновение погрузиться в практические вопросы разработки курса для Скаллоуэя. Йохан последовал за мной вскоре после этого. "Итак, мы получаем компенсацию, и Гертруда выплачивает ипотеку, затем мы отправляемся на рыбалку, да?"Он улыбался, и я догадался, о чем он думал. Что тесные позитивные отношения между ними будут возобновлены и все пойдет по-прежнему. Он положил огромную лапу мне на руку. 'Что ты будешь делать потом?' К моему удивлению, в его голосе звучала настоящая озабоченность.


"Я не думал об этом", - сказал я.


Он кивнул. "Что ж, пора тебе подумать об этом." Он поколебался, его голова отвернулась от меня, уставившись в дверной проем, когда он сказал: "Ты хороший капитан, хороший моряк, да, но для тебя недостаточно ловить рыбу". Он говорил медленно, неловко, как будто боялся обидеть. "Рыбалка - это хорошая жизнь. Но не для тебя. Тебе нужно что-то большее. Политика, возможно, или нефть.'


"Возможно, ты прав", - сказал я и дал ему курс. После этого он ничего не сказал. Для него это была длинная речь. Мы поднялись на мостик и замолчали, мы оба были погружены в свои мысли, единственными звуками были шум моря и гул двигателей.


Вечер переходил в сумерки, когда мы плыли по Среднему каналу в Скаллоуэй, и едва мы бросили якорь под развалинами замка, как от берега отделилась лодка и подошла к нам. Старик на веслах был в рыбацкой шапочке. Он сказал, что его зовут Макивер и что у него для меня записка от Гертруды Петерсен. И все это высоким писклявым голосом, похожим на зов кроншнепа. Я перегнулся через фальшборт и взял записку из его протянутой руки, вскрыв конверт и прочитав его при свете палубного фонаря. Оно было датировано 23 июня в 14.15:


Я думаю, возможно, вы не заходите в Таинг, а направляетесь прямо в Скаллоуэй. На всякий случай, это для того, чтобы сообщить вам, что детектив-сержант из Халла приходил в дом этим утром. Он спрашивает о тебе, но не скажет почему. Его зовут Горс, и он ждет вас в отеле в Скаллоуэе. Я думаю, вам, возможно, будет интересно узнать, поэтому я оставляю эту записку для Терри Макивера из Дан Крофт, чтобы он передал ее вам, как только вы приедете. Я думаю, у тебя больше проблем, так что дай мне знать, если я могу что-нибудь сделать. Г. И она добавила PS: У Сэнд-Форда теперь есть контракт Star-Trion. Он предоставляет две шетландские лодки, чтобы заменить герцогиню.


Я посмотрел на огни маленького порта, думая, что сейчас не так много времени, чтобы сделать то, что я должен был сделать. В любой момент от причала могла отчалить лодка, и у меня не было сомнений относительно того, почему Горс был здесь. "У тебя есть машина?" Я спросил старика. Но он покачал головой. "Знаешь кого-нибудь, кто мог бы подбросить меня до Таинга?"


"Да. Мой сын. У него фургон "Форд".'


Я сказал ему подождать и пошел в свою каюту, торопливо запихивая в сумку вещи, которые мне понадобятся. Я взял свой анорак, а также морские ботинки, крикнул Йохану, что теперь он главный, и мгновение спустя я был в лодке, и меня везли на берег. Деньги и автомобиль, неуверенно стоящий, смотрящий на то освещенное окно. Ночь была очень тихой, мелкий дождик мягко моросил мне на лицо, и я внезапно увидел это с ее точки зрения: контракт расторгнут, а я сам выхожу из ночи, как беглец. Я побросала свои вещи в "Лендровер", а затем нерешительно направилась к двери, больше не уверенная в том, что меня примут, и сознавая, что Робби с любопытством наблюдает за мной. Мой стук прозвучал громко в тишине: свет хлынул наружу, когда занавески в спальне были отдернуты. Затем окно открылось, и голос Гертруды позвал вниз, чтобы узнать, кто это был.


"Майк Рэндалл", - сказал я. "Могу я поговорить с тобой минутку?" Я хочу одолжить "Лендровер".'


Наступила пауза. Затем она сказала: "Подожди минутку, и я спущусь".


Она подошла к двери в своем халате. Ее волосы были перевязаны лентой, а в руках она держала масляную лампу. "Уже очень поздно". Она смотрела мимо меня на фургон. "Это Робби?" - спросил я.


"Да, миссис Петерсен", - ответил он.


Ее взгляд вернулся ко мне. "Тогда ты подключайся к Скаллоуэй." Последовала долгая пауза, ее глаза смотрели прямо на меня, озадаченное выражение, как будто она не могла принять решение. И затем внезапно она улыбнулась сама себе, как будто какой-то личной шутке. "Так вот зачем ты приехал — за "Лендровером"."


Я кивнул.


"Как долго ты этого хочешь?"


"Три или четыре дня", - сказал я.


Я мог видеть, как она обдумывает это, а затем она неуверенно стоит, глядя на то освещенное окно. Ночь была очень тихой, мелкий дождик мягко моросил мне на лицо, и я внезапно увидел это с ее точки зрения: контракт расторгнут, а я сам выхожу из ночи, как беглец. Я побросала свои вещи в "Лендровер", а затем нерешительно направилась к двери, больше не уверенная в том, что меня примут, и сознавая, что Робби с любопытством наблюдает за мной. Мой стук прозвучал громко в тишине. Свет хлынул наружу, когда занавески в спальне были отдернуты. Затем окно открылось, и голос Гертруды позвал вниз, чтобы узнать, кто это был.


"Майк Рэндалл", - сказал я. "Могу я поговорить с тобой минутку?" Я хочу одолжить "Лендровер".'


Наступила пауза. Затем она сказала: "Подожди минутку, и я спущусь".


Она подошла к двери в своем халате. Ее волосы были перевязаны лентой, а в руках она держала масляную лампу. "Уже очень поздно". Она смотрела мимо меня на фургон. "Это Робби?" - спросил я.


"Да, миссис Петерсен", - ответил он.


Ее взгляд вернулся ко мне. "Тогда ты подключайся к Скаллоуэй." Последовала долгая пауза, ее глаза смотрели прямо на меня, озадаченное выражение, как будто она не могла принять решение. И затем внезапно она улыбнулась сама себе, как будто какой-то личной шутке. "Так вот зачем ты приехал — за "Лендровером"."


Я кивнул.


"Как долго ты этого хочешь?"


"Три или четыре дня", - сказал я.


Я мог видеть, как она обдумывала это, а затем она кивнула. "Все в порядке. Тогда тебе лучше войти. ' Она широко распахнула дверь и крикнула Робби, что ему не нужно ждать. "Капитан Рэндалл возьмет "Лендровер", а я рассчитаюсь с твоим отцом".


"Хорошо, миссис Петерсен".


- Поблагодари его, пожалуйста, - крикнула она, когда двигатели фургона снова заработали. Я поднял руку, но он уже отступал и поворачивался. Я наблюдал, как красные задние огни поднялись на холм и исчезли за вершиной. Тогда все было тихо, и мы были одни. "Ты заходишь, или хочешь просто взять "Лендровер" и уехать?" Она казалась неуверенной в себе, ее голос был резким и слегка дрожащим.


"Мне нужны деньги", - сказал я. "Для бензина".


"Тогда тебе лучше войти. Тебе тоже нужно объяснить.'


"Хорошо". Затем я вошел, и она захлопнула за мной дверь. "Хочешь кофе или чего-нибудь покрепче?"


- Кофе, пожалуйста. Я буду за рулем всю ночь.'


Она провела меня на кухню, выложенную плитняком, и, ставя лампу на стол, сердито посмотрела на меня. "Ты же не думаешь о моей репутации, не так ли — приходить сюда в это время ночи. Это будет по всему Хамнавоэ.'


"Мне жаль", - сказал я. Я думал о том, когда в последний раз был в этом доме, о том, как по-другому меня приняли. - Мне нужен был транспорт...


"Итак, ты пришел ко мне". Она начала наполнять чайник. "Сначала мой корабль, а теперь..." Она выключила кран. "Любой другой, вообще кто угодно, и у нас был бы поцелуй, просто взаимное стремление к сочувствию и недооценке, а ее лицо было мокрым от слез.


Мы стояли так долгое время, забыв обо всем. И мы были расслаблены. Мы больше не исправляли друг друга. Мы сдались чему—то более сильному, чем мы сами, и, стоя там, когда мои инны обнимали ее, ощущая мягкость ее тела, давление ее губ, я ощутил странный прилив уверенности, чувство, что я наконец нашел себя - что я знал, куда иду сейчас, и у меня были силы, чтобы добраться туда. Это было чудесное, совершенно экстатическое чувство, и его никак нельзя было объяснить.


- Чайник, - пробормотала она и оттолкнула меня. Чайник выкипал вовсю, и мы вдруг оба засмеялись без видимой причины, за исключением того, что мы были счастливы.


Она наклонилась вперед и выключила газ. Теперь она улыбалась, протягивая мне руку и выводя меня из кухни. Окна спальни выходили прямо на восток, и я помню бледную полоску света на западе, отражающуюся в воде.


Потом мы были вместе, и долгое время, казалось, мир замер, и были только мы двое, все, что находилось за пределами этой крошечной комнаты, за пределами абсолютной гармонии нас самих и наших тел, как будто этого никогда и не было, все напряжение ушло, растворение в экстазе.


У меня никогда раньше не было такого опыта, когда я отдавал и брал без ограничений. Траулеристы обычно не используют слово "любовь", но, по крайней мере, я знал, когда это произошло. А потом было о чем поговорить, когда мы сидели, курили вместе за чашечкой кофе на кухне.


Она приготовила для меня пакет с едой, и к тому времени уже совсем рассвело, облака рассеялись, и зеленовато-розовое сияние солнца только начало освещать линию холмов на дальней стороне Клифт-Саунда. Мы поцеловались, и она на мгновение прижалась ко мне, бормоча что-то о том, что нужно быть осторожным и не делать глупостей. Но она не пыталась остановить меня. Она знала, что это то, что я должен был сделать. "За сиденьем лежат карты артиллерийской разведки", - крикнула она мне, когда я отъезжал. Я помахал рукой, а затем поднялся по тропинке и перевалил через холм, успев задаться вопросом, какого черта, по-моему, я делал, когда мог бы остаться с ней. Но я знал, что это было бы антиклимаксом после того, что мы только что пережили. По крайней мере, я что-то делал, а не ждал, пока прибудет Горс.


У Скаллоуэя я свернул на главную дорогу и продолжал ехать на север вдоль берегов озер Аста и Тингуолл, где ярко-зеленое небо переходило в голубое, как утиное яйцо, а крутые склоны холмов возвышались над водой по мере того, как на востоке усиливалось сияние солнца. Впереди появились клочья облаков цвета макрели, и вскоре вся огромная чаша рассвета над торфяными холмами была объята пламенем. К тому времени я выбросил Гертруду из головы; теперь мои мысли были сосредоточены на предстоящем путешествии и на том, что я найду там, в Берра-Ферт.


В небе цвета макрели ярко светило солнце, и было тепло, когда я ехал по долине между черными торфяными холмами Среднего и Восточного Коме. Кофе и сэндвичи у озера Лох-оф-Во, затем новые раскопки черного торфа в Дейлс-Воу и выше по Суинистеру в Саллом-Воу, где судно разгружало материалы у причала, а лагерь военного времени был приспособлен для использования подрядчиками, строящими нефтяной терминал для месторождений Брент и Данлин. Здесь я смог заправиться бензином, и в отеле, теперь заполненном подрядчиками, а не туристами, только что прибывший геодезист дал мне экземпляр одной из лондонских газет. У меня несколько недель не было возможности почитать газету, но мир, казалось, не изменился. За чашкой кофе я просмотрел заголовки, и все они были мрачными — забастовки, перебои в работе, дефицит, а Британия, как всегда, на грани банкротства. Казалось невероятным, что профсоюзные боссы и другие представители средств массовой информации не приехали на Шетландские острова и не увидели своими глазами радужные надежды на будущее.


Час спустя я был в Тофте, северный ветер гнал вниз по Йелл-Саунду, вода была разбита и испещрена белыми прожилками. Стоя на пирсе, я не мог не думать о том, какой мишенью могли бы стать Шетландские острова, когда половина жизненной силы индустриальной Британии проходила через эти острова. На материковых Шетландских островах люди были довольно смешанной расы, в которую с годами проникли шотландцы и другие, но когда я переправился в Йелл и дальше на север, к последнему острову Унст, я оказался среди более чистокровных викингов, людей, более близких к фарерцам, исландцам и норвежцам, чем к Британии. И если бы Исландия стала полностью коммунистической, или русские перешли реку Пасвик в Финнмарк на севере Норвегии, как бы отреагировали эти люди? На этой водной земле, тронутой старой ледниковой рукой последнего ледникового периода, Англия казалась очень далекой, а Лондон - целым миром.


Сидя в "Лендровере" и читая газету в ожидании парома, я наткнулся на заголовок:


ВИЛЬЕРС НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР, КОГДА АКЦИИ VFI ПАДАЮТ. Это отчет о расследовании DTI в Лондоне сделки Star-Trion, в котором Вильерс призывал своих недоброжелателей рисковать собственными деньгами на шельфе Западных Шетландских островов - Проблема нашей страны в том, что политики и их бюрократические хозяева заинтересованы только в равенстве в бедности - в том, как более справедливо разделить скудный пирог, — когда вместо этого они должны направить всю свою энергию на увеличение размера этого пирога всеми доступными им средствами. Это то, что я делаю, и буду продолжать делать — чего бы это ни стоило, каким бы ни был риск. Называйте меня пиратом, если хотите — это оскорбительное слово, брошенное в мой адрес мистером Свинглером, моим собственным членом консервативной партии. Хорошо, я пират, и в трудные времена, как сейчас, Британия проигрывает из-за того, что нас не стало больше, но когда Северная звезда откроет другое поле деятельности — а я уверен, что так и будет, — тогда вы не будете называть меня пиратом. Вы отдадите должное моей проницательности, назовете меня другом акционеров, в то время как другие будут называть меня капиталистом и кричать о национализации моей компании.


Паром был уже на полпути, и я сидел, наблюдая, как он, словно стальной жук, ползет по покрытым пеной водам пролива Саунд, мысленно видя человека, с которым я разговаривал по "Северной звезде в бухте" в том зале суда, злого и упрямого, сопротивляющегося со всей присущей ему необычайной жизнестойкостью и энергией. Я открыл страницу с городом. Произошел скачок цен на акции VFI, которые сейчас достигли нового минимума и стоят менее половины той цены, по которой они были, когда рынок в целом достиг дна после арабского нефтяного эмбарго. Тогда я думал о Северной звезде, о ее одиночестве там, на марше западных ветров, и о ее крайней уязвимости по приказу человека, близкого к отчаянию, и периодически под контролем механика, которому, казалось, не повезло.


Специально для нашей цели.


Паром причалил, пока я размышлял об этой цели, о том, кто от этого выиграет. Не рабочие. Ни промышленности. Конечно, не Британия. Направление, которое приняли мои мысли, напугало меня, и я поехал на паром с таким чувством, как будто, пересекая пролив, я попадаю в другой мир, на шаг приближаюсь к судьбе, к которой готовился всю свою жизнь. Это было не из приятных ощущений.


От Флюкс-Хоул на другой стороне я поехал по малой дороге, которая вела вверх по западному побережью Йелла. От Гатчера всего чуть больше мили через пролив Блюмалл до острова Унст, а затем шесть миль по хорошей прямой дороге до главного порта Балтасаунд, еще две до Гарольдсвика. Там, в маленьком домике за гаванью, недалеко от школы, старик, который понимал смысл слов, ввел меня в странный, дикий мир мифов и легенд. У него были яркие птичьи глаза, ярко-синие на темном, обветренном морщинистом лице, большие узловатые руки и голос, такой мягкий, такой лиричный, что слушать его было все равно что слушать музыку. Его звали Роберт Брюс — "Это не очень хорошее имя для острова Унст".


Я думал, он имел в виду раннего шотландского короля, но нет, он возвращался к Лоуренсу Брюсу — "Великому Фуду Зетланда", как он его называл, — тираническому захватчику земель, который из своего замка в Мьюнессе держал всех в плену шотландского закона в последние дни правления первой Елизаветы, когда Джеймс был еще только королем Шотландии. Это была странная, навязчивая история, легенда севера о Ромео и Джульетте, и сначала я не понимал, почему он рассказывает ее мне.


Когда я прибыл в Гарольдсвик, я зашел на почту, и поскольку мне нужно было объяснить, что мне нужно жилье, я сказал, что я орнитолог. Птицы были главной достопримечательностью для посетителей, и это позволило бы мне прогуляться по холмам вокруг Берра-Ферт без захватывающих комментариев. У Брюсов только что была отмена, поэтому меня послали к ним. Но Роберт Брюс, школьный учитель на пенсии, живущий со своей сестрой, теперь проводил свое время, помогая сохранять и помечать морских птиц на западных утесах, и я не думаю, что этому проницательному маленькому шотландцу с глазами-бусинками потребовалось много времени, чтобы понять, что я не орнитолог. Итак, вместо того, чтобы говорить о птицах, он рассказал мне историю Эдвина и Хельги, и как, спасаясь от гнева своего народа, чей лидер был убит одним из приспешников Брюса, она погрузила своего возлюбленного на семейную маленькую лодку и поплыла в Йелл в северный шторм, мимо огромных утесов Валлафилда, чтобы навсегда погибнуть в ревущем приливе у входа в пролив Блюмалл.


Это слишком длинная история, чтобы ее повторять, и я многое из нее забыл — и в любом случае красота ее была в рассказывании. Но что я действительно помню, так это коварство и жадность Брюса, его презренную безжалостность и свирепую, законопослушную решимость островитян, которые проплыли на открытой лодке триста миль до Шотландии, чтобы изложить свои справедливые жалобы королю в Эдинбурге. "А ты знаешь, почему шотландцы оказались в Зетланде?" - спросил меня Брюс, его яркие глаза были устремлены на меня, как у древнего моряка. "Потому что острова были переданы им в качестве залога в приданое датской принцессы. Люди подчинялись только шотландскому королю, сохраняя свои собственные законы и обычаи, но история изобилует невыполненными условиями договоров, и Брюс, будучи гауляйтером короны, нарушал их с удвоенной силой." Пристально посмотрев на меня, он добавил: "На этом уединенном острове Унст мы очень уязвимы для крупных северных смен власти".


И затем, когда его сестра сняла с плиты закопченный чайник и заварила чай, он начал рассказывать мне старую островную историю о пиктских жителях тысячу лет назад, которые, когда их брохи были разрушены, а все их земли захвачены викингами с норвежских фьордов, были вынуждены отступить в огромные пещеры на юго-западе, из которых они выходили только ночью. "Вы знаете, это были тролли, маленький народец суеверий — называйте их карликами, гномами, феями, это все равно — вы следите за ними по ночам, следите, чтобы ваших детей не украли, и раскладывайте подношения чтобы успокоить их. Так поступали древние норвежцы, и только Кул, старый священник, захваченный в плен у кельтов юга, когда-либо видел пещеры, в которых они нашли убежище, и он умер сразу после того, как они его отпустили." Затем он рассказал мне историю о Глетна Кирк, церкви, которую пытался построить Кул, и которую они разрушили ночью, думая, что это будет еще один оплот захватчиков.


Но к тому времени моя голова уже кивала. Это был долгий день, я выпил чай и лег спать, чтобы однажды ночью ненадолго проснуться и вспомнить, как старик твердил о сменяющих друг друга волнах северных захватчиков.


Утром, после завтрака, я пошел с ним по дороге в Берра-Ферт, примерно в полутора милях от того места, где дорога разветвлялась на север. 'Вы не найдете там много птиц, если только не отправитесь прямо в Нуп, а это хороший долгий путь от Сакса Ворда.' Голубые глаза с любопытством наблюдали за мной из-под его козырька. "Лучше тебе поехать со мной по Милдейлу в Тонгу. Там столько птиц, сколько ты только можешь пожелать, и я могу показать тебе нору Готурма.'


Я поблагодарил его, и он кивнул. - Как тебе будет угодно. - Он полуобернулся, затем остановился. Через полмили сверните направо на развилке, и она приведет вас в Буэл-Хоул. Оттуда открывается прекрасный вид на Несс на другой стороне залива, за ним - Фиска-Вик, а недалеко от берега - рыбацкая лодка. Вы увидите на своей карте, что недалеко от Буэл-Холла есть трасса, которая огибает Хаусл-Филд и возвращается прямо к школе." А потом он спросил меня: "У тебя нет очков?"


"Нет".


Он снял свой собственный с плеча. - Я думаю, они тебе понадобятся, чтобы увидеть то, что ты хочешь увидеть. - Затем он кивнул и оставил меня, идя ровным, неутомимым шагом, его тело слегка наклонялось навстречу западному ветру. Я осмотрел очки, которые он мне дал. Это были снимки фирмы Zeiss, маленькие и очень компактные, но необычайно четкие и с великолепным увеличением. Очки для наблюдения за птицами, но он знал, когда вручал их мне, что я пришел наблюдать не за птицами. Я пошел вверх по тропе и, прежде чем достиг развилки, увидел черный корпус рыбацкой лодки, стоявшей на якоре у скопления зданий на дальней стороне.


Я свернул на левую развилку, и там, где трасса заканчивалась, я повернул на север вдоль края пятой. Было очень тихо, слышались только крики морских птиц и плеск воды о камни. Root Stacks был прямо подо мной, и я лежал в траве, наблюдая за зданиями напротив, через узкую полоску воды. Белые клубы облаков плыли над холмами, и было тепло, раскинувшийся в бризе отель Root Stacks купался в лучах солнца. Через очки я мог видеть вывеску довольно отчетливо, раскрашенную доску на каменном фасаде того, что, должно быть, было частью старого первоначального поместья, а прямо под ней, на деревянной скамье, сидел старик, дремавший на солнце, его лицо было странно перекошено. Рядом с ним была палка, а у его ног лежала собака, черно-белая колли, свернувшаяся калачиком на подстриженной овцами траве.


Все было очень мирно, и долгое время ничто не шевелилось. Затем, вскоре после одиннадцати, собака развернулась и начала лаять. По трассе спускался "Лендровер". Старик пошевелился и поднял голову, показывая обезображивающую линию большого шрама. "Лендровер" остановился, и из него вышли трое мужчин. Одним из них был Сэндфорд. Старик пожал руки двум другим, и все они вошли в дом, включая собаку, и после этого снова воцарились тишина.


Должно быть, я заснул, потому что внезапно проснулся от звука собачьего лая. Пятеро мужчин загружали пакеты в "Лендровер", старик наблюдал за ними, опираясь на свою палку. Они забрались в "Лендровер", Сэндфорд повел его вверх по дороге, которая исчезала за Нессом, туда, где на моей карте было показано узкое ущелье Фиска Уик. Десять минут спустя тишину нарушил звук подвесного мотора, и надувная лодка, в которой находились четверо из них, вынырнула из-под Несса и направилась к рыбацкой лодке.


Я наблюдал за ними, когда они поднимались на борт, но было невозможно определить, были ли они шетландцами или нет, и хотя звук их голосов доносился до меня через воду, я не мог расслышать, о чем они говорили. "Лендровер" вернулся в отель, вокруг не было видно ни души. Заработал двигатель судна, появились фигуры на носовой части и послышался лязг цепи, и когда якорь был установлен, судно направилось вниз по заливу, огибая дальний берег, и исчезло в западном направлении через проход между Херма-Нессом и Макл-Флуггой. Я снова улегся на торфяной мох, думая о снаряжении и этом проклятом дураке Фуллере, обменявшем "Герцогиню" на одну из лодок Сэндфорда.


Я лежал там, почти не двигаясь, до позднего вечера, когда облака сгустились и начал моросить дождь, и к тому времени я понял, что зря трачу время. Я ничего не обнаружил, кроме того, что в подходящую погоду Сэндфорд использовал залив Ферт в качестве базы для своих лодок, и я поднялся на ноги, поднимаясь к Хаусл-Филу и тропинке, которая вела обратно к коттеджу Брюса.


Он вошел немного позже меня, твидовый пиджак его блестел от влаги, его румяное лицо раскраснелось от напряжения. "Я мог бы показать тебе снежную сову", - сказал он, его яркие глаза смеялись надо мной. Снежная сова ничего не значила для меня, и он знал это. - Ты видел, как уходил сейнер, не так ли? Я наблюдал за этим с вершины Либберс-Хилл. Он двигался на юго-запад, чтобы очистить Клэппер и острова к северу от материка.'


Он говорил о птицах, пока мы не покончили с едой, а затем начал рассказывать мне историю о Готурмовой Норе, о том, как сын ярла Стакхулла был убит, возвращаясь из набега в Норвегию, а человек, который его убил, разбил свою лодку о скалы к северо-западу от Унста. "Он взобрался на скалы к отверстию, названному в его честь, и там его убили бы, если бы не сестра молодого человека, которая имела некоторый контакт с христианством и не смогла вынести мести ради мести. Готурм был датчанином и стал королем датчан, а годы спустя, когда норвежский народ в Унсте был захвачен очередным вторжением из Норвегии, он вернул долг за свою жизнь, отправив одного из своих капитанов с большим сокровищем девушке, которая спасла его, теперь женщине и жила больше не в большом зале в Стакхоулле, а в маленькой хижине на Милдейл-берн. Я вполне мог прогуляться по ее руинам в этот самый день.


Дикое место, капитан Рэндалл, этот остров Унст — и никогда ничего определенного в этом нестабильном мире.'


"Зачем ты мне это рассказываешь?" Я спросил его.


"Бобби любит рассказывать старые легенды", - сказала его сестра.


"Да". Он кивнул, набивая трубку и наблюдая за мной глазами, полными любопытства. "Видишь ли, я преподавал историю, а также английский и географию. И, конечно, немного естественной истории. Я люблю эту нашу землю, такую суровую, унылую и прекрасную. Это завораживает меня.'


"Но у тебя была цель", - настаивал я. "Все твои истории о вторжении и возмездии..."


"Твое имя", - сказал он. "И ты спасаешь герцогиню. Может, мы и одинокие островитяне, но мы получаем "Шетланд Таймс".' Я ждал, пока он раскуривал трубку, глядя на меня поверх пламени. "Вот это странное совпадение. Ты и герцогиня. Это было во время войны, и тот самый траулер заходил сюда в залив Ферт при западном шторме. Это было зимой 1942 года, и я поплыл к ней. Командовал кораблем молодой лейтенант флота, который возвращался в Суллом-Воу с норвежского побережья. Там на борту был Рэндалл, мужчина с перекошенным лицом и шрамом от глубокой раны на черепе. Я слышал, что он был каким—то агентом - российским агентом, так гласила история, но я узнал это позже." Последовала долгая пауза, и я подумал, что знаю, что за этим последует. Но потом он сказал: "Здесь никто так часто, как я, не ходит по скалам Тонга, Сайто, Нипа и Тули вплоть до Хумлатаеса. В окрестностях Херма-Несса мало что происходит, о чем бы я не знал. И часто я мельком вижу те большие траулеры, которые слоняются вокруг нашего побережья с большим количеством антенн и сканеров, чем у них рыболовных снастей. Примерно два месяца назад это было, и я был на Тонге, ярко светило солнце, а море окутывала серая, маслянистого вида полоса тумана. Из него торчали мачты и антенны одного из тех больших траулеров, а с севера приближался кончик единственной мачты, рассекая туман, как телескоп подводной лодки. Могу вам сказать, это было странное зрелище: они двое сходятся вместе, и голоса доносятся до нас сквозь водоворот и крик птиц.'


"Какое это имеет отношение к мужчине, которого ты видел на "Герцогине" много лет назад?"


"Да, сейчас было бы тридцать два года. Но человек, настолько изуродованный...'


"Он вернулся, ты это имеешь в виду?" Мужчина на той скамейке на солнце, уже пожилой и ходящий с палкой. Боже мой! И нас двоих разделяет только.эта узкая полоска воды. "Он в отеле Root Stacks. Это все, не так ли?'


Он кивнул, и его глаза заблестели от уверенности, что это была совсем другая история. "Через неделю после того, как я увидел, что траулер столкнулся в тумане с рыбацким судном, я спустился с Созерс-Брекс, чтобы присоединиться к треку в Фиска-Уик, и там был он".


- Вы уверены, что это был тот же самый человек?


"Никаких сомнений", - сказал Брюс. "Хотя теперь его зовут не Рэндалл. Но имя не имеет значения, не с таким следом от ужасной раны, как эта". И он добавил: "Он сидел там сегодня утром. Ты, должно быть, видел его.'


Я кивнул, чувствуя, что это не могло быть правдой, но вспоминая лицо старика в очках, искривленные, изломанные черты. Тоже примерно подходящего возраста, и корневыми складами управляет сын Анны Сэндфорд.


"Муат, так он теперь называет себя".


Его второе имя, и мое, и я знал, что это должно быть правдой.


Брюс наклонился ко мне. "Это довольно распространенное имя на Шетландских островах. Но Муат - это не его настоящее имя. Это Рэндалл. Его большая рука сжала мое колено. "А вас зовут Рэндалл, и что бы вы ни говорили, капитан, вы здесь не для того, чтобы смотреть на птиц".


"Нет".


"Тогда зачем ты здесь?"


Я покачал головой, не уверенный, что действительно знал до этого момента. "Я думаю, этот человек может быть моим отцом", - сказал я. И после этого я рассказал ему немного о себе, во всяком случае, достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство. "Вы не знаете, бывал ли когда-нибудь в отеле человек, называющий себя Стивенсом?" Но он покачал головой, и когда я дал ему описание, он сказал, что никогда не был в отеле, никогда не видел никого из них вблизи. "Он ирландец?" - спросил он. "Я знаю, что там работает ирландский парень. И другие, они приходят и уходят, утверждая, что они такие же орнитологи, как и вы, и, судя по всему, представляют собой разношерстную группу.'


"Я собираюсь подняться туда сегодня вечером".


Он кивнул. "Спроси Муата, где он был в 1942 году. Это будет тот же самый человек, я уверен.'


Я ушла сразу после девяти, и он проводил меня до перешейка, который отделял Лох-оф-Клифф от залива Барра-Ферт. Было много облаков, и свет угасал. "Если бы на наши острова пришел новый захватчик, - сказал он, - это место ничем не хуже любого другого. Это случалось много раз раньше — но так давно, что никто не помнит, только старики вроде меня, которые знают историю островов.'


Я посмотрел на его обветренное, похожее на лицо гнома, ярко-голубые глаза, на человека, настолько погруженного в легенды своей земли, настолько близкого к ее дикости, что для него перспектива высадки новой орды на скалах не выходила за рамки правдоподобия. "Есть более тонкие способы ..." Я остановил себя, осознавая темные холмы на фоне облаков, и мои мысли уносились прочь вместе со мной. На дорожке рядом с Берра-Ферт блеснул свет, открылась дверь; затем он исчез. "Не жди меня", - сказал я.


Я видел, как он колебался, но затем кивнул. "Дверь будет на защелке".


Я оставил его и пошел по дорожке вдоль кромки воды. Здания Root Stacks были темными в тени холма Маули, и, приближаясь к ним, я вспоминал ту ночь на борту "Фишер Мэйд" с черными глыбами шетландских холмов на фоне холодной зеленой полосы неба. Именно тогда я решил отправиться на север, на острова, в поисках каких-то знаний о моем отце, которые помогли бы мне понять себя. Всего три месяца, но это казалось вечностью, и теперь, здесь, в темноте Унста, с моим разумом, набитым призраками старых легенд, в темной тени этих зданий…


Мой шаг замедлился, и на мгновение я замерла, прислушиваясь, неуверенная в себе и неохотно встречаясь с ним взглядом. Собака залаяла, и я быстро подошел к двери и постучал. Я слышал голоса, но прошло некоторое время, прежде чем кто-нибудь подошел, собака протестовала из своей конуры в задней части дома, пока крик не заставил ее замолчать. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина, невысокий и коренастый, в островной майке. "Что это? Если ты хочешь чего-нибудь выпить...


"Мистер Муат", - сказал я. - Я бы хотел перекинуться с ним парой слов.


"Муат, да? Теперь ты уверен в названии?'


"Совершенно уверен". Я подумал, что он собирается закрыть дверь у меня перед носом, и я уперся в нее ногой. "Лучше позвони Сэндфорду", - сказал я.


Он колебался, с любопытством глядя на меня. Наконец он обернулся и позвал: "Йен. Здесь какой-то мужчина спрашивает мистера Муата. Свет лампы в выложенном каменными плитами коридоре стал ярче, когда дверь широко распахнулась и появился Сэнд-форд в расстегнутой рубашке и с напитком в руке.


- Шкипер "Герцогини", да? - Он улыбался. "Все в порядке, Пэдди. Он может войти. - Он приглашающе взмахнул бокалом. "Я задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем ты обратишься к нам".


"Ты знал, что я был здесь".


"О, конечно. Слух о незнакомце разносится довольно быстро в таком месте, как это. Заходи и выпей чего-нибудь. Я слышал, ты без работы. - Та же резкая, беззаботная манера, но в глазах было что-то неловкое, а жизнерадостная улыбка казалась какой-то вымученной. "Давай. Ты ведь не держишь на меня зла за то, что у меня теперь контракт с "Северной звездой", не так ли?'


Я вошла в узкий коридор, полный чучел морских птиц в стеклянных витринах. "Старик пошел спать", - сказал он, ведя меня в освещенную лампами комнату, где за столом, заставленным стаканами и остатками ужина, сидел тихий бородатый мужчина. - Виски? - Сэндфорд взял бутылку и налил мне выпить, не дожидаясь ответа. "Нам не хватает шкипера. Заинтересовался?' В камине горел торф, и было тепло, его круглое гладкое лицо блестело от пота, когда он протягивал мне напиток, маленькие глазки были настороженными, ожидая какой-то реакции.


"Ты предлагаешь мне работу?" - спросил я. Виски был бесцветным, домашнего приготовления из какого-то местного перегонного куба.


"Могло быть. Это зависит.'


"На чем?"


"Как сильно ты в этом нуждаешься".


"Я пришел сюда не за работой", - сказал я. И я пришел не для того, чтобы "увидеть тебя. Я пришел повидать человека, который называет себя Муатом.'


Его глаза метнулись к дальней двери, в них снова появилось беспокойство, и его лицо изменилось, губы сжались. "Я же сказал тебе, он пошел спать".


Затем я двинулась к дальней двери, чего он не ожидал, и, прежде чем он смог меня остановить, я распахнула ее.


Старик сидел там, в кресле с подголовником, рядом с ним горела лампа, а на коленях лежала открытая книга. Порезанная сторона его головы была в тени, так что все, что я видел, была гладкая прозрачная кожа более старой версии лица, которая смотрела на меня каждый раз, когда я брился. Сходство исчезло, когда он повернул голову, но шок от этого момента узнавания был так велик, что я не сопротивлялась хватке рук, схвативших меня.


"Оставь его в покое, Йен." Его голос был очень тихим, его глаза блестели в свете лампы, испытующий взгляд. "Он знает, кто я. Я вижу, что это написано у него на лице. ' Затем они отпустили меня, и я стоял там, чувствуя оцепенение, когда он продолжил: 'Это что—то вроде шока, не так ли - в твоем возрасте обнаружить, что твой отец небезопасно мертв и похоронен?'


Была ли в этом нотка горечи, сожаления? "Кто установил эту табличку в церкви Грунд-Саунд?" Спросила я, мой голос был таким сдавленным, что походил почти на шепот.


Он изобразил улыбку, которая была больше похожа на гримасу. "Я так и сделал. Или, скорее, я устроил так, чтобы это было помещено туда. - Изгиб его рта придавал словам странную шепелявость. "А теперь оставь нас в покое, Йен. Нам о многом нужно поговорить — и должны быть сказаны вещи, которые я бы предпочел, чтобы ты не слышал.'


Но Сэндфорд стоял там, сердито хмурясь и не желая покидать нас. Он не доверял мне, и старик рассмеялся. "Вы двое, впервые здесь вместе со мной. Мы должны зарезать откормленного теленка". Эта жуткая улыбка и голубые глаза, злобно поблескивающие на меня в свете лампы. "Я полагаю, ты встретил Анну — Анну Сэндфорд в Хамнавоу." Его взгляд скользнул от меня, все еще с той ужасной улыбкой, исказившей его лицо, и я повернулась и уставилась на Йена Сэндфорда, зная теперь, что он имел в виду, упоминая о возвращении блудного сына. Христос Всемогущий! Две стороны одной монеты, и я смотрела на другую половину, задаваясь вопросом, сколько в каждом из нас одной крови, скрывается ли за гладкой округлостью лица моего сводного брата тот же дьявол неуверенности в себе.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Я был наедине со своим отцом в той комнате около часа. Это было трудное, очень тревожное интервью, потому что искривленные черты лица, эта ужасная рана, оставленная осколком снаряда, который пробил его череп сбоку, глубоко потрясла меня. Пуля располосовала всю левую щеку, рассекла ухо и глубоко врезалась в боковую часть головы, а остатки челюсти, соединенные проволокой, придавали его речи шепелявость. И все же он не был человеком, которого можно пожалеть. Он был слишком замкнутым, слишком самодостаточным. И хотя он был стар, в нем все еще оставалась часть того огня, который побуждал его сражаться за дело, которое, по его признанию, было проиграно еще до того, как он отправился в Испанию.


"Эта табличка?" Я спросил его.


"Что насчет этого?"


"Притворялся, что ты мертв, когда ты не был. В чем был смысл?'


"У тебя аккуратный ум твоей матери", - резко сказал он. "Кстати, как она?" - спросил я.


"Она умерла два года назад".


Он не сказал, что сожалеет, просто пожал плечами, как будто принимая неизбежность смерти. "Но в тебе тоже есть что-то от меня, не так ли?" Он улыбнулся, скорчив гримасу. "Видишь ли, я навел о тебе справки".


"Почему?"


"Почему бы и нет? Ты мой сын, не так ли? Как только Йен сказал мне... - Он заколебался. 'Я ждал тебя, зная, что ты обязательно придешь. ' Он немного наклонился вперед. "Что привело тебя на Шетландские острова в поисках моего прошлого? Это не было привязанностью или сыновним уважением. Это было что-то другое. Тебе что-то говорили?'


"Нет".


"Что тогда?"


Я пыталась объяснить, но это было нелегко, когда он сидел там и криво улыбался. Он был отстраненным, чужим, и я почувствовал скрытую враждебность, когда рассказал ему о сомнениях, которые постепенно положили конец моему раннему восхищению им.


"Значит, я был для тебя героем, да?"


"Сначала".


"И ты бросил свою мать, повернулся спиной к капиталистическому богатству ее нового мужа и отправился в свои странствия".


"Я хотел жить своей собственной жизнью".


"Мы все хотим этого — когда мы молоды. Позже это становится сложнее." Мне показалось, он вздохнул. "И для тебя больше, чем для большинства. Тебя тянуло двумя путями. Такова твоя натура, Майкл. Ты не возражаешь, что я называю тебя Майклом?'


"Большинство людей зовут меня Майк".


"Возможно, твои друзья и те, с кем ты работаешь. У тебя есть друзья?'


Я сердито уставился на него, думая, что ему, вероятно, нравится лезть людям под кожу, горечь человека, вынужденного оставаться в одиночестве.


"Ты одиночка, не так ли?" Он кивнул, и снова эта кривая улыбка. "Кажется, теперь я тебя знаю. Странник. Мальчик, который так и не вырос мужчиной. Разве это не так? Каждый раз, когда вы сталкиваетесь с грубостью мира, в котором нам приходится жить, вы убегаете от него, ища спасения в наркотиках или ...'


"Это был всего лишь этап", - быстро сказала я, раздраженная тем, что почувствовала необходимость оправдываться.


"... или какая-то восточная религия.' Я никогда никому не рассказывал об этом, только Фионе. "Буддизм, не так ли? Затем играл с коммунизмом и сбежал в море.'


"Ты сам ушел в море". Теперь я был зол, и это раздражало меня еще больше, потому что я знал, что он провоцирует меня. И знание того, что Фиона, должно быть, была здесь, прежде чем она ушла ·, чтобы увидеть Гертруду, предположительно… "Чего ты добиваешься?" - Потребовал я. "Совал нос в мою личную жизнь, задавал вопросы моей жене".


"Просто пытаюсь понять тебя. Когда ты никогда раньше не встречал своего сына...'


- У тебя есть причина, - горячо перебил я.


"Возможно. Но это естественно, не так ли?'


И так это продолжалось, словесная дуэль между нами, каждый пытался узнать что-то о другом. Но он был более искусен в этом, уходя от прямых вопросов и проницательно подкалывая меня, пока не осталось многого, чего он не знал. Только однажды я смог немного заглянуть за разрушенную маску его черт. Он ввел в разговор Гертруду, не очень любезно, поскольку подразумевал, что единственное, что я когда-либо делал, что хоть как-то обещало успех, - это вступление в партнерство с женщиной. "Возможно, это единственный способ продемонстрировать свою мужественность".


"Что ты хочешь этим сказать?"


"Ты бы не стала партнером Йена, например, не так ли?"


"Нет".


- Или любой другой мужчина.'


"У меня никогда не было такой возможности".


"Чувствуешь себя безопаснее с женщиной, а? Думаешь, с женщиной легче справиться. Или ты влюблен в нее?'


"Что ты можешь знать о любви?"


Он замолчал, и я вспомнил странное письмо, которое он написал Анне Сэндфорд. "Как и у тебя, у меня никогда не было возможности — не после этого". Это было просто ровное заявление, без горечи, его рука коснулась шрамов. Но после этого он держался подальше от Гертруды, переключившись на контракт с "Северной звездой" и на Вильерса. "Ты одиночка, в этом твоя беда. Теперь Йен получил контракт и заслуживает этого. Он повсюду, этот парень, у него много друзей, и он шетландец. Нефтяные компании, люди вроде Вильерса, они не думают об островитянах или их средствах к существованию, так же, как они никогда не думали об арабах, пока не стало слишком поздно. Ты встречался с Вильерсом, не так ли?'


"Да".


"Восхищаешься им?"


"Кто-то еще спрашивал меня об этом — человек по имени Стивенс".


"Ну, теперь я спрашиваю тебя". Имя, похоже, не запомнилось. "Когда человек меняет свое мнение о желаемой социальной структуре, он часто склоняется так далеко в противоположном направлении ..."


"Я не передумал", - сказал я ему. "Если что-то и изменилось, так это общество, в котором мы живем. Боевики меньше озабочены правосудием. Они хотят анархии сейчас.'


"Неужели они?"


"Ты знаешь, что они это делают".


"Я ничего подобного не знаю. Я думаю, что это ты изменилась.'


"Я не анархист", - сказал я. "Я никогда там не был".


"Итак, теперь ты против любого прогресса в направлении более справедливого мира".


Я рассмеялся. "Ты веришь в это не больше, чем я. Мир никогда не был справедливым и никогда не будет. Мужчины не рождаются равными. И если ты этого не осознаешь, тогда все, что я могу сказать, это то, что это ты так и не повзрослел. Ты все еще коммунист, я так понимаю?'


Он колебался. "Да".


"Коммунист в русском стиле?"


"Если хочешь".


"Вы приехали сюда из России во время войны".


"Из Норвегии".


"В 1942 году. На борту "Герцогини". - И я добавил, надеясь вытянуть из него что-нибудь положительное. "Ты был агентом на севере Норвегии. Иностранный агент?'


Я увидел, как сузились его глаза. "На чьей стороне вы были — на российской или на нашей?"


"Британия и Россия были союзниками".


"И это успокаивает твою совесть. Но теперь? На чьей ты стороне сейчас?'


Он вздохнул. "Обязательно ли должны быть стороны? Никто не воюет. Не здесь.'


"Нет, не в старом смысле этого слова", - сказал я. "Но новый стиль ведения войны — экономическая война".


"Ах, да, Лондонская школа экономики. Только потому, что ваша голова набита экономическими заблуждениями, вам не нужно отворачиваться при первом дуновении реальной вещи. И даже если миру временно не хватает энергии, это не значит.что люди, подобные Вильерсу, должны рисковать жизнями и будущим рыболовства на шетландских островах, чтобы удержать себя и своих городских друзей на плаву. В частности, Вильерс. Он так часто присваивал активы других, что было бы только поэтической справедливостью, если бы его собственные активы были отобраны для разнообразия. Ты, конечно, не поддерживаешь таких мужчин?'


"Конечно, я не знаю".


"Тогда что ты делаешь, приезжаешь сюда, пытаешься разрешить свои сомнения, копаясь в прошлом своего отца, а затем спасаешь траулер и притворяешься капиталистом?"


"Только это", - сказал я. "Я думаю, пришло время нам начать собирать осколки, вместо того, чтобы пытаться все разрушить, пока не стало слишком поздно". И я добавил: "Ты спрашиваешь мои причины, но какого черта ты здесь делаешь?"


"Ты забываешь, что я шетландец. Мое место здесь.'


Но это был не ответ. "Стивенс", - сказал я. "Мужчина, называющий себя Стивенсом". Ни один мускул на его лице не дрогнул, никаких признаков узнавания, даже когда я описал ему этого человека, жесткий рот, легкий прищур. Но когда я повторил то, что он сказал о реабилитации и о том, что выживают немногие, мне показалось, что он поморщился, мышца справа на его челюсти напряглась. "Вас вернули в Россию после войны?"


Он рассмеялся, сознательное усилие. "Ты что, теперь националист? Лоялист Империи? Патриотизм вместо коммунизма из-за того, что вы говорите о России так, как будто это враждебная держава?'


"Я никогда не был коммунистом", - сказал я. "Теоретически, да. Но не член партии.'


"А теперь? Кто ты сейчас?' Он внезапно наклонился вперед, его глаза остановились на моем лице. И когда я сказал, что, возможно, именно за этим я и приехал на Шетландские острова, чтобы выяснить, он улыбнулся. "Ищешь ответ во мне, да? В моей жизни. ' Он позволил своему телу откинуться назад, крылья высокого стула обрамляли его лицо. "Что ж, теперь ты нашел меня, и у меня нет для тебя ответа". Тогда его голос звучал устало, как будто разговор со мной оказался слишком утомительным. Или это были воспоминания о долгих годах, которые были запертым секретом в его сознании? "Вы упомянули о необходимости собрать все по кусочкам. Я мог бы помочь тебе в этом.'


- Как? - спросил я.


"Я имею некоторое влияние на Йена. Иначе я бы не жила здесь, в его отеле. У вас с ним есть кое-что общее, вы оба хотите быть владельцами. Ты знаешь, что сейчас на него работают три рыбацких судна покрупнее. Двое будут выполнять резервную работу на "Северной звезде", другой, который он только что договорился о зафрахтовании, будет перевозить запасы на одну из буровых установок на месторождении Данлин.'


"И тебя не беспокоит, что он работает на Вильерса и нефтяные компании?"


Легкое движение плеч, почти пожатие плечами. "Он хочет зарабатывать деньги. Почему бы и нет? Он всего лишь делает то, что делают все остальные.'


У меня вертелся на кончике языка вопрос, знал ли он, что два якорных троса "Северной звезды" были перерезаны взрывным устройством, но я сдержался. "Где он нашел столицу?"


"Одалживает это".


"От тебя?" Вы предоставляете ему средства?'


"У меня никогда не было капитала. Я в это не верю.'


"Как долго ты здесь?" Его рот был сжат в тонкую линию, и он не ответил. "Это рыболовецкое судно высадило вас на берег около двух месяцев назад?"


"Ты задаешь слишком много вопросов", - сказал он, и по застывшему выражению его лица я понял, что он никогда не раскроет, откуда он родом или чем занимался все эти годы. "Это ваша собственная позиция, которую вы должны учитывать, а не моя. Мне сказали, что ты без работы. И в бегах. Это правда?' Внезапно его поведение, атмосфера между нами неуловимо изменились. "Вчера Йену позвонили и сказали, что полиция наводит справки о тебе в Леруике".


"Зачем кому-то звонить, чтобы сказать ему это?" В горле у меня пересохло, сеть снова захлопнулась, и моя свобода оказалась под угрозой.


"Парень занимается местной политикой, и его друзья держат его в курсе." Он сделал паузу, а затем предложил мне выход: "Ему нужен шкипер для его новой лодки. Он дал бы тебе работу, если бы я ему сказал. И во время доставки припасов на месторождение Данлин ты был бы свободен от полиции.' Он оставил его висеть в воздухе и потянулся за своей палкой. "Не нужно принимать решение немедленно. Продолжай в том же духе. - Он поднялся на ноги. - Я иду спать. - Он улыбнулся, и теперь, когда я могла более отчетливо видеть другую сторону его лица, от этой улыбки у меня по спине пробежали мурашки. "Было бы неплохо для старика побыть некоторое время с обоими своими сыновьями".


"А если я не соглашусь на эту работу?"


Он посмотрел на меня, улыбка исчезла, а голубые глаза стали жесткими. "Ты будешь". Он сказал это подчеркнуто. "У тебя нет выбора. И я тоже, учитывая некоторые из вопросов, которые вы задавали. Ты не можешь держать рот на замке, и если полиция доберется до тебя… Я не могу так рисковать. - Он нахмурился, шрамы были видны в свете торфяного костра. "И потом, есть еще эта твоя девушка", - добавил он. "Я не знаю, что.ты рассказал ей обо мне, но если она узнает, что ты нашел меня, все еще живого и здесь, в Берра-Ферт...' Он медленно двинулся к двери. "Подумай об этом, мой мальчик. Теперь ты предан. Ты один из нас". Тогда он был у двери и улыбнулся мне. "Просто помни это". И он кивнул: "Спокойной ночи".


Я ничего не мог с этим поделать. Я внезапно выпалил: "Так ты организатор, не так ли? Они послали тебя сюда, чтобы организовать-1 'Организатор чего?'


- Масло... - Мой голос дрогнул под его пристальным взглядом. "О, я не знаю", - сказал я. - Я просто подумал...


'Тебе следовало бы уже научиться держать свои мысли при себе. ' И он повернулся и вышел, оставив дверь за собой открытой. Я не знаю, имел ли он в виду это как предупреждение или просто хотел поделиться со мной своим собственным опытом. Я услышала звук его голоса, затем постукивание его трости, медленную поступь его ног на лестнице, и я вышла в другую комнату, где меня ждал Иэн Сэндфорд. Остальные ушли, и он остался один. "Ну, теперь, когда ты поговорил с ним, ты хочешь эту работу?" Он улыбался, излучая юмор. "Он говорит, что ты можешь взять это, если хочешь".


"Ты делаешь то, что он тебе говорит, не так ли?"


Он рассмеялся. "Иногда".


"Почему ты не предложил мне работу в тот день, когда повел меня на встречу с герцогиней?"


"Я ничего не знал о тебе, не так ли? Кроме того, я всего лишь ублюдок старика. Это имеет значение, не так ли?'


"Я не знал", - сказал я.


"Ну, теперь ты знаешь." Он повернулся и потянулся к бутылке на столе. "Хочешь еще выпить перед уходом?"


"Нет, спасибо".


Но он все равно налил, протянув мне стакан и долив себе. 'Выпьем за наше лучшее знакомство.' Он ухмылялся.


Я небрежно поднял свой стакан, виски обжигало мне горло, и я думал о будущем. "Он сказал, что вам нужен шкипер, чтобы доставлять припасы на буровую вышку на Данлине".


Он кивнул. Глубоководный IV. Это верно. Ты был бы капитаном "Мэри Джейн". Это лодка, которую я взял в аренду. Обычный дизельный двигатель, около шестидесяти пяти футов в длину, зарегистрированный тоннаж сорок пять. - Он допил свой стакан. "Старик сказал, что ты хотел бы поспать на нем".


"Зачем предлагать работу мне?" Я спросил.


Он пожал плечами. "Почему бы и нет? Ты мой сводный брат. - Он снова ухмыльнулся. "Всегда есть фиддлс, занимающийся поставками для крупных подрядчиков, которых волнует только скорость, так что пусть это останется в семье, вот что я говорю. Имеет смысл, не так ли?'


"Может быть", - пробормотал я и поставил свой стакан. "Я, пожалуй, пойду".


Он кивнул, провожая меня до двери, с лампой в руке и очень явным сходством со своей матерью. "Увидимся утром", - сказал он. Дверь закрылась, и я остался один в этом странном сумеречном мире, в котором не было ни дня, ни ночи, с мерцанием воды, плещущейся о камни подо мной. Луна только что взошла, по ней проплывали рваные клочья облаков и проглядывали звезды.


Я медленно шел обратно по дорожке, прокручивая в уме ту странную встречу и чувствуя себя в ловушке — в ловушке того типа человека, которым я был, и системы, которая не позволяла мне убежать от моего собственного прошлого, от того, что я делал до того, как обратился к морю. Если бы только они оставили меня в покое. Но я знал, что они этого не сделают. И теперь мой собственный отец, человек, в поисках прошлого которого я приехал на север - за поддержкой, за силой, — и он был там, в этом скоплении зданий, частью сети, которая сомкнулась вокруг меня. Чем он занимался все эти годы?


Он, конечно, не сказал. Он уклонился от всех моих вопросов. Но инстинктивно я знал, что между нами есть какая-то глубокая связь — эта табличка, эта цитата из Браунинга, она все еще актуальна — человек глубоко несчастный, одинокий и сражающийся внутри себя. Это было не просто лицо, ужасные искаженные черты. Я видела это в его глазах. Он тоже не смог избежать того, о чем думал и что делал в молодости. Я чувствовал себя подавленным, совершенно раздавленным этим проблеском более старого, искаженного отражения самого себя. Боже мой! Был ли это путь, по которому он шел, дрейфуя по линии наименьшего сопротивления? И я делаю то же самое, зная, каким будет мой ответ.


Я знал это с тех пор, как он предложил мне работу. Я не мог столкнуться с другим судом, полицией, тюрьмой и моим собственным миром против меня — все было лучше этого. Даже работая с этим маленьким ублюдком Сэнд-Фордом. Я рассмеялся над этим, рассмеялся так громко, что спугнул морскую птицу с берегов озера Лох-оф-Клифф, тень которой взлетела на фоне облаков. Если бы я только был птицей и мог взлететь! Но я был наказан, а земля была жесткой и враждебной, его лицо ухмылялось в свете лампы.


Наконец я добрался до коттеджа и лег спать, один, и мой разум был в смятении от ненависти к самому себе, как это часто бывало. Я не мог уснуть, и луна взошла ясно, ее тени медленно двигались по крошечной комнате с наклонным потолком почти под самым карнизом.


Два дня спустя я принял управление "Мэри Джейн" в проливе Балта. Это была типичная островная рыбацкая лодка с деревянным корпусом, выкрашенным в черный цвет, двумя высокими мачтами и аккуратной маленькой рулевой рубкой из белого дерева. Вся команда была шетландцами, и от судна воняло рыбой. Мы вымыли ее из шланга и отмыли, но за те три с половиной месяца, что я эксплуатировал ее для компании Sandford Supply Coy, мы так и не смогли полностью избавиться от запаха, и я подозреваю, что все, что мы выносили на Deepwater IV, особенно мясо, стало испорченным в процессе перехода.


За все это время я не получил ни слова от Гертруды. Йен вернул ей "Лендровер", и когда она прочитала мое письмо, она просто взяла ключи и захлопнула дверь у него перед носом. Я не ожидал, что она поймет. Как она могла, когда я сам себя не понимал? Весь труд по возвращению траулера в строй, проблемы и затруднения, с которыми мы столкнулись вместе, общий опыт той единственной ночи, - все было выброшено на ветер. Я просил ее позвонить мне, но знал, что она не позвонит. Это было закончено - эпизод. Реальность была здесь, на этом потрепанном судне, с группой мужчин, которые между собой говорили на языке, который был почти иностранным, даже Джейми, помощник капитана, который приехал из Йелла.


Сначала мы загрузились в Toft'е на материковой части Йелл-Саунда. Позже, когда Йен узнал, что полиция была удовлетворена тем, что я отправилась на каком-то траулере, мы загрузились прямо в Леруике, чтобы сэкономить на поездке на грузовике на север. Он бережно относился к своим деньгам, единственным новым оборудованием на яхте было судовое береговое радио. И он попросил сценариста нарисовать название его компании на каждой стороне рулевой рубки. Он был необычайно горд тем фактом, что был председателем и управляющим директором Sandford Supply Coy Ltd.


Это было довольно хорошее лето с точки зрения погоды, и даже отсутствие шторма нарушало монотонность, казалось, я живу в каком-то вакууме, не замечая внешнего мира. Однажды, когда мы были в Леруике, я взяла такси и поехала на Таинг, но дом был заперт, вое пусто, так что, по-видимому, Джейми слышала правду, что герцогиня вернулась к своему старому ремеслу рыбной ловли, и Гертруда вместе с ней.


Мы много слушали радио, и иногда я слышал новости, но они казались нереальными — немного, но мрак и насилие, а нефть Северного моря - единственный луч надежды. Они, похоже, думали, что бурильщики могут волшебным образом доставлять материал на берег, и в последующей Утопии инфляция и беспорядки исчезнут в облаке волшебного дыма.


В конце августа, я думаю, это было, Йен приехал на R / T, чтобы сказать мне, что Северная звезда пробурила еще одну сухую скважину. И уже на следующий день, по пути в Леруик, я услышал по радио, что половина правления VFI подала в отставку. Две недели спустя результаты расследования DTI появились в самом начале новостного выпуска; лицензия компании на банковскую деятельность в соответствии с разделом 123 отозвана, а отчет содержит такое убийственное обвинение, что я задался вопросом, где Вильерс найдет деньги на продолжение бурения, его акции VFI сейчас почти ничего не стоят, а его финансовая репутация столь же низка.


А затем Deepwater IV достигла запланированной глубины в сухой лунке, и мы оставались с ней в режиме ожидания в течение трех дней, которые потребовались им, чтобы очистить морское дно и переместиться на близлежащее поле бакланов. У нее был летний контракт только здесь, в северных водах, поскольку она была одним из буровых судов нового поколения, которые поддерживают станцию над буровой площадкой с помощью винтов переменного направления, подключенных к компьютеру, размещенному на морском дне. Никакого громоздкого оборудования, подобного North Star, никаких якорей, тросов и лебедок. Было впечатляюще наблюдать за экономией времени, когда судно перешло из "Данлина" в "Корморан", водолазы спустились в своем "колоколе" в тот момент, когда оно было подключено к гидролокатору морского дна, и никаких судов снабжения, рискующих человеческими жизнями и стоящих денег, чтобы поставить его на якорь.


Как только судно погрузили, нас сменил большой траулер. Глубоководные подрядчики теперь работали на другой консорциум, и шикарное новое судно снабжения, прямо с норвежской верфи, начало перевозить запечатанные контейнеры с продовольствием вместе с бурильной трубой и другим оборудованием. Мы остались без работы, и Йен приказал нам возвращаться в пролив Балта.


За весь этот период я видел его только дважды. Каждый раз он был в Лервике на собрании Совета Зетландии, и у него было мало свободного времени для нас, он поднимался на борт, чтобы быстро осмотреться, а затем в спешке уезжал, как только я предъявлял свой список требований. Но в проливе Балта он сел в рулевой рубке и просмотрел весь мой список, согласившись почти со всем. "Ты выиграл в пулах или что?" Я спросил его. "Я донимал тебя новыми перекосами, новой якорной цепью..."


"Думаешь, я не осмотрел яхту, прежде чем зафрахтовал ее?" Мой сарказм, казалось, задел его за живое, потому что его голос был напряженным, когда он продолжил: "Ты никогда раньше не работал на островном рыболовецком судне. Дальняя вода, это все, что ты знал, и богатая компания, которая оплачивает счета. - Он наклонился ко мне, говоря очень громко, как некоторые люди разговаривают с иностранцем. "Я вырос в послевоенные годы, когда на счету был каждый пенни и всего было в обрез. Если тебе что-то было нужно, то ты искал вокруг, пока не находил это, или обходился чем-то другим, даже если это было чертовски ржавым или наполовину сгнившим от сырости. Это мир, в котором я вырос, и именно поэтому я не разбрасываюсь своими деньгами."И затем с чем-то, близким к насмешке, он добавил: "Но я не ожидаю, что ты это поймешь. Твой мир был совсем другим. Тебе никогда не приходилось "экономить, не в том доме, в котором ты вырос".


"Не тогда", - сказал я. "Но с тех пор я наверстал упущенное".


Он ухмыльнулся, и от этого он стал мне нравиться немного больше. "Ну, никому не удается все время быть хорошим, даже таким мужчинам, как Вильерс. Они говорят, что он проиграет, если Северная звезда не попадет в следующую лунку.'


"Тогда у вас останутся без работы две лодки".


"О, только не я. Я приготовил для них другую работу. И всегда есть рыбалка, к которой можно вернуться. - Он поднялся на ноги. "Давайте теперь перекинемся парой слов с Гарри Пристом".


"Он говорит, что ему нужна по крайней мере неделя, чтобы провести полный ремонт нашего старого двигателя".


"Что ж, он может это взять — неделю, но не более того".


- А как насчет запасных частей? Или это ответственность владельца?'


"Нет, теперь это мое", - сказал он. "Судно больше не зафрахтовано. Я купил ее." В том, как он это сказал, была гордость, аура самоуверенности, и я рассмеялся, представив его в его собственном воображении уже на полпути к соперничеству с крупными греческими судовладельцами.


"Кто за это платит?" Я спросил. "Твой отец?"


"Старик?" Он покачал головой. "Заимствуй у масс, вот что он говорит. Банки, страховые компании, пенсионные фонды. Или от нефтяных компаний. Никогда не рискуй своим собственным капиталом. Он проницательный старый дьявол. Но просто не заинтересован, во всяком случае, не ради себя.'


"Так ли просто сейчас занять денег?" Я думал обо всех проблемах, которые у нас были с герцогиней.


Он ухмыльнулся мне. "Это при условии, что лодки зарабатывают больше, чем проценты, взимаемые моим спонсором".


Я спросил его, был ли его покровитель местным жителем, но он покачал головой. "Торговец недвижимостью с юга, который любит возиться с лодками". В его голосе слышалась нотка зависти. "Это просто досужее занятие, как наблюдение за птицами для некоторых посетителей, которые у меня бывали. Периодически выходит в море и пробует новые способы рыбной ловли, когда бывает на Шетландских островах по делам. Владеет кое-какой землей на Саллом-Во, и со всеми нефтяными компаниями ведет переговоры о строительстве терминала — что ж, это помогает мне быть в Совете.'


"Так вот как вы с ним познакомились, благодаря вашей работе в Совете?"


"Нет, это был старик. Он свел меня с ним.' Но когда я спросила его имя, он приблизился ко мне и поднялся на ноги. "Не твое дело", - сказал он резко, как будто боялся, что я собираюсь украсть источник его капитала. Он высунул голову из двери рулевой рубки, зовя Гарри Приста.


Он пробыл на борту около двух часов, и когда я увидел его за бортом — в то время мы стояли на якоре — он сказал: "Смотри, чтобы Гарри не сдавался. Неделя , это все, что у тебя есть. Тогда ты сменишь девушку с острова. ' Я уставился на него, и он кивнул. "Это верно. В режиме ожидания для "Северной звезды". Мне пришлось отправить другую лодку в Леруик для ремонта. Повредился бортом с одним из судов снабжения и дал течь." Он спрыгнул в гребную лодку. "Увидимся через несколько дней".


Той ночью я лежал на своей койке, слушая плеск воды о деревянные борта, осознавая тишину на борту, когда вся команда, кроме Приста, разошлась по домам, и задавался вопросом, кто хотел, чтобы я вернулся на "Полярную звезду" и почему. Несчастный случай, сказал Йен. Повреждено судно для оказания помощи девушке с острова. И он купил "Мэри Джейн". По совету старика? Был ли Иэн Сэндфорд просто невольной пешкой в игре, которую он не понимал, или все это было в моем воображении, ощущение, что мне отведена роль козла отпущения?


На следующей неделе, когда Прист ремонтировал свой двигатель и на борт поступало новое оборудование, я много думал о своем сводном брате и странном отце, которого мы делили. Я мог бы взять отгул и съездить повидаться с ним в Берра-Ферт, но я этого не сделал. Почему-то я не мог снова встретиться с ним взглядом, с этим перекошенным лицом. Дело в том, что я его боялась.


Мы отплыли 3 октября, и Йен спустился проводить нас с двумя бутылками скотча и инструкциями о том, что всеми радиотрансляционными сообщениями должен заниматься Джейми.


"Знает ли Фуллер, кто командует этой лодкой?" Я спросил его.


"Нет. А если бы и знал, ему было бы все равно. У него есть другие причины для беспокойства, из-за ухода людей и трудностей с грязью и другими припасами. Всего не хватает, и Star-Trion приходится конкурировать с компаниями, которые имеют гораздо больший вес." Он пожал плечами, когда я спросил его, почему люди уходят. "Они говорят, что буровой установке не повезло, а человек, который их водит, - Иона".


- Ты имеешь в виду Эда Вайзберга?


"Это верно. И имя Вильерса отвратительно.'


"Вы понимаете, что мое имя есть в корабельных документах", - сказал я.


Он рассмеялся. "Никто не собирается смотреть на них. Не с пылу с жару, а те, кто согласился продержаться на North Star, одержимы желанием получить обещанные бонусы.'


Сезон подходил к концу, подумал я, слишком поздно для старой буровой установки, стоящей на якоре в этих водах. Северная звезда была дальше на север и намного западнее, чем "Транс-оушен III", когда она пошла ко дну. "Они должны скоро уйти".


Но он покачал головой. "Нет, пока они не пробурили скважину № 3. Поговаривают даже, что они останутся там на всю зиму, если понадобится." Он допил виски и толкнул дверь рулевой рубки. "В любом случае, не твоя забота, и не моя". Он протянул мне руку, чего никогда раньше не делал. "Удачного путешествия и держись подальше от R / T. Это придает им уверенности, если они слышат только голоса шетландцев.'


Было пасмурное серое утро с мелким дождем, когда мы направлялись в обход Невы, поворачивая на север, чтобы с приливом обогнуть вершину Унста. Стекло падало, прогноз был плохой, и к ночи мы боролись с бурным морем. Был рассвет, прежде чем мы увидели "Полярную звезду", буровую установку, медленно поднимающуюся над горизонтом, и волны, разбивающиеся белой пеной о колонны ее "ног". Задолго до того, как мы достигли якорных буйков на востоке, нас встретила Островитянка, шкипер пожелал нам радости по громкоговорителю, когда он проплывал мимо. Я оставил Джейми поговорить с ним, держась вне поля зрения, пока он не прошел мимо нас, направляясь в Скаллоуэй с попутным ветром.


У нас была неприятная неделя, когда мы обходили буи, выкручиваясь изо всех сил и ложась в дрейф против ветра, когда проходила серия небольших фронтов. Раттлер не вышел ни разу за всю неделю. Море было слишком неспокойным, чтобы она могла лечь форштевнем к оснастке, и в любом случае они ловили сломанную удочку. Мы услышали об этом по радио, ван Дам пытался объяснить задержку Фуллеру. И затем, поздно утром в понедельник, когда они снова начали бурение, я услышал голос Вильерса, ясный и очень сдержанный, желающий узнать, сколько времени пройдет до того, как они достигнут глубины, и ван Дам ответил: "Возможно, две недели, если у нас больше не будет проблем". Подобная информация, переданная по открытой линии в Лондон, указывала на срочность ситуации Вильерса.


Теперь ни у кого не было времени поднимать и заново ставить наветренные якоря. Я попросил Джейми уточнить у дежурного инженера баржи. Этого не было сделано с тех пор, как они освоились на новом месте, и когда мне удалось должным образом зафиксировать, я обнаружил, что они были значительно западнее первой позиции для бурения.


Вода была глубже, риск был больше. И лето уже ушло. Они вступили в период углубляющихся депрессий и более сильных ветров. Нет времени для такого маленького судна снабжения, как "Раттлер", возиться с якорями. И это, вероятно, означало бы подвешивание за бурильную колонну на случай, если Северная звезда затянется. Человек, находящийся в таком отчаянии, каким должен быть Вильерс, чтобы продолжать бурение в начале зимы, вряд ли потерпел бы такую явно ненужную задержку.


В конце недели ветер переменился на северный, и когда в субботу утром "Айлендская девочка" сменила нас, небо было ясным и холодным, а на западном валу виднелись следы морского перехода. Судно подошло вплотную к борту, и шкипер крикнул Джейми: "Вам следует проследовать в Риспонд на северо-западе Шотландии, чтобы забрать кое-какое оборудование. Приказ Иэна Сэндфорда. Завтра вечером в 19.00 на причале будет стоять грузовик. Три случая. И ты должен доставить их обратно в Берра-Ферт. Понятно?'


Джейми кивнул и повернул штурвал, поворачивая на юг. К счастью, у нас на борту была карта 1954 года, и Джейми знал это место — "Маленькое чутье, которое они привыкли называть Северным портом". Когда-то я знал человека, который помнил то время, когда они плавали на открытых лодках по Риспонду вокруг Джон-о'Гроатса и по всему восточному побережью до Грейт-Ярмута на рыбалку. Да, они были одеты как викинги, крепкие орешки, все они.'


Риспонд был крошечной бухтой в северо-западной части озера Лох-Эриболл, полностью защищенной с севера и востока. Расстояние составляло около 150 миль. Я попросил инженера проверить наше топливо. Этого было достаточно, чтобы доставить нас туда, но недостаточно, чтобы вернуть нас в Берра-Ферт. "Мы сможем заправиться дизельным топливом в Кинлочберви", - сказал Пастор. Казалось, все они знали местность.


В тот вечер, направляясь на юг, команда ворчала о том, как они могли зайти в Скаллоуэй с перспективой провести на берегу четыре дня, я задавался вопросом, почему Йен отправил одну из своих лодок в Шотландию, чтобы забрать несколько ящиков, когда было бы намного дешевле отправить их пароходом из Абердина. И почему такой крошечный, редко встречающийся маленький животик? "Ты заходишь во время прилива", - сказал Джейми. "Ты должен. И "Если вы не сможете быстро загрузить ящики, то застрянете там на двенадцать часов, просыхая у каменной пристани".


Мне это не понравилось. Кинлочберви имел бы больше смысла, если бы не было чего-то, связанного с этими делами и секретностью первостепенной важности. Но, по крайней мере, мы бежали, холодный северный ветер трепал старушечьи юбки, и мы быстро управились с этим, прибыв ко входу в Лох-Эриболл вскоре после 15.00. Ветер сменился на западный, и мы легли в дрейф с подветренной стороны, ожидая прилива. Небо уже затянуло тучами, и когда дневной свет начал угасать, густой туман опустился на склоны Криг-на-Фаойлинн, образуя черную массу на дне озера.


Незадолго до семи часов мы начали закрывать вход в маленькую дыру, очень медленно проникая в кишку, пока не увидели маленький каменный причал и ожидающий нас торговый фургон. По крайней мере, Йен правильно рассчитал время, прилив сейчас почти в разгаре, но даже при высокой воде это все еще было только предчувствие. Скалы сомкнулись с обеих сторон, пока мы ползли вперед, наблюдая за эхолотом. А потом мы миновали скалы и увидели дом, красивый белый дом, стоящий за причалом, с гравийной дорожкой и небольшим участком газона прямо у воды.


Мужчина вышел из фургона, когда наши луки коснулись каменной кладки. Он взял наши искажения и сказал нам поторопиться. Он казался нервным. "Вот чемоданы". Он открыл двери еще до того, как мы поспешили, и когда мы погрузили чемоданы на борт, он заставил меня расписаться за них, а затем сел в свой фургон и уехал.


"Мик", - сказал Джейми и сплюнул.


Я просмотрел дела. Все три из них имели черную трафаретную надпись handle with care сверху и морскую электронику сбоку. "Лучше отнеси их вниз". Они были недостаточно тяжелыми, чтобы содержать взрывчатку, но все равно я хотел убрать их с глаз долой. Достаточно времени, чтобы обдумать, что было в них, когда мы были на свободе. Я позволил Джейми управлять лодкой, и он провел ее на пружине по краю причала, пока наш нос не оказался повернут наружу, а затем мы развернулись по пеленгу кормы, и звук нашего прибоя о камни был неприятно громким.


Мы провели ночь под открытым небом, и на холодном зеленом безоблачном рассвете обогнули побережье вокруг мыса Гнева, воспользовавшись постоянным течением, идущим на запад, и понесли попутный прилив на юг к озеру Лох-Инчард. Приезжая в Кинлохберви, Сазерленд, глядя на дикую землю с огромными горбами Аркла и Бен-Стека, нависающими над концом озера, я отчетливо осознавал, что сейчас нахожусь на материковой части Британии, а не на самых отдаленных островах севера. Это было впервые за более чем четыре месяца, и я внезапно почувствовал себя неловко, когда открылся маленький порт на севере, и мы повернули, чтобы бросить наш крюк за кормой двух шотландских траулеров. Вдоль набережной были пришвартованы другие, ряд зданий и больше активности, чем я ожидал.


Я отправил Джейми на берег, чтобы узнать о повторной заправке, и он вернулся с информацией о том, что два траулера, стоящие на якоре впереди нас, ожидают повторной заправки, и вечером ожидается еще больше. "Я сказал ему, что мы пробудем у борта всего несколько минут, только за водой и топливом, и он согласился втиснуть нас, если эти двое бродяг не займут весь день".


Мы поели и слонялись без дела, ожидая вскоре после пяти, когда второй из двух траулеров отошел от причала и нам подали сигнал заходить. Мы едва успели заправить топливопровод на борт, когда к нам подошел новенький траулер с расширяющимися носовыми частями, а за ним и судно-аналог. Им нужно было ловить рыбу, и они стояли недалеко от причала, их двигатели мягко гудели в вечерней тишине.


К шести мы снова снялись с якоря. На причале была миссия для глубоководных рыбаков, и я отправил команду на берег в лодке. Им нужен был перерыв, а я хотел побыть один. Как только они ушли, я спустился в трюм. Там, внизу, было темно, еще держался рыбный запах, и в луче моего фонарика три ящика выглядели странно угрожающе, одинокие в темной пустоте этого пустого пространства. Я долго стоял, уставившись на них, задаваясь вопросом, что, черт возьми, в них содержится, откуда они взялись?


Был только один способ выяснить это, и я взял молоток и холодное долото и принялся за работу. Они были прибиты гвоздями, и взломать их так, чтобы это не было заметно, не представлялось никакой возможности. Но к тому времени мне было все равно. Я должен был увидеть, что внутри.


Результат был озадачивающим. В первом ящике находилось нечто, похожее на радиооборудование, серая металлическая коробка с настройочными дисками и аккуратно свернутый электрический провод, все это было аккуратно упаковано в формованный пластиковый контейнер. Во втором находился полностью запечатанный объект в форме торпеды. На одном конце была большая буксирная проушина. Он вращался и имел электрическую розетку в центре глаза. В футляре также находилась толстая катушка провода с пластиковым покрытием, один конец которой был снабжен водонепроницаемой заглушкой.


Я долго стоял там, уставившись на эти две единицы оборудования. В свете моего фонарика, на фоне грубых досок, окрашенных в черный цвет рыбьим жиром, они отливали смертоносным футуристическим блеском. Или это снова было мое воображение? Объяснения сами собой пришли на ум. Я ничего не смыслил в электронике, но торпеда, очевидно, предназначалась для буксировки за судном, а другая - для отправки или получения какого-то сигнала. Это мог быть какой-то продвинутый научный способ определения местоположения косяка рыбы, и в этом случае морская электроника подходила под это описание. Я вспоминал, что сказал Йен о том, что его покровитель пробовал новые способы ловли рыбы, а также о том, что произошло у Северной звезды в июне. Это было четыре месяца назад, но воспоминания все еще были живы. Такого рода оборудование в равной степени могло бы использоваться для определения местоположения чего-либо на морском дне — якоря, например, или устья скважины после того, как буровая установка покинула площадку или ее отнесло течением.


В конце концов я упаковал их обратно в футляры и снова прибил коробки гвоздями. Я сделал это так аккуратно, как только мог, но следы от стамески были видны любому, а дерево местами было расколото. Я не беспокоился о третьем случае, и когда я поднялся на палубу, радуясь, что снова на свежем воздухе, я был весь в поту. Подошло еще несколько траулеров. Я раскурил трубку и сел на фальшборт, глядя на бои на набережной, думая о Северной звезде там, к западу от Шетландских островов. Один траулер отходил от причала, другой подходил к свободному причалу, но мой разум был настолько поглощен размышлениями о том, связано ли оборудование, которое мы везли в нашем трюме, каким-либо образом с будущим буровой, что прошло некоторое время, прежде чем очертания этого траулера показались знакомыми. И затем внезапно я оказался на ногах, глядя через воду на нее, когда она пришвартовалась у причала.


Она была силуэтом на фоне огней, ее корпус был черным, как разделявшая нас вода. Но когда вы работали над корпусом корабля, когда вы знаете каждый его дюйм, вы не можете ошибиться в его линиях. Никаких сомнений — это была герцогиня, лежащая там, у причала. И моя лодка на берегу, нет способа добраться до нее.


После этого я забыл о морской электронике. Я думал о Гертруде, о том, что я скажу ей, когда мы встретимся. Захлопнула бы она дверь у меня перед носом? А если бы она этого не сделала, что тогда? Все объяснения, борьба за то, чтобы попытаться оправдаться. Ничто другое не подошло бы. Я знал это. И внезапно я понял, что она была перекрестком в моей жизни. Она была средоточием всех моих сомнений, центром, вокруг которого я мог бы перестроить свою жизнь — если бы у меня хватило мужества.


Лодка вернулась около десяти часов. К тому времени "Герцогиня" бросила якорь, и я выпил много виски. Я решил отложить это до утра. Утром я был бы достаточно трезв и с ясной головой, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Но когда я подошел к ней в холодном сером свете рассвета, ее палубы были пусты. Все остальные траулеры ушли или собирались уходить, но герцогиня лежала молча и спала.


Никто не ответил на мой оклик, и когда я поднялся на борт и прошел по трапу правого борта в то, что раньше было моей каютой, там было пусто. Ее вещи были там, ее одежда в шкафчике, но на койке никто не спал. Я выгнал Йохана, и он уставился на меня, как на привидение.


- Где Гертруда? - спросил я. Я спросил его.


"На берег", - прорычал он.


- В отеле? - спросил я.


"Нет. Она уехала в Инвернесс.'


Я чувствовал себя растерянным, совершенно опустошенным. Противостояния, к которому я готовился, внезапно не было. "Какого черта она делает в Инвернессе?"


"Сообщение, которое мы получаем по радио, когда ловим рыбу". И в его голосе была враждебность, когда он добавил: "Это касается вас, поэтому мы должны взять наши снасти и прийти сюда".


"Обо мне?"


'Ja.'


"Что это было за послание?"


"Это пусть скажет Гертруда".


Я колебался. Но было очевидно, что я больше ничего от него не добьюсь. Отношения, которые я так тщательно выстраивал с большим норвежцем, теперь исчезли. Я оставил его и вернулся на свою лодку. Я даже не потрудился оставить записку. Мне нечего было сказать, и я не очень надеялся, что он все равно передал бы это.


Мы немедленно отчалили, и когда мы отчаливали, я мог видеть экипаж "Герцогини" — мой экипаж, все старые лица — стоявшие на палубе и смотревшие на нас. Мы прошли менее чем в половине кабельтова от нее, на ее корпусе виднелись полосы ржавчины, надстройка была грязной из-за отсутствия краски, а вдоль ватерлинии виднелась зеленая кайма водорослей. Я бы все отдал, чтобы вернуться на ее борт.


Было серое грязное утро с низко нависшими облаками над Сазерлендскими холмами, и оно оставалось серым все тридцать девять часов, которые потребовались нам, чтобы осветить Макл Флуггу. Время было около половины одиннадцатого, ночь была непроглядно темной, и мы легли в дрейф с хорошим отрывом до рассвета. К тому времени прилив был против нас, так что переход был неприятным, пока мы не вышли из течения в тихий залив Барра-Ферт. Йен сошел, как только мы встали на якорь, чтобы проверить чемоданы. Я оставил его спускаться в трюм одному, и Джейми последовал за ним.


Несколько минут спустя он ворвался в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. 'В двух из них были взломаны. Джейми говорит, что это был ты.'


Я кивнул. Он обнаружил это, когда они грузили ящики на землю по пути из Лох-Инчарда.


"Почему ты это сделал?"


"Возможно, в них была контрабанда или взрывчатка".


"Взрывчатка!" - фыркнул он. "У тебя самое богатое воображение".


"Зачем посылать меня за ними в такую даль, в Шотландию?"


"Если у вас есть корабль, вы могли бы также использовать его", - отрезал он. "И не тебе запрашивать ваши приказы или вламываться в груз. Ты не имел права.'


"Было бы намного дешевле отправить их на корабле из Абердина".


"И намного медленнее".


"К чему такая спешка?"


"Потому что Диллон должен приехать сюда в эти выходные. Он мой покровитель. Он заказал это оборудование, изготовленное специально, и он хочет его опробовать.'


- Где? - спросил я.


"Откуда мне знать? Где бы ни была рыба, вот где. - Он повернулся к двери, и, когда он открыл ее, на нее упал луч водянистого солнечного света. "Я сказал Джейми, что мужчины могут сойти на берег, как только захотят. Им полагается несколько дней отдыха.'


- А как насчет дел? - спросил я.


"Они останутся на борту. Вскоре прибудет инженер для установки оборудования. И не балуйся с этим, когда команда уйдет, и ты будешь предоставлен сам себе.'


После этого он ушел от меня, а я сидел там, покуривая трубку и размышляя, каким человеком окажется Диллон и как он собирается провести выходные на рыбалке, когда команда разъехалась по домам и на борту был только я.


Позже я вышел посмотреть, как мужчины уплывают на лодке. Солнце поблескивало на воде, и старик сидел на скамейке у отеля. Левая сторона его лица была в тени, так что он выглядел как любой безобидный пожилой джентльмен, загорающий на солнце. Он был так спокоен, что я подумала, что он, должно быть, спит, но когда я посмотрела на него через очки, я увидела, что его глаза наблюдают за мной из-под опущенных век, а губы шевелятся, как будто он что-то бормочет себе под нос.


Я мог бы окликнуть его и попросить, чтобы меня доставили на берег. Это было то, чего он хотел? Я почти чувствовал, как он хочет, чтобы я пришел к нему. Это было бы естественным поступком для меня, но при других обстоятельствах. В чем был бы смысл сейчас? Возобновить наше прощупывание друг друга? Я сидел на палубе, греясь на солнце, прислонившись спиной к стене рулевой рубки. Было тепло, и я закрыл глаза. Но я не мог уснуть. Слишком много мыслей пронеслось в моей голове.


Зашло солнце, и я пожалел, что не сошел на берег, чтобы размять ноги на крутых склонах позади отеля. Я мог бы пройти через холм Маусли к Готурмовой яме, возможно, перекинуться парой слов с Робертом Брюсом. Наскучив самому себе, я зашел в рулевую рубку и включил R / T. Почти не задумываясь, я переключился на частоту, используемую North Star. Но там не было никакого движения. Вероятно, я был слишком далеко, и я начал лениво играть с циферблатом, улавливая обрывки разговоров, но все очень слабые. И затем внезапно голос произнес сквозь размытые помехи: '.. ждите меня". Я был почти на частоте голосового канала Норвика, и что-то в этом голосе заставило меня поспешно настроить настройку. Я зашел слишком далеко и кое-что пропустил, но затем тот же голос произнес громко и ясно: "... спешка? Откуда ты говоришь?'


Тогда я понял, кто это был, эта легкая шепелявость.


"Паром. Попроси Йена встретить меня в "Лендровере". И он должен отвести лодку обратно в Леруик, скажи ему. Как член Совета, именно там он должен быть сейчас. Понял?' А затем раздался другой голос— "Спасибо тебе, Норвик. Вот и все. Снова и снова.'


Я выключил телевизор и стоял там, размышляя об этом обрывке разговора. Предположительно, Диллон. И спешим попасть на "Мэри Джейн". Почему? Я все еще думал об этом, когда рядом появилась надувная лодка. Йен был у подвесного мотора, а еще один человек - на носу. Он был молод, с клочковатой бородой и волосами до плеч, развевающимися на ветру под серой шерстяной шапочкой. Он был похож на студента, его глаза были увеличены круглыми очками, когда он протягивал мне металлический ящик с инструментами. "Старик хочет тебя видеть", - сказал мне Йен, когда инженер поднялся на борт.


Я колебался, разрываясь между желанием поговорить с человеком, который приехал устанавливать оборудование, и желанием поскорее сойти на берег. "Хорошо", - сказал я и взял свою куртку из рулевой рубки. Но когда я присоединился к нему в лодке, он ничего не знал о телефонном разговоре. Он только что вернулся из Гарольдс-Уик.


Мы высадились на маленьком пляже в Фиска Уик и пошли пешком в отель. Старик ждал меня в комнате, где мы разговаривали раньше. В каминной решетке все еще тлел торф, а единственное окно выходило на зеленые склоны холма позади. Он уставился на Йена своими глазами, жестким, невыразительным взглядом, ожидая, пока тот уйдет и дверь за ним закроется. Затем он повернулся ко мне и сказал: "Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы впервые поговорили. Теперь тебе пора принять решение.'


Он на мгновение замолчал, без сомнения, пытаясь придумать, как лучше мне это объяснить, но я не дала ему такой возможности. "Это Диллон звонил некоторое время назад?"


Он выглядел удивленным, и когда я объяснил, что уловил разговор по радио на лодке, он сказал:


"Значит, ты знаешь?"


- Что? - спросил я.


"Эта Полярная звезда наткнулась на нефть".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Новость стала для меня шоком. Накануне вечером у нас был наш первый шквал снега, и на холме Германесс был белый сугроб, когда мы въезжали в Берра-Ферт. Здесь зима, и "Полярная звезда" добывает нефть, все происходит внезапно, и мой отец требует, чтобы я принял решение. Какое решение? Но я знал. Я могла видеть это в его холодных голубых нордических глазах. "Кто такой этот Диллон?" Я спросил его. И я думаю, что я тоже это знал.


"Ты встретишься с ним через несколько часов".


"Владелец недвижимости, - сказал Йен, - интересуется рыбной ловлей. Но это ведь не рыбалка, не так ли? Оборудование в этих ящиках...'


"Ты вломился к ним — зачем?" Я не думаю, что он ожидал ответа, и через мгновение он сказал: "Садись". Он указал мне на место по другую сторону камина, затем тяжело опустился в кресло с подголовником. - Времени больше нет. - Его голос был таким тихим, что походил почти на шепот, и на его лице было выражение усталости. "Я бы хотел"\ сейчас, чтобы ты не приходил." Он слегка пожал плечами. "Я полагаю, это было неизбежно, но..." Он достал пачку сигарет и закурил одну, обхватив ее губами. "Я мог бы пожелать, чтобы это было как-нибудь в другой раз".


"Это Полярная звезда. Это то, что ты пытаешься мне сказать?'


Он не ответил, сидя там и наблюдая за мной. "Ты должен принять решение сейчас".


"Что ты планируешь делать?"


Но он проигнорировал это. - Я дал тебе работу, уберег тебя от полиции ...


"Что ты планируешь делать?" Я повторил.


Это не мне говорить. Это не входит в мои планы. Однажды, да, но я ввязалась в это только из-за Йена и здешнего отеля. - Снова эта кривая улыбка. "Я едва ожидал увидеть вас двоих". А потом он сказал: "Я старею, понимаете. И это была тяжелая жизнь." Казалось, он собрался с духом. "Но я все еще жив. Очень даже живой. И он прав. Мы можем многое сделать с помощью этой установки. Это очень хорошая ситуация, если с ней правильно обращаться. И это будет". Его глаза были закрыты, голос очень тих, и у меня было ощущение, что он разговаривает сам с собой.


- Йен в этом замешан? - спросил Я.


Его глаза резко открылись. "Боже милостивый, нет. Конечно, нет. ' Он сделал пренебрежительное движение рукой. "Деньги. Это все, что его интересует. Это начало и конец всего его существования.' Усталость вернулась в его голос. "Анна была такой, под кожей, под прекрасным расцветом юности..." Он покачал головой. "Возможно, именно поэтому я на ней не женился. Такая красивая, такая милая, но под кожей — ничего, ни любви к поэзии, ни намека на идеологические потрясения, на стремление к звездам... - Его голос затих.


"И все же ты написал ей — из Испании".


"О, да". Он улыбнулся. "Она показала это тебе, не так ли?"


Я кивнул.


- И попросил у тебя денег? - спросил я.


"У меня их не было".


Он улыбнулся мне, и искривленный рот изобразил насмешку. "Ты другой, не так ли? Другой запас. И у тебя это было в детстве. Я имею в виду деньги. Ты мог бы позволить себе повернуться к этому спиной. Никто не может купить тебя.'


"Ты купил Йена?"


"Да-а. Полагаю, вы могли бы назвать это и так.'


"С какой целью?" И когда он ничего не сказал, я рассказал ему, как мы видели Девушку с острова в ту ночь, когда на буровой перерезали якорные тросы с наветренной стороны. "Там не было никакого другого судна, так что, должно быть, Йен был ответственен ..."


Но он покачал головой. "Йена не было на борту".


"Диллон?"


Он кивнул.


"Тогда его интересует не рыбалка, а саботаж".


Последовала долгая пауза, и он сидел там, затягиваясь сигаретой и уставившись на меня. "Это жестокий мир", - сказал он очень тихо, в его голосе отчетливо слышалась своеобразная шепелявость. "Однажды человек научится организовывать это так, чтобы он мог жить в мире. Но не сейчас. Ты должен принять это. Ты должен принять реальность мира, в котором ты живешь. - Он наклонился вперед, его голос звучал настойчиво. Видите ли, жизнь - это поле битвы, политическая борьба. И мы все являемся частью этой борьбы. Мы принимаем чью-либо сторону, вмешиваемся... - Его сигарета ткнула в воздух. "Ты. Я. Все мы. Ты принял свое решение. Ты вовлекла себя — точно так же, как и я. И теперь — ты не можешь избежать этого участия сейчас.'


Он сделал паузу, затаив дыхание, и я спросил: "Что ты пытаешься мне сказать? Что я должен участвовать в обнаружении устья скважины, а затем ее уничтожении?' Его глаза слегка расширились, и я подумал, что догадался о назначении этого оборудования. Человек, называющий себя Стивенсом, последовал за мной в Фулу, когда я был шкипером "Герцогини" и у нас был контракт с "Северной звездой". Он сказал то, что ты только что сказал. Он сказал, что Вильерс был уязвим, капитализм в его худшем проявлении, и что из этого можно извлечь политическую выгоду. И с Йеном в Совете Зетландии - "Боже мой! Он так ловко всем этим манипулировал. "А ты шетландец", - воскликнул я. "Ты родился на западном побережье. Готовы ли вы увидеть всю береговую линию, покрытую нефтью, массовое загрязнение, которое уничтожит средства к существованию ...


"Говорю тебе, это жестокий мир", - резко сказал он. "И всегда есть жертвы. Подумайте о гибели людей на войне, двадцати миллионах в одной только России, разрушениях, ужасающих условиях.'


"И это война".


Он медленно кивнул. "Такое же подходящее название для этого, как и любое другое".


"И я должен быть на передовой, с тобой. Принося ненужное загрязнение-'


"Майкл, ты ничего не можешь с собой поделать".


"Я, черт возьми, вполне могу". Я поднялся на ноги и стоял над ним, ненавидя его за то, кем он был, за то, что с ним сделала жизнь. "У тебя настолько извращенный разум, что жаль, что шелл тебя не убил".


Он сидел очень тихо, глядя на меня, и в выражении его лица было что-то почти жалкое. "Ты не это имел в виду". И когда я промолчала, мы двое смотрели друг на друга, его лицо постепенно ожесточилось. "Это и есть твой ответ, не так ли?" Он медленно поднялся на ноги, потянувшись за своей палкой. "Я надеялся..."


- Что я буду сотрудничать? - Гнев и отвращение в моем голосе, казалось, задели его за живое.


"Что у тебя было бы больше здравого смысла", - огрызнулся он на меня. И затем это странное, изуродованное лицо снова смягчилось. "Не хотите ли перекусить?" Почти время.'


"Нет, спасибо", - сказал я. "Я пойду прогуляюсь".


Он кивнул. "Хорошая идея. Даю тебе шанс все обдумать.'


"Тут не о чем думать".


- Нет? - Он улыбнулся. "Ну, может быть, и нет. Но просто помни, что я сказал. Спасения нет, полиция против вас и вашего корабля, единственного, кто, как они знают, был там, когда были перерезаны тросы этой платформы. Отправляйся на прогулку и обдумай это. Твоя свобода, твое будущее..." Он оставил все как есть, все еще улыбаясь, и в его глазах таился дьявол, как будто во мне он увидел отражение самого себя. "Возвращайся не позже пяти. Тогда Диллон будет здесь, и мы проведем тесты в Ферте до наступления темноты". И он добавил: "Удар по Северной звезде - всего лишь слух, основанный на образцах керна, доставленных в Абердин. Еще есть немного времени.'


Еще есть время. Я вышел на трассу и медленно пошел обратно к Фиска Уик. Маленький пляж был пуст, надувной матрас исчез, и вода была как свинец под свинцовым небом. Я вышел на Несс, откуда мог видеть "Мэри Джейн", лежащую черной скалой на фоне бледно поблескивающей воды. Судно покачивалось на волнах, надувная лодка плотно прилегала к борту, и все ящики были на палубе, инженер и еще один человек открывали их и переносили оборудование в рулевую рубку.


Я некоторое время наблюдал, но было холодно и не было никакой возможности выбраться к ней, поэтому я повернулся к склонам позади и начал взбираться на холм Мусли, сожалея теперь, что отказался от предложенного обеда. "Еще есть время", - сказал он, и я мог бы заявить, что он ввел меня в заблуждение. Но это было бы неправдой. Там, где требуется решение, вина всегда лежит на нас самих. Из моего опыта плавания на море я должен был знать, что ошибки приводят к катастрофам. Ошибка, которую я совершил в тот день, заключалась в том, что я ничего не делал.


Были вещи, которые я мог бы сделать. Я мог бы поехать в Гарольдсвик и позвонить в полицию, или сделать анонимный звонок, как делают террористы. Я мог бы подняться на борт парома и напрямую связаться с "Северной звездой". Или я мог бы просто пойти в коттедж Брюса и затаиться там, наблюдая, чтобы увидеть, что произошло. Но вместо этого я ничего не сделал. Я не мог решиться.


Я шел на запад через холмы к высоким отвесным скалам Тонга, не видя ни души, даже Брюса, и все время осознавая одиночество, отдаленность этой дикой северной земли и свою собственную изолированность. Я немного постоял на покрытых торфяным мхом склонах над Тонга-Стэк, который соединяется с сушей, а к северу и югу от меня были другие, изолированные стэксы, о которые разбивались моря. Птицы повсюду, воздух был белым и пронзительным от их криков. А подо мной бурлила вода, холодный северо-западный ветер превращал прилив в хаос переливов. Дикость и одиночество были ошеломляющими.


Это было неподходящее место для рассмотрения достоинств политической деятельности и роли экономической войны в индустриальном обществе. Здесь учитывались только элементы. Больше ничего. Я шел на юг через Либберс-Хилл и Сньюгу, до самого броу на Флуберсгердии, и все время, пока я шел, у меня было ощущение, что ничто за холмами, покрытыми торфяным мхом, и далекими проблесками гранитных утесов не имеет реальности под этим бескрайним серым небом. Здесь не было ничего, созданного человеком, ничего, чем управлял человек. Все было свободно и незагрязнено, и сила заключалась в ветре, в движении великих депрессий, бесконечно приближающихся к местам обитания белой рыбы с их родины далеко в Атлантике.


Я устал и проголодался, но так и не приблизился к решению, когда спускался по склонам над Фиска-Уик, "Мэри Джейн" выглядела игрушечным корабликом на бледном фоне залива Ферт. Надувная лодка вернулась на пляж, "Лендровер" отъехал, и двое мужчин загружали картонные коробки. Это были те же двое, которых я видел, когда впервые приехал в Root Stacks, и они ждали меня, когда я спускался по пляжу.


"Вы сейчас подниметесь на борт?" - спросил ирландец. Они стояли в воде в своих морских ботинках, готовые оттолкнуться. "Старик сказал сводить тебя куда-нибудь, если хочешь".


- Диллон прибыл? - спросил я.


Но он только жестом пригласил меня залезть, они вдвоем держались за борта с трубками, чтобы удержать лодку. Только когда мы тронулись в путь, я понял, что у них было с собой собственное снаряжение. - Значит, ты собираешься куда-нибудь сегодня вечером? Мне пришлось кричать, чтобы меня услышали сквозь шум подвесного мотора.


Тихий бородатый мужчина кивнул. Он лежал, распластавшись на складах, его обдавало брызгами, когда груженую лодку швыряло на волны. "Если все будет в порядке".


Я спросил его, как его зовут, но он просто уставился на меня. У него было мягкое, нежное лицо, с очень полными щеками. Он не был похож на моряка, скорее на интеллектуала — учителя, возможно, писателя или лектора. И в нем чувствовалась напряженность, его пристальный взгляд карих глаз.


Инженер ждал нас, когда заглох подвесной мотор и мы подошли к борту. С ним был крупный светловолосый мужчина. Они называли его шведом, и по тому, как он схватил пейнтера и заставил нас поторопиться, я понял, что он привык к лодкам.


Я помог им с ящиками, и когда все это было на палубе, подвесной мотор снова заработал, швед отчалил, надувная лодка отошла от борта и направилась обратно к Фитилю. Я направился прямо в рулевую рубку, но дверь была заперта.


Инженер стоял, наблюдая за мной. - Где ключ? - спросил я. Я спросил его.


"У меня в кармане".


"Отдай это мне", - сказал я. "Ты не держишь меня подальше от моей собственной рулевой рубки".


Он попятился от тона моего голоса. "Ты не отдаешь приказов. Теперь ты не шкипер. - Он сказал это со свирепостью молодого человека, которому претит любая власть.


Я протянул свою руку. "Дай мне этот ключ". Но швед встал между нами, и его ладонь сомкнулась на моей руке, удерживая меня. "Сейчас никто не заходит в рулевую рубку, только мистер Диллон".


Я отступил назад, и хватка на моей руке ослабла. "Когда Диллон будет здесь?" Я спросил.


Мужчина с бородой взглянул на часы и сказал голосом, который был таким же мягким, как и его манеры: "С минуты на минуту". Инженер протиснулся мимо меня. - Мне нужно прогреть двигатель. - И он исчез в кормовом люке. Двое других начали таскать припасы внизу, и я пошел с ними на маленький камбуз. Дизель заработал, когда я нарезал себе ломоть хлеба и немного ветчины.


Я все еще ел, когда услышал шум подвесного мотора у борта и топот ног по палубе. Я высунул голову из кормового люка и увидел, что швед набирает скорость. Подвесной мотор резко остановился, и над фальшбортом появилось смуглое лицо с гладкими черными волосами. Возможно, он был южноамериканским индейцем, или, возможно, арабом — трудно было сказать на фоне свинцового блеска воды, когда он запрыгнул на борт. И затем он наклонился, чтобы помочь моему отцу подняться.


Старик оперся о рулевую рубку, глядя на меня и немного учащенно дыша. - Мне сказали, что ты здесь. - Гримаса улыбки появилась и исчезла. 'Я рад.' И впервые я увидел проблеск тепла в его глазах. Он обернулся на звук голоса, и его рука потянулась к моей руке, сдерживающий жест. Я мог видеть лицо Пэдди, когда он стоял, держа лодку у борта, и другого человека, просто перекинувшего ногу через фальшборт, спиной ко мне. Он был одет в темно-синюю куртку с капюшоном из шетландской шерсти на голове. - Диллон, - пробормотал старик мне на ухо, и в его голосе прозвучало предупреждение. Мужчина повернулся, и я посмотрела на суровое лицо, холодные неуловимые глаза, которые я в последний раз видела в Фуле. "Я думаю, вы знаете друг друга", - сказал мой отец.


Диллон кивнул, глядя на меня с каменным выражением лица, и мне показалось, что он улыбнулся, но я не была уверена, плотно сжатые губы. "Так ты идешь с нами?"


У меня пересохло во рту, и я не ответила, задаваясь вопросом, знал ли он, как его вид повлиял на меня — ощущение, что я в ловушке.


Его блуждающий взгляд, казалось, остановился на моем отце. "Он под твоей ответственностью", - сказал он. "Не мой". В его голосе прозвучала нотка осуждения. Затем он повернулся ко мне, жесткий рот мрачно улыбнулся, когда он сказал: "Без сомнения, мы найдем тебе применение". Казалось, его это позабавило, но в нем чувствовалась напряженность, а затем появился инженер, и они вдвоем прошли в рулевую рубку. Менее чем за десять минут надувная лодка была привязана к корме, якорь поднят, и мы двинулись вниз по заливу, человек с чертами лица темнокожего индейца в рулевой рубке подключал электронное оборудование.


Сразу за Фиддом они спустили маленькую торпеду, похожую на жестяную рыбку, с кормы, выпустив ее на териленовой леске и размотав провод, соединяющий ее с передатчиком. Мы подъехали почти ко входу, затем сбавили скорость, чтобы сориентироваться.


Старик подошел и встал рядом со мной. - Он тебе не нравится, не так ли?


Прямая линия нашего кильватера теперь изгибалась, когда "Мэри Джейн" описала широкий круг. "Нет", - сказал я.


"Тебе следует больше стараться скрывать свои чувства".


"Почему?"


"Он один из наших лучших людей".


Мы стояли в укрытии рулевой рубки лицом к корме, и я наблюдал, как мы завершали поворот. "Каково его прошлое?"


"Профессионал, как и я. Но подходящего возраста. И подходящее время тоже — демократии пришел конец, все страны Запада, даже Америка, деградировали и уязвимы.'


Мы снова направлялись на север, скорость набирала обороты, а шум двигателя нарастал. "Откуда он взялся?" Я спросил. "Какой национальности?"


"Шотландцы-ирландцы. Началось на угольных месторождениях Мидлотиана. Переехал в доки Ливерпуля. Он политически проницателен и довольно безжалостен. Помни это и делай то, что он говорит.'


Мне показалось, что я уловил нотку уважения, даже зависти, как будто в иерархии того темного мира, к которому они оба принадлежали, мой отец знал свое место.


Кильватерный след теперь выпрямлялся, и я не сводил глаз с бледной натянутой линии, ведущей к погруженной торпеде. Кто-то присоединился к нам из рулевой рубки, но я не отвел взгляда. Если бы устройство морской электроники было своего рода импульсным передатчиком, тогда я знал, чего ожидать, и хотел это увидеть. Свет угасал, облака были очень хмурыми, и внезапно наш след вспыхнул струей брызг, море вздымалось под ним. Затем ударная волна от взрыва на морском дне ударила мне в подошвы ног, как это было той ночью на "Герцогине", у буя № 2.


Я повернул голову. Это был Диллон, стоящий рядом со мной, со спокойным выражением удовлетворения на лице. Наши глаза встретились, и он кивнул. "Северная звезда", - сказал он, и в его голосе чувствовалось напряжение. - Обвинения уже предъявлены. - И он резко добавил. "Работа, с которой ты мог бы справиться".


- Опять якорные канаты? - спросил я. Я думал о буровой установке, дрейфующей в большом море, и бурильщике, который в бешенстве работает над отключением морского стояка. "Там есть предохранительные устройства", - сказал я.


"Тараны для труб, глухие ножницы, вся эта дрель для аварийного отключения". Он кивнул. "Я не зря потратил свое время в Абердине. Думаю, я знаю почти столько же, сколько бурильщик, о том, как работает предохранитель от выброса. Но это требует времени, и всегда есть человеческий фактор.'


"Итак, вы выступаете за загрязнение окружающей среды. Вы собираетесь попытаться залить нефтью все море.'


Он посмотрел на меня с этой тонкогубой улыбкой и сардонической ноткой в голосе, когда сказал: "Все еще беспокоишься о моральных принципах?" Он похлопал меня по спине, и это был единственный раз, когда я видел его в приподнятом настроении. "Если повезет, мы пустим эту установку по течению в критический момент, когда они будут испытывать давление, и вы сможете наблюдать за этим". Улыбка исчезла, в его голосе снова появилось напряжение. "Но не пытайся вмешиваться. И держись подальше от рулевой рубки.'


Опускалась тьма, когда мы повернули на запад под Макл Флуггой. У нас было очень тесно, всего двое на вахте, и все многоярусные койки были заняты. Я не мог уснуть, думая о том, насколько беззащитной была эта установка, легкой добычей для разношерстной группы, которая была у нас на борту. Прогноз был не очень хорошим, холодный фронт проходил и углубляющаяся депрессия надвигалась с Атлантики. Около 02.00 я поднялся на палубу. Ветер был нор'нор' - западный силой 4 балла, море бушующее, и старушка катилась, как корова.


Я нашел человека со смуглым лицом индейца, который цеплялся за поручни фальшборта и неудержимо дрожал. Он стонал, и когда я спросил его, все ли с ним в порядке, он только застонал, и его вырвало с хриплым пустым звуком в спину набегающей волне, когда она прокатилась под нами.


- Как тебя зовут? - спросил я. Я спросил его.


- Пауло, - выдохнул он.


"Где твой дом?"


"Мексика". Он произнес "x" как "h", так что я сначала не понял. И когда я спросил его, что он здесь делает, он посмотрел на меня, его лицо было зеленым в свете навигационных огней правого борта, его зубы обнажились во вспышке усталой улыбки. "Ты не борец за свободу, или ты знаешь. Мы интернациональны, как — клуб, да?" Лодка тошнотворно раскачивалась на длинной атлантической зыби, изгибаясь и кренясь, когда ее нос врезался в море, белая вода пенилась мимо. Сквозь рваные просветы в облаках проглядывали звезды, и было холодно.


Я провел его в рулевую рубку, и он, дрожа, прислонился к ее стенке. За рулем был Пэдди, больше там никого не было. - Это твое первое путешествие? Я спросил его.


Он покачал головой, потеряв дар речи.


- Вы специалист по электронике, не так ли? - спросил я.


Он непонимающе уставился на меня. Нос судна опустился, брызги ударили в иллюминаторы, и сквозь рев воды я услышал голос Пэдди— "Тебя не должно было здесь быть".


Я посмотрел на него, на жесткие, с низким лбом, лишенные воображения черты. "Возможно, он переборщил".


"Конечно, и он никогда этого не делал. Его всегда тошнит в первые несколько часов.'


"Он совершал это путешествие раньше, не так ли?"


Ответа не последовало, и я повернулся к мексиканцу. "Сколько раз?"


Он все еще дрожал, его смуглые черты лица приобрели болезненно-серый оттенок. "Два раза", - пробормотал он.


"Почему? Чем ты занимаешься? - Он сосредоточенно нахмурился. "Ты эксперт — в чем?"


- Ах, да. - Сверкнули зубы. "Взрывчатка. Я обучен взрывчатым веществам.'


Я взглянул на импульсный передатчик в задней части рулевой рубки, и судно дернулось, когда Пэдди оставил штурвал. "Тебе лучше убираться сейчас".


Мы уставились друг на друга, но он был компактным, мощно сложенным мужчиной. "Следи за штурвалом", - сказал я, когда нос судна опустился во впадину, верхняя часть волны разбилась о наш правый борт, сплошная вода обрушилась на рулевую рубку.


"Ладно. Тогда ты управляешь.'


Я сел за руль, и он закурил сигарету, стоя прямо позади меня.


"Ты был тральщиком, не так ли?" Я спросил.


"Подставки". Но он не сказал, что за рейс или откуда он, и через некоторое время я вернул ему штурвал и спустился вниз, к своей койке. Это короткое время у штурвала, ощущение лодки под моими руками расслабило меня, и я уснул.


Я проснулся от изменения в движении. Было сразу после 06.30, и мы находились в дрейфе. Горел свет, и я услышал, как кто-то шевелится на койке подо мной. Я остался там, завернувшись в кокон своих одеял, с закрытыми глазами и не желая шевелиться. Двенадцать часов. Как раз в то время, когда мы должны достичь Северной звезды. Но на палубе не было никакого движения, и когда я открыл глаза, все койки были заняты, только мой отец одевался. "Мы на месте?" Я спросил его.


- Пока нет. Мы ждем здесь до наступления ночи.'


"А потом?"


"Мы освобождаем островитянку".


Итак, у меня все еще был целый день. Я снова закрыл глаза, теперь без сна, и задавался вопросом, что, черт возьми, я собираюсь делать. Что я мог сделать? И перевод буровой установки в дрейф не обязательно приведет к массовому загрязнению. Я мало что знал о буровых работах, но я видел панель превентора выброса в офисе мастера по обработке инструментов. Я видел, как быстро они смогли управлять труборезами, чтобы удерживать бурильную колонну подвешенной в скважине в ту ночь, когда были перерезаны наветренные якорные тросы. Тогда был сильный ветер. Теперь осталось совсем немного. Я понял это по ощущениям от лодки. Судно покачивалось на волнах, но и только. Я повернулся на другой бок, подальше от света, и ненадолго задремал.


Было восемь тридцать, когда я, наконец, встал, только две койки были заняты, а корабль все еще находился в дрейфе, двигатель работал медленно. На плите камбуза был кофе, рядом со сковородкой - яйца и бекон. Я как раз садился завтракать, когда спустился Пауло.


"Чувствуешь себя лучше?" Я спросил его.


Он кивнул. "Теперь все в порядке".


- Что происходит на палубе? - спросил я.


- Ничего. Они ждут, чтобы связаться по радиотелефону с другими овцами.'


- Во сколько? - спросил я.


- Девять тридцать. - Он прошел мимо меня через дверь, которую мы прорубили в переборке, ведущую в трюм. У него был фонарик и пластиковый кейс, который выглядел так, как будто в нем были инструменты. Я закончил свой завтрак, затем прошел в трюм, чтобы посмотреть, чем он занимается. Он склонился над баллоном с бутаном, ввинчивая пробку в его головку, где обычно расположен регулирующий клапан. Прямо за ним был другой цилиндр с двумя тянущимися от него проводами. "Что это — глубинная бомба?" Это должно было быть что-то вроде этого.


Он озадаченно посмотрел на меня. "Детонатор", - сказал он, указывая на головку цилиндра, над которым он работал.


"Подводная бомба?"


Его глаза нервно забегали, белки блеснули в свете факела. "Бомба — да".


"Для чего это?" Я думал о силе, которую мог бы создать гелигнит или даже самодельная взрывчатка, упакованная в такие прочные цилиндры, и надувная лодка, которая все еще с нами, привязанная к корме. Они могли бы погрузить цилиндры в это, и если бы они взорвались у стояка, когда масло поднималось по трубе под полным давлением… Внезапно я очень испугался, увидев в своем воображении масштабный взрывной пожар, когда вся установка была охвачена жгучей массой пламени. "Христос Всемогущий", - воскликнул я. "Ты не можешь. Просто подумай...' Я наклонился, схватив его за плечо. - Здесь больше шестидесяти человек...


Но он вырвался из-под моей хватки, рефлекторное действие, подобное сжатию пружины, срабатывающей от прикосновения моей руки. Фонарик ослепил меня, но я увидел нож в его руке, услышал напряжение в его голосе, когда он прошипел: "Уходи, пожалуйста". Он держался как человек, загнанный в угол.


"Все в порядке", - сказал я успокаивающе. "Я не хотел тебя пугать".


Но он просто стоял там, стальное лезвие ножа поблескивало в свете фонарика, и в тишине я чувствовал, как натянуты его нервы. Я повернулась с нарочитой медлительностью, стараясь не расстраивать его еще больше, и двинулась к двери в переборке, чувствуя, как мурашки бегут у меня между лопатками.


Вернувшись на камбуз, я взглянул на свои часы. Было почти половина десятого, я надел анорак и поднялся на палубу, чтобы увидеть, как солнце просвечивает сквозь слой перистых облаков. Дверь рулевой рубки была закрыта, но через стеклянную боковую панель я увидел, что все они были там, и Диллон с микрофоном радиотранслятора у рта. Я открыла дверь и услышала его голос: "... Островитянка. Мэри Джейн - островитянке. Заходи, пожалуйста, Островитянка. Конец.'


Ответа нет. Он попробовал еще раз, и затем громко и ясно из громкоговорителя раздался голос шетландца, представившегося девушкой с острова и спрашивающего, какого черта их не сменили тем утром.


"Мы побудем с тобой как-нибудь вечером", - сказал Диллон. "Я позвоню тебе снова в 19:00. Какая там погода снаружи? Прием. " Он чертовски хорошо знал, какая погода, потому что с другой лодки мы, должно быть, были прямо за горизонтом, но он ждал, пока шкипер "Островной девочки" рассказывал о сильной зыби со слоем перистых облаков над головой и утреннем бюллетене погоды, предсказывающем серию понижений, надвигающихся с Атлантики. Затем он спросил, что происходит на буровой. "На берегу ходят слухи, что они нашли нефть. Конец.'


"Да, за последние два дня произошли замечательные приход и уход. Они вели электрический журнал и готовились к тому, что они называют испытанием бурильной колонны, чтобы проверить давление и скорость потока нефти. Ты что, не слушал новости этим утром? Кажется, компания официально объявила о забастовке прошлой ночью.' Но когда Диллон спросил его, начали ли они уже тестирование, он ответил: "Пока нет. Но вчера прилетел вертолет с ребятами из сервисной компании. Они спускают пушку в отверстие, и там над бортом установлена чертовски большая стальная стрела. Несколько минут назад Эд Вайзберг связался с нами по радио, предупредив, чтобы мы держались подальше от этого с полудня и далее, так что, я думаю, вы увидите фейерверк, когда приедете вечером ". И он добавил: "С кем это я разговариваю? Это не Джейми?'


"Нет, это его облегчение", - сказал Диллон. "Джейми и его парни должны были взять небольшой перерыв".


"Значит, у вас другая команда, да?" И голос продолжал: "С вами есть человек по имени Рэндалл? Я слышал, что был, потому что вчера вечером прибыл траулер "Герцогиня Норфолкская" с Гертрудой Петерсен на борту, которая спрашивала о нем. Там ли он сейчас? Конец.'


Упоминание о Гертруде, воспоминание о том эксперте по взрывчатым веществам, склонившемся над цилиндрами… Я распахнула дверь, Диллон отрицал мое присутствие, и мой голос кричал: "Я здесь. Рэндалл. Скажи Эдуисбергу..." Но Диллон уже выронил микрофон.


"Хватай его".


Краем глаза я увидел Пэдди с опущенной головой и большого шведа, и я прыгнул на Диллона, охваченный страхом и внезапным ужасным желанием ударить его, прежде чем они доберутся до меня. Я увидел, как его рука потянулась к куртке, его глаза расширились, а затем он пригнулся. Мой кулак попал ему сбоку по голове, отбрасывая его назад к радиоприемнику. Я увидела, как он упал, потрясенный, удивленный взгляд на его лице, а затем чья-то рука схватила Рэя за плечо, развернула меня, и что-то взорвалось у меня в животе. Швед был размытым изображением, когда я согнулся пополам от боли, а затем его кулак врезался мне в челюсть, и я потерял сознание.


Следующее, что я помню, как меня поднимают на ноги и голос, голос Диллона, говорит что-то о цепном шкафчике. Я увидел своего отца, перекошенную часть его лица, и его глаза болели, как будто, делая то, что я сделал, я нанес ему личную травму. Он посмотрел на меня и не сказал ни слова. Никаких попыток остановить их, когда меня вытаскивали из рулевой рубки. На меня снова нахлынуло беспамятство, боль в животе была невыносимой, и когда я пришел в себя, было темно, я чувствовал под собой жесткость якорной цепи, в моей голове эхом отдавались случайные удары о борт, а свисающий кусок цепи скользил по моему телу.


Я не знаю, как долго я лежал там в полукоме, смутно ощущая соленый морской запах, исходящий от камеры хранения, и влажные и жесткие звенья, прилипающие к моим конечностям. Было ужасно холодно, и я поблагодарил Бога за свой анорак, осознавая крен и зыбь, когда лодка лежала неподвижно, накренившись, но больше ни о чем не думал, пока не пришел в себя настолько, чтобы подняться на ноги.


И, осознав это, я проклял себя за свою глупость, за слепую ярость, которая послала меня за Диллоном. Я должен был пойти за импульсным передатчиком. Я должен был найти что-нибудь, чем разбить его. И я проклинал себя за то, что не выбросил эти ящики за борт. Догадываюсь, что это было, почему, во имя всего Святого, я не избавился от них, когда мог, вместо того, чтобы доставить их в Берра Ферт? Оправдание времени. Время на моей стороне. Господи! Всю свою жизнь я, казалось, жил в долг, и Вайзберг, Стюарт, мужчины, которых я встречал, — в общей сложности более шестидесяти — все подвергались риску. И сам виноват, их палач. Нет, не их палач. Но я в этом участвую.


Я стоял там, в черноте провонявшей морем дыры, цепь спускалась по якорной трубе, свернувшись, как холодная стальная змея, у меня под ногами. И я ничего не мог поделать. Ничего. Ничего. Запертый за толстой зарешеченной деревянной дверью, в пространстве, в котором я даже не мог нормально стоять, моя голова склонилась над деревянными балками палубы.


Я опустился обратно на сырое жесткое ложе из стальных звеньев, глубоко дыша, облегчая боль, пока она не превратилась в немоту. Время текло медленно, светящийся циферблат моих наручных часов был единственным видимым спутником в темноте, и там не было ничего, что я мог бы использовать на двери. Ничего не остается, кроме как ждать. И в ожидании мой разум постоянно фокусировался на той сцене в трюме, на цилиндрах с проводами, тянущимися от детонаторов. Борец за свободу — Боже мой! Что это была за свобода - зажарить заживо шестьдесят невинных людей! По мере того, как возвращалась способность мыслить, мои мысли все чаще возвращались к герцогине, к осознанию того, что она была здесь, ловила рыбу в этих водах - и Гертруда спрашивала обо мне.


Через неравные промежутки времени то один, то другой из напавших на меня людей заходил в трюм, чтобы проверить дверь и убедиться, что я все еще там. Первые несколько раз я отвечал им, требуя воды, еды, чего угодно, лишь бы получить краткую передышку из тесной дыры. Но они. даже не ответили, и в следующий раз я промолчал. Это был Пэдди, и он звонил мне несколько раз. Затем он ушел и через несколько минут вернулся со шведом, дверь открылась, и луч фонарика ослепил меня. Я колебался, а затем, когда я двинулся, дверь захлопнулась у меня перед носом.


Вскоре после полудня дверь снова открылась, и на витке цепочки появилась кружка пива с толстым куском ветчины и хлеба, при этом швед все время наблюдал за мной. Я пытался спросить о погоде, о чем угодно, чтобы разговорить их, но они не отвечали. Я знал, что погода ухудшается. Движения было значительно больше, луки поднимались и опускались с такой силой, что временами мне приходилось хвататься за цепь, иначе мое тело на мгновение зависало, чтобы его швырнуло на твердые стальные звенья, когда мы ударялись о желоба. Иногда мне казалось, что я слышу ветер. Я, конечно, мог слышать, когда волны расходились, мог чувствовать их тоже, когда судно пошатнулось, отбросив меня к деревянной стенке ящика с цепями. Именно после особенно сильного удара корабль ожил, когда вращался винт, звук которого сливался с возросшей мощностью двигателя, создавая устойчивую вибрацию, передаваемую через бревна.


Весь остаток того дня мы работали на полную мощность, чтобы оставаться против ветра, и вот так врезавшись в него, взмахи и опускания носовой части стали невыносимо, изнуряюще сильными. Меня больше ничего не волновало. Вся моя энергия была направлена на то, чтобы не дать разорвать себя на куски. И затем, когда я подумал, что больше не могу этого выносить, вибрации двигателя усилились, и вертикальное движение ослабло, сменившись медленным, глубоким креном. Мы были на ходу, волны били почти в борт, и сквозь толщу корпуса я слышал, как шипит и пенится вода.


Было восемь тридцать четыре. Сейчас было бы темно, и я снова подумал о буровой установке, задаваясь вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем мы доберемся до нее, и что происходит на этой огромной платформе. Полчаса спустя ритм двигателя изменился. Он больше не работал, и мы барахтались, время от времени волны разбивались о борт. Я думал, что мы прибыли, но затем я услышал звук гораздо более мощного двигателя. Я слышал это очень отчетливо, сильный, горловой рев, усиленный тем фактом, что я лежал ниже ватерлинии. Это тоже замедлилось, и мне показалось, что я услышал, очень слабо, звук оклика и крики голосов. Они все еще кричали, когда шум пропеллера совсем рядом заглушил все звуки, слившись с тяжелым звуком выхлопа двигателя, такого близкого ко мне и такого громкого, что казалось, будто перфоратор атакует стены моей тюрьмы. Я думал, что мои барабанные перепонки лопнут, это производило такой оглушительный шум. Затем он растворился в бурлении воды неподалеку. Мы лежали, барахтаясь в ее водах, и через некоторое время снова тронулись в путь.


Я думал, что это была Девушка с острова, которая подплыла к нам и что теперь мы приняли от нее дежурство. Но время шло, а мы держали курс, неистово кренясь на волнах, разбивающихся о нас по правому борту, так что я знал, что мы держим курс на юг. Мы оставались на том же курсе почти три часа, затем двигатель замедлился, и я услышал шум другого судна, проходящего мимо нас по левому борту, и после этого это было все, что я мог сделать, чтобы уберечься от травм, потому что море теперь было большим, и мы направлялись прямо в него, падение и треск носовой части были внезапными и очень сильными. Я услышал шум движения на палубе, выкрикиваемые приказы, но лишь смутно сквозь шум волн. А потом мы развернулись, и крен отбросил меня в сторону.


Я все еще лежал у борта, сжимая под собой звенья цепи, отчаянно пытаясь удержаться на месте, когда почувствовал первый взрыв через бревна у себя за спиной, не тяжелый, скорее как резкий удар по плечам. Но я знал, что это было, и, лежа там в темноте, я мог представить сцену на палубе: рыболовные фонари, исследующие темноту в поисках якорных буев, и эта зловещая маленькая торпеда, плывущая за кормой, посылающая свои импульсы через воду в какой-то подводный приемник на конце провода, который спускался на 500 футов к взрывному устройству, прикрепленному к кабелю на морском дне.


Цепляясь за звенья, я считал минуты на своих часах — четыре, пять, и в пять с половиной второй взрыв ударил по балкам. Сняты два якоря, предположительно, с наветренной стороны. А потом мы повернули, но не в сторону морей — прочь от них, с подветренной стороны. Шаги в трюме и открывающаяся дверь, луч света, ослепляющий после темноты. "На палубе". Чья-то рука схватила меня за руку, подняла на ноги, вытащила из шкафчика, и я был так измучен, что едва мог стоять.


Они потащили меня по узкому трапу, который вел прямо в рулевую рубку, и заставили встать, прислонив к закрытой двери. Я видел лицо Диллона, но только как размытое пятно, рулевая рубка была освещена странным свечением. Она сияла на искаженном лице моего отца, и я моргнул глазами, плача после долгой темноты. - Вы слышали, как натянулись якорные тросы, - сказал Диллон. "Ты слышал, не так ли?"


Я кивнула, гадая, чего он от меня хочет, и отчаянно пытаясь прийти в себя. У меня все болело, глубокая боль.


"Ваш корабль сократил номера один и четыре". Ваш корабль! Что он имел в виду, говоря о моем корабле? Его лицо было странно освещено, оно было багрово-красным, щека распухла, а сбоку на голове, там, где я ударил его по R / T передатчику, виднелась струйка засохшей крови. Я медленно повернулась, мои заплаканные глаза сузились от яркого света. Нос судна дико раскачивался, разбитая волна хлестала по окнам, и внезапно я увидел это, вздымающееся и швыряющееся в стеклянной панели напротив, лицо Диллона больше не было красным, его голова вырисовывалась силуэтом.


Это была буровая установка. Она поднялась из буйства морей не более чем в трех кабельтовых от нас, возвышаясь над нами и освещая то, что я так часто видел, подобно заводскому комплексу с высоким пальцем буровой вышки, уходящим в ночь, ярусом рубиновых огней. Но теперь с самой ее вершины по ветру струилась длинная газовая струя, а на уровне палубы, сбоку платформы, на конце стальной стрелы, вырвался огромный язык горящей нефти, огромная вспышка пламени, похожая на дыхание дракона, пульсировала в ночи, брызги воды вылетали зловещими вспышками. "Момент, которого мы так долго ждали". Голос Диллона был напряженным, его глаза светились глубоким внутренним волнением. "Ее удерживают только два якоря, ветер около тридцати узлов, порывы сорок, и ваш корабль здесь единственный".


Я посмотрел на своего отца, который сидел, втиснувшись в угол рулевой рубки, - скорчившаяся, безмолвная фигура. Довольно безжалостный. Его слова вернулись ко мне, когда напряженный голос Диллона произнес: "Сейчас мы разворачиваемся для последнего заезда. И когда мы перережем два оставшихся троса, она пойдет, вот так. - Он хлопнул ладонью по плоской поверхности выступа, который мы использовали в качестве штурманского стола, и лодка завершила поворот, его лицо снова осветилось красными всполохами масла, кожа блестела от пота, глаза горели. "У них не будет времени отсоединиться или привести в действие систему уничтожения и удушения. И в конце всего этого они будут винить тебя." И он добавил: "Но как только ты окажешься в надувной лодке, тебе будет все равно. Тебе будет на все наплевать, ты будешь слишком напуган.'


Мой разум был медленным и сбитым с толку, неспособным уловить смысл сказанного, я все еще думал о буровой установке и холодной безжалостной энергии этого человека, который мог рассматривать убийство стольких людей, группы коллег по работе, разрушение буровой установки как оправданное, как часть борьбы…


"Ты мог бы сделать это для нас", - сказал он. "Ты мог бы сделать это, так легко. И я спросил тебя. Я пришел к тебе-'


"Я не убийца", - сказал я, мой голос был напряженным и хриплым.


- Ты думаешь, это убийство?' Его голос повысился. "Как это может быть убийством, когда ты ведешь войну?" Человек за штурвалом доложил "По курсу", но он не обратил внимания. Корея, Вьетнам, Ангола — солдат не называет это убийством, когда он уничтожает беззащитные деревни, или пилот, когда он бомбит город, распыляет напалм и сжигает невинных детей. И если кто-нибудь там умрет, это будет их собственная вина. У них есть спасательные плоты, спасательные сети...


Они проводят испытания, - сказал я, прерывая его вспышку самооправдания. "Нефть течет под давлением с глубины в тысячи футов - и этот корабль - плавучая мина".


"И кого они будут винить? — не я. - Он рассмеялся, но в его смехе не было веселья, а в глазах застыло презрение. "Я дал тебе шанс проявить себя. Подумайте о Вильерсе, когда нефть течет рекой, а его акции стремительно растут. Он заработает на этом миллионы. Такой ли мир ты хочешь?'


"Разрушение не приводит к созданию нового мира", - сказал я.


"Какое тебе дело до нового мира? Ты не боец. Ты не один из нас. Ты ничто. Маленький дерьмовый буржуазный радикал, который не может решить, на чьей он стороне. Радикалы! - Он выплюнул это слово. "Затащите его в лодку".


Старик пошевелился в своем углу. "Он мой сын", - сказал он, но чьи-то руки схватили меня за плечи, ветер с ревом ворвался внутрь, наполненный брызгами, когда дверь отъехала назад. Меня выбросило в шторм, и в свете прожектора я увидел буй, плывущий по гребню набегающей волны, а прямо подо мной подпрыгивающую рядом надувную лодку. Судно накренилось, чьи-то руки прижали меня к фальшборту, и сквозь шум моря я услышал голос, сказавший: "Оставь его в покое".


Под нами прокатилась волна, палуба вздыбилась, и я повернулся к шведу, когда крен вывел его из равновесия, ударив его, и в этот момент я увидел старика, стоящего в проеме двери рулевой рубки. - Отпусти его. - Хватка их рук ослабла. Внезапно я был свободен, искривленная сторона лица моего отца была освещена масляной вспышкой, глубокая рана была ярко-красной, его голос произнес: "Он идет с нами". Он был лицом к Диллону, и Диллон сказал: "Нет. Он использует свой шанс, и выживет он или нет, не имеет значения — вина ложится на него.' Носовая часть рухнула вниз, раздался рев воды, корабль пошатнулся от удара, и его голос унесло ветром: '... выбирайся отсюда. Тебя втянули в это только потому, что ты шетландец и знал..." Остальное я потеряла, когда на нас обрушился еще один порыв ветра, корабль накренился в сторону, и старик, вцепившийся в дверной косяк, теперь смотрел не на Диллона, а на меня. Мне показалось, что его губы снова прошептали слова "мой сын", но в них не было ни решимости, ни борьбы — только принятие.


Я никогда не забуду это беспомощное, безнадежное выражение его лица, человека, признающего своего собственного сына, но согласного с его уничтожением. В его глазах стояли слезы, и ветер унес их прочь. И это все, что я помню — это и лицо Диллона, и кулак в моих кишках, когда я пытался вырваться из них. И затем твердая поверхность фальшборта прижалась к моей пояснице, голос, перекрикивающий ветер, сказал: "За борт", и я падал, черная пластиковая обшивка лодки надвигалась на меня гребнем. Она была наполовину заполнена водой, и мгновение я лежал, вцепившись в гладко свернутые воздушные подушки, когда волна накрыла меня, подняв почти до уровня палубы. Швед возился с маляром, с нейлоновым шнуром было трудно управляться, поворот верхом.


В тот момент, когда швед стоял прямо надо мной, держа фонарик и работая со шнуром другой рукой, смысл слов Диллона дошел до меня, реальность моей ситуации внезапно стала предельно ясной. Подо мной разбилась волна, подняв меня в облаке пены, и я услышал, как швед позвал Пауло, увидел, как он протянул руку за ножом, и в этот момент я нырнул к носу, хватаясь за шнур, укорачивая "пейнтер". Этот факел был моей единственной надеждой. Следующая волна с шипением разбилась позади меня, надувная лодка снова подняла меня к фальшборту, швед перерезал веревку, и на гребне этой волны я протянул руку и схватил факел.


Лодка провалилась в корыто, весь мой вес пришелся на его руку, а дурак не отпустил, траулер накренился, и его тело покатилось вместе с креном, перевалившись через борт и ударившись о воздухонепроницаемый скользкий изгиб рядом со мной, когда я упал на спину. Нейлоновый трос разорвался, корпус "Мэри Джейн" скользит мимо, лица смотрят вниз, вся сцена яркая и красная в ярком свете.


Я лежал в воде, хватая ртом воздух, и лицо шведа рядом со мной исчезло, его рука царапала тугой изгиб ткани. Затем внезапно я остался один, мотор лодки, отдаленный шум ветра, постепенно затихал. Тогда было тихо, ветер почти беззвучен, когда я дрейфовал вместе с ним, и только шипение гребней волн.


Я даже не почувствовал ударной волны, когда они перерезали кабель № 3. Растянувшись на дне лодки, вцепившись пальцами в планки настила и подняв голову, чтобы заглянуть за борт, я увидел, как "Мэри Джейн" пересекает линию буев, и, повернувшись, я увидел, как буровая установка увеличивается в размерах, газовая струя высоко в небе, нефтяная вспышка, лижущая ночь. Вскоре я мог слышать рев этого пламени, звук энергетической установки, весь заводской пыл гигантского сооружения, продолжающего заниматься своими делами, очевидно, не обращая внимания на то, что остался только один из наветренных якорей. И ветер и море несли меня к ней, и, проходя мимо, я думал об этом ослепляющем, обжигающем языке пламени, который сейчас выглядит как красивое чудовище в оборках, с мерцающими красными брызгами, великолепной цветной оборкой, широко открытой пастью, извергающей огонь.


Я уже успел лишь мельком увидеть "Мэри Джейн", а затем, когда она тоже оказалась на гребне волны, я подумал, что она развернулась и направляется на север ", и в тот же момент на буровой заревел клаксон. Я мог слышать это даже сквозь шум ветра, платформа теперь так близко надо мной. Газовая горелка на вышке была погашена, язычок пламени на конце ее стрелы замерцал, исчезая в темнеющем круге брызг. Внезапно все исчезло, море стало черным, и только огни буровой установки освещали белизну волн, перекатывающихся подо мной.


В тот момент я был почти поравнялся с буровой установкой, быстро дрейфуя с подветренной стороны, чтобы пройти кабельтовых, возможно, полтора кабельтовых, к северу. Затем на некоторое время установка снова казалась неподвижной. Прожекторы высветили нижнюю часть платформы, круглые толстые колонны с разбивающимися о них волнами и большие трубчатые крепления, покрытые пеной. Я мог видеть направляющие провода, ведущие вниз к морскому дну, и корпус морского подъемника, и направляющие провода и подъемник больше не были вертикальными. Они отклонялись от ветра, угол увеличивался. В то время я двигался вниз мимо буровой установки, вся огромная конструкция которой удерживалась на якоре 20-дюймовым кожухом, спускающимся почти на 600 футов к трубе BOP на морском дне.


А потом что-то щелкнуло, и платформа двинулась вместе со мной, тросы тянулись за мной, люди ползали, как обезьяны, высоко в ночи, освобождая скремблирующие сети, проверяя барабаны лебедок в каждом из четырех углов платформы. Буровая установка оставалась со мной, возможно, минут десять, время, которое потребовалось, чтобы продрейфовать над ее якорями с подветренной стороны, перетянуть тросы, а затем она выдержала, и меня снова пронесло мимо нее.


Лежа там, вцепившись в перекладины, склонив голову набок и наблюдая за установкой, я был слишком напуган тем, что может случиться, чтобы думать о себе. В любой момент я ожидал, что все сооружение будет охвачено пламенем. Но что-то дало им несколько мгновений, необходимых для перекрытия потока нефти. Возможно, Диллон был так напряжен, так встревожен исчезновением шведа за бортом, что перепутал буй № 1 с буем № 2. Это объяснило бы быстрый поворот и движение на север. Что бы это ни было, установка была в безопасности — на данный момент. Ни одна буровая скважина не вышла из-под контроля и не вспыхнуло масло, никто не изжарился заживо в огненном холокосте.


Только тогда я вспомнил о факеле, о причине, по которой я срочно схватил его, и направил его на маленькие фигурки, развязывающие сети высоко надо мной. Три точки, три тире, три многоточия. Я продолжал включать и выключать его, пока мой большой палец не заболел от давления, и я не потерял из виду установку в желобах. Когда я перестал посылать этот безнадежный SOS, я понял, что дрожу от холода, а вода, в которой я лежал, теплее, чем ветер, продувающий мою промокшую одежду.


Я никогда не видел, чтобы она нападала на меня ночью. Она просто внезапно оказалась там, траулер с включенными рыболовными огнями, ее прожектор раскачивался взад и вперед по волнам. Я снова начал пользоваться фонариком, и в течение долгих минут я думал, что она никогда меня не увидит. Затем очень медленно она начала поворачиваться, ее луки раскачивались, пока не нацелились прямо на меня, и она становилась все больше.


v Корабль лег на небольшом расстоянии с наветренной стороны, подмяв под себя боковые палубы и дрейфуя ко мне, разглаживая волнение и блокируя ветер. Вздымающаяся линия промчалась сквозь яркий свет ее огней, промахнувшись "от меня на несколько футов. Другая просвистела прямо надо мной, и я схватил ее, оборачивая вокруг своего тела, когда ржавые стальные пластины с ее стороны скатились на меня. Затем веревка натянулась вокруг моей груди, увлекая меня в море и дергая вверх, чтобы раскачать в ослепительном ударе о борт корабля. Я ничего не помню после этого, пока не обнаружил, что растянулся на палубе, а надо мной склонилось бородатое лицо Йохана.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Я помню, как поднес руку к голове, на пальцах кровь, и Йохан сказал: "Это Гертруду ты должен поблагодарить". И следующее, что я помнил, я был на койке со светом в глазах, и они стаскивали с меня одежду. Я чувствовал себя ошеломленным, и мне хотелось заболеть. Голос, издалека, сказал: "Он приходит в себя. Это был голос Гертруды, и я попыталась приподняться, желая спросить о рыбацкой лодке, но не смогла подобрать слов. Вместо этого меня вырвало, я перегнулся через край койки, и меня вырвало морской водой.


Тогда я дрожал, и Гертруда сказала: "Теперь с тобой все в порядке". На меня навалили одеяла, и я попытался сбросить их, думая о старике и Диллоне, о скребущихся руках шведа и маленькой торпеде, отражающейся от морского дна, о разрывающихся якорных тросах — калейдоскоп впечатлений с размытым видением бородатого лица Йохана и Гертруды, смотрящей на меня сверху вниз огромными глазами, полными жалости. И, наконец, я обрел голос, услышал, как я говорю: "Радар. Засеки эту лодку на радаре.'


"Все в порядке. С оборудованием все в порядке, и вам не нужно беспокоиться.'


"Это не в порядке". Большая рука толкает меня назад, я сопротивляюсь— "Остановите их — если эти ублюдки взорвут последние четыре якоря..."


И голос Гертруды: "Расслабься. Ты ничего не можешь сделать.'


Но я знал, что это было. Если буровая установка ушла в дрейф… Если бы им это удалось… "Это подветренный берег", - выдохнул я. Я видел это в своем воображении: буровая установка, выброшенная на мель и разбитая на Фуле, или на материковом побережье Шетландских островов. И в катастрофе обвинили меня. Лодка ушла, больше никого, кроме меня.… - Принеси мне какую-нибудь одежду. - Я откинула одеяла, держась за живот и заставляя себя приподняться на локте.


"Ты не можешь, Майкл".


- Кое-какую одежду. Быстрее, ради Христа.' Я спустила ноги с койки, заставляя себя подняться совершенно голой, думая только об этом смертельно опасном маленьком человеке и о том, что он задумал. Не остальные. Остальные не имели значения, даже мой отец. Это был Стивенс, Диллон, или как там этот бессердечный ублюдок любил себя называть. "Какая-нибудь одежда, черт бы тебя побрал", - сказал я сквозь стиснутые зубы.


Свитер, брюки, ковровые тапочки, слишком большие для меня; каким-то образом я влез в них и протащил себя через дверь на мостик. Ларс был у руля, Хенрик - в Decca. За ними покачивалась буровая вышка, освещенный многоэтажный дом, наклоненный под углом и поднимающийся и опускающийся в стекле окон, когда "Герцогиня" медленно продвигалась вперед по волнам. Луки исчезли, и я наклонился, чтобы оттолкнуть Хенрика и посмотреть, как стреловидность освещает экран в своем постоянном радиальном описании.


"Все в порядке", - снова сказала Гертруда. Она была совсем рядом со мной. "Он держится на других якорях".


Экран, размытый из-за разбивающихся волн, было трудно читать, в голове пульсировало, глаза не фокусировались должным образом. "Где сейчас эта лодка?" Я спросил Хенрика. "Это там, на носу?" - спросил я.


"Нет. Я думаю, это буй. Нос лодки покрыт звездой.'


Я подождал, пока зачистка развернулась на северо-восток, и вот оно, за булавочными головками двух буев, за первым кругом дистанции. Я потянулся к телеграфу, позвонил, чтобы был полный вперед. Звонок отозвался как раз в тот момент, когда из громкоговорителя раздался треск голоса. Это был Кен Стюарт, призывавший нас оставаться у буровой установки и патрулировать буи четырех якорей, которые все еще держались. "Рэндалл сейчас в состоянии говорить?"


Я потянулся к телефону. "Рэндалл слушает". И я вкратце рассказал ему, что произошло, как его собственная резервная лодка перерезала четыре наветренных троса, таща за собой передатчик звукового луча. "Она вышла из-за буйков № № 5 и 6, но мы сейчас идем за ней. Она больше не будет перерезать кабели, и мы продолжим за ней.'


К тому времени мы были почти над двумя буями, и точка быстро удалялась на север. Он, конечно, хотел, чтобы мы оставались у буйков, но я проигнорировал его, дунув в трубу машинного отделения и требуя максимальных оборотов. Я вспоминал мексиканца, чинившего баллоны в трюме, мощные двигатели того другого судна, стучавшие по деревянным стенкам ящика с цепями, и Гертруда позади меня сказала: % "Нет. Нет, в этом нет необходимости. ' Рука опустилась на мое плечо, крепко сжимая меня, и Йохан сказал: 'Ты слышал, что сказала Гертруда. Его голос был хриплым и упрямым, и, все еще сжимая меня, он потянулся к телеграфу и снова поставил его на замедление.


Я думаю, что тогда я плакал. Плачу от разочарования. Конечно, в моих глазах стояли слезы, когда я предстала перед Гертрудой, рассказывая ей, как меня бросили на произвол судьбы, Диллон намеревался сделать мое тело единственным доказательством, а мой отец молча согласился. Сцена все еще была такой яркой, мой гнев, моя ненависть к этому человеку были такими сильными, что, когда я повернулся к Йохану, ударив его, меня охватила дикость. Он был любителем пива, слишком толстый в животе, и именно за это я его ударил. Гертруда кричала на меня, но потом засвистела трубка, я поднял трубку и услышал, как Дункан спрашивает, что, черт возьми, происходит. Но я не мог ответить, мои ноги внезапно ослабли и подкосились подо мной. Я услышал, как Гертруда что-то сказала, но ее голос был далеко, а потом меня подняли, и следующее, что я помнил, я снова был на койке, и она подносила кружку с чем-то горячим к моим губам. "Выпей это. Тогда ты почувствуешь себя лучше. Тебе не следовало бить Йохана. - В ее голосе звучал упрек.


- Скажи ему, что я сожалею, - пробормотал я. Я не знаю, было ли это изнеможение или успокоительное, которое она подмешала в напиток, но я уснул, прежде чем допил его.


Когда я проснулся, рассвет только начинался, и мы бежали перед большим морем. Я понял это по стремительному штопорному движению, тону двигателей, случайному звуку волны, разбивающейся за кормой. Это означало, что мы покинули буровую установку и направились на восток, к Шетландским островам. Я снова закрыл глаза. Я ничего не мог с этим поделать сейчас. Я ничего не мог с этим поделать, и я устал. Боже! Я устал.


Я больше не просыпался, пока Гертруда не принесла мне немного еды на подносе. Тогда было уже больше девяти, и когда я спросил ее, где мы находимся, она ответила: "Приближаемся к папе Стауру. Дует очень сильно, поэтому мы идем в Aith. Она ближе, и скоро мы будем с подветренной стороны.'


- А как насчет буровой установки? - спросил я.


"Когда мы уходим, тянет, но не сильно, и они заделали отверстие для бурения. Кен Стюарт называет это "задушить и убить", и они делали это до того, как сломался корпус морского подъемника. Так что ешь свою еду. Беспокоиться не о чем.'


Это были яйца с беконом и кружка кофе. От одного этого запаха я проголодался. "Я не поблагодарил тебя", - сказал я. "Если бы ты не стоял рядом с Полярной Звездой ..."


"Это не меня ты должен благодарить. Это твоя жена.'


"Фиона?" Кофе был густым и сладким во рту, когда я сделал большой глоток. "Какое, черт возьми, Фиона имеет к этому отношение?" Я смотрела на нее, видела ее компетентное лицо с большим ртом и думала, насколько она удобна и практична по сравнению с Фионой. "Я не понимаю".


"Она сделала очень замечательную вещь - для тебя". Она говорила очень тихо, с ноткой грусти, почти жалости в голосе. "Я думаю, она тебя очень любит".


"Все кончено", - сказал я. Я не хотел говорить об этом, не с ней. Я начал есть, чувствуя себя сбитым с толку и гадая, что будет дальше.


- Для тебя, может быть, - тихо сказала она. "Но не для нее." Последовала долгая пауза, а затем она сказала: "Я думаю, она как-то связана с теми мужчинами на рыбацкой лодке".


"Возможно". Я вспоминал, как она последовала за мной в Халл, что она сказала, когда я видел ее в последний раз, в коридоре за пределами суда. "Что случилось с лодкой?" Я спросил.


"Тебе не нужно беспокоиться о лодке. Он улетел на север.'


"Ты не следил за этим".


"Нет".


Согласится ли полиция с этим? Согласятся ли они с тем, что там была лодка и что именно Диллон, а не я, был ответственен за перерезание тросов? Я все еще думал об этом и одновременно ел, когда она сказала: "Ты не хочешь знать, что сделала Фиона?"


"Разве это имеет значение?"


"Да, Майкл. Это действительно важно.' И она продолжила с ноткой настойчивости в голосе: 'Послушай, пожалуйста. Мы пришли в Таинг, и там было письмо для меня, из Абердина. Она хотела срочно меня видеть, насчет тебя. Вопрос жизни и смерти, говорит она, и, да поможет мне Бог, я думаю, она просто драматизирует. Поэтому я ничего не предпринимаю, пока мы не отправимся на рыбалку у Гебридских островов и я не получу от нее телеграмму по радио. Телеграмма - это то, что я не могу проигнорировать, поэтому мы связываемся с Кинлочберви, и я звоню ей. Мы договариваемся встретиться в Инвернессе на следующий день. И именно там она рассказывает мне, что должно произойти.'


"Насчет буровой установки?"


"Да". И она кивнула, ее светлые волосы упали ей на лицо. "Но дело не только в установке. Она убеждена, что человек, ответственный за операцию, сделает так, чтобы это выглядело так, что вы несете ответственность. Она боится за тебя. Она думает, что, возможно, это твой труп...


"Вы сообщили об этом в полицию?"


"Нет, это было условие, которое она поставила. Она беспокоилась о тебе, а не о снаряжении.'


"Ты, конечно, предупредил Эда Вайзберга?"


- Да. Как только мы добрались до Северной Звезды, я поговорил с ним по громкой связи. Я говорю ему, что с буровой установкой что-то должно произойти. Но он думает, что герцогиня здесь для того, чтобы создавать проблемы — пугать мужчин или что-то в этом роде. Он сказал нам отваливать. - Она улыбнулась. "Он очень напряжен, вы знаете, он уже занят своим тестированием. Итак, тогда я спрашиваю дежурную лодку, находитесь ли вы на борту или, возможно, на спасательной лодке. Но они ничего не знают о тебе, поэтому мы остаемся вокруг буровой, наблюдая. А когда стемнеет и прибудет спасательный катер, мы будем держаться с подветренной стороны от него с выключенными огнями.'


"Она сказала тебе, что меня собираются посадить в лодку?"


"Нет, она так не говорит. Но Йохан и я, мы думаем, что это возможно. Мы просто не знаем, что произойдет, только то, что мы должны оставаться поблизости от Северной звезды. Затем Кен Стюарт сказал, что в воде мигает фонарик, подающий сигнал SOS, и вот как мы пришли, чтобы забрать тебя ". И она добавила очень тихо: "Так что ты не 3S6 обязан своей жизнью нам, а Фионе". Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ожидая какой-то реакции.


Но мне нечего было сказать, и я продолжал есть, чувствуя себя беспомощным, откинувшись на койке и думая о Фионе, рискующей своей свободой, возможно, своей жизнью, из-за чего-то, что было закончено, умерло, похоронено в прошлом. Что, черт возьми, я мог сказать?


Она сидела и ждала, пока я покончу с едой, затем взяла поднос и встала там, держа его в руке и глядя на меня сверху вниз. "Ты хочешь, чтобы я отправил сообщение? Я знаю, где она остановилась.'


"Скажи ей, что я в безопасности", - сказал я.


"Я уже отправил телеграмму, чтобы сказать это. Но она будет ожидать чего—то большего - сообщения от тебя." Она потянулась к шкафчику рядом с койкой и протянула мне блокнот и шариковую ручку. "Ты подумай об этом. Мы будем в Айте примерно через час. Тогда ты можешь отправить это сам.'


Тогда она ушла от меня, очевидно, решив, что мое нежелание связано с ее присутствием. Я уставился на блокнот, зная, что не смогу сказать ничего такого, что не подтолкнуло бы Фиону к мысли, что от нашего брака еще что-то осталось. Она любит тебя, я думаю, очень сильно. Я хотел думать о Гертруде, а не о Фионе — Гертруда привела свой траулер на север, чтобы постоять у буровой в надежде найти меня. И она сделала это после трех месяцев молчания от меня, зная, что я каким-то образом вовлечен.


Один час, сказала она. Тогда мы были бы в Айте, пришвартованные у пирса. Я подумал обо всех телексных сообщениях, отправляемых Северной звездой — Фуллеру, в офис в Абердине, Вильерсу в Лондоне. И выпуски новостей. Это должно было прозвучать по радио сегодня утром. ТЕЛЕВИДЕНИЕ увидит это к полудню, газеты опубликуют историю, вышедшая из строя буровая установка и подозрение в саботаже. Айт, может быть, и небольшое местечко, но оно находилось на материке, и как только мы туда попадем, пресса, репортеры, полиция, они все будут там.


Волна обрушилась на корму, когда нас обдало, но я едва заметил это. Я почти не слышал странных звуков, которые издавал корпус, когда пластины работали под давлением волн. У меня был один час, всего один час для себя, чтобы записать четкое заявление на бумаге. Я все еще был уставшим, в голове пульсировало, но я знал, что это должно быть сделано. И, как только я начал, я обнаружил, что пишу быстро и сосредоточенно, так что я едва заметил уменьшение движения, растущую тишину, когда мы заходили с подветренной стороны.


Я не совсем закончил это, когда почувствовал толчок по правому борту, звук шагов на палубе и голоса. Мы были рядом, и мгновение спустя вошла Гертруда, сопровождаемая высокой, сутуловатой фигурой в твидовом пиджаке. - Инспектор Гаррард, - сказала она. "Он хочет поговорить с тобой наедине".


Инспектор вышел вперед, пригибая голову, чтобы избежать столкновения со стальными уголками крыши. "Пока до тебя не добрались репортеры", - сказал он. Он подождал, пока Гертруда уйдет, затем придвинул стул и сел, открыв свой портфель. "Поскольку я не уверен, один ты из злодеев или нет, я полагаю, что должен предостеречь тебя".


"Ты хочешь заявление, не так ли?"


Он кивнул. "Да, мне нужно заявление".


"Я только что писал это для тебя", - сказал я и протянул ему блокнот.


"Хорошо. Это экономит много времени". Он взял его, и воцарилось долгое молчание, пока он перечитывал его. Закончив, он сказал: "Учитывая то, что рассказала мне миссис Петерсен, и сообщения, которые мы получили от Северной звезды, это примерно то, чего я ожидал.- Он помедлил, слегка улыбаясь. "Мы, конечно, следили за тобой. С того момента, как я приказал им освободить вас с центрального поста Халла, мы следили за вашими передвижениями, но на расстоянии. Проблема была в том, что мы не были точно уверены, кто был вовлечен и как это будет сделано. Мы надеялись, что ты приведешь нас к этому. Но потом все это тоже случилось. быстрее.'


Для меня было шоком осознать, что этот спокойный мужчина академического вида так сознательно использовал меня. Но моей реакцией было только облегчение. - А как насчет Диллона? - спросил я. Я спросил.


"Его настоящее имя Маккаун. До сих пор он всегда работал на заднем плане. Мы пытались...'


"Да, но что с ним случилось? Где он сейчас?'


Он пожал плечами. "Вероятно, вы правы, говоря, что они уничтожили рыболовецкую лодку после перехода на другое судно".


"Но ты не знаешь. Ты не знаешь, что с ними случилось.'


Он покачал головой. "Корабль ВМС сейчас находится там, ведет поиск. Но, боюсь, мы переехали слишком поздно". И он добавил: "Мы, конечно, остановились в Сэндфорде. Он, кажется, не в состоянии рассказать нам многого, но то, что он рассказал нам, имеет тенденцию подтверждать ваше заявление.'


Он оставался там около получаса, задавая вопросы и сверяя мои ответы с информацией в папке из своего портфеля. Наконец он поднялся. "Сейчас мне нужно возвращаться в Леруик. Как и вы, я хотел бы, чтобы мы знали, что произошло после того, как кабели буровой установки были перерезаны. Но там была плохая ночь. "Северную звезду" протащило около трех миль, и один из оставшихся якорных тросов лопнул от напряжения. Но по прогнозу ветер будет слабее, так что установка должна выдержать. И Вилльерс прилетели самолетом этим утром. Он сейчас в Скаллоуэе. Он захочет увидеть тебя. Кроме того, средства массовой информации. Они тоже захотят узнать историю. - Он положил папку обратно в портфель и захлопнул его. Затем он встал, глядя на меня сверху вниз, и я почувствовала внезапную неловкость. "И еще кое-что. Миссис Петерсен сказала, что она сказала вам, что ваша жена была в Абердине.'


Я кивнула, что-то в выражении его лица предупредило меня, так что, думаю, я знала, что последует.


"Ты видел ее в Халле, в твоем отеле. И в тот день она была в суде. После этого мы следили за ней, поэтому знали, где ее забрать для допроса. - Он заколебался. "Я сожалею об этом, Рэндалл, но мне позвонили из полиции Абердина как раз перед тем, как я покинул Леруик. Когда прошлой ночью они пришли к ней домой, то обнаружили, что утром ее отвезли в больницу с передозировкой барбитурата.'


Ему не нужно было мне говорить. Я понял это по выражению его лица. "Мертв?"


"Да, боюсь, что так. Она была мертва по прибытии в больницу.'


Я не видел, как он уходил. Я просто лежал, уставившись на ржавеющую краску крыши, и думал о Фионе, одинокой в каком-то убогом пансионе. Была ли это моя вина? Был ли я виноват? Если бы я был там, если бы я не оставил ее… Если бы я вернулся к ней той ночью, когда она пришла в мой гостиничный номер… Но от этого не было бы никакого толку. Я знал это. Это было что-то в ее характере, неугомонность, нервная энергия, постоянное переключение с одной причины на другую. И наркотики - ее единственное решение. Бедная Фиона! Я должен был заплакать из-за нее, но мои глаза были сухими, и я не чувствовал потери, только чувство облегчения, что все закончилось.


Дверь открылась, и вошла Гертруда. "Он сказал тебе, не так ли?" Ее глаза были огромными, и я увидел, что они полны слез. "Мне жаль, Майкл".


"Тебе не о чем сожалеть", - сказал я, и я имел в виду именно это, вспоминая потерянные годы и то, какой была ее жизнь.


"Как ты можешь так говорить?" И она продолжила: "Ты не видишь ее такой, какой я видела ее в тот день в Инвернессе". Ее голос дрожал от эмоций. "Она была такой потерянной, такой одинокой — и, я думаю, напуганной. Но не для себя. Для тебя.'


Тогда я встал с койки, подошел к ней, потрясенный тем, что это она, а не я, плакала по Фионе, и я хотел утешить ее, сказать ей, что с Фионой теперь все в порядке, долгая внутренняя борьба закончена. Но она оттолкнула меня, проглотив слезы и сказав тихим, будничным голосом: "Есть люди, журналисты, которые хотят тебя видеть. Они на мостике. Я пришел сказать тебе.'


Я оделся, вышел на мостик и увидел их там, дождь барабанил в окна, а холмы по обе стороны маленького порта тонули в облаках. Когда ушел последний из репортеров, все еще шел дождь, но облака немного рассеялись, так что была видна длинная отмель Берджинс и остров Папа Литтл в конце воэ. Я как раз спускался вниз пообедать, когда подъехало такси, и Вильерс вышел, стоя с непокрытой головой под дождем, разговаривая с водителем, ярко-красная куртка небрежно наброшена на его плечи. Два других такси последовали за ним, лавируя между домами. Он взглянул на них, его волосы уже были мокрыми, квадратная челюсть сердито выпятилась. Затем он повернулся, быстро зашагал к пирсу, перелез через фальшборт и направился прямо к мостику.


- Рэндалл. - Он протянул руку. "Рад видеть тебя в безопасности. Я видел инспектора Гаррарда на дороге. Он показал мне ваше заявление. Тебе повезло, что ты остался жив. - Он обвел взглядом пустой мостик. - Где миссис Петер-сен? - спросил я. И когда я сказал ему, что она внизу, он сказал: "Я хотел бы увидеть ее, пожалуйста, — вас обоих. Я должен добраться до буровой вышки, и в такую погоду ваша лодка - единственная, которая может доставить меня туда.'


Он не терял времени даром. Как только я позвонил Гертруде и мы оба оказались с ним в моей каюте, он сказал: "Теперь, мы можем прийти к какому-нибудь соглашению? У нас на подходе океанский буксир, но его не будет там по крайней мере еще двадцать четыре часа. Джордж Фуллер дал мне прогноз погоды как раз перед тем, как я уехал из Скаллоуэя. В ближайшие шесть-восемь часов наступит перерыв, но приближается еще один спад, за которым последует ухудшение. Гаррард сказал вам, что у нас один человек убит и двое ранены? Очевидно, они наматывали новый кабель на No. 2 барабана лебедки с намерением попытаться удержать буровую установку на запасном якоре, когда трос вышел из-под контроля. К сожалению, это был Кен Стюарт, которого смыло за борт. С двумя другими мужчинами все в порядке — у одного сломана рука, у другого сломаны ребра. Но с уходом Стюарта на борту нет никого, кому я доверяю управление навигацией, если буровая установка снова начнет дрейфовать." Он смотрел прямо на меня. "Насколько ты в форме?" Я хочу, чтобы со мной был кто-нибудь, кто сможет взять на себя ответственность в чрезвычайной ситуации.'


"Со мной все в порядке", - сказал я. "Но как, по-твоему, ты собираешься попасть на борт? Даже если будет перерыв, море все равно будет чертовски бурным.'


Он кивнул. "Я ценю это, но это то, что я должен попробовать". Он колебался. "Мы уже многим вам обязаны — вам и миссис Петерсен. Но сейчас нет резервной лодки с буровой установкой, и это единственный траулер в этом районе, достаточно большой, чтобы оставаться у Северной звезды до прибытия буксира. Вы можете сформулировать свои собственные условия, но не будем терять время. Понятно?'


Условия, о которых мы договорились, покрывали любой ущерб, давали нам солидную премию, если "Герцогиня" оставалась у буровой до тех пор, пока ее не снимут с якоря, и предусматривали долгосрочный чартер после этого по выгодным тарифам. Я позвонил Йохану, чтобы он собрал команду, и мы отчалили, телекамеры, установленные на пирсе, делали снимки, а продюсер кричал Вильерсу, чтобы тот вышел на палубу. Гертруда уже писала соглашение о фрахтовании, и оно было подписано до того, как мы вошли в Суарбекс-Минн и встретили всю силу северо-западного ветра. Прилив только что повернулся против нас, и я повел ее через пролив Папа, большое море, набегающее, когда мы вышли из-под подветренной стороны Папы Стаура.


До новой позиции Северной звезды было не более двадцати пяти миль, но нам потребовалось почти шесть часов. Дважды Вильерс разговаривал с оператором, и каждый раз Эд Вайзберг был недоступен. Якоря, по-видимому, все еще держались, но они больше ничего не сделали с запасным якорем, и у меня сложилось впечатление, что они просто ждали прибытия буксира. Я не знаю, к кому он обращался, возможно, к Спарксу, но во второй раз я услышал, как он сказал: "Ну, ради Бога, скажи Эду, что я хочу с ним поговорить. Он должен поднять этот чертов якорь и перебросить его через борт, затем он должен придумать какой-нибудь способ вытащить нас на палубу. "Я больше ничего не слышал, потому что наш нос упал с вершины набегающей волны, и большой сноп брызг разбился о мостик. Затем он оказался рядом с моим креслом, склонился надо мной, всматриваясь в карту, сложенную у меня на коленях. "Как далеко сейчас?" Его голос был напряженным, гнев едва сдерживался.


"Чуть больше пяти миль".


Он взглянул на свои часы. - Еще час? - спросил я.


"Еще", - сказал я.


"Тогда ты должен увеличить обороты". И когда я покачал головой, он сказал: "Уже больше пяти. С такой скоростью..." Наши луки снова хлопнули, и он был отправлен в полет через мост. Но он почти сразу же вернулся ко мне. Бесполезно спрашивать Эда, как он собирается доставить нас на палубу. У тебя есть какие-нибудь идеи?'


"Мы посмотрим, каковы условия на море, когда доберемся туда".


Я отложил карандаш и посмотрел на него тогда. Он не был напуган, только очень решительно, почти отчаянно хотел попасть на буровую вышку. "Ты хорош в прыжках и карабканье на высоту?" - спросил я.


"Я немного занимался скалолазанием. Почему?'


У них есть скремблирующие сети. Я помню, как их разворачивали, когда я проплывал мимо буровой установки. Если немного повезет, Йохан сможет подвести корабль достаточно близко, чтобы мы могли прыгнуть. Это если ты готов рискнуть.'


Я смотрел на него, но все, что он сказал, было: "Боже милостивый! Вот так просто. Почему, черт возьми, они не могли додуматься до этого?'


"Потому что они не моряки", - сказал я ему. И затем, чувствуя, что он был человеком, которому нужно было действовать, я сказал: "Через полчаса отправляйся к ним на воздуходувке и попроси их развернуть сети. И нам понадобится нефть. Скажи им, чтобы приготовили несколько емкостей с нефтью, чтобы вылить ее в море с наветренной стороны.'


Оставалось не так много света, когда мы, наконец, подняли буровую установку. Из-за постоянного дождя видимость была меньше мили, так что мы видели это как размытое пятно света, заводское пламя, точно такое, каким я видел его так много раз, за исключением того, что ряд красных сигнальных огней на вышке больше не был вертикальным, а был наклонен под небольшим углом. Я попросил Йохана подвести нас поближе. Сети были спущены, они висели, как широкий сетчатый занавес, под мостиком, который тянулся по всей длине кают-компании. К сожалению, сети были развернуты на север, почти против ветра. Я смотрел на моря, низвергающиеся каскадами через колонны, на беспорядочную пену и разбитую воду, пытаясь оценить высоту волн по сетям сети. "Там адский взлет и падение", - сказал я.


"Что с маслом?" - спросил он.


"Это никак не повлияет на высоту волн, но может остаться небольшой северный прилив, так что это может помочь. Скажи им, чтобы начали лить это — но медленно, чтобы это растеклось, а не попало на сети.'


Я уже проинструктировал Йохана, и он был на прямом управлении двигателем. "Ты думаешь, что сможешь сделать это без того, чтобы корабль не врезался в колонны?" Я спросил его.


'Ja. Но сможешь ли ты совершить прыжок?' Он смеялся. v Я посмотрел на Вильерса. - Ты понимаешь, что если промахнешься, у тебя не так много шансов, что тебя подберут?


Он кивнул. "Для тебя то же самое".


Я посмотрел на Гертруду. "Если кто-то из нас промахнется мимо сети и упадет в море, ты будешь искать только подальше от буровой. Вы не должны рисковать кораблем. Это понятно?'


"Конечно". Она испытующе смотрела на меня.


"Ты достаточно здоров, Майкл?"


"Я в порядке", - сказал я.


Она кивнула, принимая мою уверенность. "Хорошо". И это было все, без споров, без сомнений, мы оба были в гармонии, понимая, чем рискуем. "У тебя все получится", - сказала она, улыбаясь. "Вы оба".


"Я отправил тебя прямо в сетку", - сказал Йохан.


И он сдержал свое слово. Он повел "Герцогиню" широким, медленным разворотом с наветренной стороны от оснастки, и когда она оказалась кормой к волнам и дрейфовала вниз по ним, Вильерс и я поднялись на нос. Ни у кого из нас не было спасательных жилетов. Мы оба решили, что ограничение передвижения перевешивает фактор безопасности, но, скорчившись на форштевне лодки, цепляясь за кольцевой болт, я не был так уверен. Высота волны в среднем составляла четырнадцать футов, но казалось, что гораздо больше, движение было очень сильным, вертикальный подъем и падение были похожи на скачки на Национальном гигантском беге с препятствиями.


Казалось, мы целую вечность цеплялись за это, казалось, что оснастка постепенно наклоняется над нами, когда наклон нашего дрейфа подводил нас под надстройку, сеть приближалась. И затем внезапно мы падали с вершины волны, а сеть была там, прямо над нами, вздутая, с широкими ячейками и струящейся водой. Луки коснулись ее, натягивая туго, затем что-то зацепилось, образовав в ней брешь, и мы снова начали подниматься. Я почувствовал, что винт уходит на полную корму, и крикнул Вильерсу, чтобы он прыгал, увидел, как он высунулся и схватился за борт. И затем мы были в сети, мы оба карабкались, как пауки в паутине, когда луки исчезли под нами. Сеть туго натянулась под моими руками, и я вцепился в нее, не двигаясь, чувствуя, как она снова рвется. Затем внезапно стало слабее, траулер дал задний ход, и накатила еще одна волна, вода лизнула мои морские ботинки, и мое тело швырнуло под снасть, в сумятицу пены, бьющейся о колонны и поперечные крепления.


Так было все время, пока мы взбирались, наши тела раскачивались взад-вперед, лица смотрели на нас сверху вниз, руки болели, слышался рев моря и влажный запах металла, вонь масла. Затем, наконец, чьи-то руки протянулись вниз, схватили меня за руки, и мгновение спустя я, измученный, стоял на подиуме рядом с Вильерсом. "Не так плохо, как я боялся", - сказал он, с его смуглого, красивого лица струилась вода из пульверизатора, его промокший анорак был залит маслом. Он повернулся к одному из мужчин, которые втащили нас на мостик. "Полная смена одежды для нас обоих и кофейник кофе", - сказал он. - Думаю, в кабинете инженера баржи. Я хочу, чтобы там были Эд и помощник Кена — как его зовут?'


"Ханс. Ханс Смит. " Высокий голос, манеры старой девы; это был Ленни, санитар лазарета.


"Еще один голландец, да? Что ж, быстро бери одежду и пару полотенец. Вильерс кивнул мне и повел меня в каюту, не обращая внимания на Ленни, который казался напуганным и хотел ему что-то сказать.


В кабинете инженера баржи было тихо, ни звука моря, только гул электростанции. "Ты думаешь, они смогут установить запасной якорь без новых жертв?" - спросил он меня, когда мы снимали одежду.


"Давайте сначала узнаем прогноз", - сказал я. "И тогда нам нужно будет знать, когда прибудет буксир и сможет ли он начать буксировку в ожидаемых морских условиях. Три якоря все еще сняты. Если мы установим еще один, это четыре, которые нужно вернуть или отсоединить, прежде чем начнется буксировка.'


Вошел подсобный рабочий с кофе, за которым почти сразу же последовал худощавый мужчина лет тридцати с желтоватым лицом, коротко подстриженный ежиком и в очках в тяжелой роговой оправе. "Ханс Смит", - сказал он. "Извините, мистер Вильерс, меня там не было, когда вы поднимались, но я говорю о буксире. Условия никуда не годятся. Пройдет по меньшей мере двадцать четыре часа, прежде чем он будет здесь, и он думает, что должен пройти через Пентленд-Ферт, но даже тогда это будет зависеть от прилива.'


Вильерс кивнул. "Какой последний прогноз?"


Но Смит не знал. Последняя карта погоды, которую он видел, была на полдень. "Но, я думаю, все время улучшается".


"Тогда какова ситуация с вертолетом?" - спросил Вильерс. "Эд договорился о том, чтобы экипажи инструкторов вылетели?"


"Нет. Еще ничего не решено. Видишь ли...'


"Где, черт возьми, Эд?" По тону его голоса я мог сказать, что его терпение на исходе. "Я хочу увидеть его — сейчас".


Рот Смита открылся, выражение удивления уступило место сомнению. "Разве Ленни тебе не сказал?"


"Скажи мне что?"


И в этот момент вошел санитар из медотсека с полотенцами, свертком свежевыстиранной одежды, комбинезоном, перчатками и защитными шлемами. Смит повернулся к нему. "Разве вы не сказали мистеру Вильерсу?"


Ленни покачал головой, нервно оглядывая комнату. "Я пытался, честное слово, я пытался. Но я не мог спросить: "Что это?" - требовательно спросил Вильерс. "Где Эд?" И Смит неловко ответил: "Мы не знаем".


Мы думаем... - Он пожал плечами. "Но это всего лишь предположение.


Последний раз я вижу Эда в полдень, когда он ест один в столовой. Мы не знаем, что с ним случилось.'


"Он исчез? Ты это хочешь мне сказать? - голос Вильерса звучал недоверчиво. "Ты искал..."


'Ja. Мы обыскиваем всю чертову баржу. Повсюду. Смит покачал головой.


"Когда это было? Когда вы обнаружили, что он пропал?'


Мы не обнаружили, что он пропал. Видишь ли, это не так. На платформе так много мест, так много вещей, которые он мог бы проверить. Зо, это не так, пока я не увижу его в течение нескольких часов... - Он снова пожал плечами с выражением беспомощности. "Тогда я начинаю расспрашивать. Это было о вифи сегодня днем. Он ненадолго заходит в свой кабинет после полуденной трапезы. Тогда, насколько я смог выяснить, последним, кто его видел, был один из моих инженеров, который проверяет лебедку № 5. Макс говорит, что видел его у дома № 4. Это недалеко от лестницы, ведущей вниз под буровую установку.'


Затем наступило долгое молчание, и я подумал о том, что в последний раз, когда я видел Эда Вайсберга, сидящим за своим столом с бумагами перед ним и этим абзацем, подчеркнутым красным, удача отвернулась от него, и теперь, в довершение ко всему, что пошло не так, эта буровая установка — возможно, последняя буровая установка, которую он когда—либо получит, - сорвалась с мели и тащит за собой, инженер баржи убит, а двое мужчин ранены. И Вильерс, его босс, человек, которому принадлежала Северная звезда, который дал ему эту работу, приплывший на траулере, чтобы рисковать своей жизнью, прыгая за плетущимися сетями. Я мог видеть, как он спускается по железной лестнице, той же, по которой я спускался к ожидавшей меня лодке, возможно, с той же самоуверенной развязностью, но не в спокойное море — в ревущий ад разбивающихся волн. Это был такой же хороший способ покончить с этим, как и любой другой, и я взглянул на Вильерса.


Его лицо осунулось, тень этой новой катастрофы проступила в поникших плечах, в потрясенном взгляде его глаз. "Начинай поиски снова", - сказал он твердым, сдавленным голосом. "Пусть каждый человек на борту, который отвечает за что-либо, обыщет свой конкретный район и доложит вам, когда он это сделает".


Смит кивнул и быстро вышел, явно радуясь возможности сбежать, рад предлогу что-то сделать, вместо того, чтобы просто стоять там, пытаясь объяснить потерю главного механика на буровой. Ленни выбежал вслед за ним, а Вильерс повернулся ко мне. - Боюсь, надежды мало. - Вся энергия и решительность исчезли из его голоса. "И они, конечно, обвинят меня. В Скаллоуэе их было около полудюжины, репортеров, и их вопросы... - Он покачал головой. "По их вопросам я мог сказать, о чем они думали". Он взял полотенце и начал энергично вытираться. "Надень что-нибудь, и мы пойдем в радиорубку и посмотрим прогноз". Ему стоило усилий даже продемонстрировать такую решительность, и я знал, что исчезновение Эда Вайзберга действительно очень сильно ударило по нему.


Последняя информация Met. заключалась в том, что следующая депрессия надвигалась с Атлантики быстрее, чем ожидалось, и достигнет нас, вероятно, к полуночи. Было уже 976 миллибар и продолжает усиливаться, сила ветра 8, порывы 9, возможно, больше. В Атлантике накапливались еще две депрессии, одна с 988, а другая с 982 миллибарами. Мы все еще находились в отделе связи, когда Смит сообщил, что все помещения буровой установки были тщательно обысканы и никаких признаков Вайсберга.


"Вы уверены, что они везде проверили?" - спросил Вильерс. "Все отсеки с дверями, которые могут запираться или заклинить?"


Смит кивнул. "Я спускаюсь на лифте и сам обыскиваю торпедные отсеки. Все складские помещения, холодильный цех, мы даже открыли магазин на палубе для оборудования для обеспечения безопасности на море — его нигде нет на барже.'


Вильерс ничего не сказал. Он не поблагодарил его. Он просто стоял там, уставившись на ряд радиооборудования. В конце концов он сел и набросал текст телексного сообщения жене Эда Вайзберга. Он прочитал его, внес несколько исправлений, затем передал оператору. "Пришлите это, пожалуйста, немедленно". И мы пошли на камбуз за едой, которую он съел быстро, почти не сказав ни слова.


После этого я поднялся на вертолетную площадку. Дождь прекратился, и ветер сразу стих. Я мог совершенно отчетливо видеть огни траулера, прыгающие вверх и вниз примерно в четырех кабельтовых к югу от нас. Я пробыл там около получаса, размышляя о большом техасце-инструментовщике, о его жене и сыновьях, которые родились в разных нефтяных районах мира, о странной, кочевнической жизни. Должно быть, ему потребовалось много мужества, чтобы покончить с этим в этой чуждой стихии, погрузившись в бурлящие волны под своей последней оснасткой. И Фиона, они двое такие разные, каждая ищет выход.


Мне было грустно и подавленно, когда я наконец повернулся, чтобы спуститься вниз в поисках Смита. Ветер уже перешел на юго-западный и немного усилился. Снова шел дождь, и я больше не мог видеть огни "Герцогини". Я нашел голландца в радиорубке, разговаривающим со Спарксом, и я предложил ему приготовить запасной кабель и якорь на всякий случай. Затем я отправился на поиски Вильерса.


Он снова был в кабинете инженера баржи, стоя у стола с развернутой перед ним схемой 1118B. "Если оборвется оставшийся трос, - сказал он, - как далеко {Jo, по-твоему, мы сможем дрейфовать за двадцать четыре часа?"


"Зависит от силы ветра".


"Конечно. Скажем, среднее значение за весь период в тридцать узлов и общее направление на запад.'


Я присоединился к нему за столом, уставившись на карту. "У меня есть довольно хорошее представление о дрейфе траулера. Но эта штука.' Я покачал головой. Я просто не знал. "Обмотки, должно быть, колоссальные".


"Каким был бы дрейф траулера?"


"Не обращая внимания на приливное течение, около одного-двух узлов - скажем, около тридцати-сорока миль в течение полных 24 часов".


- А папа Стур всего в двадцати пяти милях к востоку от нас. Мы могли бы оказаться там на скалах меньше чем за двадцать четыре часа.'


"Не обязательно", - сказал я. "Несмотря на извилины, вы должны учитывать понтоны, сопротивление колонн. Это могло бы составить примерно половину дрейфа корабля, J73, возможно, даже меньше. Но если тросы не порвутся от напряжения, тогда якоря удержат нас — или, если они будут тянуться, дрейф замедлится, пока якоря снова не удержатся, когда мы окажемся на более мелкой воде.'


"Значит, с нами все в порядке, если якорные тросы не оборвутся?" Он задумчиво кивнул. "Лучше посмотри, сможешь ли ты организовать Смита и его людей ..."


"Я уже посоветовал ему приготовить запасной якорь. Но я не думаю, что нам следует бросать это, если только у нас не будет настоящих неприятностей, и то только на гораздо меньшем количестве воды.'


Мы какое-то время спорили об этом. В конце концов он согласился. Но когда я уходил, чтобы выйти на палубу, он сказал: "Пока никто не пострадает. Я не хочу никого другого...'


"Мужчины не пытаются дать себя убить", - резко сказал я. "И не стоит их предупреждать, это только заставляет их задуматься об этом, а потом они пугаются. Такие вещи либо случаются, либо их нет.'


После этого я оставил его и поднялся на трубную палубу, где инженеры и целая банда рабочих работали в ярком свете прожекторов, наматывая новый трос на лебедку № 4. Было бы лучше, если бы они смогли установить его на лебедке № 1, которая сейчас была обращена строго на запад, но, как указал мне Смит, это должна была быть лебедка в пределах досягаемости одного из двух кранов, поскольку другого способа поднять пятнадцатитонный якорь за борт не было.


Было за полночь, прежде чем они все установили, якорь закрепили и опустили на палубу. К тому времени ветер с юго-запада усилился до штормового. Мы все спустились в столовую выпить кофе, затем легли спать. Мы с Вильерсом заняли каюту Эда Вайсберга, и он уже занимал верхнюю койку одной из двухъярусных коек. В салоне было очень жарко, вентиляторы работали на полную мощность, и он зашевелился, когда я включил свет. - Все в порядке? - спросил я.


"Сильно дует", - сказал я. "И там течет большое море". Здесь, внизу, я лучше осознавал движение буровой установки, медленный подъем и падение, пол кабины был наклонным и слегка перекатывался у меня под ногами. "Они установили запасной якорь и установили наблюдение за всеми тремя индикаторами натяжения троса".


Он хмыкнул. "Тогда нам остается только надеяться на лучшее".


Я переключился с верхнего света на настольную лампу на своей койке, разделся до позаимствованного нижнего белья и уснул, как только моя голова коснулась подушки.


Меня разбудил Вильерс, который тряс меня за плечо и сказал, что только что оборвался последний якорный трос. Свет горел, и он был полностью одет, его рабочий комбинезон влажно поблескивал, на голове был защитный шлем. - Который час? - спросил я. Я спросил.


- Ровно в шесть тридцать. Индикаторы напряжения на циферблатах показывали более трехсот пятидесяти кипов. Я не знаю, сколько это в тоннах, но это было слишком. Первый кабель оборвался вскоре после четырех.'


Я спустила ноги с койки, потянувшись за своей одеждой. "Тебе следовало разбудить меня".


"Ты ничего не мог сделать".


Это было правдой. "Какова сила ветра?"


- Между пятьюдесятью и пятьюдесятью пятью узлами, при порывах ветра намного больше. И сейчас она выходит с северо-запада.'


Итак, депрессия проходила к северу от нас и удалялась. "Нам нужно будет фиксировать наше местоположение ежечасно, чтобы проверить скорость дрейфа".


"Я думаю, что это делает Ханс. И дежурный радист связывается с метеорологическим бюро за последним прогнозом.'


- А буксир? - спросил я. Я спросил.


"Дрейфуем к северо-востоку от Шотландии. Он говорит, что о заливе Пентленд-Ферт не может быть и речи, и он не может добраться до восточной стороны Оркнейских островов, потому что это означает, что через вход в залив сплошное море.'


Он подождал, пока я закончу одеваться, а затем мы отправились в отдел телекоммуникаций. Это был тот же оператор, с которым я познакомился несколько месяцев назад, и Ханс Смит все еще был там. Он протянул мне прогноз погоды. Депрессия в 977 миллибар почти стационарная к северо-востоку от Британских островов, ожидается, что к полудню все районы очистятся, за ней последует неглубокий хребет высокого давления с северным ветром на 20-30 узлов, поддерживающим юго-запад, поскольку с Атлантики надвигается глубокая депрессия в 958 миллибар. Эта депрессия продолжает углубляться, и в течение следующих 24 часов в морских районах Бейли, Гебридских островов, Фарерских островов и Фэр-Айла ожидается шторм или сильные штормовые условия с ветрами ураганной силы.


"Есть шанс вытащить вертолеты до того, как эта куча налетит на нас?" Я думал обо всех людях, которых мы заперли на борту, которым нечего было делать. И герцогиня где-то там. Она должна бежать в укрытие, сейчас, пока у нее был шанс. % "Зависит от того, какой зазор мы получим, когда пройдет эта полоса высокого давления", - сказал Вильерс.


Но мы так и не получили никакого разрешения, и полоса высокого давления не материализовалась. Весь тот день впадина к северо-востоку от нас оставалась почти неподвижной, и ветер не ослабевал, унося нас на юго-восток. Стоять на вертолетной площадке было невозможно, и, вцепившись в поручень за бортом офиса толкача, я сквозь прищур глаз смотрел на пустую воду внизу. Я привык видеть бурное море, но с палубы траулера или под прикрытием его мостика. Взгромоздившись здесь, на высоте шестидесяти-семидесяти футов над водой, я смотрел вниз на. океан в движении, длинные ряды огромных косматых гребней волн бесконечно маршируют, опрокидываясь и лопаясь; густые полосы пены струятся вдоль направления ветра. Лил дождь, и в перерывах между ливнями я мельком видел, как "Герцогиню" бешено качало, как выворачивало внутренности, и я подумал о Гертруде, беспокоящейся об этой заплате в корпусе, беспокоящейся о двигателях и о том, как долго корабль сможет продолжать нести это.


Вильерс отказался позволить мне приказать ей бежать в убежище. "Согласно уставу, она должна быть рядом с нами. Это единственная лодка, которая у нас есть, единственный шанс, если нас повезут на Шетландские острова. Как ты думаешь, что скажут люди на берегу, если мы позволим ей покинуть нас?'


Это беспокоило его больше всего — что скажут люди. И меня это тоже беспокоило. Океан пришел в движение, ветер, вода и волны гнали нас на юго-восток со скоростью где-то от одного до полутора узлов. И никто не приходит к нам на помощь. Здесь никого нет, кроме герцогини. И поэтому я предоставил Гертруде и Йохану самим принимать решения. Я поговорил с ними, я дал им последний бюллетень Met., наши оценки положения дрейфа; дважды у меня была довольно долгая беседа с Гертрудой, но она ни разу не предложила бежать в укрытие. Это даже не обсуждалось.


В час дня мы слушали новости Би-би-си, а в шесть снова. Было странно, немного нереально слышать бесстрастный голос диктора, сообщающий, что буровая установка "Северная звезда" после обнаружения нефти снялась с якоря и дрейфует в бурном море к западу от Шетландских островов. И что Вик Вильерс, "хорошо известный и несколько противоречивый глава Villiers Finance & Investment", сам находился на борту буровой установки, наблюдая за попытками постановки на якорь. Никаких упоминаний о саботаже. Ничего о герцогине или о том, как мы попали на борт. Ни малейшего намека на угрожающую нам опасность, на экстремальные условия, с которыми мы столкнулись. Только в мире в десять часов вечера того же дня серьезность нашей ситуации была отмечена в интервью с менеджером офиса в Абердине и экспертом Shell по условиям Северо-Восточной Атлантики.


К тому времени депрессия отступила, и ветер стих. Буксир воспользовался затишьем, чтобы пересечь вход в Пентленд-Ферт. Теперь он двигался на север, вверх по восточному побережью Оркнейских островов. Но все еще более чем в пятидесяти милях отсюда. И по-прежнему ни один вертолет не взлетел.


Наша позиция в это время была в опасной близости от Фулы. Мы весь день отслеживали наше расстояние, зная, что оно лежит на пути нашего дрейфа и представляет серьезную опасность. Во второй половине дня, когда видимость временно улучшилась, мы довольно отчетливо видели остров через окна офиса толкача. Тогда это было примерно в трех милях к югу от нас. Видимость снова ухудшилась, и после этого мы полагались на радар. Прилив, идущий на север, продолжался еще два часа, и постепенно нас отнесло подальше от него, так что к тому времени, когда мы прослушали новости, северная оконечность острова была почти в четырех милях к западу от нас. Теперь нет опасности, что прилив унесет нас на юг, к скалистым отмелям Хевди Грунд, только отмель Фоула все еще представляет возможную опасность.


Любому, кто занимался своими обычными делами в корпусе буровой установки, или буровым бригадам, которым сейчас нечего было делать, кроме как лежать на своих койках, читать и ждать следующего приема пищи, было очень трудно оценить опасность, в которой мы находились. В ту ночь в комнате отдыха показывали фильм, и Вильерс воспользовался возможностью рассказать людям, что происходит и что делается на борту и на берегу, чтобы справиться с ситуацией. Но он не пытался объяснить им, какие условия будут утром. Хотя он летел на своем собственном самолете, он все еще не имел никакого реального представления о том, на что будет похож сильный шторм в Северной Атлантике. Он даже не смог внятно объяснить им, почему буксир был спрятан с подветренной стороны Оркнейских островов, всего в сорока милях от них. Для них это означало, что блюдо готовилось на пару четыре часа. Они, конечно, говорили об этом, когда расходились по своим койкам. Но я мог видеть, что у них не было никакого представления, все вокруг них было таким прочным, таким упорядоченным, сами они были окутаны горячим теплом отопительной установки от стихийных сил, накапливающихся ночью снаружи. Они были техниками, и в своей гордыне, я думаю, они действительно думали, что человек победил природу.


Затем мы отправились в офис инженера баржи. Вильерс созвал совещание руководящего состава, и оно длилось чуть более получаса. Было ясно, что было только два способа, с помощью которых мы могли уменьшить скорость нашего дрейфа. Мы могли бы увеличить балласт из морской воды, тем самым снизив высоту буровой установки и, следовательно, уменьшив парусность, или мы могли бы снять запасной якорь. В течение дня Смит уже экспериментировал с управлением балластом, но, поскольку высота и сила волн возросли, он был вынужден снять балласт, опасаясь, что в каютах будет топиться . Он хотел использовать якорь. Остальные согласились. Наконец, Вильерс поинтересовался моим мнением.


Я не ожидал, что им это понравится. Я хотел, чтобы якорь был припасен на крайний случай, когда мы достигнем мелководья. Я посоветовал эвакуировать весь персонал из помещений, расположенных на этаже буровой вышки, и погрузить буровую установку на максимальную глубину. Весь день я постепенно приходил к этому представлению. Я не предлагал этого раньше из-за Фулы. Пока мы не покинули Фулу, это могло увеличить опасность нашего дрейфа к острову.


"Если я погрузился по максимуму, - сказал Смит, - и эта депрессия становится такой сильной, как вы говорите, тогда все пропадает — жилые помещения, столовая, коммуникации, офисы. Палуба будет очищена от труб. Все пройдет.'


"Но не снаряжение", - сказал я.


Тогда он набросился на меня. "Что ты знаешь об этом?" В течение последних нескольких часов он нес тяжелый груз ответственности, и его лицо было напряженным и перенапряженным. "Ты знаешь о траулерах. Но это буровая баржа. Ты ничего не знаешь о буровых баржах. ' И он повернулся обратно к Вильерсу. "Это моя ответственность".


"Все в порядке, Ганс. Это твоя ответственность, я согласен. Но что нам делать?'


"Отдай запасной якорь, сейчас, пока здесь спокойнее".


"А если кабель оборвется?" - спросил я его.


"Затем обрыв кабеля. Но мы не узнаем об этом, пока не попробуем. И ты не знаешь, - добавил он, обиженно глядя на меня. "Вы даже не представляете, какое разрывное усилие может иметь четырехдюймовый трос или сколько тонн выдерживают якорные скобы". Никому из них было трудно осознать, что углубление в 958 миллибар может означать с точки зрения силы ветра. Все они, включая Вильерса, думали о повреждении оборудования, проблемах с заменой, потерянном времени, а в случае Вильерса, я совершенно уверен, о финансовых издержках. На этом этапе их разумы отказывались смириться с перспективой полной потери. Они просто не могли представить, каково это - оказаться выброшенными на скалу при ураганном ветре. Как они могли, сидя там, в кабинете инженера баржи, когда снаружи не слышно ветра, только гул электростанции, а движение под ногами - не более чем легкий поклон колосса морю.


И вот Вильерс согласился позволить Хансу Смиту отправить запасной якорь за борт, а после этого я пошел в радиорубку и попросил оператора вызвать для меня "Герцогиню". Ответил Йохан, а не Гертруда, и это облегчило задачу. Я сказал ему двигаться в сторону Фулы и укрыться на острове. "Ты говоришь с Гертрудой", - сказал он. "Это ей решать".


"Нет, это тебе решать", - сказал я ему. "Ты ничего не можешь сделать для буровой установки. Если кого-то выбросит за борт, он пропал. Никакой надежды на то, что вы его спасете". И я спросил его, как залатанные пластины выдержали удары молотком. Он признался, что насосы Дункана работали весь день. "Впереди худшее, - сказал я ему, - и ты это знаешь". И я добавил: "Как только по-настоящему начнет дуть, ты не сможешь противостоять ему на острове".


Последовало долгое молчание, пока он обдумывал это. Да, хорошо. Мы лежим под Фоулой. Но сначала ты поговоришь с Гертрудой. Конец.'


"Я поговорю с ней, когда ты будешь в безопасности в Хэм Во", - сказал я. - Не раньше. Конец связи. ' И я прервал его, прежде чем он смог продолжить спор.


Голос Вильерса, резкий и сердитый позади меня, произнес: "Вы не имеете права увольнять этот траулер без ссылки на меня. Согласно уставу, поддерживать нас - '


"Согласно уставу?" Я повернулся и уставился на его усталое, красивое лицо, видя эгоизм этого человека, его уверенность в том, что соглашения, деньги, власть - это все. "Чартеры не покупают жизни", - сказал я. "Ты хоть представляешь, каково было на этом траулере 38Z сегодня, на что это может быть похоже завтра?" Хотите ли вы стоять в кабинете толкача, ощущая под собой устойчивость этого огромного сооружения, стоять без пиджака в тепле и комфорте и наблюдать за тем, как маленький корабль опускается на воду с полудюжиной человек на борту? Это то, чего ты хочешь?'


"Ты думаешь об этой девушке", - язвительно сказал он.


"Да, это так. Я думаю о ней, об инженере-шотландце по имени Дункан, о Йохане, большом бородатом норвежце, о людях, которые спасли мне жизнь — и своим мастерством моряка помогли тебе сесть на твою чертову бесполезную устаревшую оснастку.'


Тогда он замолчал, и мне вдруг стало жаль его. "Делай, что хочешь", - тихо сказал он, гнев прошел, и его голос стал безжизненным. Затем он повернулся и быстро вышел.


Запасной якорь был поднят незадолго до полуночи. Скорость ветра составляла тогда тридцать узлов, порывы достигали тридцати семи. Я сам записал показания. Невероятно, но установка не была оборудована надлежащим анемометром, только ручным индикатором скорости для использования радистом. Смит и его инженеры, машинист крана и довольно небольшая толпа техников и буровых бригад собрались вокруг лебедки. Вильерс стоял немного в стороне, одинокая фигура, прислонившись спиной к перилам. Никто не произнес ни слова, когда стрелка внезапно ожила, рывком прокрутившись по циферблату, поколебавшись и остановившись на отметке 300.


Якорь держался, и раздался вздох облегчения.


Теперь, когда ветер утих, уровень моря стал выше, вертикальное движение буровой установки под нашими ногами значительно. Когда толпа разошлась по койкам, я увидел, как стрелка индикатора начала двигаться. Вскоре она начала сильно колебаться, отражая натягивание троса, когда установка поднималась и опускалась. Смит стоял и наблюдал, его лицо застыло. В какой-то момент стрелка, казалось, качнулась прямо за пределы своего диапазона. Я думаю, тогда он пожалел, что не подождал, пока мы не окажемся на мелководье, и я оставил его и пошел к своей койке, желая немного поспать, пока все идет хорошо.


Вильерс вошел как раз в тот момент, когда я выключал свет на своей койке. "Держится", - сказал он. "Но нагрузка на него, должно быть, очень большая".


"Это не продлится долго", - сказал я ему.


Но тут я был неправ. Он держался почти пять часов, поскольку вскоре после 01.00 ветер сразу стих. Если бы экипажи вертолетов, которые должны были находиться наготове в Самбурге, действовали быстро, вполне возможно, что они смогли бы забрать большую часть людей, поскольку ветер оставался слабым почти три часа. Однако, незадолго до появления первых лучей солнца, она быстро повернула на 200 ° и менее чем через полчаса с той стороны подул шторм.


Следующая депрессия была на нас, и она уже углубилась до 947.


Чтобы оценить проблемы, с которыми мы столкнулись в тот день, необходимо осознать большое количество людей, которые были у нас на борту; также их профессии, потому что в этом случае наши жизни должны были зависеть от некоторых навыков, которые мы могли бы применить. На борту в то время находились: младший механик-инструментальщик, помощник машиниста баржи, 5 техников буровой установки, 2 моториста, 2 оператора крана, 8 разнорабочих, 2 сварщика, 2 электрика, 2 радиста, санитар медотсека, 8 поваров и обслуживающего персонала, 2 водолаза и две полные буровые бригады из 8 человек. Всего 52. Кроме того, там были Вильерс, я и обслуживающий персонал компании, которые вылетели для проведения испытаний под давлением.


Согласно журналу, который вел механик баржи, якорный трос окончательно оборвался в 05.42. Но я увидел это только вскоре после восьми. Никто не звал меня, и когда я наконец открыла глаза, это было потому, что Вильерс включил свет. Он был одет, и я мог видеть по его лицу, что он не спал полночи. "Не мог уснуть", - сказал он после того, как сообщил мне, что мы снова плыли по течению.


Я натянул одежду и нырнул вверх по наклонной лестнице в кабинет толкателя инструментов. Ветер уже дул с юго-запада, дождь и брызги хлестали в окна, а по временам видневшемуся морю было видно, что волны представляют собой косматые гребни высотой в тридцать футов или больше. Ураган - это точно. Я захватил с собой ручной анемометр, и когда я на мгновение выставил его наружу, вцепившись в поручень, мои глаза были полузакрыты от ветра и несущихся брызг, его сила уже не поддавалась описанию. Вернувшись в радиорубку, я связался с герцогиней по радио и коротко переговорил с Гертрудой. У них были сняты два якоря, но даже близко под Фоулой тросы были туго натянуты, и поверхность воды у борта voe поднималась. "Ты будешь хорошо держаться?" Я спросил ее.


"Может быть. Я не знаю. Мы наблюдаем и надеемся, да. А как насчет тебя, Майкл?'


"Я могу принять горячую ванну или съесть тошнотворное, посмотреть киносеанс, почитать книгу ..." На этом я остановился, потому что Спаркс как раз менял цифры относительно минимума на графике погоды. Теперь он равнялся 941.


И затем голос Гертруды сказал. "Но у тебя есть Шетландские острова. Это подветренный берег." Последовала пауза, а затем она сказала: "Йохан говорит, что прилив может помочь вам". Я сказал ей, что знаю это, и она сказала: "Прекрасно", - и отключилась, пожелав нам удачи. Это был последний раз, когда я смог поговорить с ней.


На борту не было навигатора Decca. Северная звезда не была кораблем. Она не была оборудована для плавания по морям без якоря и в одиночку, и как только мы потеряли Фулу из виду, скорость дрейфа была в основном предположительной. Я произвел несколько грубых вычислений, зная, что ответ может быть только один — полная катастрофа. Скорость дрейфа повлияла на время, направление ветра - на место, но ничто не могло помешать нам врезаться в скалистое побережье Шетландских островов — за исключением, возможно, скорости и направления приливного течения.


Точка зрения Смита была такой же, как у меня сейчас — эвакуироваться на дно вышки и погрузиться на максимальную глубину. Это был единственный способ замедлить скорость дрейфа, дать нам больше времени. Собирались буксиры, но даже если бы кто-нибудь из них смог добраться до нас, не было никакой надежды починить буксирный трос. Но когда мы доложили Вильерсу, который лежал, вытянувшись, на своей койке, казалось невозможным заставить его понять серьезность ситуации. Сначала я подумал, что он думает о повреждении буровой установки, трудности с привлечением финансирования, обо всех проблемах, с которыми ему придется столкнуться, когда и если он когда-нибудь сойдет на берег. Но это было нечто большее. Он замкнулся в себе. В жаркой каюте, в теплой безопасности своей койки он достиг той точки, когда почувствовал, что если он проигнорирует все это, шторм утихнет.


Но даже там, внизу, в глубине кварталов, было невозможно игнорировать то, что происходило снаружи. Вой ветра перекрывал шум электростанции, грохот волн, бьющихся о стальные колонны буровой установки, сотрясал всю конструкцию, шум был таким громким, что нам приходилось кричать.


Наконец он сказал: "Хорошо, Ханс. Делай, что тебе нравится. Ты инженер баржи. Это твоя ответственность.'


Ганс покачал головой, выглядя сбитым с толку и напуганным. "Моя ответственность, да. Но с вами на борту я не могу приказать людям покинуть свои каюты и подняться на винд. Они не примут это от меня.'


Вильерс ничего не сказал. Он просто лежал там, его глаза были закрыты.


"Ты должен сказать им", - сказал Ганс. "Выйти на ветер - все равно что броситься через край в бой. И инженеру по управлению балластом, которому придется уйти после того, как он затопит торпедные баки, повезет, если его не убьют. Они сделают это для тебя, но не для меня — не с тобой на борту.'


Вильерс не ответил.


Время шло, а у нас не было времени. Я сорвал с него одеяла и стащил его с койки. "Давай", - сказал я. "Ради Бога, скажи им, сейчас же".


Он стоял там в одних трусах и выглядел рассеянно.


- Мы более чем в двадцати милях от побережья, - пробормотал он.


- Семнадцать, - сказал я. "Сейчас ближе к шестнадцати".


"В этом нет необходимости".


"Я говорю тебе, что это так".


Но он покачал головой, не желая принимать это.


Тогда я схватил его за руку. "Какого черта ты взял меня на борт, если не принимаешь то, что я тебе говорю?" Ты сказал, что мне нужен твой совет. Кто-нибудь, кто возьмет на себя ответственность в чрезвычайной ситуации. Хорошо. Сейчас чрезвычайная ситуация, и я даю вам совет. Поднимите людей на дно вышки и погрузитесь на глубину.'


Он уставился на меня пустыми глазами. И внезапно я понял, что это было. Он был финансистом, а не лидером. Он мог с первого взгляда прочитать балансовый отчет, мог подсчитать активы и финансовую выгоду, как компьютер, он мог заставить совет директоров подчиниться с помощью холодной логики цифр — но он ни черта не умел обращаться с людьми. Прошлой ночью, рассказывая им о надвигающейся буре, я опирался на факты и цифры, а не на реальность ураганного ветра и огромных волн. Теперь, с перспективой смерти от холодных, ужасных побоев, он решил отказаться.


"Хорошо", - сказал я. "Вы взяли меня на борт, и моя жизнь в опасности. Сейчас же одевайся и приходи в столовую. Говорить буду я, но ты будешь там, и ты пойдешь с ними на этаж буровой вышки. Ты понимаешь?'


Он кивнул, медленно принимая это. - Да. Да, конечно. - И он начал одеваться. Это было невероятно, по приказу пустота покинула его глаза.


Я сказал Хансу, чтобы каждый человек на борту собрался в кают-компании. Будучи аутсайдером, когда рядом стоял Вильерс, я думал, что смогу это сделать. И я сделал. На самом деле, это оказалось проще, чем я ожидал. Они не были моряками, но большинство из них прожили с морем достаточно долго, чтобы понять его силу, и они не были дураками. Они могли слышать ветер, чувствовать, как море с грохотом бьется о основание сооружения. Они были готовы к действию.


Потребовался почти час, чтобы поднять их всех на дно буровой вышки в спасательных жилетах, а буровая установка погрузилась на глубину. Ганс остался с инженером по управлению балластом, настаивая на том, что это его долг. Это означало, что под угрозой оказались две жизни вместо одной, но они оба спаслись, хотя их подхватила волна на мостике над трубной палубой, а Ханса отбросило к крану (и сильно ушибло.


За этот час, до того, как буровая установка погрузилась на максимальную глубину, персонал камбуза успел отнести еду и питье на этаж вышки, Ленни собрал свою аптечку первой помощи и одеяла, одежду, постельное белье, сварщики подняли свое оборудование. Каждый отдел подумал сам за себя и привез все, что посчитал необходимым. Дайверы даже вытащили свою надувную лодку наверх. И при таком ветре было замечательно, что они достигли столь многого без человеческих жертв, поскольку работы продолжались после того, как балластные цистерны начали затоплять.


В конце концов, конечно, каюты опустели, и Спаркс закрыл радиорубку. После этого у нас не было средств связи с внешним миром. Но кто-то принес портативный телевизор, и мы сгрудились вокруг него, слушая часовые новости, в которых описывалось скопление буксиров, кораблей и самолетов, все они ждали, чтобы выйти к нам, как только пройдет шторм. Ветер теперь был западный. Я не знаю, что это была за сила. Высоко на той платформе я почувствовал, что это превосходит все, что я когда-либо испытывал. Прогноз не был конкретным — ветры ураганной силы со скоростью более ста узлов. К настоящему времени депрессия усилилась до сокрушительных 938 миллибар; что еще хуже, скорость ее распространения замедлилась, и ожидалось, что она не покинет север Шетландских островов до полуночи.


Этаж буровой вышки, обычно являющийся демоническим центром активности с ревом чертежных работ, визгом лебедок, лязгом щипцов и вращением поворотного стола, теперь был тих и забит людьми. Но не молчаливый. На этой платформе было больше шума, чем когда-либо во время бурения "Северной звезды", ветер ревел в ней, выл в дверях, стучал и захлопывал листы укрытия из гофрированного железа, срывая их с места, унося прочь. А под нами трубная палуба, даже вертолетная палуба, превратилась в месиво пены, когда гребни с ревом врывались на борт.


Офис толкача был разрушен первым, море разломало его на спички, ветер подхватил его и швырнул обломки мимо нашего убежища. Трубу и большие отрезки обшивки раскручивали взад и вперед, пока из стальных настилов не вырвали поручни, и они не полетели за борт. Подиум был изогнут, как горка на гигантской детской площадке. И все это время мы работали над тем, чтобы крупные части оборудования не разболтались, укрепляли и закрепляли хлопающий щит из листового железа, который был единственной защитой, которая у нас была. Кругом хаос, и глухие удары волн , грохочущих под вышкой, разбивающихся о нее, можно было ощутить нашими телами, движение вызывало тошноту. Наполовину затопленная буровая установка вызывала ощущение мертвости. Это было похоже на падение скалы.


Один из рабочих, мужчина по имени Уолли, был первым, кто увидел землю. Это было вскоре после двух часов, и он лишь мельком увидел это. Я не сомневался в нем, потому что это было с подветренной стороны от нас, именно там, где и должно быть, и он сказал, что это было низко. По ручному компасу, который я захватил с собой, ветер все еще был западным, и, по моим расчетам, мы должны были пристать к берегу на западном побережье Бурры, возможно, чуть южнее его. Я подумал, что, возможно, он видел остров Гаврас, и мне захотелось, чтобы Йохан был с нами. Он бы знал, потому что Гавры отмечали вход в Клифт-Саунд и дом герцогини в Таинге. Но, на самом деле, это, должно быть, был остров Святого Ниниана.


Это краткое наблюдение, осознание того, что мы были так близки к катастрофе, окончательно подтолкнуло меня к отчаянному поступку — тому, что я хотел сделать, но не осмеливался из-за страха, что это убьет нас всех. Я посмотрел на Ханса, который, перегнувшись через мое плечо, изучал карту и помогал мне держать ее ровно на покрытом масляной пеной полу. "Прилив начинается чуть больше чем через час", - сказал я, и он кивнул, зная, что у меня на уме. Я знал, о чем он тоже думал — если бы только у нас был запасной якорь, если бы только мы могли использовать его сейчас, когда мы были на мелководье. Это могло бы удержать нас до отлива.


Но тогда, конечно, мы никогда бы не смогли выкинуть это за борт. Электричества не было, и в любом случае, кран, ближайший к лебедке № 4, уже был сорван с креплений, стрела наклонилась под странным углом и стучала взад-вперед. Я встал и, пошатываясь, подошел к Вильерсу, который вместе с группой мужчин укреплял стены офиса бурильщика. Я сказал ему, чего я хотел, и он кивнул, веселый и, казалось, почти наслаждающийся собой. "Ладно. Продолжайте". И он повернулся и продолжил свою работу, казалось бы, безразличный к риску и конечной цене, если мы выживем.


Казалось, прошла целая вечность, пока двое сварщиков висели в своих креслах, удерживаемые веревками, пока они работали своими горелками, прорезая наветренные опоры вышки. Они вырезали их по одному, и пока они работали над вторым, установка медленно поворачивалась. Был момент, когда я был уверен, что допустил ужасную ошибку в суждениях и что вся сотня с лишним футов стали рухнет на нас сверху. Стоя там, наблюдая за ними, я мысленно видел ужасный результат, когда вес корончатого колеса обрушился на плотную группу мужчин вокруг меня.


Но установка продолжала вращаться, и внезапно раздался раздирающий звук. Кто-то выкрикнул предупреждение. Натянулась веревка, и один из сварщиков размахнулся над нашими головами, его горелка все еще горела, чтобы ее остановил кислородный шланг, и, подняв глаза, я недоверчиво наблюдал, как вся конструкция Эйфелевой башни задрожала и начала двигаться, а корончатое колесо и "Тревеллер" головокружительно закачались в несущихся облаках. Скрежет стали о сталь, хлесткий треск ломающегося металла. А потом % все исчезло, просто так. Я не думаю, что кто-то из нас действительно видел, как это произошло. Только что это было там, а в следующую секунду над нашими головами ничего не было.


Прилив, должно быть, начался примерно в то время, когда вышка перевалилась через борт. И я думаю, что отсутствие этого, возможно, имело все значение, потому что при такой силе ветра, когда воздух почти затвердел от его мощи, вышка, должно быть, действовала как большой парус. В любом случае, чуть более часа спустя мы начали слышать глубокий громоподобный шум, похожий на артиллерийский обстрел. Это постепенно становилось громче, пока не превратилось в ужасающий, сокрушительный звук. Видимость была плохой, дождь и брызги проносились мимо нас, так что мы, казалось, почти попали в прибой разбивающихся волн, прежде чем увидели землю. Рев звука был тогда настолько оглушительным, что мы просто стояли там в ужасе, держась за то, за что цеплялись, застыв в неподвижности. И затем, с подветренной стороны от нас, сквозь разорванные и потрепанные железные листы, в пропитанном водой воздухе потемнело, огромная масса поднялась из водоворота разбитой воды.


С тех пор, как начался шквал звуков, мы с Гансом догадались, что это было — волны атлантического урагана, бьющиеся о почти тысячефутовые скалы Фитфул-Хед. Мы оба знали, что это могло означать, но теперь, когда мы все могли видеть саму возвышающуюся массу, я не думаю, что среди нас был человек, который не верил, что его последний час настал. Но, хотя это казалось таким близким, мы все еще находились за линией в десять морских саженей, и скалы двигались, проскальзывая мимо, буровую установку относило на юго-восток приливом со скоростью почти три узла. Вскоре мы смогли увидеть мыс Сиггар-Несс, и когда прилив пронес нас мимо него, там было открытое море, с нами были ветер и прилив, оба несли нас на юго-восток к Хорс-айленду и Самбургскому насесту.


Тогда было почти темно, и когда наступила ночь, в кромешной тьме ничего нельзя было разглядеть, все наши чувства были сосредоточены на ушах и ощущении буровой установки под ногами. Я не знаю, когда мы доберемся до места. Буровая установка была похожа на полузатопленный остов, и было такое столпотворение разбивающихся волн и ломающегося снаряжения, что невозможно было сказать, был ли хаос результатом гонки или мелководья. Но мне было все равно. Мы были в безопасности, и пока понтоны не налетели на риф, я был уверен, что такое массивное сооружение, как буровая вышка, выдержит это. И затем, внезапно, свет Самбурга оторвался от суши, его вращающийся луч окутал ореолом гонимые ветром брызги.


Светило отклонялось примерно на 20 °, и в течение очень короткого времени оно было прямо к северу от нас. Я знал тогда, что мы были % во власти великой приливной гонки, которая течет вокруг южной оконечности Шетландских островов. Я вспомнил, что читал все об этом в "Лоцмане", а на "Мэри Джейн" я нашел старую адмиралтейскую книгу о приливах и отливах: корабли в ней часто становятся неуправляемыми, а иногда и идут ко дну. Эти слова, несомненно, были написаны с учетом рыболовецких судов, но утверждение: этому следует уделять большое внимание, было так же применимо сейчас, как и тогда.


Когда мы вступили в гонку, приливное течение было с ветром, так что мы двигались на восток со значительной скоростью. Но Лоцман, которого я взял с собой из офиса инженера баржи, предупредил, что в Насесте прилив шел на восток только около трех часов. Затем было "затишье" примерно на полчаса, после чего приливный поток двигался на запад в течение девяти часов. Таким образом, у нас оставался лишь короткий период продвижения на восток. Наступило "затишье", и моря стало меньше, свет на Самбург-хед был размытым и почти неподвижным, азимут примерно 350 °.


В ту ночь я был убежден, что установка развалится. Вскоре после полуночи раздался ужасный треск металла, вся конструкция затряслась от серии ударов силового молотка. Цистерны с грязью сорвало течением. Они продолжали грохотать и ломаться час за часом, пока мы лежали, прижавшись друг к другу в поисках тепла, наши промокшие тела дрожали от холода. Это была ужасная ночь, и удары продолжались и продолжались.


Они, наконец, пробили себе дорогу и ушли за борт вскоре после четырех. Внезапно стало почти тихо. Волнение на море тоже уменьшалось, и Самбургское сияние относилось к северо-востоку. Мы были вне игры.


Час спустя мы снова были в нем. Течение повернуло и несло нас на восток. Дождя теперь нет, и видимость значительно улучшилась, мы могли проверять наш прогресс по направлению света. В течение чуть более часа она двигалась с северо-востока через север почти на северо-запад. Это было, когда нас, наконец, выбросило с Насеста восточным течением, и мы оказались с подветренной стороны суши. Ветер стих, и море вместе с ним.


Рассвет застал нас примерно в четырех милях к востоку от Самбург-Хед, разбитое судно, медленно уносимое приливом на север. Над нами пролетел "Нимрод" королевских ВВС, летевший низко, и час спустя первый буксир показался из-за горизонта. Мы приветствовали его, когда он проплыл совсем рядом. Но, хотя мы приветствовали прибытие буксира, мы были слишком замерзшими, слишком ошеломленными, чтобы что-либо предпринять по этому поводу. Железная лестница, ведущая на этаж вышки, исчезла, наш единственный путь вниз - скольжение по трубе. Ни у кого не хватило сил спуститься на веревке, продраться сквозь запутанные обломки и починить буксирный трос. Мы так долго бездействовали, что цеплялись за бездействие, скованные долгой, ужасной ночью, воспоминаниями о нашем страхе, о смерти, которую так чудом удалось предотвратить.


Не прошло и двух часов, как вокруг нас сновали три буксира и военный корабль, как люди поднялись к нам на борт, и одного за другим нас вытащили из нашего убежища, погрузили в шлюпки и доставили на борт эсминца. Вильерс был со мной на военно-морской лодке, и я помню свое удивление необычайной стойкостью этого человека, внезапным возвращением уверенности. Его лицо с квадратной челюстью было темным от щетины, глаза покраснели и налились кровью от сокрушительной силы ветра, а его правая рука, порезанная куском летящего металла, все еще была замотана повязкой, которую наложил Ленни. И все же он мог говорить о будущем, об огромных возможностях нефтяного месторождения, которое обнаружила Северная звезда.


Возможно, это была нервная реакция, слова лились из него, когда он думал вслух, но я не мог не восхищаться им. Если бы у него были телефоны рядом с ним, он бы отдавал приказы, добывал финансирование. 'Установка не имеет значения. Если бы мы потеряли полдюжины установок, их стоимость все равно была бы ничтожной. У меня все еще были бы торговые банкиры, которые из кожи вон лезли бы, чтобы одолжить мне денег.'


"Если вы потеряете буровые установки, - сказал я, - вы потеряете жизни".


Но он отмахнулся от этого. "Мы никого не потеряли. Не во время шторма, ни одного. И буровая установка покрыта Lloyds. Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы его починить?'


"Понятия не имею", - коротко ответил я. Мне было плевать на установку. Я беспокоился о герцогине, хотел убедиться, что она не сорвалась с якоря и не была вынуждена выйти в море в тот ночной водоворот.


Он провел рукой по лицу, стирая запекшуюся соль. "Я должен думать о будущем", - сказал он. "Что эта забастовка нефтяников значит для компании. Большая реорганизация, новое руководство." Затем он посмотрел на меня. "Место для кого-то вроде тебя". И он добавил: "Я многим тебе обязан, Рэндалл. И у тебя есть мозги, образование, финансовая подготовка, даже опыт работы на верфи. Умение обращаться с людьми тоже.' Теперь лодка замедляла ход, маневрируя, чтобы подойти вплотную к эсминцу, и он наклонился вперед. "Не хотели бы вы приехать в Лондон на несколько недель, чтобы прочувствовать обстановку?"


"Для чего?" - Тупо спросил я, думая о Гертруде.


"Я пока не знаю. Буровая установка для начала. Кто-то должен будет щелкать кнутом. Затем есть офис на шетландских островах. Это должно будет быстро расширяться. Это будет первоочередной задачей, и мне понадобится кто-нибудь с опытом работы на шетландских островах.- Он размышлял вслух. А потом он сказал: "В любом случае, ты поедешь со мной в Лондон. Мне понадобятся такие люди, как вы.'


Я посмотрел на него тогда, понимая, что он был серьезен. "Я подумаю об этом", - сказал я. Но я знал, что не сделаю этого. Нет, если бы у меня была Гертруда. Я мог бы справиться с этим, но я не мог представить, чтобы Гертруда вписывалась в ту жизнь, которую он мне предлагал. И Гертруда была всем, чего я хотел. Вот чему научила меня ночь. Она была скалой, за которую я сейчас цеплялся. Без Гертруды я бы снова плыл по течению. Но вместе, создавая что—то свое - служение, здесь, в этом диком, прекрасном мире, который мы оба понимали. Я думал о Таинге, том доме, корабле, стоящем вдали, и о вое, каким я однажды видел его в лунном свете из окна спальни. Это было то, чего я хотел, моя жизнь была стоящей и с целью. Не что-то, врученное мне в готовом виде и предназначенное только для управления, что-то не мое собственное.


Я взобрался на борт эсминца и спросил лейтенанта, который приветствовал нас, могу ли я воспользоваться корабельным радиоуправлением.


- Вы капитан Рэндалл с "Герцогини", не так ли? Ваш корабль прибудет к нам примерно через час. И у меня есть сообщение для тебя. Не могли бы вы уточнить у мистера Вильерса, должен ли он возобновить дежурство в режиме ожидания в соответствии с условиями чартера.'


Я посмотрел на Вильерса, и внезапно мы оба расхохотались.


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА


Северная звезда - это естественное продолжение предыдущих путешествий в поисках фона. Я был в Канаде в 1950 году, когда на открытой скважине в Ледюке горели факелы и первые буровые установки продвигались к месторождению Редуотер. Результатом стало Королевство Кэмпбелла. Шесть лет спустя я был на берегу в Омане с первой нефтяной экспедицией на аравийском побережье Индийского океана и написал "Обреченный оазис". Поэтому было неизбежно, что я увлекся поисками нефти у берегов моей родной земли.


Я начал писать "Северную звезду" осенью 1972 года с намерением закончить ее в конце 1974 года, но мировые события настигли меня — арабо-израильская война, нефтяные эмбарго, дефицит, рост цен. А в Британии забастовка шахтеров и трехдневная рабочая неделя, профсоюзы свергают правительство, всеобщие выборы. Внезапно нефть Северного моря оказалась у всех на устах, единственное светлое пятно в царящем мраке. В этих обстоятельствах я почувствовал, что необходимо продвигать книгу вперед, и если в нее вкрались какие-либо ошибки, то причина в этом.


Тем не менее, я получил большую техническую помощь. В первую очередь я в долгу перед Shell и сэром Дэвидом Барраном, который помог мне освободиться от их буровой установки Staflo на долгом буксире от Brent до Auk. Позже Таммо Аппельман, их эксперт по морскому дну, прояснил многие технические детали. Главный менеджер по разведке Tricentrol, А. Ф. Фокс, оказал большую помощь в определении местоположения для бурения North Star к западу от Шетландских островов, и я также в долгу перед ним за окончательную проверку технических характеристик бурения. А на северо-западе Шотландии сэр Реджинальд Роутс познакомил меня с маленьким северным портом напротив своего дома.


"Северная звезда" - так называлась моя установка, а также мой титул, с первой страницы написания, и здесь я столкнулся с трудностями. На поздней стадии я обнаружил, что на самом деле существует настоящая буровая установка под названием North Star. Это была буровая установка самоподъемного типа в Персидском заливе, принадлежащая оффшорной компании из Хьюстона, штат Техас. Однако их президент У. Х. Мур не высказал никаких возражений, когда я написал ему о своей проблеме, и я хотел бы выразить свою признательность за его понимание и подчеркнуть, что нет никакой связи между "полупогружной установкой North Star из моей истории и его самоподъемным устройством.


Наконец, я хотел бы поблагодарить Чарльза Форрета за его помощь в подготовке речи на Шетландских островах, Майка Бертона из Newington Trawlers и Ассоциации владельцев рыболовецких судов Лоустофта и капитана Мина за разъяснение оборудования и планировки герцогини, Джима Митчелла из Hull Daily Mail за справочную информацию о суде и многих других, кто помогал мне в течение очень напряженного периода написания этой книги, включая всех сотрудников Staflo, которые отдали мне свое время и знания.