# Хэммонд Иннес. Хэммонд Иннес сборник полный

Хэммонд Иннес

## Хэммонд Иннес. Хэммонд Иннес сборник полный

Хэммонд И. Крушение "Мэри Дир" 550k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Атлантическая ярость 626k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Троянский конь 445k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Земля, которую Бог дал Каину 628k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Высокая стойка 718k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Медуза 682k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Левкас 664k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Золотая замачка 687k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Королевство Кэмпбелла 643k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Голубой лед 355k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Сигнал тревоги при атаке 493k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Воздушный мост 653k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Одинокий лыжник 370k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Черный прилив 757k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Разгневанная гора 543k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Северная звезда 648k "Роман" Детектив, Приключения


Хэммонд Иннес

Крушение "Мэри Дир"


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРУШЕНИЕ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Я устала и очень замерзла; к тому же мне было немного страшно. Красные и зеленые навигационные огни отбрасывают странный свет на паруса. За ним не было ничего, пустота абсолютной тьмы, в которой море издавало негромкие шумы. Я расслабила затекшие ноги, посасывая кусочек ячменного сахара. Надо мной паруса раскачивались по призрачной дуге, хлопая взад-вперед, когда "Морская ведьма" переворачивалась и погружалась. Ветра едва хватало, чтобы раскачать лодку по воде, но волна, поднятая мартовскими штормами, была такой же сильной, как всегда, и мой онемевший мозг все время осознавал, что это было всего лишь затишье. Прогноз погоды на шесть часов был зловещим. Сообщалось, что в морских районах Роколл, Шеннон, Соле и Финистерре ожидается штормовой ветер. За светом нактоуза неясные очертания лодки простирались передо мной, сливаясь с липкой чернотой ночи. Я так часто мечтал об этом моменте. Но был март, и теперь, после пятнадцати часов в море в канале, волнение от обладания собственной лодкой ушло, съеденное холодом. Отблеск набегающей волны появился из темноты и ударился о стойку, швырнув брызги мне в лицо и бочком уйдя в черноту за кормой с шипением белой воды. Боже! Было холодно! Холодно и липко — и нигде ни звездочки.

Дверь чартерного отделения с грохотом распахнулась, и я увидел освещенный салон, на фоне которого вырисовывалась фигура Майка Дункана, обтянутая клеенкой, с дымящейся кружкой в каждой руке. Дверь снова захлопнулась, закрывая освещенный мир внизу, и темнота и море снова ворвались внутрь. - Суп? - Жизнерадостное веснушчатое лицо Майка внезапно возникло из ночи, бестелесно свисая в свете нактоуза. Он улыбнулся мне из складок своей балаклавы и протянул мне кружку. "Здесь хорошо и свежо после камбуза", - сказал он. И затем улыбка исчезла с его лица. - Что, черт возьми, это такое? - Он смотрел мимо моего левого плеча, уставившись на что-то за нашей кормой по левому борту. "Это не может быть луна, не так ли?"

Я резко обернулся. На границе видимости появилась холодная зеленая прозрачность, своего рода спектральный свет, от которого у меня перехватило дыхание во внезапной панике, когда все рассказы старых моряков о странных и пугающих вещах, увиденных в море, пронеслись в моей голове.

Свет становился все ярче, фосфоресцирующий и неземной — жуткое сияние, похожее на раздутого светлячка. И затем внезапно оно уплотнилось и затвердело, превратившись в зеленую булавочную головку, и я заорал Майку: "Алдис, быстро!" Это был навигационный огонь большого парохода по правому борту, и он направлялся прямо на нас. Теперь появились огни на ее палубе, затуманенные и желтые; и мягко, как приглушенный бой тамтама, звук ее двигателей донесся до нас низким, пульсирующим гулом.

Луч фонаря "Алдис" пронзил ночь, ослепив нас отраженным светом от плотного покрова тумана, который поглотил нас. Это был морской туман, который подкрался ко мне в темноте без моего ведома. В этом сиянии смутно проступила белизна носовой волны, а затем очертились неясные очертания самих носов. В одно мгновение я смог увидеть всю носовую половину корабля. Это было похоже на корабль-призрак, появляющийся из тумана, и тупой нос уже возвышался над нами, когда я повернул штурвал.

Мне показалось, что прошла вечность, пока я наблюдал за поворотом "Морской ведьмы", ожидая, когда кливер ляжет на другой галс и она повернет нос, и все это время я слышал, как приближается носовая волна. "Она собирается в нас врезаться! Господи! Она собирается ударить нас!" Я все еще слышу крик Майка, высокий и пронзительный в ночи. Он мигал "Алдис", направляя луч прямо на ее мостик. Вся надстройка была освещена, свет вспышками отражался от стеклянных иллюминаторов. А огромная масса парохода продолжала приближаться, с грохотом обрушиваясь на нас со скоростью добрых восьми узлов без остановки, без какого-либо изменения курса.

Грот-мачты и бизань-мачты с треском перевернулись. Теперь кливер был сбит с толку. Я оставил это так на мгновение, наблюдая, как ее голова расплачивается. Каждая деталь "Морской ведьмы", от кончика ее длинного бушприта до верхушки грот-мачты, была освещена зеленым светом фонаря по правому борту парохода, который теперь находился высоко над нами. Я отпустил левый кливер, подтягиваясь к правому борту, увидел, как наполняется парус, и тогда Майк закричал: "Берегись! Держитесь!" - раздался оглушительный рев, и на нас обрушилась стена белой воды. Оно пронеслось по кокпиту, поднимая меня с моего сиденья, ослабляя мою хватку на руле. Паруса описали сумасшедшую дугу; они раскачались так сильно, что гик и часть грота на мгновение скрылись за волной, в то время как тонны воды пролились на наши палубы; и совсем рядом пароход скользнул мимо, как утес.

"Морская ведьма" медленно выпрямлялась, когда вода стекала с нее белой пеной. Я все еще держался за руль, а Майк вцепился в заднюю планку, выкрикивая непристойности во весь голос. Его слова донеслись до меня как слабый звук на фоне мощного гула корабельных двигателей. А затем из ночи донесся другой звук — равномерный шум винта, частично выступающего из воды.

Я крикнул Майку, но он уже осознал опасность и снова включил Aldis. В его ярком свете мы увидели плиты, глубоко изъеденные ржавчиной, и заросшую сорняками отметину от Плимсолла высоко над водой. Затем пластины изогнулись к корме, и мы увидели, как лопасти винта рассекают волны, взбивая воду в клубящуюся пену. "Морская ведьма" задрожала, паруса обвисли. Затем она соскользнула с гребня волны в эту мельничную гонку, и лопасти завертелись совсем рядом с нашим левым бортом, взбивая белую воду над крышей каюты, бросая ее на грот.

Так было мгновение, а затем они унеслись в темноту за бушпритом, и мы остались качаться в разбитой воде корабельного кильватера. Луч "Олдис" высветил ее имя — МЭРИ ДИР — Саутгемптон. Мы ошеломленно смотрели на ее надпись с прожилками ржавчины, в то время как корма стала темной, а затем внезапно исчезла. После этого остался только гул ее двигателей, мягко пульсирующий и постепенно затихающий в ночи. Слабый запах гари на некоторое время задержался во влажном воздухе. "Ублюдки!" - закричал Майк, внезапно обретя голос. "Ублюдки!" - Он продолжал повторять это слово.

Дверь чартерного отделения скользнула в сторону, и появилась фигура. Это был Хэл. "С вами, мальчики, все в порядке?" Его голос — немного слишком спокойный, немного слишком жизнерадостный — слегка дрожал.

"Разве ты не видел, что произошло?" - закричал Майк.

"Да, я видел", - ответил он.

"Они, должно быть, увидели нас. Я направлял "Алдис" прямо на мостик. Если бы они были начеку—'

"Я не думаю, что они вели наблюдение. На самом деле, я не думаю, что на мостике кто-то был. ' Это было сказано так тихо, что на мгновение я не понял подтекста.

"Что вы имеете в виду — на мостике никого?" Я спросил.

Тогда он вышел на палубу. "Это было как раз перед тем, как носовая волна накрыла нас. Я знал, что что-то не так, и я добрался до чартерного дома. Я обнаружил, что смотрю в окно вдоль луча лампы "Алдис". Свет падал прямо на мостик. Я не думаю, что там кто-то был. Я никого не мог разглядеть.'

"Но Боже милостивый!" Я сказал. "Ты понимаешь, что говоришь?"

- Да, конечно, хочу. - Его тон был безапелляционным, немного военным. "Это странно, не так ли?"

Он был не из тех людей, которые выдумывают подобные вещи. Х. А. Лоуден — Хэл для всех своих друзей — был бывшим артиллеристом, полковником в отставке, который большую часть летних месяцев проводил на океанских гонках. У него был большой опыт плавания.

"Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, никто не управлял этим кораблем?" Тон Майка был недоверчивым.

"Я не знаю", - ответил Хэл. "Это кажется невероятным. Но все, что я могу сказать, это то, что на мгновение у меня был четкий обзор внутренней части мостика, и, насколько я мог видеть, там никого не было.'

Какое-то время мы ничего не говорили. Я думаю, мы все были слишком поражены. Идея о большом корабле, прокладывающем свой путь через кишащие камнями моря так близко к побережью Франции, без кого-либо у руля… Это было абсурдно.

Голос Майка, неожиданно практичный, нарушил тишину. "Что случилось с теми кружками супа?" Включился луч фонаря "Алдис", осветив кружки, лежащие в футе воды на дне кокпита. - Я, пожалуй, пойду приготовлю еще пива. - И затем, обращаясь к Хэлу, который стоял, полуодетый, прислонившись всем телом к картотеке: - А как насчет вас, полковник? Ты бы не отказался от супа, не так ли?'

Хэл кивнул. "Я никогда не отказываюсь от предложенного супа". Он наблюдал за Майком, пока тот не спустился вниз, а затем повернулся ко мне. "Я не против признать это сейчас, когда мы одни, - сказал он, - но это был очень неприятный момент. Как получилось, что мы вот так оказались прямо напротив ее носа?'

Я объяснил, что судно шло по ветру от нас, и мы не слышали шума его двигателей. "Первым, что мы увидели, был зеленый навигационный огонь по правому борту, приближающийся к нам из тумана".

"Нет сигнала о тумане?"

"В любом случае, мы этого не слышали".

"Странно!" Он постоял мгновение, его длинное тело вырисовывалось на фоне левого фонаря, а затем прошел на корму и сел рядом со мной на комингс кокпита. "Вы смотрели на барометр во время своей вахты?" - спросил он.

"Нет", - сказал я. - Что оно делает? - спросил я.

"Иду ко дну". Его длинные руки были обмотаны вокруг тела, обнимая матросскую майку. "С тех пор, как я спустился вниз, немного упало." Он поколебался, а затем сказал: "Вы знаете, этот шторм может обрушиться на нас довольно быстро."Я ничего не сказал, и он вытащил свою трубку и начал ее посасывать. "Скажу тебе откровенно, Джон, мне это не нравится". Спокойствие его голоса придало силы его мнению. "Если прогноз окажется верным и ветер вернется к северо-западному направлению, то мы окажемся на подветренном берегу. Я не люблю штормы, и мне не нравятся подветренные берега, особенно когда подветренным берегом являются Нормандские острова.'

Я подумал, что он хочет, чтобы я вернулся к французскому побережью, и я ничего не сказал; просто сидел, уставившись на карту компаса, чувствуя себя упрямым и немного напуганным.

"Жаль, что так получилось с кикером", - пробормотал он. "Если бы кикер не собрал вещи —"

"Зачем поднимать этот вопрос?" Это было единственное, что пошло не так с лодкой. "Ты всегда говорил, что презираешь двигатели".

Его голубые глаза, освещенные нактоузом, пристально смотрели на меня. - Я только хотел сказать, - мягко вставил он, - что, если бы "кикер" не собрал вещи, мы были бы сейчас на полпути через Ла-Манш и ситуация была бы совершенно иной.

"Ну, я не собираюсь ставить все на свои места".

Он вынул трубку изо рта, как будто хотел что-то сказать, а затем положил ее обратно и сел там, уставившись на меня своими немигающими голубыми глазами.

"Настоящая проблема в том, что вы не привыкли плавать на лодке, которая не была приспособлена для проведения океанских гонок". Я не хотел этого говорить, но я был зол, и мои нервы все еще были напряжены после инцидента на пароходе.

Между нами повисло неловкое молчание. Наконец он перестал сосать свою трубку. "Дело только в том, что мне нравится приезжать", - тихо сказал он. "Такелаж заржавел, канаты сгнили, а паруса—"

- Мы обсудили все это в Морле, - коротко сказал я. "Множество яхт пересекают Ла-Манш в состоянии похуже, чем "Морская ведьма".

"Не в марте с предупреждением о шторме. И не без двигателя. Он встал и пошел на нос до самой мачты, нагибаясь и хватаясь за что-то.

Раздался звук трескающегося дерева, а затем он вернулся и бросил часть фальшборта в кокпит к моим ногам. "Это сделала носовая волна". Он снова сел рядом со мной. "Этого недостаточно, Джон. Судно не было обследовано, и, насколько вам известно, корпус может быть таким же прогнившим, как и снаряжение, после двух лет лежания на французском илистом берегу.'

"Корпус в порядке", - сказал я ему. Теперь я был спокойнее. "Нужно заменить пару досок, и судно нуждается в ремонте. Но это все. Я исследовал ножом каждый дюйм ее тела, прежде чем купить. Древесина абсолютно прочная.'

- А как насчет креплений? - спросил я. Его правая бровь слегка приподнялась. "Только геодезист может сказать вам, были ли крепления —"

"Я же сказал тебе, я проведу ее обследование, как только мы прибудем в Лимингтон".

"Да, но это нам сейчас не поможет. Если этот шторм внезапно налетит на нас… Я предусмотрительный моряк, - добавил он. "Мне нравится море, но это не то существо, с которым я хочу позволять себе вольности".

"Ну, я не могу позволить себе быть благоразумным", - сказал я. "Не прямо сейчас".

Мы с Майком только что создали небольшую компанию по спасению, и каждый день, когда мы откладывали отправку лодки в Англию для переоборудования, был потерянным днем в нашем сезоне дайвинга. Он знал это.

"Я только предлагаю вам отклониться на один пункт от вашего прямого курса", - сказал он. На близком расстоянии мы можем почти дотянуть до Хануа на острове Гернси. Тогда мы сможем воспользоваться ветром, когда он повернет вспять, и убежать в поисках укрытия в Питер-Порт.'

Конечно… Я потерла рукой глаза. Я должен был догадаться, к чему он клонит. Но я устал, и происшествие на пароходе сильно потрясло меня. Было странно, что судно вот так проплыло прямо сквозь нас.

"Это не поможет вашему спасательному предприятию, если вы разобьете лодку". Голос Хэла прервал мои мысли. Он принял мое молчание за отказ. "Если не считать снаряжения, у нас не очень сильный экипаж".

Это было достаточно правдиво. Нас было только трое. Четвертый член экипажа, Иэн Бэрд, страдал морской болезнью с того момента, как мы покинули Морле. И это была большая лодка, рассчитанная на троих — сорокатонная. "Очень хорошо", - сказал я. "Мы направляемся на Гернси".

Он кивнул, как будто знал это с самого начала. "Тогда вам нужно будет взять курс на северо-65 градусов восточной долготы".

Я повернул штурвал, давая ей право руля, и наблюдал, как стрелка компаса поворачивается на новый курс. Должно быть, он прокладывал курс в картографическом бюро как раз перед тем, как пароход поравнялся с нами. "Я так понимаю, вы тоже рассчитали расстояние?"

- Пятьдесят четыре мили. И с такой скоростью, - добавил он, - мы доберемся туда задолго до рассвета".

Между нами воцарилось неловкое молчание. Я слышал, как он посасывает свою пустую трубку, но я не отрывал глаз от компаса и не смотрел на него. Черт возьми, я должен был сам подумать о Питере Порте! Но в Морле нужно было так много сделать, чтобы подготовить лодку… Я почти довел себя до изнеможения еще до того, как мы вышли в море.

"Тот корабль." Его голос донесся из темноты рядом со мной, немного неуверенный, заполняя брешь в моем молчании. - Чертовски странно, - пробормотал он. "Знаешь, если бы на борту действительно никого не было..." Он запнулся, а затем добавил полушутя: "Это был бы спасательный круг, который обеспечил бы тебя на всю жизнь". Мне показалось, я уловил серьезную нотку в его словах, но когда я взглянул на него, он пожал плечами и рассмеялся. "Ну, я думаю, мне пора снова ложиться спать". Он встал, и его "спокойной ночи" донеслось до меня из темной щели картотеки.

Вскоре после этого Майк принес мне кружку горячего супа. Он остался и разговаривал со мной, пока я пил его, дико рассуждая о "Мэри Дир". Затем он тоже повернулся, и чернота ночи сомкнулась вокруг меня. Неужели на мостике действительно никого не было? Это было слишком фантастично — пустой корабль, плывущий вверх по Ла-Маншу. И все же, в холоде и одиночестве, при бледном мерцании парусов, колышущихся надо мной, и унылом стекании тумана, конденсирующегося на полотне, все казалось возможным.

В три часа Хэл сменил меня, и в течение двух часов я спал, видя сны о тупых, ржавых носах, нависающих над нами, медленно, бесконечно падающих. Я проснулся в панике, в холодном поту, и некоторое время лежал, размышляя о том, что сказал Хэл. Было бы странно, если бы мы спасли корабль, просто так, прежде чем мы даже… Но я уже снова заснул, прежде чем эта идея успела хотя бы мелькнуть у меня в голове. И в одно мгновение меня тряхнуло, и я, спотыкаясь, вышел к штурвалу в отупляющий предрассветный час, все воспоминания о "Мэри Дир" были размыты и затуманены пронизывающим холодом.

Медленно наступал дневной свет, неохотный рассвет, на котором было видно, как тусклое, угрюмое море слегка вздымается, крутизна волны сглаживается. Ветер теперь был северным, но все еще слабым; и некоторое время ночью мы легли на другой галс.

Без десяти семь мы с Хэлом были в картографическом бюро для получения прогноза погоды. Все началось с предупреждения о штормовом ветре на западных подходах к Ла-Маншу; прогноз для нашего собственного района Портленда гласил: ветер сначала слабый, северный, позже сменяется северо-западным и усиливается до штормового. Хэл взглянул на меня, но ничего не сказал. В этом не было необходимости. Я проверил наше местоположение, а затем дал Майку курс на Питер-Порт.

Это было странное утро. Вокруг было много "скада", и к тому времени, как мы закончили завтракать, он довольно быстро двигался по небу. Однако на уровне моря ветра почти не было, так что при полной установке грота и бизани и большом кливере "янки" мы медленно продвигались по воде со скоростью всего три узла. Все еще был своего рода туман, и видимость составляла не более двух миль.

Мы мало разговаривали. Я думаю, мы все трое слишком хорошо осознавали угрозу моря. До Питер-Порта было еще тридцать миль. Тишина и отсутствие ветра были угнетающими. - Пойду еще раз проверю наше местоположение, - сказал я. Хэл кивнул, как будто эта мысль тоже приходила ему в голову.

Но изучение карты не помогло. Насколько я мог судить, мы находились в шести милях к северо-северо-западу от Рош-Дувр, этого нагромождения скал и подводных рифов, которое является западным форпостом Нормандских островов. Но я не мог быть уверен; мои расчеты слишком сильно зависели от прилива и свободы маневра.

И затем Майк выбил почву из-под ног в моих расчетах. "Там скала примерно в двух румбах по правому борту", - крикнул он мне. "Большое судно, торчащее из воды".

Я схватил бинокль и вылетел из штурманской рубки. - Где? - Во рту у меня внезапно стало резко и сухо. Если это были "Рош Дувр", то мы, должно быть, сели намного дальше, чем я думал. И это не могло быть ничем другим; все это было в открытом море между Рош-Дувр и Гернси. - Где? - спросил я. Я повторил.

"Вон там!" - показывал Майк.

Я зажмурился. Но я ничего не мог разглядеть. Облака на мгновение рассеялись, и странное солнечное сияние отразилось на маслянистой поверхности моря, сливая его с насыщенной влагой атмосферой. Горизонта не было; на границе видимости море и воздух слились воедино. Я смотрел в бинокль. "Я не могу этого видеть", - сказал я. "Как далеко отсюда?"

"Я не знаю. Теперь я потерял это. Но это было не больше мили.'

"Вы уверены, что это была скала?"

"Да, я так думаю. Что еще это могло быть?' Он смотрел вдаль, его глаза сузились из-за яркого блеска дымки. "Это была большая скала с чем-то вроде башни или пика посередине".

Фонарь Roches Douvres! Я взглянула на Хэла, сидящего за рулем. "Нам лучше сменить курс", - сказал я. Прилив несет нас вниз со скоростью около двух узлов. - Мой голос звучал напряженно. Если бы это был "Рош Дувр" и ветер стал чуть слабее, нас могло бы снесло прямо на риф.

Он кивнул и повернул штурвал. - По твоим подсчетам, это отбросило бы тебя на пять миль.

- Да.'

Он нахмурился. Он снял свой сюртук, и его седые волосы, стоявшие дыбом, придавали его лицу удивленный, озорной вид. "Я думаю, ты недооцениваешь себя как штурмана, но ты босс. Сколько ты хочешь, чтобы я выдержал?'

"По крайней мере, два очка".

- Есть старая поговорка, - пробормотал он: "Благоразумный моряк, когда сомневается, должен считать, что его расчеты верны". Он посмотрел на меня, вопросительно приподняв кустистые брови. "Мы не хотим пропустить Гернси, ты же знаешь".

Мной овладело настроение нерешительности. Может быть, это было просто напряжение долгой ночи, но я не был уверен, что делать лучше. "Ты это видел?" Я спросил его.

"Нет".

Я повернулся к Майку и снова спросил его, уверен ли он, что видел именно Рок.

"При таком освещении ни в чем нельзя быть уверенным".

"Но вы определенно что-то видели?"

- Да. Я уверен в этом. И я думаю, что на нем было что-то вроде башни.'

Сквозь влажную атмосферу просачивался бледный солнечный свет, придавая кабине неяркий блеск. - Тогда это, должно быть, "Рош Дувр", - пробормотал я.

"Смотрите!" - закричал Майк. "Вот оно — вон там".

Я проследил за линией его вытянутой руки. На границе видимости, освещенные бледным светом солнца, виднелись очертания скалы камбала с световой башней посередине. Я сразу же навел на него бинокль, но это была не более чем расплывчатая, туманная фигура — красноватый оттенок, мерцающий сквозь золотистую дымку. Я нырнул в картотеку и схватил карту, уставившись на очертания рифа Рош-Дувр. На протяжении целой мили к северо-западу от 92-футовой световой башни были отмечены высыхающие скальные выходы. Мы, должно быть, прямо на краю этих обнажений. "Держи курс на север, - крикнул я Хэлу, - и держись подальше от нее так быстро, как только сможешь".

- Есть, есть, шкипер. - Он крутанул штурвал, крикнув Майку, чтобы тот поправил простыни. Он смотрел через плечо на маяк "Рош Дувр", когда я выходил из картографического бюро. "Знаешь, - сказал он, - здесь есть что-то странное. На самом деле я никогда не видел Рош-Дувр, но я довольно хорошо знаю Нормандские острова, и я никогда не видел ни одной скалы, которая была бы такой красной.'

Я оперся о штурманскую рубку и снова навел на нее бинокль. Солнечный свет стал более позитивным. Видимость все время улучшалась. Тогда я ясно увидел это и почти рассмеялся от облегчения. "Это не скала", - сказал я. "Это корабль". Теперь в этом не было сомнений. Ржавый корпус больше не был размытым, он выделялся ясно и четко, и то, что я принял за световую башню, оказалось его единственной воронкой.

Мы все смеялись с чувством облегчения, когда вернулись на прежний курс. "Судя по виду, в дрейфе", - сказал Майк, когда перестал натягивать грот-лист и начал сворачивать его в рулон.

Это определенно выглядело так, потому что теперь, когда мы вернулись на прежний курс, ее положение, казалось, совсем не изменилось. Судно лежало к нам широким бортом, как будто удерживаемое там ветром, и, когда мы приблизились к нему и его очертания стали четче, я смог разглядеть, что оно неподвижно, покачиваясь на волнах. Наш курс оставил бы ее примерно в полумиле по правому борту. Я потянулся за стаканами. Что-то было в этом корабле ... что-то в его форме, в его ржавом корпусе и в том, как он казался немного опущенным на носу.

"Вероятно, откачивает воду из трюмов", - сказал Хэл неуверенным голосом, как будто он тоже был озадачен.

Я навел бинокль, и очертания судна подскочили ко мне. Это была старая лодка с прямым носом и чистым ходом на шеере. У нее была старомодная контркорма, беспорядочное нагромождение вышек вокруг мачт и слишком много надстроек. Ее единственная дымовая труба, как и мачты, была почти вертикальной. Когда-то судно было выкрашено в черный цвет, но теперь оно имело ржавый, неухоженный вид. В ней была какая-то безжизненность, которая заставляла меня надевать очки на глаза. А потом я увидел спасательную шлюпку. "Держи курс прямо на нее, будь добр, Хэл", - сказал я.

"Что-нибудь не так?" - спросил он, немедленно отреагировав на нотку нетерпения в моем голосе.

- Да. Одна из спасательных шлюпок вертикально свисает со шлюпбалок.' Это было нечто большее. Другие шлюпбалки были пусты. Я передал ему бинокли. "Взгляните на шлюпбалки на носу", - сказал я ему, и мой голос слегка дрогнул, вызвав странное чувство возбуждения.

Вскоре мы могли невооруженным глазом разглядеть пустые шлюпбалки и единственную спасательную шлюпку, свисающую с водопада. - Выглядит покинутым, - сказал Майк. "И у нее довольно низкий нос. Вы думаете— - Он оставил предложение незаконченным. Одна и та же мысль была у всех нас в головах.

Мы упали на ее середину. Название на носу корабля было настолько испорчено полосами ржавчины, что мы не смогли его прочесть. Вблизи она выглядела в плачевном состоянии. Ее ржавые носовые пластины были не в порядке, ее надстройка была повреждена, и она определенно была опущена носом, ее корма стояла высоко, так что мы могли видеть верхушку ее винта. Гирлянда проводов свисала с ее мачтовых вышек. Это было грузовое судно, и выглядело оно так, как будто его здорово поколотили.

Мы прошли примерно на расстоянии кабельтового от нее, и я окликнул ее через наш мегафон. Мой голос затерялся в тишине моря. Ответа не было. Единственным звуком было хлюпанье волны о ее борта. Тогда мы быстро налетели на нее, Хэл подрулил, чтобы пройти близко под ее кормой. Я думаю, мы все искали ее имя. И вдруг высоко над нашими головами появилась надпись с потеками ржавчины, точно так же, как это было ночью: "МЭРИ ДИР - Саутгемптон—.

Это было довольно большое судно, по крайней мере, 6000 тонн. Брошенное таким образом, оно должно было сопровождаться спасательным буксиром, корабли стояли наготове. Но другого судна в поле зрения не было. Она была одинока и безжизненна в двадцати милях от французского побережья. Я взглянул вдоль ее правого борта, когда мы выходили из-под ее кормы. Обе шлюпбалки были пусты, спасательные шлюпки исчезли.

"Тогда ты был прав", - сказал Майк, поворачиваясь к Хэлу, напряженным голосом. "Прошлой ночью на мостике никого не было".

Мы молча смотрели на нее, ускользая от нее, охваченные благоговейным чувством тайны. Веревочные обвалы одиноко свисали с пустых шлюпбалок. Из ее трубы неуместно поднимался тонкий шлейф дыма. Это был единственный признак жизни. - Должно быть, они покинули корабль как раз перед тем, как нас чуть не задавили, - сказал я.

"Но она шла полным ходом", - сказал Хэл, обращаясь больше к себе, чем к нам. "Вы не покидаете корабль, когда двигатели работают на полный вперед. И почему она не вызвала по радио помощь?'

Я думал о том, что полушутя сказал Хэл прошлой ночью. Если на борту действительно никого не было… Я стоял там, мои руки вцепились в ограждение, мое тело напряглось, когда я смотрел на нее, ища какой-нибудь признак жизни. Но там ничего не было; ничего, кроме тонкой струйки дыма, выходящей из трубы. Спасайте! Корабль водоизмещением 6000 тонн, дрейфующий и брошенный. Это было невероятно. И если бы мы могли привести его в порт своим ходом… Я повернулся к Хэлу. "Как вы думаете, вы могли бы посадить "Морскую ведьму" рядом с ней, достаточно близко, чтобы я мог достать один из этих водопадов?"

"Не будь дураком", - сказал он. "Там все еще довольно сильная зыбь. Вы можете повредить лодку, и если этот шторм...

Но сейчас я был не в настроении для осторожности. "Готовы!" - крикнул я. И затем: "Ли хо!" - Мы перешли на другой галс, и я послал Майка вниз, чтобы вытащить Йена из его койки. "Мы подберемся к ней вплотную", - сказал я Хэлу. "Я буду прыгать за канаты, пока вы будете ходить".

"Это безумие", - сказал он. "Вам предстоит подняться на палубу на чертовски большую высоту. И предположим, что ветер усилится. Возможно, я не смогу достать тебя...

"О, к черту ветер!" Я плакал. "Ты думаешь, я собираюсь упустить такой шанс?" Что бы ни случилось с беднягами, которые бросили ее, для Майка и меня это шанс всей жизни.'

Он уставился на меня на мгновение, а затем кивнул. "Ладно. Это твоя лодка." Мы направлялись обратно к кораблю. "Когда мы окажемся с подветренной стороны, - сказал Хэл, - нас довольно хорошо прикроют. У меня могут возникнуть некоторые трудности— - Тут он замолчал и взглянул на "Берджи".

Я сделал то же самое, потому что теперь у меня было другое отношение к лодке. Судно раскачивалось, вода с шумом вырывалась из-под носа, и брызги орошали носовую палубу. "Берджи" перекинуло на правый борт.

II Я сверился с компасом. "Вам не составит труда держаться от нее подальше", - сказал я. "Ветер сейчас северо-западный".

Он кивнул, его глаза поднялись к парусам. "Вы все еще полны решимости подняться на борт?"

- Да.'

"Ну, тебе лучше не задерживаться. Сейчас ветер несет какую-то тяжесть.'

"Я буду так быстро, как смогу", - сказал я. "Если вы хотите срочно отозвать меня, подайте сигнал противотуманным сигналом". Теперь мы развивали скорость всего четыре узла, и судно быстро приближалось. Я подошел к двери чартерного отделения и крикнул Майку. Он появился почти сразу. Йен стоял позади него, с побелевшим лицом и все еще выглядевший потным со своей койки. Я дал ему багор и сказал, чтобы он стоял на носу, готовый отчалить. "Мы пройдемся по нему как раз перед тем, как доберемся до него. Это избавит вас от нее, и вы снова будете готовы к противостоянию." Я снимал свои непромокаемые куртки. Ржавые борта "Мэри Дир" уже возвышались над нами. Казалось, что это адская высота для подъема. - Ну что, готовы? - спросил я. Я спросил.

- Примерно готовы, - сказал Хэл. И затем он повернул штурвал. "Морская ведьма" начала приносить свои плоды, медленно, очень медленно. На мгновение показалось, что она собирается проткнуть своим длинным бушпритом ржавые пластины парохода. Затем судно развернулось, и я повернул руль на правый борт, когда стрела качнулась. Теперь, когда мы были близко под "Мэри Дир", ветра было немного. Паруса лениво хлопали. Поперечные деревья почти царапали борта парохода, когда мы качались на волне. Я схватил факел и побежал к мачте, взобрался на поручень правого борта и встал там, в равновесии, мои ноги на фальшборте, руки вцепились в ванты. Ее путь пронес меня мимо водопада шлюпбалки на носу. Между мной и бортом корабля все еще оставалось расстояние в несколько ярдов. Хэл медленно закрыл ее. Высунувшись, я наблюдал, как ко мне приближается хвостовая шлюпбалкаопадающая. Раздался треск, когда кончики наших поперечных деревьев врезались в плиты над моей головой. Первое из падений произошло рядом со мной. Я высунулся наружу, но они были на добрый фут вне моей досягаемости. "На этот раз!" Хэл закричал. Поперечные деревья снова задрожали. Я почувствовал толчок от этого через саван, за который цеплялся. А потом моя рука сомкнулась на канатах, и я отпустил их, тяжело привалившись к борту корабля, поднявшаяся волна намочила меня до колен. "Хорошо!" Я закричал.

Хэл кричал Йену, чтобы тот отчаливал. Я видел, как он яростно дергает багром. Затем конец стрелы ударил меня между лопаток, от чего я чуть не потерял контроль. Я подтянулся с отчаянной настойчивостью, боясь, что корма может качнуться и раздавить мои ноги о борт корабля. Прямо под моими ногами раздался треск дерева, а затем я увидел, что "Морская ведьма" была чистой и выделялась вдали от корабля. "Не задерживайся!" - крикнул Хэл.

"Морская ведьма" уже кренится по ветру, вода отбрасывает пену от носа, а за кормой виден белый кильватерный след, когда она набирает скорость. "Я буду так быстро, как смогу", - крикнул я ему в ответ, а затем начал подниматься.

Этот подъем казался бесконечным. "Мэри Дир" все время кренит, так что в одну минуту меня подбрасывало над морем, а в следующую меня швыряло о железные пластины ее борта. Были моменты, когда я думал, что у меня ничего не получится. И когда, наконец, я добрался до верхней палубы, "Морская ведьма" была уже в полумиле от нас, хотя Хэл развернул ее по ветру и прижимал так, что все ее паруса дрожали.

Море больше не было гладким, как масло. На вершинах волны формировались небольшие волны, разбиваясь о белые узоры. Я знал, что у меня не так много времени. Я сложил ладони рупором у рта и крикнул: "Мэри Дир! Эй! Есть ли кто-нибудь на борту?" Чайка беспокойно заерзала на одном из вентиляторов, наблюдая за мной глазом-бусинкой. Не было никакого ответа, ни звука, кроме хлопанья двери в кормовую рубку взад-вперед, равномерного, как метроном, и удара спасательной шлюпки о левый борт. Было очевидно, что судно покинуто. Все свидетельства заброшенности были там, на палубе — пустые водопады, обрывки одежды, буханка хлеба, лежащая в шпигате! кусок сыра, втоптанный в палубу, полуоткрытый чемодан, из которого высыпались нейлоновые чулки и сигареты, пара морских ботинок; они оставили ее в спешке и ночью.

Но почему?

На мгновение меня охватило чувство неловкости — покинутый корабль со всеми его тайнами, вся его мертвая неподвижность — я почувствовал себя незваным гостем и быстро оглянулся в сторону "Морской ведьмы". Теперь она была не больше игрушки в свинцовой необъятности моря и неба, и ветер начинал стонать в пустом корабле — поторопись! поторопись!

Быстрый поиск, а затем должно быть принято решение. Я побежал на нос и вскарабкался по трапу на мостик. Рулевая рубка была пуста. Странно, но для меня это стало шоком. Там все было таким обычным: пара грязных чашек на полке, трубка, аккуратно положенная в пепельницу, бинокль, положенный на сиденье капитанского кресла, - и телеграф машинного отделения, установленный на полный вперед. Казалось, что в любой момент рулевой мог вернуться и занять свое место у штурвала.

Но снаружи было достаточно доказательств в виде сильной погоды. Все левое крыло мостика было разворочено, трап прогнулся и перекосился, а внизу, на верхней палубе, море практически сорвало обшивку с носовых трюмов, и тросовый трос лежал, размотанный петлями, как проволока Даннерта. И все же само по себе это не объясняло того, что судно было брошено; другая брезентовая крышка люка была частично смонтирована, и вокруг валялась свежая обшивка, как будто вахта на палубе только что ушла на чашку чая.

Штурманский зал в задней части рулевой рубки не пролил света на загадку; на самом деле, наоборот, потому что вахтенный журнал был открыт на последней записи: 20.46 часов — маяк Ле-Во по курсу 114 градусов, примерно 12 миль. Ветер юго-восточный силой 2. Море умеренное. Видимость хорошая. Изменил курс на Нидлс — 33 градуса северной широты. Дата была 18 марта, и время показывало, что эта запись была сделана всего за час и три четверти до того, как "Мэри Дир" чуть не задавила нас. Записи в судовом журнале делались каждый час, так что, что бы ни заставило их покинуть корабль , это произошло между девятью и десятью прошлой ночью, вероятно, как раз в то время, когда сгущался туман.

Просматривая журнал, я не нашел ничего, что указывало бы на то, что судно придется покинуть. Были постоянные штормы, и они сильно пострадали. Но это было все. Уход в дрейф из-за опасного моря, волны иногда разбиваются о мостик. Налив воды в трюм № 1. Насосы не справляются сами по себе. Эта запись за 16 марта была худшей. Сила ветра была указана как сила 11 в течение двенадцати часов подряд. И до этого, с тех пор как они покинули Средиземное море через проливы, ветер никогда не опускался ниже силы 7, что означает умеренный шторм, и несколько раз регистрировался как сила 10, сильный шторм. Насосы продолжали работать все это время.

Если бы они покинули корабль во время шторма 16 марта, это было бы понятно. Но судовой журнал показал, что они обогнули Ушант утром 18 марта в ясную погоду при умеренном волнении и силе ветра 3. Была даже заметка — насосы продвигаются хорошо. Расчистка обломков и ремонт крышки люка номер один.

В этом не было никакого смысла.

Вспомогательный коридор вел на верхний уровень, или шлюпочную палубу. Дверь в капитанскую каюту была открыта. Комната была опрятной, все на своих местах; никаких признаков поспешного отъезда. Со стола мне улыбнулось девичье лицо в большой серебряной рамке, ее светлые волосы отражали свет, а внизу фотографии она нацарапала: "Для путешествий, запрещенных папой, и скоро возвращайся". Любовь — Джанет. На раме была угольная пыль, еще больше ее было на столе, и она размазалась по папке с бумагами, которая оказалась грузовой декларацией, свидетельствующей о том, что "Мэри" "Дир" погрузил хлопок в Рангуне 13 января и направлялся в Антверпен. На подносе, заполненном бумагами, лежало несколько почтовых открыток, вскрытых ножом. Это были английские почтовые открытки с лондонским штемпелем, адресованные капитану Джеймсу Таггарту, эсэсовцу Мэри Дир в Адене, написанные тем же неровным, довольно округлым почерком, что и внизу фотографии. А под письмами, среди массы бумаг, я нашел листы отчета, написанные мелким аккуратным почерком и подписанные Джеймсом Таггартом. Но они освещали только рейс из Рангуна в Аден. На столе рядом с подносом лежало запечатанное письмо, адресованное мисс Джанет Таггарт, Университетский колледж, Гауэр-стрит, Лондон, WC1. Оно было написано другим почерком, и на конверте не было марки. Все эти мелочи, эти маленькие домашние детали… Я не знаю, как это выразить — они к чему-то добавились, к чему-то, что мне не понравилось. Там была та каюта, такая тихая, в атмосфере которой все решения, которые управляли кораблем на протяжении всей ее жизни, все еще присутствовали — и сам корабль был тих, как могила. А потом я увидел плащи, висящие на двери, два синих плаща офицеров торгового флота , висящие бок о бок, один намного больше другого.

Я вышла и хлопнула за собой дверью, как будто, закрыв ее, я могла отгородиться от своего внезапного, беспричинного страха. "Эй! Есть ли кто-нибудь на борту? - Мой голос, высокий и хриплый, эхом разнесся по сводам корабля. Ветер стонал мне с палубы. Поторопись! Я должен спешить. Все, что мне нужно было сделать, это проверить двигатели сейчас, решить, сможем ли мы поднять его в воздух.

Я, спотыкаясь, спустился в темный колодец соседнего коридора, следуя за лучом своего фонарика, осветившим открытую дверь салона, где я мельком увидел все еще накрытые места и поспешно отодвинутые стулья. В затхлом воздухе витал слабый запах гари. Но его принесли не из кладовой — огонь погас, плита остыла. Мой фонарик сфокусировался на полупустой банке "булли", лежащей на столе. Там были масло, сыр, буханка хлеба с коркой, вся покрытая угольной пылью; угольная пыль на ручке ножа, которым его резали, угольная пыль на полу.

"Есть ли кто-нибудь поблизости?" Я закричал. "Эй! Там есть кто-нибудь?" - Нет ответа. Я вернулся в межпалубный проход, который тянулся вдоль средней части корабля по левому борту. Было тихо и черно, как в шахте. Я начал спускаться по нему, а потом остановился. Это было снова — звук, который я осознавал, но о котором не думал; звук, похожий на шорох гравия. Это эхом отозвалось в корпусе корабля, как будто где-то на дне моря сдвинулись стальные пластины. Это был странный, сверхъестественный звук, и он внезапно прекратился, когда я шел дальше по аллее, так что в вакууме внезапной тишины я снова услышал вой ветра.

Дверь в конце переулка распахнулась в ответ на качку корабля, впуская проблеск дневного света. Я направился к нему, осознавая, что едкий запах гари усилился, пока он полностью не перекрыл затхлую смесь горячего масла, несвежей стряпни и морской сырости, которая пропитывает межпалубные пространства всех грузовых судов. Пожарный шланг, прикрепленный к гидранту возле двери машинного отделения, змеился на корму по лужам воды и исчезал через открытую дверь на палубе с колодцами за ней. Я последовал за ним. При дневном свете я увидел, что люк номер Три сгорел и почернел, наполовину съеденный огнем, а люк номер Четыре был частично открыт. Пожарные шланги вились по палубе, исчезая в открытом смотровом люке трюма номер три. Я спустился на несколько ступенек вниз по вертикальной лестнице, светя фонариком. Но не было ни дыма, ни зловещего свечения, а едкие пары огня имели затхлый, вымытый запах, смешанный с резким запахом химикатов. Пустой пеногаситель опрокинулся на бок, стукнувшись о сталь обшивки переборки. Мой фонарик осветил черную яму трюма, доверху заваленную обугленными и промокшими тюками хлопка, и оттуда доносился звук плещущейся воды.

Пожар был потушен — не было даже струйки дыма. И все же корабль был брошен. Это не имело смысла. Я думал о прошлой ночи, о том, как запах гари остался в тумане после того, как корабль прошел мимо нас. И на столе капитана и на камбузе была угольная пыль. Кто-то, должно быть, потушил тот пожар. Я побежал обратно к двери машинного отделения, вспоминая скрежещущий звук перемещаемого гравия. Мог ли это быть уголь? Был ли кто-нибудь внизу, в кочегарном трюме? Где-то на корабле хлопнул люк, или, может быть, это была дверь. Я вошел внутрь, на мостик, который нависал над черной бездной машинного отделения, пересеченный стальными решетками и вертикальными трапами. "Эй!" - закричал я. "Эй, там!"

Ответа нет. Мой фонарик высветил блеск полированной латуни и более тусклый блеск полированной стали среди неясных очертаний двигателей. Также никакого движения… только шум воды, которая издавала негромкие журчащие звуки, когда плескалась о крен судна.

Я колебался, раздумывая, стоит ли спускаться в кочегарный отсек, удерживаемый там чем-то вроде страха. И именно тогда я услышал шаги.

Они медленно пошли по проходу по правому борту — сапоги глухо стучали по стальному настилу; тяжелая, волочащаяся поступь миновала дверь машинного отделения, направляясь на нос к мостику. Звук шагов постепенно затих вдали и затерялся в плеске воды в трюмах далеко подо мной.

Прошло не более двадцати секунд, пока я оставался там, парализованный, а затем я бросился к двери, рывком распахнул ее и нырнул в переулок, в спешке спотыкаясь о ступеньки, роняя фонарик и прижимаясь к дальней стене с силой, которая почти оглушила меня. Факел упал в лужу ржавой воды и лежал там, светясь в темноте, как светлячок. Я наклонился, поднял его и посветил в коридор.

Там никого не было. Луч освещал всю темную длину, вплоть до трапа, ведущего на палубу, и коридор был пуст. Я кричал, но никто не ответил. Корабль качнулся со скрипом дерева и плеском воды, и надо мной, приглушенный, я услышал ритмичное хлопанье двери в кормовую рубку. И затем до меня донесся слабый, очень далекий звук, в котором слышалась нотка настойчивости. Это был сигнальный рожок "Морской ведьмы", сигнализирующий мне о возвращении.

Я споткнулся на носу и, когда приблизился к трапу, ведущему на палубу, вой противотуманного рожка смешался с шумом ветра, бушующего в надстройке. Поторопись! Поторопись! Теперь в этом была большая срочность; срочность в шуме ветра, в реве сирены.

Я добрался до трапа, начал подниматься — когда увидел его. В колеблющемся луче моего фонарика на мгновение вырисовались его очертания - темная фигура, неподвижно стоящая в нише дверного проема, черная, с белым отблеском в глазах.

Я остановился, потрясенный до неподвижности — вся тишина, все призрачное безмолвие этого мертвого корабля сжимало мне горло. И тогда я направил луч фонарика полностью на него. Он был крупным мужчиной, одетым в рефрижераторную куртку и морские ботинки, почерневшим от угольной пыли. По его лицу струился пот, оставляя грязные дорожки, как будто он плакал крупными слезами, а кость на лбу блестела. Вся правая сторона его челюсти была в синяках и запекшейся крови.

Он внезапно двинулся с огромной скоростью, стремительно налетел на меня. Факел был выбит у меня из рук, и я почувствовала затхлый запах пота и угольной пыли, когда его сильные пальцы схватили меня за плечи, поворачивая меня, как ребенка, поворачивая мою голову к холодному дневному свету, который лился по трапу. - Чего ты хочешь? - потребовал он резким, скрипучим голосом. "Что ты здесь делаешь?" Кто ты? - Он яростно встряхнул меня, как будто, встряхнув, мог докопаться до правды.

"Я Сэндс", - выдохнула я. "Джон Сэндс. Я пришел посмотреть...

- Как вы попали на борт? - В его хриплом голосе звучали властные нотки, а также жестокость.

"У водопада", - сказал я. "Мы заметили дрейфующую "Мэри Дир", а когда увидели, что спасательных шлюпок нет, подошли к борту, чтобы разобраться".

- Расследуйте! - Он свирепо посмотрел на меня. - Тут нечего расследовать. - И затем быстро, все еще сжимая меня в объятиях: - Хиггинс с тобой? Ты подобрал его? Ты поэтому здесь?'

- Хиггинс? - спросил я. Я уставилась на него.

- Да, Хиггинс.' В том, как он произнес имя этого человека, была какая-то отчаянная жестокость. "Если бы не он, я бы уже довез ее в целости и сохранности до Саутгемптона. Если с вами Хиггинс... - Он внезапно остановился, склонив голову набок, прислушиваясь. Звук сирены был теперь ближе, и голос Майка окликал меня. - Они зовут тебя. - Его хватка на моих плечах конвульсивно сжалась. "Что у вас за лодка?" - требовательно спросил он. - Что это за лодка? - спросил я.

"Яхта". И я добавил невпопад: "Ты чуть не задавил нас прошлой ночью".

"Яхта!" - Затем он отпустил меня с легким вздохом, похожим на вздох облегчения. "Что ж, тебе лучше вернуться к этому. Поднимается ветер.'

"Да", - сказал я. "Нам нужно поторопиться — нам обоим".

"Мы оба?" Он нахмурился.

"Конечно", - сказал я. "Мы заберем тебя, и когда доберемся до Питер-Порта..."

- Нет! - Слово сорвалось с его губ. - Нет. Я остаюсь на своем корабле.'

"Вы капитан, не так ли?"

"Да". Он наклонился, поднял мой фонарик и передал его мне. До нас донесся слабый голос Майка, странно бестелесный крик из внешнего мира. Ветер был низким, завывающим. "Лучше поторопиться", - сказал он.

"Тогда пошли", - сказал я. Я не мог поверить, что он был настолько глуп, чтобы остаться. Он ничего не мог поделать.

"Нет. Я не ухожу.' А затем немного дико, как будто я был иностранцем, на которого нужно было прикрикнуть: 'Я не ухожу, говорю вам'.

"Не будь дураком", - сказал я. "Ты не сможешь сделать здесь ничего хорошего — не в одиночку. Мы направляемся в Питер-Порт. Мы можем доставить вас туда через несколько часов, и тогда вы сможете.

Он покачал головой, как загнанный зверь, а затем махнул мне рукой, как бы давая знак уходить.

"Надвигается шторм".

"Я знаю это", - сказал он.

"Тогда, ради бога, чувак… это ваш единственный шанс освободиться. И поскольку он был капитаном и, очевидно, думал о своем корабле, я добавил: "Это единственная надежда и для корабля тоже. Если вы в ближайшее время не пришлете к нему буксир, его вынесет прямо на Нормандские острова. Ты можешь принести гораздо больше пользы...

"Убирайтесь с моего корабля!" - Внезапно он задрожал. "Слезь с нее, ты слышишь? Я знаю, что я должен сделать.'

Его голос был диким, а манеры внезапно стали угрожающими. Я еще мгновение стоял на своем. - Значит, к вам приближается помощь? Я спросил. И когда он, казалось, не понял, я спросил: "Вы вызвали по радио помощь?"

Последовало секундное колебание, а затем он сказал: "Да, да, я запросил по радио помощь. А теперь уходи.'

Я колебался. Но мне больше нечего было сказать, и если бы он не пришел… Я остановился на полпути вверх по трапу. "Клянусь Богом, ты передумаешь?" Я сказал. В темноте подо мной показалось его лицо — сильное, жесткое лицо, все еще молодое, но с глубокими морщинами, прорезавшимися от истощения. Он выглядел отчаявшимся и в то же время странно жалким. "Давай, парень, пока у тебя есть шанс".

Но он не ответил; просто отвернулся и оставил меня там. И я поднялся по трапу, чтобы выдержать тяжесть ветра, завывающего на палубе, и увидел море, покрытое белыми барашками, а "Морскую ведьму" сильно качало в двух кабельтовых от берега.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Я оставался слишком долго. Я понял, как только "Морская ведьма" повернулась, чтобы подобрать меня. Судно с ревом неслось с подветренной стороны, большой кливер "янки" глубоко погрузил нос в вздымаемые ветром воды, его длинный бушприт врезался в гребни волн, рассекая их и поднимая вихрь брызг. Хэл был прав. Мне никогда не следовало подниматься на борт корабля. Я побежал к водопаду, проклиная сумасшедшего, который отказался, чтобы его сняли. Если бы он поехал со мной, в этом был бы какой-то смысл.

"Морская ведьма" накренилась от порыва ветра, когда Хэл боролся с рулем, разворачивая судно по ветру, все его паруса бешено хлопали. "Большой янки" наполнился треском, подобным пистолетному выстрелу, накренив лодку так, что во впадине волны показались все заросшие водорослями голенища ботинок; а затем большой парус треснул поперек и в одно мгновение был разорван в клочья. Ветер был сильным, порывы переходили в шторм, и судно уже должно было быть зарифлено, но у них не было надежды зарифиться, только у них троих. С их стороны было безумием пытаться присоединиться к нам. Я никогда не видел, чтобы море поднималось так быстро. Но Майк махал мне, подавая знак рукой вниз, а Хэл стоял у штурвала, подтягивая судно к борту корабля, грот дрожал, едва заправленный, остатки "Янки" развевались на растяжках от форштевня. Тогда я ухватился за один из водопадов и перевалился через борт, скользя вниз, перебирая руками, пока волна не намочила меня до пояса, и я посмотрел вверх и увидел, что ржавые плиты возвышаются надо мной, высокие, как утес.

Теперь я мог слышать "Морскую ведьму", слышать шлепки ее носа, когда она ударялась о волну, и сильный, нарастающий шум от ее прохождения по воде. Послышались крики, и через плечо я увидел, как она идет по ветру, теперь совсем близко, ее нос не желал отклоняться, бушприт почти касался бортов парохода. Порыв ветра налетел на меня, грот-гик перевернулся, паруса внезапно наполнились, и судно пронеслось мимо меня в добрых двадцати ярдах от того места, где я цеплялся, отвратительно раскачиваясь в воздухе. Хэл кричал на меня. "Ветер... сильный… корабль разворачивается."Это все, что я уловил, и все же он был так близко, что я мог видеть, как вода стекает с его непромокаемой куртки, мог видеть его голубые глаза, широко раскрытые и испуганные из-под его юго-западного плаща.

Майк расправил простыни, и лодка с ревом понеслась по ветру. Вися там, пропитанный морской водой, выброшенной с вершин волн, разбивающихся о борт корабля, я чувствовал, как тяжесть ветра прижимает меня к ржавому корпусу. При каждом броске мне приходилось напрягаться, чтобы выдержать удар от того, что мое тело бросало на нее. Постепенно я понял, что произошло. Ветер раскачивал "Мэри Дир" бортом вперед; и я находился с наветренной стороны, подвергаясь всей силе усиливающегося шторма.

"Морская ведьма" снова пошла кругом, и мне захотелось крикнуть Хэлу, чтобы он не валял дурака, что это никуда не годится. Теперь, когда "Мэри Дир" качнуло, подходить к борту было опасно, поскольку ветер прижимал яхту к кораблю. Но все, что я делал, это молился, чтобы он сделал это, потому что я знал, что не смогу долго там висеть. Канаты становились скользкими от воды, и было ужасно холодно.

Я не знаю, как Хэлу это удалось, но, несмотря на отсутствие передних парусов, чтобы развернуть "Мэри Дир" носом, он развернул "Мэри Дир" почти без всякой возможности на расстоянии броска камня от того места, где я цеплялся. Затем он позволил ей дрейфовать по ветру. Это был превосходный образец мореходства. Был момент, когда ее корма была почти в пределах моей досягаемости. Я думаю, что я мог бы это сделать, но в этот момент крен "Мэри Дир" швырнул меня к ее бортам, и я крепко прижался к влажному холоду ее корпуса, в то время как знакомая стойка моей лодки скользнула в сторону, когда Хэл подхватил ее снова двигаемся, чтобы не дать ей разбиться вдребезги о корабль. "Нехорошо... не смею... слишком опасно… Питер Порт."Отрывистые обрывки криков Хэла донеслись до меня сквозь ветер, когда я был освобожден от борта корабля и раскачивался над водой, прямо над тем местом, где всего несколько секунд назад была корма "Морской ведьмы". Я хотел крикнуть ему, чтобы он попробовал еще раз, всего один раз. Но я знал, что это рисковало лодкой и их жизнями тоже. "Хорошо", - крикнул я. "Сделайте из Питера портвейн. Удачи!'

Он что-то крикнул в ответ, но я не расслышал, что именно. "Морская ведьма" уже исчезала за носом парохода, быстро двигаясь со всеми убранными парусами, а ветер гнал ее на большой разворот грота. Я быстро взглянул на возвышающуюся над моей головой железную стену, а затем начал карабкаться, пока у меня еще оставались силы.

Но каждый раз, когда корабль кренился, меня отбрасывало к борту. Это дало мне дополнительную опору, сильно расплющив о ржавые плиты, но это побило меня, выбив из меня дух. И каждый раз, когда меня вытаскивали, потеря покупки чуть не сбивала меня с ног, потому что мои пальцы онемели от холода, а руки и колени дрожали от напряжения, вызванного слишком долгим пребыванием там. Волны разбивались, обдавая меня ледяными брызгами, и иногда зеленая вода выплескивалась на борт корабля и охватывала меня по пояс, пощипывая по мере того, как спадала.

Я прошел всего несколько футов, а затем меня наконец остановили. Я не мог подниматься дальше. Прижавшись к борту корабля, я ухватилась за веревку дрожащими ногами и, отпустив ее одной рукой, подтянула свободный конец, натянув его между ног и перекинув через плечо. Это сняло напряжение с моих рук. Но это не вернуло меня на палубу корабля. Тогда я начал кричать, но звук моего голоса унесло ветром. Я знал, что этот человек, возможно, не слышал меня, но я все равно продолжал кричать, молясь, чтобы он пришел. Он был моей единственной надеждой. И тогда я перестал кричать, потому что у меня не осталось дыхания — потрясенный и в синяках, одно мгновение качался над бурлящими водами, а в следующее ударился о борт корабля, до меня медленно дошло, что это конец.

Трудно бояться чего-то, что неизбежно. Ты принимаешь это, и все тут. Но я помню, как думал, какая это была ирония; море было для меня текучим, тихим, невозмутимым миром, сквозь который я скользил по зеленым коридорам к более темным глубинам, вниз по высоким рифовым стенам с рыбами, ослепляющими всеми яркими красками поверхности, вплоть до темных очертаний затонувших кораблей, покрытых коркой ракушек. Теперь это была бушующая ярость гиганта, поднимающегося на дыбы ко мне, вцепившегося в меня, пенящегося и злого.

И затем надежда внезапно появилась в прикосновении моей руки к ржавым плитам. Кровь каплями сочилась с костяшек моих пальцев, чтобы быть смытой ослепляющим потоком брызг, и я зачарованно смотрела, как чешуйка ржавчины отслаивалась от царапающего моего тела движения вверх. Я не поднимал глаз. Я не двигался из-за страха, мне показалось, что меня вытаскивают наверх. Но когда море больше не достигало меня, когда оно разбивалось о борт корабля, я знал, что это правда. Тогда я поднял глаза и увидел, что шлюпбалки втянуты на борт, увидел, как натянутые канаты перемещаются через ограждение.

Медленно, фут за раз, меня поднимали, пока, наконец, моя голова не оказалась на одном уровне с палубой, и я не взглянул в изможденное лицо и дикие темные глаза капитана "Мэри Дир". Он перетащил меня через борт, и я рухнула на палубу. До тех пор я и не подозревал, насколько удобными могут быть железные плиты палубы. "Лучше надень что-нибудь сухое", - сказал он.

Он поднял меня на ноги, и я стояла там, пытаясь поблагодарить его. Но я был слишком измотан, слишком окоченел от холода. У меня стучали зубы. Он обхватил мою руку вокруг своей шеи и почти потащил меня по палубе вниз, к одной из офицерских кают. "Угощайся, чем хочешь", - сказал он, опуская меня на койку. "Райс был примерно твоего роста". Он постоял надо мной мгновение, хмуро глядя на меня, как будто я была какой-то проблемой, которую нужно было решить. Потом он бросил меня.

Я откинулся на спину, усталость отяжелила мои веки, затуманивая сознание. Но в моем теле не осталось тепла, и холодная насквозь промокшая одежда заставила меня подняться с койки, раздеться и вытереться полотенцем. Я нашла сухую одежду в ящике и надела ее: шерстяное нижнее белье, рубашку, пару брюк и свитер. По мне разлилось сияние, и мои зубы перестали стучать. Я взял сигарету из пачки на столе и закурил, снова откинувшись на спинку койки, с закрытыми глазами, с наслаждением затягиваясь. Тогда я почувствовала себя лучше — не беспокоилась о себе, только о "Морской ведьме". Я молил Бога, чтобы она благополучно добралась до Питер-Порта.

Меня клонило в сон от внезапного тепла; в каюте было душно и пахло застарелым потом. Сигарета продолжала выскальзывать из моих пальцев. И затем голос откуда-то издалека произнес: "Сядь и выпей это". Я открыла глаза, и он снова стоял надо мной с дымящейся кружкой в руке. Это был чай с добавлением рома. Я начал благодарить его, но он прервал меня быстрым, сердитым движением руки. Он ничего не сказал; просто стоял там, наблюдая, как я пью его, его лицо в тени. В его молчании была странная враждебность.

Корабль теперь сильно качало, и через открытую дверь доносился звук ветра, завывающего на палубе. "Мэри Дир" было бы трудно буксировать, если бы дул шторм. Возможно, они даже не смогут перебросить к нам буксирный трос. Я вспомнил, что Хэл сказал о Нормандских островах как о подветренном берегу. Теплый напиток вдохнул в меня новую жизнь; этого было достаточно, чтобы я смог обдумать, с чем мне пришлось столкнуться теперь, когда я был высажен на борт "Мэри Дир".

Я посмотрел на мужчину, стоящего надо мной, задаваясь вопросом, почему он отказался покинуть корабль. "Как скоро, по-вашему, к нам прибудет помощь?" Я спросил его.

"Никакой помощи не будет. Сигнал не поступал." Он внезапно наклонился ко мне, его руки были сжаты, а челюсть выставлена в сером свете, проникающем через иллюминатор, выглядя твердой и узловатой. "Какого черта ты не остался на своей яхте?" А затем он резко повернулся и направился к двери.

Он был на полпути, когда я окликнул его. "Таггарт!" - я спустил ноги с койки.

Он развернулся на каблуках, как будто я ударила его в спину. - Я не Таггарт. - Он вернулся через дверной проем. "Что заставило вас подумать, что я Таггарт?"

- Ты сказал, что был капитаном.'

"Так и есть. Но меня зовут Патч. ' Он снова стоял надо мной, темная тень на фоне света. "Как вы узнали о Таггарте?" Вы как-то связаны с владельцами? Так вот почему ты был там...' Дикость ушла из его голоса, и он вытер рукой покрытое угольной пылью лицо. "Нет. Этого не могло быть. ' Он уставился на меня на мгновение, а затем пожал плечами. "Мы поговорим об этом позже. У нас полно времени. Все время в мире. Сейчас лучше немного поспать. - Затем он повернулся и быстро вышел.

Спи! Пять минут назад это было то, чего я хотел больше всего на свете. Но теперь я окончательно проснулся. Я не скажу, что мне было страшно; не тогда. Просто непросто. То, что мужчина вел себя странно, было неудивительно. Он провел двенадцать часов один на корабле. Он в одиночку потушил пожар и топил печи, пока не был на грани изнеможения. Двенадцать часов ада; достаточно, чтобы вывести из равновесия любого мужчину. Но если он был капитаном, почему он не был Таггартом? И почему корабль не запросил помощи по радио?

Я неуклюже поднялся с койки, натянул пару морских ботинок, которые валялись под столом, и, пошатываясь, вышел в коридор. Сейчас на корабле было много движения. Лежа бортом к морю, судно сильно качалось. Порыв холодного воздуха принес с собой сокрушительный шум ветра. Я поднялся прямо на мостик. Шел дождь, и видимость снизилась до менее чем мили; все море было грязно-белого цвета от прибоя, с гребней которого поднимались брызги, уносимые ветром. В порывах ветра уже ощущалась штормовая сила.

Компас показывал, что корабль лежит носом на север. Тогда ветер повернул на запад; почти нулевой заход в Питер-Порт. Я стоял там, обдумывая это, слушая грохот шторма, глядя на эту унылую пустыню бурлящей воды. Если Хэлу это удалось — если он прошел с подветренной стороны Гернси и добрался до порта Питер… Но это заняло бы у него несколько часов, и поначалу он не понял бы, что никакого сигнала бедствия не было отправлено. Даже если бы он это сделал, спасательной шлюпке пришлось бы бороться со штормом, чтобы добраться до нас; им потребовалось бы по меньшей мере шесть часов, а к тому времени уже стемнело бы. Они бы никогда не нашли нас в темноте при такой погоде.

Я резко повернулся и прошел в штурманскую рубку. На карте было отмечено новое местоположение: маленький крестик в двух милях к северо-востоку от Рош-Дувр, напротив которого карандашом было указано 11.06. Сейчас было одиннадцать пятнадцать. Я изменил направление нашего дрейфа с помощью правила параллели. Если ветер будет дуть с запада, мы должны направиться прямо к плато Минкье. Он обнаружил и это, потому что была проведена едва заметная карандашная линия, и в том месте рифов, где покоились его пальцы, было пятно грязи.

Что ж, по крайней мере, он был достаточно вменяем, чтобы оценить опасность! Я стоял, уставившись на карту, думая о том, что это значит. Это была не из приятных мыслей. Быть выброшенным на берег на скалистых утесах Джерси было бы достаточно плохо, но плато Минкье ....

Я потянулся к книжной полке над столом с картами в поисках второй части пилотного выпуска "Канала". Но его там не было. Не то чтобы это имело значение. Я знал их по репутации: устрашающий район скал и рифов, который мы называем Минки.

Я думал о "Минки" и о том, каково это - находиться на борту корабля, который разбивается вдребезги в таком водовороте подводных камней, когда заметил дверь в задней части штурманской рубки с надписью W / T. На ней нанесен трафарет. Наверху была крутая лестница без двери, и как только я вошел в радиорубку, я понял, почему не был отправлен сигнал бедствия. Это место было уничтожено огнем.

Шок от этого остановил меня в дверях. Пожар в трюме, а теперь это! Но это был старый пожар. Не было запаха гари, и доски из нового дерева были прибиты к обугленным отверстиям, которые огонь прожег в крыше и стенах. Не было предпринято никаких попыток расчистить завалы. Аварийные аккумуляторы пробили сгоревшую крышу и лежали на полу, куда они упали; один из них упал на почерневший от огня стол и раздавил наполовину расплавленные остатки передатчика. Койка и стул были едва узнаваемы, скелеты из почерневшего дерева, а радиоаппаратура, прикрепленная к стенам, была искажена до неузнаваемости и украшена металлическими сталактитами, с которых капал и застывал припой; еще больше оборудования валялось на полу, черные, искореженные куски металла среди обломков обугленного дерева. Что бы ни стало причиной пожара, оно горело с необычайной яростью. Вода просачивалась сквозь щели в стенах, оставляя полосы на почерневшем дереве. Ветер ворошил размокший пепел, сотрясая прогнившую конструкцию и завывая вокруг моста.

Я медленно спустился обратно по трапу в штурманскую рубку. Может быть, вахтенный журнал мне что-нибудь подскажет. Но его уже не было открытым на столе. Я прошел в рулевую рубку и на мгновение остановился, увидев лохматый гребень, вздымающийся из мрака по левому борту, с гребня которого струились сугробы. Оно рухнуло на железный фальшборт, а затем вся носовая часть корабля, за исключением мачты и вышек, исчезла под бурлящей белой водой. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем снова появились очертания носа, слабые очертания фальшбортов, медленно, неохотно поднимающихся из моря.

Я поспешил по трапу и направился прямо к капитанской каюте. Но его там не было. Я проверил салон и камбуз, и тогда я понял, что он, должно быть, снова в кочегарке. У меня не было сомнений в том, что нужно было сделать. Насосы нужно было запустить. Но в машинном отделении не было света, не слышно было ни звука, когда уголь лопатой засыпали в топки. Я кричал с мостков, но ответа не было; только эхо моего голоса, слабый звук, затерянный в ударах волн о внешнюю сторону корпуса и водовороте воды в трюмах.

Я внезапно ощутил чувство потери, совершенно детское чувство одиночества. Я не хотела оставаться одна на этом пустом корабле. Я поспешил обратно в его каюту, необходимость найти его становилась все более и более настоятельной. Он был пуст, как и прежде. Лязг металла на корме заставил меня толкнуть дверь на шлюпочную палубу, и тогда я увидела его. Он шел ко мне, шатаясь от изнеможения, его глаза были вытаращены, а лицо мертвенно-бледным там, где он вытер его от пота и угольной пыли. Вся его одежда была черной от угля, а позади него по палубе скользила лопата. - Где ты был? - спросил я. Я плакал. "Я не мог тебя найти. Чем ты занимался все это время?'

"Это мое дело", - пробормотал он невнятным от усталости голосом, протиснулся мимо меня и вошел в свою каюту.

Я последовал за ним внутрь. - Каково положение? - спросил я. Я спросил. "Сколько воды мы наливаем? Волны разбиваются прямо по носу.'

Он кивнул. Так будет продолжаться — теперь все время, — пока не откинется крышка люка. И тогда между нами и морским дном останется только укрепленная переборка. - Это было сказано ровно, без интонации. Казалось, ему было все равно, или же он смирился.

"Но если мы запустим насосы..." Его отсутствие интереса остановило меня. "Черт возьми, чувак", - сказал я. "Это было то, чем вы занимались, когда я поднялся на борт, не так ли?"

"Откуда ты знаешь, чем я занимался?" Казалось, он внезапно вспыхнул, его глаза стали жесткими, злыми и дикими. Он схватил меня за руку. - Откуда ты знаешь? - повторил он.

- Из трубы поднималась струйка дыма, - быстро сказал я. "А потом вся эта угольная пыль;

ты был весь в этом. ' Я не знала, что его разбудило. "Вы, должно быть, были внизу, в кочегарке".

- В кочегарке? - спросил я. Он медленно кивнул. "Да, конечно." Он отпустил мою руку, его тело постепенно теряло свою напряженность, расслабляясь.

"Если бы насосы могли удержать ее на плаву, когда она шла через залив ..." - сказал я.

"Тогда у нас была команда, полная пара". Его плечи опустились. "Кроме того, тогда в носовом трюме было не так много воды".

"Она пробита?" Я спросил. "В этом проблема?"

- Пробоина? - спросил я. Он уставился на меня. "Что заставило тебя..." Он провел рукой по волосам, а затем по лицу. Его кожа была желтоватой под слоем грязи; желтоватая, потная и выглядевшая усталой. Корабль накренился и задрожал под натиском очередной волны. Я видел, как напряглись его мышцы, как будто избивали его собственное тело. "Это не может длиться долго".

Я внезапно почувствовала тошноту и пустоту внутри. Этот человек потерял надежду. Я мог видеть это по опущенным плечам, слышать это в безжизненности его голоса. Он смертельно устал. - Вы имеете в виду крышку люка? - спросил я. Он кивнул. "И что происходит потом?" Я спросил. "Будет ли она плавать с таким трюмом, полным воды?"

- Возможно. Пока не рухнет переборка котельного отделения. - Его тон был хладнокровным и бесстрастным. Этот трюм был затоплен долгое время. Судно шло ко дну носом, когда мы заметили его сквозь туман. И прошлой ночью… Я вспоминал отметки осадки высоко над водой за ее кормой и лопасти винта, бьющиеся о вершины волн. У него было время свыкнуться с этой мыслью.

Но будь я проклят, если собирался сидеть и ждать конца. "Сколько времени потребуется, чтобы поднять пар — достаточный для запуска насосов?" Я спросил. Но он, казалось, не слышал меня. Он стоял, прислонившись к палубе, с полузакрытыми глазами. Я схватил его за руку и потряс, как будто выводил из транса. "Насосы!" - крикнул я ему. "Если ты покажешь мне, что делать, я буду топить".

Его глаза резко открылись, и он уставился на меня. Он ничего не сказал.

"Ты почти полностью в деле", - сказал я ему. "Тебе следует немного поспать. Но сначала вы должны показать мне, как управлять печью.'

Казалось, он колебался, а затем пожал плечами. "Хорошо", - сказал он, взял себя в руки, вышел и спустился по трапу на главную палубу. Сила ветра кренит судно, придавая ему постоянный крен на правый борт. Вот так она вяло перекатывалась странными, неровными движениями, которые иногда были резкими. Его ноги волочились по темному, гулкому переулку; временами он казался неуверенным в своем равновесии, почти ошеломленным.

Мы повернули через дверь машинного отделения, пересекли мостик и спустились по железной лестнице в темную яму машинного отделения, лучи наших фонариков на мгновение высветили огромные темные механизмы, все неподвижные и безжизненные. Наши шаги гулко и металлически отдавались по железным решеткам, когда мы пробирались на нос через груду более мелких механизмов. Послышался шум воды, текущей мелкими порывами, и тяжелые удары эхом разнеслись по туннелю гребного вала.

Мы миновали главное управление с телеграфными ретрансляторами на мостике, а затем подошли к дверям, ведущим в котельное отделение. Обе двери были открыты, и за ними вырисовывались очертания котлов, громоздких и величественных, без нагрева.

Он поколебался мгновение, а затем снова двинулся вперед. "Это вот этот", - сказал он, указывая на три котла по левому борту. Тусклое красное свечение обрамляло дверцу печи. - А вот и уголь. - Он направил луч своего фонарика на черную кучу, которая высыпалась из отверстия ящика с углем. Он уже наполовину повернулся к топке, когда остановился и стоял, уставившись на уголь, как зачарованный, медленно поднимая луч своего фонарика так, что белый круг его освещал тарелку за тарелкой, все черные от пыли, как будто он отслеживал линию угля, спускающегося из бункерного люка на уровне палубы. "Мы будем работать в двухчасовые смены", - быстро сказал он, взглянув на часы. "Сейчас почти двенадцать. Я сменю вас в два. - Казалось, он внезапно заторопился уйти.

"Минутку", - сказал я. "Как вы управляете печью?"

Он нетерпеливо оглянулся на котел с датчиком температуры и рычаги внизу, которые приводили в действие дверцы топки и заслонки. "Это довольно просто. Ты достаточно легко освоишься с этим. - Он уже снова отворачивался. - Я собираюсь немного поспать, - пробормотал он. И с этими словами он оставил меня.

Я открыла рот, чтобы позвать его обратно. Но, казалось, в этом не было смысла. Я, вероятно, достаточно легко выясню это, а ему ужасно нужно было поспать. На мгновение, когда он проходил через двери кочегарного трюма, его тело четко вырисовалось на фоне света его фонаря. Я стоял там, прислушиваясь к звуку его шагов по стальным трапам машинного отделения, видя слабый отблеск его фонарика, освещающий открытый дверной проем. Затем все исчезло, и я остался один, внезапно осознав странные звуки вокруг меня — журчание воды, странный грохот волн, разбивающихся о корпус судна, и внезапные небольшие порывы угля, опрокидывающегося в желобах, когда судно переворачивалось; осознав также чувство клаустрофобии, ощущение того, что я заперт там, внизу, ниже ватерлинии. За котлами виднелись деревянные балки, подпиравшие переборку, а за ржавыми плитами была вода. Я мог видеть, как оно стекает по швам.

Я снял позаимствованный свитер, закатал рукава и подошел к печи. Было едва тепло. Я мог бы положить руки на его корпус. Я нащупал рычаг и распахнул дверцу печи. Кучка пепла светилась красным. Не было никакого всплеска пламени, никаких признаков того, что его разжигали в течение нескольких часов. Я поднял один из ломтиков, похожих на ломик, которые валялись повсюду, и потыкал в светящуюся массу. Все это было пеплом.

Затем я осмотрел две другие печи, но все их вентиляционные отверстия были широко открыты, огонь выгорел, котлы холодные. Там была только одна печь, которая все еще работала, и она была жива, потому что заслонки были полностью закрыты. Я вспомнил тогда, как его шаги отдавались за дверью машинного отделения в тот первый раз, когда я стоял на мостике и взывал к бездне внизу. Его не было здесь — ни тогда, ни в любое другое время. И все же он был покрыт угольной пылью. Я стоял там, опираясь на лопату, думая об этом, пока шум волн, ударяющихся о полый корпус, не напомнил мне, что есть другие, более неотложные дела, и я начал сгребать уголь.

Я складывал их в кучу, пока они не почернели внутри печи. Затем я закрыл дверь и открыл все заслонки. Через несколько минут топка ревела, яркий свет пламени пробивался по краям дверцы и освещал кочегарный отсек теплым сиянием, так что из окружавшей меня темноты проступали очертания котлов, тусклые и призрачные. Я снова открыл дверь и начал усердно копать, лопата и черный уголь были освещены зловещим сиянием. Вскоре я был раздет по пояс, и пот градом катился с меня, так что мои руки и тело блестели сквозь слой угольной пыли.

Я не знаю, как долго я был там, внизу. Казалось, прошли часы, пока я работал лопатой и потел в похожем на пещеру аду кочегарного трюма. Печь ревела и полыхала жаром, но прошло немало времени, прежде чем я заметил какие-либо изменения в показаниях манометра. Затем стрелка медленно начала подниматься. Я стоял, опираясь на свою лопату, наблюдая за иглой, когда сквозь едва различимый рев печи я услышал удар металла о металл и обернулся.

Он стоял в прямоугольнике дверей кочегарки. Мгновение он не двигался, а затем направился ко мне, пьяно покачиваясь в такт движению корабля. Но не качка заставила его пошатнуться. Это было истощение. Я наблюдал за ним, когда он шел ко мне, с каким-то зачарованием. Дверца печи была открыта, и в свете я увидел его потное и изможденное лицо, глаза запали в темные глазницы.

Он остановился, увидев, что я смотрю на него. "В чем дело?" - спросил он. В его голосе слышались нервные нотки, а в глазах, повернутых теперь так, чтобы уловить жар печи, был дикий блеск. "На что ты уставился?"

"Ты", - сказал я. - Где ты был? - спросил я.

Он не ответил.

- Ты вообще не ложился спать. - Я схватила его за руку. - Где ты был? - спросил я. Я накричал на него.

Он стряхнул меня. - Не лезь не в свое дело, черт возьми! - Он дико уставился на меня. Затем он потянулся за лопатой. "Дай мне это". Он выхватил его у меня из рук и начал засыпать уголь через открытую дверцу топки. Но он был так измотан, что едва мог удерживать равновесие при крене судна. Его движения становились все медленнее и медленнее. "Не стойте там и не смотрите на меня", - крикнул он. "Иди и немного поспи".

"Это тебе нужно поспать", - сказал я ему.

- Я сказал, что мы возьмемся за это в двухчасовые смены. - Его голос был ровным, тон решительным. Уголь внезапно высыпался из желоба, тяжелой горкой осыпая его ноги. Он уставился на это с каким-то безумным восхищением. "Убирайся отсюда", - сказал он. И затем, крича: "Убирайся! Ты слышишь?' Он опирался на лопату, все еще глядя вниз на уголь, сыплющийся из желоба. Его тело, казалось, обмякло, и он провел рукой по потному лицу. "Ради бога, иди и немного поспи. Оставь меня здесь. - Последнее почти шепотом. И затем он добавил, как будто это была связная мысль: "Сейчас дует сильный шторм".

Я колебалась, но он выглядел полубезумным в этом странном освещении, и я подобрала свою футболку и направилась к двери. Я проверил один раз, в дверях. Он все еще наблюдал за мной, зарево печи ярко освещало его изможденное лицо и отбрасывало огромную тень его тела на угольный желоб позади него.

Пробираясь сквозь полумрак машинного отделения, я услышал скрежет лопаты и в последний раз мельком увидел его через открытую дверь; он работал с углем, закидывая его в топку, как будто это был какой-то враг, на которого нужно напасть и уничтожить из последних сил.

Звуки шторма изменились, когда я поднимался по кораблю; вместо ударов волн о корпус, твердых и гулких, слышались высокие ноты ветра и шипящий, рвущийся звук моря. Холодный, порывистый воздух обдал меня порывом, когда я вышел в коридор и направился на нос к своей заимствованной каюте. Я умылся, а затем в изнеможении откинулся на койку.

Но, хотя я устал и закрыл глаза, я не мог уснуть. Было что-то странное в этом человеке — и в корабле тоже: эти два пожара, и полузатопленный трюм, и то, как они бросили ее.

Должно быть, я задремал, потому что, когда я снова открыл глаза, я внезапно напрягся, уставившись на тускло освещенную незнакомую каюту, задаваясь вопросом, где я нахожусь. И затем я подумал об атмосфере в той, другой каюте, и, странным образом, чей-то разум цепляется за детали, я вспомнил два плаща, висящих на двери, два плаща, которые, должно быть, принадлежат двум разным мужчинам. Я села, чувствуя себя несвежей, потной и грязной. Было тогда сразу после двух. Я спустил ноги с койки и сел, ошеломленно уставившись на стол.

Рис! Так звали того человека. Менее двадцати четырех часов назад он был на борту, здесь, в своей каюте, возможно, сидел за этим столом. И вот я, одетый в его одежду, занимаю его каюту - а корабль все еще на плаву.

Я заставил себя подняться и подошел к письменному столу, влекомый чем-то вроде сочувствия к бедняге, задаваясь вопросом, болтается ли он все еще по морю в одной из спасательных шлюпок. Или он благополучно добрался до берега? Может быть, он утонул. Я лениво открыл крышку стола. Там были книги по навигации; он был аккуратным человеком с чувством собственности, потому что на титульном листе каждой из них написал свое имя - Джон Райс, тем же мелким, корявым почерком, которым было сделано большинство записей в вахтенном журнале мостика. Там также были книги в мягкой обложке, в основном детективная литература, тетради, полные тригонометрических вычислений, логарифмическая линейка, несколько разрозненных листов миллиметровой бумаги.

SS Именно под ними я нашла новенький кожаный футляр для письма, внутри все еще была подарочная записка - Джону. Пиши мне почаще, дорогая. Любовь — Мэгги. Жена или возлюбленная? Я не знала, но на меня смотрело последнее письмо, которое он написал ей. Моя дорогая Мэгги так начиналось, и мой взгляд был прикован к началу второго абзаца: "Теперь, когда худшее позади, я не возражаю сказать тебе, дорогая, это было путешествие и никакой ошибки." Все пошло не так, как надо.

Шкипер погиб, и его похоронили в Средиземном море. И в Атлантике они попали в штормовую погоду. 16 марта они попали в настоящий переплет - насосы не выдержали, трюмы номер Один и два были затоплены, а в радиорубке случился пожар, когда они пытались укрепить переборку котельного отделения, и команда была на грани паники, потому что этот ублюдок Хиггинс сказал им, что взрывчатка была частью груза, что бы там ни говорилось в декларации. Некий мистер Деллимар, которого он называл владельцем, пропал за бортом в ту же ночь.

Пэтч, по его словам, поступил на корабль в Адене в качестве первого помощника вместо старого Адамса, который был болен. И он добавил вот что: "Слава Богу, что он это сделал, иначе я не думаю, что стал бы писать тебе это". Хороший моряк, что бы ни говорили о том, что несколько лет назад он разбил "Бель Айл" о скалы. И затем этот заключительный абзац: Теперь Хиггинс - первый помощник, и, честно говоря, Мэгги, я не знаю. Я рассказывал вам, как он издевался надо мной с тех пор, как мы покинули Йокогаму. Но дело не только в этом. Он слишком дружен с некоторыми членами команды — худшими из них. А еще есть корабль. Иногда я думаю, что старушка знает, что она направляется на живодерню. Есть несколько кораблей, когда дело доходит до распада…

Письмо внезапно заканчивалось вот так. Что произошло?

Это был крик о пожаре? В моей голове проносились вопросы, на которые мог ответить только Патч. Я сунул письмо в карман и поспешил в кочегарный отсек.

Я добрался до машинного отделения, прежде чем остановился, чтобы подумать о человеке, которого собирался допросить. Он был один на корабле. Они все бросили ее, кроме него. И Таггарт был мертв — владелец тоже. Холодная дрожь пробежала по мне, и на нижнем мостике я остановился и прислушался, напрягая слух — слыша все звуки корабля, борющегося с волнами, усиленные резонансом этой мрачной пещеры, но неспособный услышать звук, к которому я прислушивался, звук лопаты, соскребающей уголь с железных полов.

Тогда я медленно спускался, ступенька за ступенькой, прислушиваясь — прислушиваясь к скрежету лопаты. Но я не мог этого слышать, и когда я, наконец, добрался до двери в кочегарный отсек, там была лопата, лежащая на угле.

Я крикнул ему, но все, что я услышал, было эхом моего собственного голоса, звучащим слабо на фоне грохота волн. И когда я распахнул дверцу печи, я задался вопросом, существовал ли он вообще за пределами моего воображения. От пожара осталась куча раскаленного добела пепла. Выглядело так, как будто его не топили с тех пор, как я покинул его.

В исступлении я схватил лопату и навалил угля, пытаясь заглушить свои страхи физической нагрузкой, испытывая удовлетворение от звука угля, сыплющегося из желоба, от рева печи.

Но ты не можешь вот так просто избавиться от страха. Это было там, внутри меня. Я внезапно уронил лопату, захлопнул дверцу топки и бросился вверх по кораблю. Я должен был найти его. Мне пришлось убедить себя, что он существовал.

Вы должны помнить, что я очень устал.

Его не было на мостике. Но на карте были карандашные пометки, новое положение. И вид моря придал мне уверенности. В любом случае, они были достаточно реальными. Боже! они были настоящими! Я вцепился в выступ под стеклянными панелями рулевой рубки и зачарованно смотрел, как волна, поднявшаяся по левому борту, разбилась о борт судна, подняв огромный столб дымящейся воды, которая обрушилась на носовую палубу, смывая все. Море зеленым переливалось через нос. И когда снова показались очертания фальшбортов, и она с трудом поднялась, когда тысячи тонн воды хлынули с нее, я увидел, что носовой люк представлял собой зияющий прямоугольник в палубе.

Там не было спичечной подстилки. Палуба была очищена от всех следов крышек люков. Они уже некоторое время отсутствовали. Я наблюдал, как вода выливается из трюма, когда корабль кренится. Но так же быстро, как оно разлилось, разгневанные моря снова заполнили его. Носовая часть была практически под водой. Корабль казался тяжелым и неповоротливым под моими ногами. Она чувствовала, что не сможет долго продержаться.

Я оглядел мостик, прикованный к месту его странной пустотой и внезапной уверенностью, что корабль вот-вот пойдет ко дну. Спицы колеса были выброшены в заброшенный круг. Медь нактоуза блестела. Телеграфные указатели все еще стояли полностью по курсу. Пустота всего этого… Я повернулся и спустился в капитанскую каюту. Он был там, откинувшись на спинку кресла, его тело расслабилось, глаза были закрыты. На столе у его локтя стояла полупустая бутылка рома. Стакан валялся на полу, расплескивая коричневое мокрое пятно по ковру. Сон разгладил черты его лица. В таком виде он казался моложе, менее крепким; но он все еще выглядел изможденным, а его правая рука, лежавшая на темном кожаном подлокотнике кресла, нервно подергивалась. Два синих плаща все еще нелепо висели бок о бок на обратной стороне двери. Девушка все еще солнечно улыбалась мне из своей серебряной оправы.

Большое море разбилось о борт корабля, затемнив иллюминаторы поднявшейся водой. Его веки дрогнули. - Что это? - спросил я. Казалось, он мгновенно проснулся, хотя его лицо все еще было одутловатым со сна и раскрасневшимся от выпитого спиртного.

- Сорваны крышки носовых люков, - сказал я. Я испытал странное чувство облегчения. Он был настоящим, и это была его ответственность, не моя. В конце концов, я была не одна.

- Я знаю это. - Он сел, проводя рукой по лицу и вверх по своим черным волосам. "И что, по—твоему, я должен с этим делать - выходить и устанавливать новые?"

Его голос был немного невнятным. "Мы сделали это однажды." Он поднялся с кресла, подошел к иллюминатору и встал там, глядя на море. Он стоял ко мне спиной, слегка ссутулив плечи, засунув руки в карманы. "Так было на всем пути через залив — бурное море, и корабль все время поднимал воду". Дневной свет, проникающий через иллюминатор, холодно и жестко освещал его измученные черты. "А потом этот шторм! Боже! Что за ночь! - Он уставился в иллюминатор.

"Тебе лучше еще немного поспать", - сказал я.

"Спишь?" Его рука потянулась к глазам, потирая их, а затем снова запустила пальцы в волосы. - Может быть, ты и прав. - Его лоб наморщился, и он улыбнулся так, что на его лице появилось удивленное выражение. - Знаешь, я не могу вспомнить, когда я в последний раз спал. А потом он добавил: "Там было что-то..." Он нахмурился. "Боже! Я не могу вспомнить. Кое-что, что я собирался посмотреть. - Он уставился на карту и книги, которые лежали на полу рядом с креслом. На карте был номер 2100, крупномасштабный график "Минки". А потом он снова посмотрел на меня и странным голосом спросил: "Ты кто такой на самом деле?" Он был немного пьян.

"Я говорил тебе об этом раньше", - ответил я. - Меня зовут...

К черту твое имя, - нетерпеливо крикнул он. "Что ты делал там, на той яхте?" Что заставило вас подняться на борт корабля? - И затем, прежде чем я успел что-либо сказать, он добавил: - Вы как-то связаны с Компанией?

- Какой компании? - спросил я.

- Торгово-судоходная компания "Деллимар" - люди, которым принадлежит "Мэри Дир". - Он заколебался. "Ты был там, ожидая увидеть, не —" Но затем он покачал головой. "Нет, этого не могло быть. Мы шли не по расписанию.'

"Я никогда не слышал о "Мэри Дир" до вчерашнего вечера", - сказал я ему. И я объяснил, как нас чуть не задавили. - Что случилось? - спросил я. Я спросил его. "Как получилось, что команда покинула судно, когда двигатели все еще работали, а вы были на борту?" Это был пожар?'

Он уставился на меня, слегка покачиваясь на ногах. А потом он сказал: "Ей никогда не суждено было пройти Ла-Манш". Он сказал это с подобием улыбки, и когда я спросил его, что он имеет в виду, он пожал плечами и снова повернулся к иллюминатору, уставившись на море. "Я думал, что мы были в безопасности, когда я провел ее вокруг Ушанта", - пробормотал он. "Черт возьми! Я думал, что выдержал все удары, какие только могут выпасть на долю человека в течение одного плавания. А потом этот пожар. - Он повернулся и снова посмотрел на меня. Казалось, ему внезапно захотелось поговорить. "Это был огонь , который победил меня. Это произошло около половины десятого прошлой ночью. Райс примчался сюда, чтобы сказать, что трюм номер Три охвачен пламенем и команда в панике. Я отсоединил шланги и расчистил часть четвертого люка, чтобы мы могли воспроизводить воду на переборке. А затем я спустился по инспекционной лестнице в номер четыре, чтобы проверить. Вот как они до меня добрались. - Он указал на окровавленную рану у себя на челюсти.

- Ты хочешь сказать, что кто—то ударил тебя - кто-то из команды? - Спросил я в изумлении.

Он кивнул, улыбаясь. Это была неприятная улыбка. "Они задраили смотровой люк прямо на меня, когда я был без сознания, а затем в панике погнали команду к шлюпкам".

- И оставил тебя там?

- Да. Единственное, что спасло меня, это то, что они забыли, что мы сняли часть крышки люка. Складывая тюки хлопка вверх —'

"Но это мятеж — убийство. Вы предполагаете, что Хиггинс ...'

Затем он дернулся ко мне, на его лице отразилась внезапная ярость. "Хиггинс! Как вы узнали, что это был Хиггинс?'

Я начал объяснять о письме, которое написал Райс, но он перебил меня. - Что еще он сказал? - требовательно спросил он. - Что-нибудь о Деллимаре? - спросил я.

- Владелец? Нет. Только то, что он был выброшен за борт. И я добавил: "Капитан тоже погиб, как я понимаю".

"Да, черт бы побрал его глаза!" Он отвернулся от меня, и его нога задела опрокинутый стакан. Он поднял его и налил себе выпить, его руки слегка дрожали. "Ты выпьешь?" Он не стал дожидаться моего ответа, а выдвинул ящик стола и достал стакан, наполнив его почти до краев. "Я похоронил его в море в первый вторник марта", - сказал он, протягивая мне напиток. - И я рад, что видел его в последний раз. - Он медленно покачал головой. "В любом случае, в то время я был рад".

"От чего он умер?" Я спросил.

- Умереть от? Он быстро взглянул на меня из-под темных бровей, внезапно снова почувствовав подозрение. "Кого, черт возьми, волнует, от чего он умер?" - сказал он с внезапной яростью. "Он умер и оставил меня наедине со всем этим..." Он сделал неопределенный жест рукой, в которой держал свой бокал. И затем он, казалось, внезапно снова обратил на меня внимание, потому что резко спросил: "Какого черта ты делал на своей яхте прошлой ночью?"

Я начал рассказывать ему, как мы купили "Морле" и отправляли "Морскую ведьму" обратно в Англию для переоборудования в водолазное судно, но он, казалось, не слушал. Его мысли были заняты какой-то собственной мыслью, и вдруг он сказал: "А я подумал, что со стороны старого ублюдка было прилично выйти и освободить место для человека помоложе". Он снова засмеялся, как будто над какой-то шуткой. "Ну, теперь все равно. Эта переборка скоро исчезнет. ' И он посмотрел на меня и добавил: 'Ты знаешь, сколько лет этому кораблю? Более сорока лет! Она была торпедирована три раза, дважды потерпела крушение. Оно гниет в дальневосточных портах уже двадцать лет. Господи! Возможно, она ждала меня. И он ухмыльнулся, не очень приятно, но его губы растянулись, обнажив зубы, Море разбилось о борт корабля, и дрожь от удара, казалось, вернула его в настоящее. "Ты знаешь Минки?" - спросил я. Он бросился вперед и вытащил книгу, которую бросил мне через стол. "Страница триста восемь, если вам интересно прочитать подробности о вашем собственном кладбище". Это был пилотный выпуск канала, часть II.

Я нашел страницу и прочитал: "ПЛАТО МИНКЬЕ". - Плавучесть. - Осторожно. - Плато Минкье состоит из обширной группы надводных и затонувших скал и рифов, а также многочисленных отмелей из гальки, гравия и песка… Самая высокая скала, Мейтресс ли, высотой 31 фут, на которой стоят несколько домов, расположена примерно в середине плато… Там были детали, которые показывали, что общая протяженность рифов составляет около 17 с половиной миль в длину и 8 миль в глубину, и параграф за параграфом рассказывалось о крупных выступах скал и плавучести.

"Я должен предупредить вас, что так называемые дома на Мейтресс-Он - это не что иное, как заброшенные каменные лачуги". Он разложил карту на столе и склонился над ней, обхватив голову руками.

- А как насчет прилива? - спросил я. Я спросил.

"Прилив?" Он вдруг показался взволнованным. "Да, так оно и было. Что-то связанное с приливом. Я собирался посмотреть это. - Он повернулся и снова осмотрел пол, слегка покачиваясь, автоматически подстраиваясь под крен корабля. - Ну, это не имеет большого значения. - Он допил остатки своего напитка и налил себе еще. - Угощайся. - Он подтолкнул бутылку ко мне.

Я покачал головой. Алкоголь ничего не сделал с холодной пустотой внутри меня — мгновенная струйка тепла, вот и все. Я похолодел от усталости и знания того, чем это закончится. И все же должно было быть что-то, что мы могли бы сделать. Если бы этот человек был свеж; если бы у него были еда и сон… "Когда ты кормился в последний раз?" - спросил я его.

"О, у меня был какой-то хулиган. Должно быть, где-то сегодня утром." И затем с внезапной заботой, которая застала меня врасплох, он сказал: "А что, ты голоден?"

Казалось абсурдным признаваться в голоде, когда корабль мог пойти ко дну в любой момент, но одной мысли о еде было достаточно. "Да", - сказал я. "Я такая". В любом случае, это могло бы отвлечь его от бутылки, дать ему что-нибудь внутри, кроме спиртного.

"Хорошо. Пойдем покормимся. Он повел меня в буфетную, изящно держа свой бокал и балансируя на вялой булочке. Мы нашли банку ветчины — хлеб, масло, маринованные огурцы. - Кофе? - Он разжег примус, который нашел, и поставил чайник. Мы с аппетитом ели при свете единственной оплывающей свечи; не разговаривая, просто набивая едой наши пустые желудки. Шум бури был где-то внизу, в кладовой, перекрываемый ревом примуса.

Удивительно, как быстро пища превращается в энергию и возвращает человеку отчаянное желание жить. "Каковы наши шансы?" Я спросил.

Он пожал плечами. "Зависит от ветра, моря и этой переборки. Если переборка выдержит, то где-нибудь ночью нас доставят к Минки.' Чайник вскипел, и он был занят приготовлением кофе. Теперь, когда примус был потушен, кладовая, казалось, наполнилась шумом шторма и качкой корабля.

"Предположим, мы заработаем насосы, не могли бы мы очистить это для подачи воды в задний трюм?" Когда я был там, в котле было большое давление, и я затопил его перед уходом.'

"Ты чертовски хорошо знаешь, что мы не сможем очистить этот трюм без крышки люка".

"Нет, если бы мы увезли ее до ветра. Если бы мы запустили двигатели...'

"Смотри", - сказал он. "Теперь этот старый корабль будет истекать водой из каждого стыка пластин по всей его длине. Если бы мы запустили насосы на полную мощность, они бы только удерживали воду, которая просачивается в судно, не говоря уже о том, чтобы очистить трюм номер один. В любом случае, как вы думаете, сколько пара вам нужно для запуска двигателей и насосов?'

"Я не знаю", - сказал я. - А ты? - спросил я.

"Нет. Но я чертовски уверен, что для этого понадобилось бы больше одного котла; по крайней мере, два. И если ты думаешь, что мы могли бы поддерживать огонь в двух котлах ... - Он налил кофе в жестяные кружки и размешал сахар. "С одним котлом мы могли бы заставить двигатели работать с перебоями". Он, казалось, обдумал это, а затем покачал головой. - В этом не было бы никакого смысла. - Он передал мне одну из кружек. Было обжигающе жарко.

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Во-первых, ветер западный. Если держать судно кормой к ветру, это означало бы, что каждый поворот винта будет вести его прямо к Минки. Кроме того... - Его голос дрогнул, резко оборвался. Казалось, он погрузился в какие-то собственные мрачные мысли, его черные брови нахмурились, рот сжался в жесткую, горькую линию. "О, к черту все это", - пробормотал он и вылил остаток рома в свой кофе. "Я знаю, где на борту есть еще немного спиртного. Мы можем прижаться, и тогда кого это, черт возьми, волнует?'

Я уставилась на него, мои внутренности внезапно воспламенились от гнева. "Это то, что случилось в прошлый раз?" Ты что, просто сдался? Так вот что это было?'

"В последний раз?" Он застыл во внезапной неподвижности, кружка с кофе была на полпути к его губам. — Что вы имеете в виду - в прошлый раз? - спросил я.

"Остров Бель", - сказал я. "Она пошла ко дну, потому что ..." Я остановилась на этом, остановленная внезапной, пылающей яростью в его глазах.

"Итак, вы знаете о "Бель Айл". Что еще ты знаешь обо мне?' Его голос был пронзительным, неконтролируемым и жестоким. "Ты знаешь, что я провел на пляже, черт возьми, почти год?" Год в Адене! И это… Это первое судно за год, и это должна быть "Мэри Дир", плавучая чертова свалка металлолома с пьяным шкипером, который уходит и умирает из-за меня, и владельцем ... - Он провел рукой по волосам, глядя сквозь меня, назад в прошлое. "Судьба может сыграть с тобой злую шутку, когда она вцепится в тебя когтями". И затем, после паузы: "Если бы я мог удержать этого старого бродягу на плаву ..." Он покачал головой. - Ты не думала, что это может случиться с мужчиной дважды, не так ли, - пробормотал он. "Дважды! Я был слишком молод и неопытен, чтобы знать, что они задумали, когда получил командование "Бель Айл". Но на этот раз я узнал его запах. Что ж, они взяли не того человека. - Он горько усмехнулся. "Честно говоря, это принесло мне много пользы. Я провел ее через залив. Бог знает, как я это сделал, но я сделал. Обогнув Ушант, я направился в Саутгемптон. Его глаза снова сфокусировались на мне, и он сказал: "Ну, теперь мне уже все равно. Ты не можешь продолжать бороться с чем бы то ни было. Этот шторм прикончил меня. Я знаю, когда я побежден.'

Я ничего не сказал, потому что мне нечего было сказать. Это должно было исходить от него. Я не мог его отвезти. Я знал это. Я просто сидел там и ждал, и тишина между нами затянулась. Он допил кофе, поставил кружку и вытер рот тыльной стороной ладони. Тишина стала невыносимой, полной звуков смертельной борьбы на корабле. "Лучше пойдем выпьем", - сказал он напряженным голосом.

Я не двигался. Я тоже ничего не сказал.

"Это тяжело для тебя, но тебе не обязательно было подниматься на борт, не так ли?" Он сердито уставился на меня. "Как ты думаешь, черт возьми, что я могу сделать?"

"Я не знаю", - сказал я. "Ты капитан. Отдавать приказы - твое дело.'

"Капитан!" - Он невесело рассмеялся. - Хозяин "Мэри Дир"! - Он насмешливо покатал это слово на языке. "Что ж, по крайней мере, на этот раз я пойду ко дну вместе с кораблем. Они сказали, что ее сглазили, некоторые из них. - Казалось, он разговаривал сам с собой. "Они были убеждены, что она никогда не выживет. Но мы все прокляты, когда наступают трудные времена; и ее пинали по всему миру в течение многих лет. Должно быть, в свое время это был первоклассный грузовой лайнер, но сейчас это просто старая ржавая громадина, совершающая свой последний рейс. У нас был груз для Антверпена, а затем мы везли его через Северное море в Ньюкасл, где его разобьют. ' После этого он замолчал, склонив голову набок, прислушиваясь. Он прислушивался к звукам, доносившимся с корабля от ударов волн. "Что бы это было за дело — приплыть в Саутгемптон без команды и с кораблем, наполовину заполненным водой". Он рассмеялся. В нем заговорил напиток, и он знал это. "Давай посмотрим", - сказал он, все еще разговаривая сам с собой. "Течение повернется против нас через несколько часов. Ветер над приливом. И все же, если бы мы могли держать его кормой к ветру, возможно, мы могло бы продержать ее на плаву еще немного. Случиться могло все, что угодно. Ветер может измениться; шторм может утихнуть сам по себе". Но в том, как он это сказал, не было убежденности. Он взглянул на часы. "Всего через двенадцать часов прилив вынесет нас на скалы, и все еще будет темно. Если видимость будет в порядке, мы сможем увидеть буи; по крайней мере, мы будем знать— - Его голос внезапно оборвался. "Буи! Вот о чем я думал перед тем, как лечь спать. Я смотрел на карту... - Его голос стал оживленным, глаза внезапно заблестели от возбуждения. А затем его кулак ударил по ладони, и он вскочил на ноги. Вот и все! Если бы мы попали в прилив как раз вовремя... - Он оттолкнул меня, и я услышал, как его ноги преодолевают ступеньки трапа, ведущего на мостик, перепрыгивая через две за раз.

Я последовал за ним наверх и нашел его в штурманской рубке, склонившимся над большой книгой адмиралтейских таблиц приливов. Он поднял глаза, и впервые я увидел в нем лидера, всю усталость как рукой сняло, выпивка испарилась. "Просто есть шанс", - сказал он. "Если мы сможем удержать ее на плаву, мы могли бы это сделать. Это значит работать в этом кочегарном трюме — работать так, как ты никогда в жизни раньше не работал; круг за кругом — кочегарный трюм и рулевая рубка. - Он схватил меня за руку. "Давай! Давайте посмотрим, хватит ли у нас напора пара, чтобы привести в движение двигатели."Волна ударила в борт корабля. С грохотом падали потоки воды, заливаясь в рулевую рубку через разбитый дверной проем, ведущий к левому крылу мостика. Краем глаза я увидел, как зеленая вода с грохотом набегает на наполовину затопленный нос. А потом я снова спускался за ним по трапу в корпус корабля, и он кричал: "Клянусь Богом, чувак, я еще могу их обмануть". И его лицо, освещенное моим фонариком, когда оно на мгновение повернулось ко мне, было наполнено какой-то безумной жизненной силой.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Темнота машинного отделения была теплой от запаха горячего масла, слышался шипящий звук выходящего пара, так что место больше не казалось мертвым. В спешке я отпустил последнюю лестницу, и меня отбросило на дюжину футов через палубу машинного отделения, и я зацепился за стальной поручень. Раздалось продолжительное шипение пара, пока я стоял там, хватая ртом воздух, и поршни пришли в движение, упираясь своими рычагами в блестящий металл коленчатого вала, поворачивая его — сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, так что все металлические детали заблестели в свете моего фонарика и двигатели обрели этот ровный, обнадеживающий стук - стук жизненной силы. Заработала динамо-машина, и загорелись огни. Гудение стало громче, огни ярче, а затем внезапно они включились полностью. Блестели изделия из латуни и стали. Вся освещенная пещера машинного отделения наполнилась звуками.

Патч стоял на контрольной платформе офицера-инженера. Я, пошатываясь, спустился по мостику между двумя большими поршневыми двигателями. "Двигатели!" - крикнул я ему. "Двигатели заработали!" Я был вне себя от волнения. В тот единственный момент я подумал, что мы могли бы зайти прямо в порт.

Но он уже отключал подачу пара, и стук двигателей замедлился, а затем прекратился с последним шипением. "Не стой там", - сказал он мне. "Начинай разжигать. Нам нужен весь пар, который мы можем выпустить ". Впервые он выглядел как человек, контролирующий ситуацию.

Но теперь разжигать огонь стало сложнее; к тому же это было опасно. Движения корабля были непредсказуемыми. В один момент я подбрасывал лопату угля высоко вверх, преодолевая силу тяжести, в следующий момент меня швыряло в пылающее жерло печи, и казалось, что уголь вообще не имеет веса, когда он покидает лопату.

Я не знаю, как долго я работал там один, прежде чем он присоединился ко мне. Казалось, прошло много времени. Я не видел, как он вошел. Все мои мысли были сосредоточены на угле и этой зияющей дверце топки, сосредоточены на том, чтобы оценить крен судна, избежать того, чтобы меня швырнуло в раскаленный огонь. Я почувствовала руку на своей руке и, подняв глаза, обнаружила, что он стоит надо мной. Я выпрямилась и посмотрела на него, тяжело дыша, с моего тела стекал пот. "Я запустил насосы", - сказал он.

Я кивнула, слишком задыхаясь, чтобы тратить его на речь.

"Я только что был на мостике", - продолжал он. Половину времени носовая часть находится прямо под водой. В любой момент эта переборка может рухнуть. Как вы думаете, отсюда можно было услышать телеграф из машинного отделения?'

"Я не знаю", - сказал я. "Я так и предполагаю".

Затем он провел меня в машинное отделение и показал мне органы управления двигателем и переговорную трубку, которая соединялась с мостиком. "Сейчас я поднимусь на мостик", - сказал он. "Ты возвращаешься в котельную и начинаешь топить. Я позвоню тебе по телеграфу из машинного отделения. Если вы не услышите этого через две минуты, подойдите к голосовой трубе. Понятно?'

Я кивнул, и он пошел карабкаться по трапу, в то время как я вернулся в кочегарный отсек. Даже за это короткое время мои руки и спина одеревенели. Мне пришлось заставить себя снова начать копать. Я начал очень уставать и задавался вопросом, как долго мы сможем продолжать в том же духе. Сквозь рев топки и звуки машинного отделения слабо доносилось позвякивание телеграфа на мостике. Я распахнул дверцу топки и прошел на платформу управления инженерами. Указатель стоял на полном ходу. Я крутанул штурвал, открывая паровые клапаны, и впервые понял, какой трепет и гордость должен испытывать офицер-инженер; шипение пара, движущиеся поршни и двигатели, набирающие устойчивый, пульсирующий ритм, вибрирующие от мощности. Сердце корабля ожило, и именно я сделал его живым. Это было приятно.

Когда я вернулся в кочегарку, лопата показалась мне странно легкой. Я едва замечал, как болят мои руки. Уверенность и желание дать отпор вернулись. Внезапно я был полон энергии.

Получилось так, что примерно каждые десять минут двигатели приходилось запускать; потребовалось около трех минут, чтобы снова поставить судно кормой вперед. Эти три минуты привели к значительному падению показаний манометра. Только поддерживая топку полной и ревущей, можно было снова создать такое давление вовремя, чтобы удовлетворить следующую потребность с мостика. В 15.30 он вызвал меня, чтобы я встал за штурвал. "Следи за сугробом", - сказал он. "Это подскажет вам направление ветра. Положите ее точно по направлению ветра. Если вы немного отойдете от берега, корму качнет почти сразу. И держи руль на полную с того момента, как прикажешь мне запустить двигатели — и не забывай, что судно будет нести еще добрых пять минут после того, как двигатели остановятся. " Затем он ушел от меня, и я остался один за штурвалом.

Было долгожданным облегчением стоять там, не имея ничего тяжелее штурвала для переключения. Но если в кочегарке с ревом топки и периодическим звуком двигателей было ощущение безопасности и нормальности, то здесь я оказался лицом к лицу с реальностью ситуации. В мрачном полумраке было видно, что нос судна так сильно погружен в воду, что он едва поднимался над верхушками набегающих волн, даже когда шел прямо по ветру, и, как только корабль качнуло и мне пришлось включить двигатели, вся палуба перед мостиком превратилась в бурлящий водный поток. Пот остывал на моем теле, покрывая кожу ледяным, липким налетом, и я начала дрожать. Я нашел дафлкот в штурманской рубке и надел его. На карте была отмечена новая позиция. Мы находились примерно на полпути между "Рош Дувр" и "Минкиз". Затопленный район рифов быстро приближался.

В 16.30 он сменил меня. Он постоял мгновение, глядя поверх носа на блеклый дневной свет на эту жалкую, охваченную штормом сцену. Его лицо и шея блестели от пота, а глаза глубоко запали в глазницах, все костные образования его лица выделялись жестко и заостренно. "Пройдемте на минутку в штурманскую рубку", — сказал он, взяв меня за руку - то ли из потребности в дружеском физическом контакте, то ли чтобы не упасть при крене корабля, я не знаю. "Ветер сейчас западный", - сказал он, указывая на наше положение на карте. "Вероятно, его отнесет дальше на юго-запад. Если мы не будем осторожны, нас занесет прямо в самую гущу Минки. Что нам нужно сделать сейчас, так это продвигаться на южный фланг. Каждый раз, когда мы запускаем двигатели, мы должны использовать их в полной мере.'

Я кивнул. "Куда вы направляетесь — в Сен-Мало?"

Он посмотрел на меня. "Я никуда не направляюсь", - сказал он. - Я просто пытаюсь удержаться на плаву. - Он поколебался, а затем добавил: - Через четыре часа начнется прилив против нас. Тогда и на протяжении большей части ночи будет ветер во время прилива. Это поднимет адскую волну.'

Я выглянул из окна штурманской рубки, и мое сердце упало, потому что казалось невозможным, что море может быть хуже, чем сейчас. Я наблюдал, как он подсчитывает время и отмечает другим крестом примерно в пяти милях к западу и немного южнее другого.

"Мы не могли переместиться на столько за час", - запротестовал я.

Он отшвырнул карандаш. "Разберитесь сами, если вы мне не верите", - сказал он. "Прилив идет на юго-восток со скоростью три узла. Оставь две мили для ветра и двигателей, и вот ты где.'

Я уставился на карту. Минки были очень близко. - А в ближайшие два часа? Я спросил.

"В следующие два часа прилив значительно ослабевает. Но, по моим расчетам, мы будем примерно в миле от юго-западного буя Минки. И там мы останемся на первую половину ночи. А когда начнется прилив... - Он пожал плечами и вернулся обратно в рулевую рубку. "Зависит от того, удалось ли нам вообще продвинуться на юг".

С этой радостной перспективой я снова спустился вниз, к знакомой, ноющей работе и пылающему жару кочегарного трюма. Один час в кочегарке; один на мостике. Поворачивай и разворачивайся; это стало рутиной. Ошеломленные усталостью, мы сделали это автоматически, неосознанно приспосабливаясь к большему движению мостика, а затем перенастроившись на более быстрое, менее предсказуемое и гораздо более опасное движение кочегарки.

Я помню, как сидел за рулем, когда стемнело. Казалось, это подкралось к нам почти незаметно. И вдруг я перестал видеть нос, не мог сказать, откуда дул ветер, потому что не мог видеть пену, срывающуюся с вершин волн. Все, что я мог видеть, была темнота, пронизанная белыми гребнями волн. Палуба под моими ногами наклонилась вперед, и со всех сторон вокруг корабля была разбитая вода, как будто мы преодолевали пороги гигантской реки, скользящей вниз по склону с огромной скоростью. Тогда я руководствовался компасом и ощущением корабля , все время толкая его на юг с каждым взмахом двигателей.

Сразу после полуночи у руля на мгновение показался проблеск света в бушующей, разрываемой ветром темноте за носом. Я молила Бога, чтобы мне это померещилось. К тому времени я очень устал, и это был всего лишь мимолетный проблеск, неясный и эфемерный. Но немного позже я увидел это снова, вспышку света примерно в двух румбах от носа по правому борту. Оно появлялось с перерывами, часто скрытое откатами волн.

К концу моей вахты стало возможным идентифицировать его как вторую групповую вспышку. На карте юго-западный буй Минки был обозначен как Gp.fl(2). "Примерно то, чего мы ожидали", - сказал Патч, когда сменил меня. В его голосе не было ни капли интереса; он был тусклым и невнятным от усталости, его лицо в свете нактоуза было изможденным.

И после этого свет всегда был с нами, становясь немного ближе, немного яснее, пока не начал меркнуть с первым серым проблеском рассвета, когда я сел за руль в половине шестого утра. Тогда я был почти мертв от изнеможения, едва мог стоять, у меня дрожали колени. Ночь в кочегарке была адом, последний час было почти невыносимо разгребать уголь лопатой, струйки воды текли по полу и выплевывали пар, когда они кружились вокруг горячего основания печи.

Теперь начался отлив, и двойная вспышка буя "Минкиз" начала быстро приближаться к нам, причем не с той стороны от нас. Вскоре, когда дневной свет усилился, я смог разглядеть сам буй, один из тех огромных столбовых буев, которые используют французы, и, даже несмотря на ветер, мне время от времени казалось, что я могу уловить скорбную, похоронную ноту его свиста. Мы собирались пройти внутри него по меньшей мере полмили. Я взглянул на карту, а затем связался с Патчем по голосовой трубке и сказал ему подняться.

Казалось, прошло много времени, прежде чем он появился на мостике, а когда он появился, то двигался медленно, волоча ноги, как будто только что встал с постели больного. Ночью, меняя вахты, он был всего лишь темной фигурой в бледном отраженном свете нактоуза. Теперь, внезапно увидев его в холодном свете дня, я была потрясена. Он выглядел ужасно. "Ты вот-вот встанешь на ноги", - сказал я.

Он уставился на меня так, как будто не понял. Полагаю, я и сам выглядел довольно скверно. "Что это?" - спросил он.

Я указал на буй "Минкиз", который теперь находится почти в четырех румбах по правому борту. "Мы заходим слишком далеко внутрь", - сказал я. "В любой момент мы можем налететь на скалы Бризант-дю-Сюд".

Он пошел в штурманскую рубку, а я ждал, ожидая, что он пошлет меня вниз запускать двигатели. Его не было долгое время. Однажды я крикнула ему, испугавшись, что он, должно быть, уснул. Но он сразу же ответил, что наблюдал за буем через иллюминатор и что-то обдумывал. Теперь прилив крепко держал нас. Я наблюдал, как быстро меняется пеленг буя. Он был почти рядом с нами, когда вышел из штурманской рубки. "Все в порядке", - сказал он. "На этой стадии прилива воды достаточно". Его голос был совершенно спокоен.

Теперь ветер подхватил нашу корму, и нас раскачивало. Менее чем в двух кабельтовых от нас водоворот обозначил подводную скалу, и тяжелые обрывы разбивались друг о друга в сильном столкновении, поднимая огромные потоки воды. А за ним был водопад разбитой воды, где волны разливались в беспорядке, бушуя акрами прибоя. Большое море обрушилось на нас, с глухим стуком ударяясь о борт корабля и перекатываясь белым приливом через носовую палубу. Тонны воды обрушились на мост. Весь корабль содрогнулся. "Ты не собираешься запускать двигатели?" Я потребовал.

Он стоял спиной ко мне, глядя по правому борту. Он не слышал меня. "Ради бога!" - закричал я. "Нас несет прямо к Минки".

- На данный момент у нас все в порядке. - Он сказал это тихо, как будто хотел меня успокоить.

Но я ему не поверил. Как мы могли быть в порядке? Впереди нас не было ничего, кроме рифов, а море заливало белизной мили затопленных скал. Однажды мы ударились… "Мы должны что-то сделать", - в отчаянии сказала я.

Он не ответил. Он смотрел в бинокль за носовую часть правого борта, поджав ноги под тошнотворные наклоны судна.

Я не знал, что делать. Он казался спокойным и контролировал ситуацию, и все же я знал, что физически он перешел все границы выносливости — возможно, и морально тоже. "Мы должны держаться подальше от Минки", - сказал я ему. "Как только мы отойдем от Минки, у нас все будет в порядке". Я отпустил штурвал и направился к трапу для сопровождения. "Я собираюсь запустить двигатели".

Но он схватил меня за руку, когда я проходила мимо него. "Ты что, не понимаешь?" - сказал он. - Мы тонем. - Его лицо было таким же каменным, как и взгляд его темных глаз. "Я не говорил тебе раньше, но вода проникает через эту переборку. Я взглянул на это как раз перед тем, как сменить вас. - Он отпустил мою руку и снова уставился в бинокль, выискивая что-то в сером, наполненном облаками рассвете.

- Как долго— - Я колебался, не желая облекать это в слова. - Через сколько времени она пойдет ко дну?

"Я не знаю. Несколько минут, час, может быть, два. - Он опустил бинокль, удовлетворенно хмыкнув. "Ну, шанс невелик, но..." Он повернулся и уставился на меня, как будто оценивая мою ценность. "Мне нужно давление в этом котле для приготовления на пару в течение десяти-пятнадцати минут. Готовы ли вы спуститься вниз и продолжить топку?! Он сделал паузу, а затем добавил: "Я должен предупредить вас, что у вас не будет никаких шансов, если эта переборка рухнет, пока вы будете там внизу".

Я колебался. "Как долго?"

- Я бы сказал, полтора часа. - Он быстро взглянул на правый борт, слегка кивнул головой, а затем схватил меня за руку. "Давай", - сказал он. "Я помогу тебе в течение первого часа".

- А что с кораблем? - спросил я. "Если она налетит на один из этих рифов..."

"Она не ударит", - ответил он. "Мы дрейфуем вниз примерно на милю внутри буйков".

Внизу, в кочегарном трюме, было странное чувство удаленности от опасности. Тепло, жар печи и пламя ламп были успокаивающе нормальными. Теперь, когда я больше не мог видеть, как море с грохотом набегает на рифы, меня охватило ложное чувство безопасности. Только грохот волн, разбивающихся о полые борта корабля, и яркие ручейки воды, текущие из открытых отверстий в заклепках, напоминали нам об опасности, в которой мы находились; это, а также наклон палуб вперед и вода, хлещущая из трюмов, черная от угольной пыли, грязная от нефти.

Мы топили как сумасшедшие, плечом к плечу, бросая уголь в топку с полным пренебрежением к изнеможению. Казалось, прошла вечность, но переборка выдержала, и, наконец, Патч посмотрел на часы и отбросил лопату. "Я поднимаюсь на мостик", - сказал он. "Теперь ты будешь предоставлен сам себе. Продолжайте топить, пока я не включу полный ход. Затем, когда заведете двигатели, поднимайтесь прямо на мостик. Все в порядке?'

Я кивнула, не доверяя себе, чтобы заговорить. Он натягивал одежду, и я наблюдал, как он, пошатываясь, прошел в машинное отделение и исчез. Звук волн, бьющихся о корпус, теперь казался громче. Я посмотрела на свои наручные часы. Было двадцать минут восьмого. Я снова принялся разгребать уголь, все время помня о возвышающихся надо мной плитах корпуса и наклоне палуб; сознавая, что в любой момент этот освещенный мир может погрузиться под воду. Вода плескалась в трюмах, выплескивалась на плиты и кружилась у моих ног.

Половина восьмого! Без четверти восемь! Неужели он никогда не вызовет двигатели? Однажды я остановился, опираясь на свою лопату, уверенный, что палуба под моими ногами находится под более крутым углом, наблюдая за протекающей переборкой и задаваясь вопросом, какого черта он делает там, на мостике. Что это был за ничтожный шанс, о котором он говорил? Измученная, с натянутыми от страха и долгого ожидания нервами, я вдруг больше не была уверена в нем. Что я знал о нем? Мое первое впечатление — о человеке, неуравновешенном обстоятельствами, — вернулось, теперь более сильное, потому что более опасное.

И затем внезапно, едва различимый за шумом волн, донесся звон телеграфа. Было почти восемь часов. Я бросил лопату на землю, захлопнул дверцу топки и, с одеждой в руке, быстро проковылял, пошатываясь, в машинное отделение. Телеграфный указатель был направлен на полный вперед. Я включил подачу пара на полную мощность, и когда я взбежал по трапам, весь покрытый стальными прожилками свод машинного отделения ожил от грохота двигателей.

Он стоял у штурвала, управляя кораблем, когда я, тяжело дыша, поднимался по трапу на мостик. "Мы уже избавились от Минки?" У меня перехватило дыхание.

Он не ответил. Его руки были крепко сжаты на руле, все его тело напряглось, когда он смотрел вперед. Корабль накренился в долгом мучительном крене, и я, пошатываясь, спустился по наклонной палубе мостика к окнам правого борта. Мимо нас скользил буй, выкрашенный в красно-белый цвет. Носовая часть была полностью погружена.

- Уже почти на месте. - Его голос был напряженным, едва слышным. Его глаза смотрели из запавших орбит неподвижно. А затем он изменил равновесие ног, и руль завертелся у него под руками. На мгновение я не мог в это поверить. Он поворачивал штурвал влево. Он поворачивал корабль влево, разворачивая его к скальным выступам Минки. "Ты с ума сошел?" - заорал я на него. "Повернись на правый борт! На правый борт, ради бога! - И я бросилась к штурвалу, вцепившись в спицы, пытаясь повернуть его вопреки давлению его рук.

Он что-то крикнул мне, но слова потонули в шуме большого моря, разбивающегося о мост. Я бы все равно его не услышал. До Сен-Мало оставалось всего двадцать миль, и рев двигателей отдавался пульсацией в плитах палубы, отбивая послание надежды у подошв моих ног. Нам пришлось повернуть на правый борт — прочь от Минки, в сторону Сен-Мало. "Ради Бога!" - закричала я на него.

Пальцы схватили меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Он кричал мне, чтобы я отпустил руль, и мои глаза, полузакрытые от боли, мельком увидели его лицо, осунувшееся, жесткое и блестящее от пота, губы растянуты, обнажая зубы, а мышцы челюсти напряжены. "Это наш единственный шанс". Его голос был едва слышен за ревом моря. И затем мышцы моей шеи затрещали, когда он отшвырнул меня назад, и я была поймана при падении вниз и прижата к подоконнику с такой силой, что из меня вышибло все дыхание. Полоса разбитой воды скользнула мимо по левому борту, и почти перед нами море накрыло волной небольшую группу скал, которые только что обнажили свои зубы. Меня внезапно затошнило.

"Теперь ты сядешь за руль?" Его голос был далеким, довольно холодным. Я уставилась на него, ошеломленная и ничего не понимающая. "Быстрее, парень", - сказал он. "Возьми штурвал". Он был на своем мостике, отдавал приказ, ожидая, что ему подчинятся. В его тоне подразумевалось согласие на повиновение. Я с трудом поднялся на ноги, и он передал мне управление. "Держи курс на север на десять градусов восточнее". Он принес из штурманской ручной компас и вышел с ним на правое крыло мостика. Долгое время он стоял там совершенно неподвижно, время от времени поднося компас к глазу и определяя направление на какой-нибудь объект позади нас.

И все это время я стоял у штурвала, удерживая судно на десять градусов восточнее северной широты и задаваясь вопросом, что, во имя всего Святого, мы делаем, плывя прямо к рифам, подобным этому. У меня кружилась голова, меня все еще немного подташнивало, я был слишком напуган, чтобы делать что-либо, кроме как держаться указанного мне курса, потому что я знал, что мы, должно быть, среди скал и попытка развернуть корабль означала бы верную катастрофу. И за окнами, в том водовороте белой воды, который заполнил весь мой горизонт, постепенно проступали очертания большего количества скал, целых массивов скал, которые с каждой минутой становились все ближе и ближе.

- Теперь держи курс прямо на север. - Его голос был по-прежнему спокоен. И все же впереди нас не было ничего, кроме волн, бушующих и падающих каскадом на полуоткрытые рифы. Ближе всех был одинокий скалистый остров, и, когда корабль приближался к нему, он снова был рядом со мной. "Я отвезу ее сейчас". В том, как он говорил, была мягкость, и я позволил ему сесть за руль, ничего не говоря, не задавая никаких вопросов, потому что на его лице было странное, застывшее выражение, как будто он замкнулся в себе, вне досягаемости любого человека.

И затем мы ударились — не внезапно, а медленно, мягко, долгий скрежет остановил меня, и я, пошатываясь, двинулся вперед, пока меня не прижало к подоконнику. Корабль остановился, его киль издавал шум, который скорее ощущался в вибрации, чем был слышен за ревом шторма. На мгновение показалось, что она оторвалась и, пошатываясь, поплыла по воде; затем она снова ударилась и внезапно, тошнотворно остановилась. Двигатели работали без перерыва, как будто сердце судна отказывалось признавать смерть.

Это был странный момент. Патч все еще стоял за рулем, все еще смотрел вперед с застывшим лицом, и костяшки его рук побелели от силы, с которой он вцепился в спицы колеса. Рулевая рубка выглядела точно так же, и на носу, через стеклянные окна, носовая часть оставалась под водой, а волны перекатывались через нее. Палуба под моими ногами все еще пульсировала жизнью. Ничего не изменилось; только то, что мы теперь были неподвижны и находились в покое.

Дрожа, я вытер рукой холодный пот со лба. Теперь мы сели на мель у Минки. Я почувствовал окончательность. Я повернулась и посмотрела на него. Он казался ошеломленным. Его лицо, там, где его очистили от угольной пыли, было белым как мел, темные глаза смотрели пристально. Он пристально вглядывался в бескрайнюю морскую гладь. "Я сделал, что мог", - выдохнул он. И затем снова, громче: "Боже на небесах, я сделал, что мог". В том, как он это сказал, не было богохульства; только чувство человека, испытывающего муки. И, наконец, его руки безвольно опустились со спиц штурвала, как будто он наконец отказался от командования кораблем, он повернулся и медленно и обдуманно, как лунатик, прошел в штурманскую рубку.

Тогда я взял себя в руки и последовал за ним.

Он склонился над картой и не поднял глаз. Волна разбилась о борт судна, выбросив сплошную массу воды в иллюминатор штурманской рубки, на мгновение перекрыв дневной свет. Когда оно упало, он придвинул к себе журнал регистрации и, взяв карандаш, начал писать. Закончив, он закрыл книгу и выпрямился, как будто поставил точку в этом разделе своей жизни. Его глаза медленно округлились и встретились с моими. "Мне жаль", - сказал он. "Я должен был объяснить, что я собирался сделать". Он был похож на человека, очнувшегося ото сна и внезапно обретшего разум. "Это был вопрос правильного попадания в прилив".

"Но мы должны были направиться в Сен-Мало". Я все еще был ошеломлен, немного глуп — я не понимал.

"Всего за два с лишним часа, если бы мы продержались так долго, прилив развернулся бы и погнал нас на север через рифы". Он подвинул карту по столу ко мне. "Посмотрите сами", - сказал он. "Единственным шансом было вытащить ее на берег здесь". И он указал карандашом на то место, где лежал корабль.

Это было примерно в миле к югу от основной части рифов в районе, показывающем глубину 2Х4 морских сажени при низкой воде. "Вон та скала по левому борту - это Груне Крокодил", - сказал он. Оно было помечено как высыхающее на глубине 36 футов. "И вы, вероятно, найдете мэтра Хэ, которого едва видно по правому борту". Кончик его карандаша на мгновение остановился на высокой точке к востоку от главных рифов. "При низкой воде здесь должно быть разумное укрытие". Он бросил карандаш и выпрямился, потягиваясь и протирая глаза. "Ну, вот и все". В том, как он это сказал, была окончательность и принятие катастрофы. - Я собираюсь немного поспать. - Затем, не сказав больше ни слова, он прошел мимо меня в рулевую рубку. Я услышал его шаги по трапу, спускающемуся на нижнюю палубу. Я ничего не говорила и не пыталась остановить его. Я слишком устал, чтобы расспрашивать его сейчас. Моя голова болезненно пульсировала, и упоминание о сне вызвало во мне сильное желание закрыть глаза и погрузиться в забытье.

Я остановился по пути через рулевую рубку и постоял, глядя на серый, пустынный морской пейзаж из скал и разбитой воды. Было странно стоять там у штурвала, чувствуя под ногами шум двигателей, все время зная, что мы сели на мель на самом страшном рифе в Ла-Манше. Все в рулевой рубке казалось таким нормальным. Только когда я выглянул в иллюминатор и увидел выступающие из прилива скалы, а нос корабля - не более чем смутный контур под пенящимся прибоем волн, я смог осознать, что произошло.

Но в течение шести или более часов мы должны быть в безопасности; пока прилив снова не подвергнет нас всей силе моря. Я повернулся и спустился вниз, двигаясь как во сне, как лунатик. Все казалось расплывчатым и немного отдаленным, и я слегка пошатнулся, все еще автоматически приспосабливаясь к крену корабля, который теперь был тверд, как скала. Когда я добрался до своей каюты, я почувствовал, что ритм двигателей замедлился и остановился. Либо мы выпустили пар, либо он спустился вниз и сам остановил двигатели. Казалось, это не имело значения в любом случае. Нам не должны снова понадобиться двигатели или насосы. Казалось, ничто не имело значения для меня тогда, кроме сна.

То, что сон был возможен в тех обстоятельствах, может показаться невероятным, но, посчитав его сумасшедшим, а затем обнаружив, что он не только в здравом уме, но и способен на экстраординарный морской подвиг, я был уверен в его заявлении о том, что нас следует укрыть во время отлива. В любом случае, я ничего не мог поделать; у нас не было ни лодок, ни надежды на спасение среди этих рифов, а шторм был в самом разгаре.

Я проснулся в полной темноте от воды, текущей темной рекой по коридору за пределами моей каюты. Звук доносился из разбитого иллюминатора в салоне — возможно, и из других мест тоже. Волны бились о борт судна, и время от времени раздавался ворчащий, рвущийся звук, когда судно ерзало задом на гальке. Тогда я переехала в каюту Патча. Он лежал на своей койке, полностью одетый, и даже когда я посветил на него фонариком, он не пошевелился, хотя проспал больше двенадцати часов. Я дважды спускался на камбуз за едой, водой и примусом, и во время второго из них я заметил маленький белый прямоугольник карточки, приколотой к двери из красного дерева сразу за кормой капитанской каюты. Это была визитная карточка: J.C.B. Dellimare, а под ней — Торговая и судоходная компания "Деллимар Лтд.". Адрес был Сент-Мэри-Экс в Лондонском сити. Я попробовал открыть дверь, но она была заперта.

Было уже светло, когда я снова проснулся. Ветер стих, и волны больше не бились о борт судна. Отблеск водянистого солнечного света проникал сквозь покрытое соляной коркой стекло иллюминатора. Патч все еще спал, но он снял ботинки и кое-что из одежды, а вокруг его тела было натянуто одеяло. Трап, ведущий в салон и на нижнюю палубу, представлял собой черный колодец со стоячей водой, в котором плавали предметы. Наверху, на мостике, моим глазам предстало зрелище полного запустения. Был отлив , и скалы возвышались вокруг нас, как обрубки гнилых зубов, серые и зазубренные, с почерневшими от сорняков основаниями. Ветер дул силой не более 5-6 баллов, и, хотя я мог видеть, как море белыми каскадами разбивается о дальние скалы, которые образовывали мой горизонт, вода вокруг была относительно спокойной, изломанные участки разгладились, как будто они устали от прохождения через рифы.

Я долго стоял там, наблюдая, как последствия шторма заслоняют солнце рваными клочьями тонких серых облаков, глядя на хаос скал, которые окружали нас, на волны, разбивающиеся вдалеке. Я почувствовала глубокую, удовлетворяющую радость от самого факта, что я все еще жива, все еще способна смотреть на солнечные блики на воде, видеть небо и чувствовать ветер на своем лице. Но шлюпбалки были пустыми железными рычагами, поднятыми над бортом корабля, а лодка, которая повисла при одном из падений, была обломком дерева, волочащимся по морю на конце оборванного троса.

Патч поднялся и присоединился ко мне. Он не смотрел ни на море, ни на небо, ни на окружающие скалы. Он постоял мгновение, глядя вниз, на нос корабля, который теперь возвышался над морем, на зияющую дыру люка, черную и полную воды. А затем он вышел к поврежденному левому крылу и остановился, оглядывая корабль по всей длине. Он вымыл лицо, и оно было белым и осунувшимся в ломком солнечном свете, линия его подбородка была жесткой, там, где напряглись мышцы, а руки сжимали поручень из красного дерева.

Я чувствовал, что должен что—то сказать - сказать ему, что это было невезение, что, по крайней мере, он может гордиться невероятным мастерством мореплавателя, вытащившего ее сюда на берег. Но резкость его черт остановила меня. И в конце концов я спустился вниз, оставив его одного на мостике.

Он был там долгое время, и когда он спустился, он только сказал: "Лучше запихни в себя немного еды. Мы сможем отплыть через час или два." Я не спросил его, как он собирается отплывать, когда все лодки разбиты. Было очевидно, что он не хотел говорить. Он пошел и сел на свою койку, ссутулив плечи, перебирая свои личные вещи в каком-то оцепенении, его разум погрузился в собственные мысли.

Я разожгла примус и поставила чайник, пока он бродил к письменному столу, открывая и закрывая ящики, запихивая бумаги в желтую клеенчатую сумку. Он поколебался, глядя на фотографию, а затем взял и ее тоже. Чай был заварен к тому времени, как он закончил, и я открыла банку "Булли". Мы завтракали в тишине, и все это время мне было интересно, что мы собираемся делать, как мы собираемся построить лодку. "Нет смысла ждать, пока тебя снимут", - сказал я наконец. "Они никогда не найдут "Мэри Дир" здесь".

Он уставился на меня так, словно был удивлен, что кто-то заговорил с ним в мертвой тишине корабля. - Нет, пройдет какое-то время, прежде чем ее найдут. - Он медленно кивнул головой, все еще погруженный в свои мысли. "Нам придется построить что-то вроде лодки".

"Лодка?" Он казался удивленным. "О, у нас есть лодка".

- Где? - спросил я.

- В соседней каюте. Надувная резиновая шлюпка.'

- Резиновая шлюпка — в каюте Деллимара? - Он кивнул. Это верно. Странно, не правда ли? Он держал его там — на всякий случай." Он тихо смеялся про себя. "И теперь мы собираемся этим воспользоваться".

Мужчина был мертв, и я не увидел ничего смешного в том, что его не было здесь, чтобы воспользоваться своей шлюпкой. "Ты находишь это забавным?" Сердито спросила я.

Он не ответил, но подошел к стойке регистрации и взял ключи, а затем вышел, и я услышал, как он отпирает дверь соседней каюты. Послышался скрежет переносимого тяжелого багажа, и я подошел, чтобы помочь ему. Дверь была открыта, и внутри каюта выглядела так, как будто ее разграбил сумасшедший — ящики выдвинуты, чемоданы взломаны, с них сорваны засовы, их содержимое разбросано по полу; повсюду разбросаны одежда и бумаги. Только кровать оставалась в стороне от хаоса, все еще аккуратно застеленная, неубранная, подушка была испачкана маслом для волос мужчины.

У него были ключи. Должно быть, он сам обыскал каюту. - Что ты искал? - спросил я. Я спросил.

Он мгновение смотрел на меня, ничего не говоря. Затем он сдвинул большой багажник с дороги, с грохотом опрокинув его на бок. Оно лежало там, плита с цветными этикетками отелей — Токио, Иокогама, Сингапур, Рангун. "Держитесь за это!" Он держал большой коричневый брезентовый сверток, и мы вытащили его в коридор и через дверь на открытую палубу. Затем он вернулся, и я слышал, как он запирал дверь каюты Деллимара. Когда он вернулся, он принес с собой нож. Мы разрезали брезентовые ремни, достали желтую шлюпку из упаковки и надули ее.

Эта штука была около двенадцати футов в длину и пяти футов в ширину; у нее были весла, руль и трубчатая телескопическая мачта с нейлоновым такелажем и небольшим нейлоновым парусом. На нем даже были рыболовные снасти. "Он был нервным человеком?" Я спросил. Для судовладельца погрузка разборной шлюпки на борт одного из его собственных судов казалась странным поведением — почти как если бы он страдал от предчувствия, что море заберет его.

Но все, что сказал Патч, было: "Нам пора двигаться".

Я уставился на него, пораженный мыслью о том, чтобы оставить сравнительную безопасность корабля ради хрупкой резиновой шлюпки. "Море станет довольно большим, как только мы отойдем от рифов. Не лучше ли нам подождать, пока ветер еще немного стихнет?'

"Нам нужен ветер". Он понюхал его, нащупывая направление лицом. "Это уже отклонилось на один или два пункта. Если повезет, оно повернет на северо-запад. - Он взглянул на часы. "Давай", - сказал он. "У нас четыре часа прилива".

Я пытался сказать ему, что было бы лучше дождаться следующего прилива и провести в нем все шесть часов, но он не слушал. "Тогда было бы почти темно. А что, если ветер переменился? На таком судне нельзя двигаться с наветренной стороны. И, - добавил он, - за этой может последовать еще одна депрессия. Ты же не хочешь, чтобы тебя застал здесь еще один шторм. Я не знаю, что могло бы произойти при высокой воде. Может снесло всю палубу мостика.'

Конечно, он был прав, и мы поспешно собрали все необходимое — еду, карты, ручной компас, всю одежду, в которую смогли влезть. У нас были юго-западные куртки и морские ботинки, но не было непромокаемых плащей. Мы взяли два плаща с двери каюты.

Было девять сорок пять, когда мы спустили шлюпку с носовой палубы. Мы отвели ее подальше от корабля, а затем подняли парус. К тому времени солнце скрылось, и все было серым в пелене проливного дождя, скалы виднелись все дальше, смутные зубчатые очертания на грани видимости; многие из них уже были укрыты. Мы взяли курс на Лес Соваж, и вскоре из мрака вынырнул мигающий буй, отмечавший скалы. К тому времени "Мэри Дир" была не более чем расплывчатым пятном, низко сидящим в воде. Мы полностью потеряли ее из виду, когда проезжали Лес Соваж.

Все еще было большое волнение, и, как только мы покинули убежище Минки, мы столкнулись с огромной зыбью, оставленной штормом. Оно маршировало позади нас стеной за стеной круто вздымающейся воды, и во влажном, пронизывающем холоде того серого дня я потерял всякое чувство времени.

Чуть более четырех часов нас мотало из стороны в сторону после шторма, промокших до нитки, втиснутых в узкое пространство между толстыми желтыми валками бортов шлюпки, и мы лишь изредка видели Кэпа Фрехеля, который помогал нам ориентироваться. А затем, вскоре после полудня, нас подобрал пакетбот, отправленный по каналам связи из Питер-Порта. Они высматривали выживших, иначе они никогда бы нас не заметили, поскольку проходили в доброй полумиле к западу от нас. И затем пакетбот внезапно изменил курс, приближаясь к нам быстроходный, нос почти скрыт брызгами, поднятыми волнами. Судно слегка накренилось против нас, сильно кренясь, и когда оно дрейфовало к нам, за борт были сброшены веревочные лестницы, и мужчины спустились, чтобы помочь нам подняться, тихие английские голоса произносили слова поддержки, руки тянулись, чтобы вытащить нас. Люди столпились на палубе — пассажиры и команда, задавали вопросы, угощали сигаретами и шоколадом. Затем офицер отвел нас в свою каюту, и пакетбот снова набрал ход, двигатели мягко, без усилий загудели. Когда мы спускались вниз, я мельком увидел шлюпку - желтое пятно на белом фоне кильватерной струи корабля, поднимавшегося по крутому выступу волны.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Горячий душ, сухая одежда, а затем нас провели в офицерский салон, где стюард суетился, разливая чай, принося нам тарелки с беконом и яйцами. Нормальность этого — невероятная нормальность этого! Это было похоже на пробуждение от кошмара. "Мэри Дир", шторм и острые скалы Минки казались частью другой жизни, совершенно оторванной от настоящего. И тут вошел капитан. - Значит, вы те, кто выжил с "Мэри Дир". Он встал, переводя взгляд с одного из нас на другого. "Кто-нибудь из вас владелец яхты "Морская ведьма"?"

"Да", - сказал я. "Я Джон Сэндс".

"Хорошо. Я капитан Фрейзер, я немедленно отправлю радиограмму в Питер Порт. Ее доставил полковник Лоуден. Он очень беспокоился о тебе. Вчера они с Дунканом были на борту, слушали радиосообщения о поисках. Они отправили самолеты на поиски тебя. - Он повернулся к Патчу. "Я так понимаю, вы один из офицеров "Мэри Дир"?" Его голос был тверже, шотландский акцент более заметен.

Патч поднялся. - Да. Я хозяин "Мэри Дир". Капитан Пэтч. - Он протянул руку. "Я очень благодарен вам за то, что подобрали нас".

"Лучше поблагодари моего первого помощника. Это был он, кто заметил тебя. - Он уставился на Патча, маленькие голубые глазки смотрели с морщинистого лица. "Ты говоришь, тебя зовут Пэтч?"

- Да.'

"И вы хозяин "Мэри Дир"?"

- Да.'

Серо-стальные брови слегка приподнялись, а затем нахмурились. "Я понял, что капитан Таггарт был капитаном "Мэри Дир"".

"Да, он был. Но он умер.'

- Когда это было? - В том, как был задан вопрос, чувствовалась резкость.

"Сразу после того, как мы покинули Порт—Саид - в начале этого месяца".

- Понятно. Фрейзер уставился на него каменным взглядом. И затем, сознательно расслабляясь: "Что ж, не позволяйте мне прерывать вашу трапезу. Вы, должно быть, проголодались. Садись. Садитесь, вы оба. - Он взглянул на часы, а затем подозвал стюарда, чтобы тот принес еще чашку. "У меня как раз есть время до того, как мы отправимся в Сен-Мало." Он сел, облокотившись на стол, его голубые глаза смотрели на нас, полные любопытства. "Итак, что случилось, капитан Пэтч? Последние двадцать четыре часа эфир был переполнен сообщениями о "Мэри Дир".' Он колебался, выжидая. "Вы будете рады узнать, что лодка с выжившими была выброшена на берег Ли-де-Бреа вчера днем". Патч по-прежнему ничего не сказал. "О, перестаньте; вы не можете ожидать, что я не буду любопытен". Его тон был дружелюбным. "Выжившие сообщают, что был пожар, и вы приказали команде покинуть судно. Это было в четверг вечером, и все же Лоуден сказал мне ...

- Я приказал им покинуть корабль? - Патч уставился на него. "Это то, что они говорят?"

"Согласно французскому отчету, да. Они покинули судно вскоре после 22:30. И все же в 09.30 следующего утра Лоуден увидел "Мэри Дир"... - Он заколебался, замолчав под жестким, бескомпромиссным взглядом Патча. "Черт возьми, чувак!" - сказал он с внезапным раздражением. "Что случилось? "Мэри Дир" на плаву, затонула или что?'

Патч на мгновение ничего не сказал. Казалось, он обдумывал это. Наконец он сказал: "Полное заявление будет сделано соответствующим властям. До тех пор— - Он все еще смотрел на Фрейзера. "До тех пор вы извините меня, если я не буду говорить об этом".

Фрейзер колебался, не желая останавливаться на этом. Затем он снова взглянул на часы, допил чай и поднялся на ноги. "Очень любезно с вашей стороны, капитан", - сказал он официальным, немного раздраженным голосом. "Теперь я должен идти. Мы как раз подъезжаем к Сен-Мало. Тем временем, пожалуйста, примите гостеприимство моего корабля. Все, что вам нужно, спросите у стюарда. ' Выходя, он остановился в дверях. "Думаю, я должен сказать вам, капитан, что у нас на борту молодая леди — мисс Таггарт. Она дочь капитана Таггарта. Вчера она вылетела в Питер-Порт, и когда она услышала, что выжившие сошли на берег на побережье Франции, она отправилась с нами. - Он сделал паузу, а затем вернулся на несколько шагов в салон. "Она не знает, что ее отец мертв. Она надеется, что он среди выживших." Снова небольшое колебание. "Я полагаю, вы уведомили владельцев?"

"Конечно".

"Я понимаю. Что ж, жаль, что они не сочли нужным сообщить его ближайшим родственникам. - Он сказал это сердито. "Я прикажу своему стюарду привести ее к вам". И затем более мягким тоном: "Сообщи ей это осторожно, парень. Она милая крошка, и она, очевидно, обожала своего отца ". Затем он ушел, и в комнате воцарилась тишина. Патч ел с сосредоточенностью человека, возвращающего энергию в свое тело. В нем не было ничего расслабленного.

"Ну, и от чего он умер?" Я спросил его.

- Кто? - Он посмотрел на меня, быстро нахмурившись.

"Таггарт".

"О, Таггарт. Он умер от пьянства. Он продолжил есть, как будто выбросив этот вопрос из головы.

"Боже милостивый!" Я сказал. "Ты не можешь ей этого сказать".

"Нет, конечно, нет", - нетерпеливо сказал он. "Я просто скажу ей, что он умер от сердечной недостаточности. В любом случае, это, вероятно, было вызвано медицинскими причинами.'

"Она захочет узнать подробности".

"Ну, она не может их забрать". Я подумал, что он был бессердечен, встал и подошел к иллюминатору. Двигатели были замедлены. Мы входили в Рейд, и я мог видеть туристические отели Динара, поднимающиеся на холм от набережной, пустынные и покинутые под дождем. "Он бегал по кораблю, крича, как душа в муках". Он отодвинул от себя тарелку. "Мне пришлось запереть его в каюте, а утром он был мертв". Он вытащил пачку сигарет, которую ему дали, и дрожащими пальцами открыл ее, злобно разорвав. Его лицо было мертвенно-бледным в свете вспыхнувшей спички.

- DTS? - переспросил я.

"Нет, не DTS. Я только потом обнаружил... - Он затянулся сигаретой, запустив руку в волосы. - Ну, теперь это не имеет значения. - Он заставил себя подняться на ноги. "Мы почти на месте, не так ли?"

Теперь корабль двигался очень медленно. Мимо проплыли ворота шлюза. По палубе над головой зазвенели сапоги, и раздался грохот работающего двигателя. "Думаю, сейчас мы направляемся в бассейн", - сказал я ему.

"Тебе повезло", - сказал он. "Теперь с "Мэри Дир" покончено". Он начал беспокойно расхаживать взад-вперед. "Боже! Я почти жалею, что не пошел ко дну вместе с кораблем.'

Я уставилась на него. "Значит, это правда… Вы действительно приказали команде сесть в шлюпки. Та история о том, как тебя вырубили...

Он повернулся ко мне, его лицо было мертвенно-бледным. "Конечно, я не приказывал им садиться в лодки. Но если они будут придерживаться этой истории... - Он метнулся к другому иллюминатору, уставившись на серый дневной свет.

"Но зачем им это?" Я потребовал. - Если это неправда...

"Какое отношение к этому имеет правда?" Он сердито уставился на меня. "Ублюдки запаниковали, и теперь они говорят, что я приказал им покинуть корабль, потому что им нужно как-то прикрыться. Кучка проклятых трусов — они будут держаться вместе. Ты увидишь. Когда дело доходит до официального расследования... - Он слегка пожал плечами. - Я уже проходил через все это раньше. - Он произнес это медленно, наполовину про себя, отвернув голову и снова уставившись в иллюминатор на пустырь с ржавыми железнодорожными вагонами. Он пробормотал что-то о том, что это странное совпадение, а затем хлопнула дверь и послышались голоса, смесь французского и английского. Он повернулся, уставившись на дверь, и сказал: "Вы, конечно, ограничитесь изложением причин вашего присутствия на борту "Мэри Дир". Он говорил быстро, нервно. "Вы находитесь в положении пассажира, и любые комментарии —" Дверь открылась, и он полуобернулся к ней.

Это был капитан Фрейзер, и с ним были два французских чиновника. Улыбки, поклоны, поток французского, а затем тот, что пониже ростом, сказал по-английски: "Сожалею, месье капитан, у меня для вас плохие новости. Полчаса назад я слышал по радио, что на берег в Ле-Во выбросило несколько тел. Тоже какие-то обломки.'

"С "Мэри Дир"? - спросил Патч.

- Да, да. - Он слегка пожал плечами. "Служащие маяка на Ле-Во не опознали их, но другого терпящего бедствие судна нет".

"Ле-Во - это остров к северу от острова Бреа, примерно в сорока милях к западу отсюда", — сказал Фрейзер.

"Я знаю это". Патч сделал шаг в сторону чиновника. "Выжившие", - сказал он. "Был ли среди них человек по фамилии Хиггинс?"

Офицер пожал плечами. "Я не знаю. Официальный список выживших еще не составлен. - Он поколебался. "Месье капитан, если вы пройдете со мной в Бюро, это окажет мне огромную помощь. Также это будет более просто. Формальности, вы понимаете... - Он сказал это извиняющимся тоном, но было ясно, что он принял решение.

"Конечно", - сказал Патч, но я видела, что ему это не понравилось. Его глаза быстро скользнули с одного на другого из них, а затем он пересек комнату и прошел по дорожке, которую они открыли для него, к двери.

Чиновник повернулся, чтобы последовать за ним, но затем остановился и оглянулся на меня. "Месье Сэндс?" - спросил он.

Я кивнул.

"Я так понимаю, ваша лодка ждет вас в порту Сент-Питер. Если вы дадите моему другу необходимые сведения и ваш адрес в Англии, я не думаю, что нам вообще нужно вас задерживать. - Он одарил меня быстрой дружелюбной улыбкой. "Счастливого пути, друг мой".

'Au revoir, monsieur,' I said. 'Et merci, mille fois.'

Его помощник ознакомился с подробностями, задал несколько вопросов, а затем он тоже отбыл. Я была одна, и я сидела там в каком-то состоянии комы, осознавая суету и гомон пассажиров, спускающихся на причал, но не уверенная, что это было реально. Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это как стюард тряс меня. "Извините, что разбудил вас, сэр, но я привел мисс Таггарт. Приказ капитана, сэр.'

Она стояла сразу за дверью; маленькая, аккуратная девочка, ее волосы отражали свет из иллюминатора точно так же, как на той фотографии. - Вы из "Эйр Сэндз", не так ли? - спросил я.

Я кивнул и поднялся на ноги. "Вам нужен капитан Пэтч". Я начал объяснять, что он сошел на берег, но она перебила. "Что случилось с моим отцом, пожалуйста?"

Я не знал, что сказать. Она должна была спрашивать Патча, а не меня. "Капитан Пэтч скоро вернется", - сказал я.

"Был ли мой отец на "Мэри Дир", когда вы поднялись на борт?" Она стояла там, очень прямая, по-мальчишески решительная.

"Нет", - сказал я.

Она медленно воспринимала это, ее глаза пристально смотрели на меня. Это были серые глаза с зелеными крапинками, широко раскрытые и выглядевшие испуганными. "И этот капитан Пэтч был командиром?" Я кивнул. Она долго смотрела на меня, ее губы слегка дрожали. "Мой отец никогда бы не бросил свой корабль". Она произнесла это тихо, и я знал, что она догадалась об истине, готовилась к ней. И затем: "Он мертв - это все?"

"Да", - сказал я.

Она взяла его, с сухими глазами, стоя там, застывшая и маленькая передо мной. "И причина смерти?" Она пыталась говорить официально, безлично, но, поскольку я колебался, она сделала внезапное, легкое женское движение, подойдя ко мне: "Пожалуйста, я должна знать, что произошло. Как он умер? Он был болен?'

"Я думаю, это был сердечный приступ", - сказал я. И затем я добавил: "Вы должны понять, мисс Таггарт, меня там не было. Я лишь передаю то, что рассказал мне капитан Пэтч.'

- Когда это произошло? - спросил я.

"В начале этого месяца".

- А этот капитан Пэтч? - спросил я.

"Он был первым помощником".

Она нахмурилась. "Мой отец не упоминал о нем. Он написал мне из Сингапура и Рангуна, и единственными офицерами, которых он упомянул, были Райс, Адамс и человек по имени Хиггинс.'

"Патч присоединился к нам в Адене".

"Эйден?" Она покачала головой, плотнее запахивая пальто, как будто ей было холодно. "Мой отец всегда писал мне из каждого порта, в котором он останавливался, из каждого порта мира". А затем она добавила: "Но я не получила письма от Эйдена". Слезы навернулись ей на глаза, и она отвернулась, нашаривая стул. Я не пошевелился, и через мгновение она сказала: "Мне жаль. Это просто шок. ' Она посмотрела на меня, не потрудившись вытереть слезы, 'Бэдди так часто отсутствовал. Не должно быть так больно. Я не видела его пять лет.' И затем в спешке: 'Но он был таким замечательным человеком. Теперь я это знаю. Видите ли, моя мать умерла... - Она поколебалась, а затем сказала: - Он всегда возвращался в Англию, чтобы повидаться со мной. Но он так и не сделал этого. И на этот раз он пообещал. Вот что делает это таким трудным. Он возвращался. И теперь— - у нее перехватило дыхание, и я увидел, как она прикусила губу, чтобы она перестала дрожать.

"Не хотите ли чаю?" Я спросил.

Она кивнула. Она достала свой носовой платок, и ее лицо было отвернуто от меня. Я колебался, чувствуя, что должно быть что-то, что я мог бы сделать. Но там ничего не было, и я отправился на поиски стюарда. Чтобы дать ей время прийти в себя, я подождал, пока он приготовит чай, и сам принес его ей. Теперь она была спокойна, и хотя ее лицо все еще выглядело белым и осунувшимся, к ней вернулась часть той жизненной силы, которая была на той фотографии. Она начала задавать мне вопросы, и, чтобы отвлечь ее от мыслей о смерти ее отца, я начал рассказывать ей, что произошло после того, как я поднялся на борт "Мэри Дир".

А потом пришел Патч. Сначала он ее не заметил. "Я должен уехать", - сказал он. "Вопрос идентификации. Они подобрали двенадцать тел.' Его голос был жестким и настойчивым, лицо напряженным. "Райс мертв. Единственный, на кого я мог положиться ...

"Это мисс Таггарт", - сказал я.

Он уставился на нее. Секунду он не знал ее, не связывал ее имя; его разум был полностью сосредоточен на своих собственных делах. А затем твердость медленно покинула его лицо, и он нерешительно, почти нервно, двинулся вперед. "Конечно. Твое лицо... - Он сделал паузу, словно не находя слов. - Это — это было там, на его столе. Я так и не убрал это. - И затем, все еще глядя на нее как зачарованный, он добавил почти про себя: - Ты была со мной во многих неприятных моментах.

"Я так понимаю, мой отец мертв?"

Прямота, с которой она это изложила, казалось, шокировала его, потому что его глаза слегка расширились, как от удара. - Да.'

"Мистер Сэндс сказал, вы подумали, что это был сердечный приступ?"

- Да. Да, верно — сердечный приступ. - Он произнес это автоматически, не думая о словах, весь его разум сосредоточился в его глазах, впитывая ее, как будто она была каким-то внезапно ожившим видением.

Возникла неловкая пауза. "Что случилось? Пожалуйста, расскажите мне, что произошло. ' Теперь она стояла лицом к нему, и в ее голосе была напряженность, которая выдавала ее нервозность. Я вдруг почувствовал, что она его боится. Между ними возникло какое-то напряжение. - Я хочу знать, что произошло, - повторила она, и ее голос прозвучал почти ломко в тишине.

- Ничего не случилось, - медленно ответил он. "Он умер. Вот и все. - Его голос был ровным, лишенным чувств.

"Но как? Когда? Вы, конечно, можете сообщить мне какие-нибудь подробности?'

Он запустил руку в волосы. - Да. Да, конечно. Мне жаль. Это было 2 марта. Мы были в Средиземном море. тогда. - Он помедлил, как будто подыскивая в уме нужные слова. "В то утро он не поднялся на мостик. А потом мне позвонил стюард. Он лежал на своей койке. Снова пауза, а затем он добавил: "Мы похоронили его в тот день, в море".

- Значит, он умер во сне?

- Да. Это верно. Он умер во сне.'

Наступило долгое молчание. Она хотела поверить ему, хотела отчаянно. Но она этого не сделала. Ее глаза были очень большими, а руки крепко сжаты вместе. "Вы хорошо его знали?" - спросила она. "Вы плавали с ним раньше?"

"Нет".

"Был ли он болен вообще — во время путешествия или до того, как вы сели на корабль в Адене?"

Снова легкое колебание. "Нет. Он не был болен." Тогда он, казалось, взял себя в руки. "Я так понимаю, владельцы не сообщили вам о его смерти. Я сожалею об этом. Я немедленно уведомил их по радио, но ответа не получил. Они должны были уведомить вас. - Он сказал это без всякой надежды, что они бы так и сделали.

"Как он выглядел — перед смертью?" Расскажите мне о нем, пожалуйста. Видите ли, я не видела его— - Умоляющий звук ее голоса затих. И затем внезапно более твердым голосом она сказала: "Можете ли вы описать его мне?"

Он слегка нахмурился. - Да, если ты этого хочешь. - Его тон был неохотным. "Я — не совсем понимаю, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал".

"Именно так он и выглядел. Вот и все.'

"Я понимаю. Что ж, я попытаюсь. Он был маленьким, очень маленьким — от него почти ничего не осталось. Его лицо было красным — обожженным солнцем. Он был лысым, вы знаете, но когда на нем была кепка и он стоял на мостике, он выглядел намного моложе, чем...

- Лысый? - Ее голос звучал потрясенно.

"О, у него все еще были седые волосы". Патч звучал неловко. "Вы должны понять, мисс Таггарт, он был немолод и долгое время провел в тропиках".

- У него были светлые волосы, - сказала она почти в отчаянии. "Много светлых волос". Она цеплялась за его фотографию пятилетней давности. "Ты выставляешь его стариком".

"Вы просили меня описать его", - сказал Патч, защищаясь.

- Я не могу в это поверить. - В ее голосе послышался надлом. А потом она снова посмотрела на него, вздернув подбородок, с побелевшим лицом. "Есть что-то еще, не так ли ... что—то, о чем ты мне не сказал?"

- Нет, уверяю тебя, - несчастно пробормотал Патч.

"Да, есть. Я знаю, что есть. - Ее голос внезапно повысился до истерических ноток. "Почему он не написал мне из Адена? Он всегда писал мне… в каждом порту ... а потом такая смерть, и корабль идет ко дну… Он никогда в жизни не терял ни одного корабля.'

Патч уставился на нее, его лицо внезапно стало жестким и злым. Затем он резко повернулся ко мне. - Мне пора идти. - Он не стал снова набрасываться на девушку, а развернулся на каблуках и быстро вышел.

Она оглянулась на звук закрывающейся двери, уставившись на пустоту широко раскрытыми, полными слез глазами. И затем внезапно она упала в кресло и закрыла голову руками, все ее тело сотрясалось в пароксизме рыданий. Я ждал, гадая, что я могу сделать, чтобы помочь ей. Постепенно ее плечи перестали дрожать. "Пять лет - долгий срок", - мягко сказал я. "Он мог рассказать вам только то, что знал".

"Дело было не в этом", - сказала она дико. - Все время, пока он был здесь, я чувствовала— - На этом она остановилась. Она достала свой носовой платок и начала промокать лицо. "Мне жаль", - прошептала она. "Это было глупо с моей стороны. Я–я была всего лишь школьницей, когда в последний раз видела своего отца. Мое впечатление о нем, вероятно, немного романтическое.'

Я кладу руку ей на плечо. "Просто запомни его таким, каким ты видел его в последний раз", - сказал я.

Она тупо кивнула.

"Налить тебе еще чаю?"

"Нет. Нет, спасибо. - Она встала. "Мне пора идти".

"Я могу что-нибудь сделать?" Я спросил. Она казалась такой потерянной.

"Нет. Ничего.' Она одарила меня улыбкой, которая была обычным движением ее губ. Она была более чем ошеломлена; она была сырой и раненой внутри. "Я должна пойти — куда-нибудь, одна". Это было сказано бегло и в спешке, ее рука автоматически протянулась ко мне. "Прощай. Спасибо. Наши руки соприкоснулись, и она ушла. На мгновение снаружи зазвучали ее шаги по голому дереву палубы, а затем я остался наедине со звуками корабля и дока. Через иллюминатор я увидел голые серые стены Сен—Мало, влажно поблескивающие в мимолетных лучах солнечного света - старые стены города , а над ними новый камень и кровля зданий, точно скопированные взамен разрушенных обломков, оставленных немцами. Она шла быстро, не замечая пассажиров, французов или мрачной, похожей на крепость красоты древнего города; маленькая, аккуратная фигурка, чей разум цеплялся за воспоминания девочки о покойном отце.

Я отвернулся и закурил сигарету, устало опустившись в кресло. Кран, трап, пассажиры в плащах и французские докеры в синих халатах и брюках; все это казалось таким обычным — "Минки" и "Мэри Дир" были смутным сном.

И тут вошел капитан Фрейзер. "Ну, - сказал он, - что же все-таки произошло? Ты знаешь?' Любопытство в его голубых глазах теперь не скрывалось. Команда говорит, что он приказал им покинуть корабль. - Он подождал и, когда я ничего не сказал, добавил: - Не только один из них, они все так говорят.

Тогда я вспомнила, что сказал Патч: они будут держаться вместе… потому что они должны как-то прикрыться. Кто был прав — Патч или команда? Мои мысли вернулись к тому моменту, когда мы приземлились, когда он выпустил штурвал из своих рук посреди этой морской пустыни и скал.

"У вас должно быть какое-то представление о том, что произошло на самом деле".

Я снова осознал присутствие Фрейзера и внезапно впервые полностью осознал, с каким испытанием столкнулся Патч. Я с трудом поднялся со стула. "Понятия не имею", - сказал я. И затем, поскольку я почувствовала в этом человеке что-то вроде враждебности по отношению к Патчу, я быстро добавила: "Но я совершенно уверена, что он никогда не приказывал команде спускаться в шлюпки". Это было скорее инстинктивное, чем аргументированное заявление. Я сказал ему, что собираюсь сойти на берег, чтобы найти гостиницу, но он и слышать об этом не хотел и настоял на том, чтобы я воспользовался гостеприимством его корабля, позвонил стюарду и предоставил в мое распоряжение каюту.

Я увидела Патча еще раз перед тем, как сесть на самолет до Гернси. Это было в Пемполе, в двадцати или тридцати милях к западу от Сен-Мало, в маленькой конторе у бассейна. Там стояли рыболовецкие суда, теснившиеся вдоль стен в два-три ряда - толстые деревянные днища, все черного цвета, толкались друг о друга, как барышни, верхушки мачт покачивались, пестрели краской, а в воде бассейна плескались маленькие шипящие волны, потому что снова дул слабый шторм. Когда подъехала полицейская машина, которая привезла меня из Сен-Мало, я увидела Патча в засиженном мухами окне офиса; только его лицо, бестелесное и белое, как призрак, смотревшее, как узник, на мир моря.

"Пожалуйста, сюда, месье".

Там был внешний офис, служивший залом ожидания, со скамейками вдоль стены, и там сидела дюжина мужчин, немых, апатичных и вялых — обломки, выброшенные морем. Я инстинктивно знал, что они были всем, что осталось от команды "Мэри Дир". От их одолженной одежды веяло кораблекрушением, и они жались друг к другу, как стадо испуганных, сбитых с толку овец; некоторые явно были англичанами, другие могли принадлежать к любой расе под солнцем. Один человек, и только один человек, выделялся из этой разношерстной компании. Он был здоровенным животным с бычьей шеей и бычьей головой, сплошные твердые кости и складки плоти. Он стоял, широко расставив ноги, твердый, как скульптура на пьедестале своих ступней, его огромные мясистые руки были засунуты в карманы брюк, которые были застегнуты широким кожаным ремнем, покрытым белой коркой соли, с большой квадратной латунной пряжкой, ставшей почти зеленой. Он держал руки так, как будто пытался предотвратить то, чтобы огромная жировая прослойка, похожая на резиновую шину, которая была его животом, полностью не вылезла из-под ремня. Его одежду позаимствовали — голубую рубашку, которая была ему слишком мала, и синие брюки, которые были слишком короткими. Его бедра и ноги сужались, как задние лапы бультерьера, так что казалось, что они вот-вот прогнутся под тяжестью этого огромного бочкообразного тела.

Он двинулся вперед, как будто хотел преградить мне путь. Крошечные глазки, твердые как кремень, уставились на меня, не мигая, поверх тяжелых мешков плоти. Я наполовину остановился, думая, что он собирается заговорить со мной, но он этого не сделал; затем жандарм открыл дверь во внутренний офис, и я вошел.

Патч отвернулся от окна, когда я вошла. Я не могла видеть выражение его лица. Его голова и плечи вырисовывались на фоне квадрата дневного света в окне, и все, что я могла видеть, это людей на дороге снаружи и рыбацкие лодки, беспокойно двигающиеся в бассейне за ней. Вдоль стен стояли картотечные шкафы под выцветшими картами гавани, в углу стоял большой старомодный сейф, а за неопрятным столом лицом к свету сидел маленький человечек, похожий на хорька, с мерцающими глазами и редеющими волосами. - Месье Сэндс? - спросил я. Он протянул тонкую, бледную руку. Он не встал, чтобы поприветствовать меня, и я почувствовала костыль, прислоненный к деревянному подлокотнику его кресла. "Пожалуйста, вы извините меня за путешествие, которое вы совершаете, но это необходимо". Он указал мне на место. - Прошу прощения, месье. - Он уставился на лежащий перед ним листок бумаги, который был покрыт аккуратным почерком на медной пластинке. "Вы поднимаетесь на борт "Мэри Дир" со своей яхты. Как это возможно?'

- Да, месье. - Я кивнул.

- А название вашей яхты, месье? - спросил я.

"Морская ведьма:

Он начал писать медленно и с педантичной аккуратностью, слегка хмурясь и слегка покусывая нижнюю губу, когда стальное перо царапало поверхность бумаги. - А ваше имя — ваше полное имя?

"Джон Генри Сэндс". Я произнесла это по буквам для него.

- А ваш адрес? - спросил я.

Я дал ему название и адрес моего банка.

'Eh bien. Итак, вы поднялись на борт "Мэри Дир" через сколько времени после того, как команда покинула судно?'

- Десять или одиннадцать часов спустя.'

- А месье капитан? - спросил я. Он взглянул на Патча. "Он все еще был на корабле, да?"

Я кивнул.

Чиновник наклонился вперед. 'Alors, monsieur. Именно об этом я должен спросить тебя. По вашему мнению, мсье капитан приказал команде покинуть судно или нет?'

Я посмотрела на Патча, но он все еще был просто силуэтом в рамке окна. "Не могу сказать, месье", - ответил я. "Меня там не было".

"Конечно. Я понимаю это. Но, по вашему мнению.

Я хочу знать ваше мнение, месье. Вы должны знать, что произошло. Он, должно быть, говорил об этом с тобой. Вы провели на этом корабле много отчаянных часов. Вам обоим, должно быть, приходило в голову, что вы можете погибнуть. Разве он не сказал ничего, что позволило бы вам составить некоторое мнение о том, что произошло на самом деле?'

"Нет", - сказал я. "Мы не очень много разговаривали. Не было времени." И затем, поскольку ему, должно быть, показалось странным, что у нас не было времени поговорить за все часы, проведенные на борту вместе, я в точности объяснил, что мы должны были сделать.

Он продолжал кивать своей маленькой головкой, пока я говорил, немного нетерпеливо, как будто он не слушал. И как только я закончил, он сказал: "А теперь, месье, ваше мнение. Это то, чего я хочу.'

К тому времени у меня было время принять решение. "Очень хорошо", - сказал я. "Я совершенно убежден, что капитан Пэтч никогда не приказывал своей команде покинуть судно". И я продолжил объяснять, что невозможно поверить, что он сделал это, поскольку он сам остался на борту и в одиночку потушил пожар в кормовом трюме. Все время, пока я говорил, стальная ручка царапала по поверхности бумаги, и когда я закончил, чиновник внимательно прочитал это, а затем повернул лист ко мне. - Вы читаете по-французски, месье? Я кивнул. "Тогда, пожалуйста, прочтите, что там написано, и подпишите показания". Он протянул мне ручку.

"Вы понимаете, - сказал я, прочитав это от начала до конца и подписав, - что меня там не было. Я не знаю, что произошло.'

"Конечно." Он смотрел на Патча через стол. "Вы хотите что-нибудь добавить к сделанному вами заявлению?" - спросил он его. И когда Патч просто покачал головой, он наклонился вперед. "Вы понимаете, месье капитан, что это очень серьезное обвинение, которое вы выдвигаете против своей команды — и ваших офицеров тоже. Месье Иггинс поклялся, что вы отдали ему приказ, а человек за рулем — Юлз - подтвердил, что слышал, как вы отдавали приказ. Патч никак это не прокомментировал. "Я думаю, возможно, будет лучше, если у нас здесь будут месье Иггинс и другой мужчина, чтобы я мог —"

"Нет!" Голос Патча задрожал от внезапной ярости.

- Но, месье. - голос чиновника был мягким. - Я должен понять, что...

"Клянусь Христом! Говорю тебе, нет! - Патч в два шага подошел к столу и склонился над ним. "Я не потерплю, чтобы мои показания подвергались сомнению в присутствии этих двоих".

- Но должна же быть какая-то причина...

"Нет, говорю тебе!" Кулак Патча с грохотом опустился на стол. "У вас есть мое заявление, и все. В должное время будет проведено расследование. До тех пор ни вы, ни кто-либо другой не будете подвергать меня перекрестному допросу в присутствии экипажа.'

"Но, месье капитан, вы понимаете, в чем вы их обвиняете?"

"Конечно, хочу".

- Тогда я должен спросить вас ...

"Нет. Ты меня слышишь? Нет! - Его кулак снова ударил по столу. И затем он резко повернулся ко мне. "Ради бога, давай пойдем и выпьем. Я был в этом убогом маленьком офисе... - Он схватил меня за руку. "Давай. Мне нужно выпить.'

Я взглянул на официальное лицо. Он просто пожал плечами, разведя руки ладонями вверх в легком жесте отчаяния. Патч распахнул дверь и прошел через приемную, не глядя ни налево, ни направо, проходя прямо сквозь собравшихся там мужчин, как будто их не существовало. Но когда я начал следовать за ним, здоровяк преградил мне путь. "Ну, что ты им сказал?" - потребовал он хриплым голосом, который был похож на пар, вырывающийся из огромного котла его живота. "Полагаю, вы сказали им, что он никогда не приказывал нам покидать корабль. Это то, что ты сказал?'

Я попытался протиснуться мимо него, но одна из его огромных лап взметнулась и схватила меня за руку. "Давай. Давайте сделаем это. Это то, что ты им сказал?'

"Да", - сказал я.

Тогда он отпустил меня. "Боже всемогущий!" - прорычал он. "Что, черт возьми, ты знаешь об этом, а? Я полагаю, ты был там, когда мы садились на лодки? - Он свирепо ухмылялся, и его заросшее щетиной лицо, придвинутое вплотную к моему, все еще было серым от соли и грязи. Для человека, потерпевшего кораблекрушение, он выглядел странно довольным собой. Он источал уверенность в себе, как бочка сочится салом, и его маленькие, налитые кровью глазки влажно блестели, как пара устриц, когда он снова сказал: "Ты был там, а?" - И он захохотал над собственным тяжелым юмором.

"Нет", - сказал я ему. "Конечно, меня там не было. Но я не—'

- Ну, мы там были. - Он повысил голос, и его маленькие глазки метнулись к полуоткрытой двери позади меня. "Мы были там и чертовски хорошо знаем, какие были отданы приказы". Он говорил это в интересах французского чиновника из внутреннего офиса. "Это тоже был правильный приказ, учитывая, что корабль наполовину заполнен взрывчаткой, а на борту пожар. Вот что мы чувствовали в то время — я, Райс и старый вождь… все.'

"Если это был правильный приказ, - сказал я, - то как капитан Пэтч мог самостоятельно потушить пожар?"

"Ах. Тебе лучше спросить его об этом. ' И он повернулся и посмотрел на Патча.

Патч медленно вернулся от входной двери. - Что именно ты хочешь этим сказать, Хиггинс? - требовательно спросил он. Его голос был тихим, но слегка дрожал, а руки были сжаты.

"То, что человек сделал однажды, он сделает снова", - сказал Хиггинс, и в его глазах блеснул триумф.

Я думал, Патч собирается ударить его. Хиггинс сделал то же самое, потому что отступил назад, измеряя расстояние между ними. Но Патч не ударил его. Вместо этого он сказал: "Ты заслуживаешь того, чтобы тебя вздернули за убийство. Ты убил Райса и тех других так же верно, как если бы наставил на них пистолет и хладнокровно застрелил. - Он сказал это сквозь стиснутые зубы, а затем резко повернулся, чтобы уйти.

И уязвленный Хиггинс хрипло крикнул ему вслед: "Вам это не сойдет с рук на дознании — не с вашим послужным списком".

Пэтч резко обернулся, его лицо было белым, и он дрожал, глядя на жалкое маленькое сборище, его глаза переходили от лица к лицу. "Мистер Берроуз". Он выбрал высокого, худого мужчину с кислым, рассеянным лицом. "Ты чертовски хорошо знаешь, что я никогда не отдавал никаких приказов покидать корабль".

Мужчина нервно переминался с ноги на ногу, не глядя на Патча. "Я знаю только то, что было передано мне на воздуходувке", - пробормотал он. Все они нервничали, сомневались, опустив глаза в пол.

"Юль". Взгляд Патча переключился на низкорослого коротышку с заостренным, потным лицом и бегающими глазами. "Ты был за рулем. Вы слышали, какие приказы я отдал там, на мостике. Кем они были?'

Мужчина заколебался, взглянув на Хиггинса. "Вы приказали спустить шлюпки и людям приготовиться покинуть корабль", - прошептал он.

"Ты проклятый маленький лжец!" Патч начал двигаться к нему, но Хиггинс шагнул вперед. И Юлз сказал: "Я не понимаю, что ты имеешь в виду". Его голос был высоким, с ноткой внезапной злобы.

Патч мгновение смотрел на него, тяжело дыша. А затем он повернулся и быстро вышел. Я последовал за ним и обнаружил, что он ждет меня на тротуаре снаружи. Все его тело тряслось, и он выглядел совершенно опустошенным. "Тебе нужно немного поспать", - сказал я.

"Мне нужно выпить".

Мы молча дошли до площади и сели в маленьком бистро, где в качестве фирменного блюда рекламировались блинчики. "У тебя есть деньги?" - спросил он. И когда я сказал ему, что Фрейзер одолжил мне немного, он кивнул и сказал: "Я моряк, попавший в беду, и обвиняю консула. Это не относится к выпивке. - В его голосе прозвучала нотка горечи. А потом, когда мы заказали коньяк, он вдруг сказал: "Последнее тело доставили только в два часа ночи". Его лицо выглядело изможденным, как и на "Мэри Дир", синяк вдоль челюсти казался еще более багровым на фоне чисто выбритого бледного лица.

Я дал ему сигарету, и он прикурил ее дрожащими руками. "Они попали во время прилива у входа в Лезардрие". Принесли напитки, он откинулся на спинку стула и заказал еще две. "Какого черта это должна была быть лодка Райса?" Его ладонь злобно хлопнула по столу. - Если бы это был Хиггинс... - Он вздохнул и снова погрузился в молчание.

Я не разбивал его. Я чувствовал, что ему нужна эта тишина. Он медлил со вторым бокалом и время от времени поглядывал на меня, как будто пытаясь принять решение о чем-то. На маленькой площади кипела жизнь, полная шума гудящих автомобилей и быстрой, возбужденной болтовни французов, спешащих по тротуару снаружи. Было чудесно просто сидеть там, пить коньяк и знать, что я жива. Но мои мысли никак не могли освободиться от "Мэри Дир", и, наблюдая за Патчем, когда он сидел, уставившись в свой бокал, я задавалась вопросом , что на самом деле произошло на том корабле до того, как я поднялась на борт. И эта небольшая кучка выживших в офисе с видом на бассейн… "Что имел в виду Хиггинс - говоря о твоем послужном списке?" Я спросил. - Он имел в виду "Бель Айл"? - спросил я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

- Что с ней случилось? - спросил я.

"О, она села на мель и сломала позвоночник ... И люди говорили. Вот и все. Там было задействовано много денег. Это не важно.'

Но я знал, что это было. Он продолжал говорить об этом, говоря, что вы бы не подумали, что это может случиться с одним и тем же человеком дважды. "Какая связь между "Бель Айл" и "Мэри Дир"? - спросил я.

Он быстро взглянул на меня. "Что ты имеешь в виду?"

"Ну..." Нелегко было выразить это словами, когда он вот так на меня смотрел. "Знаете, это довольно странная история — команда говорит, что вы приказали им покинуть корабль, а вы говорите, что не делали этого. И есть смерть Таггарта, - добавил я. "Деллимар тоже".

- Деллимар? - спросил я. Внезапная ярость его голоса потрясла меня. - Какое отношение к этому имеет Деллимар? - спросил я.

"Ничего", - сказал я. - Но...

"Ну, продолжай. О чем еще ты думаешь?'

Это был вопрос, который долгое время вертелся у меня в голове: "Тот пожар ..." - сказал я.

- Ты предполагаешь, что я начал это? - спросил я.

Вопрос застал меня врасплох. "Боже милостивый, нет".

- Тогда что ты предлагаешь? - спросил я. Его глаза были злыми и подозрительными.

Я колебалась, задаваясь вопросом, не был ли он слишком измотан, чтобы ответить рационально. "Просто я не могу понять, почему вы потушили пожар и при этом не потрудились запустить насосы. Я думал, ты топил тот котел. Но к нему никто не прикасался. - Я сделала паузу, немного неуверенная из-за странного выражения его лица. "Чем ты занимался?"

- Будь ты проклят! - Его глаза внезапно вспыхнули. "Какое это имеет отношение к тебе?"

"Ничего", - сказал я. "Только..."

"Только что? К чему ты клонишь?'

"Это была просто угольная пыль. Ты был весь в этом, и я подумала ... - Я увидела, как его рука сжалась, и быстро добавила: - Ты не можешь ожидать, что мне не будет любопытно.

Его тело медленно расслабилось. "Нет. Нет, я полагаю, что нет. - Он уставился на свой пустой стакан. "Мне жаль. Я немного устал, вот и все.'

"Не хотите ли еще выпить?"

Он кивнул, снова погрузившись в молчание.

Он ничего не говорил, пока не принесли напитки, а потом сказал: "Я собираюсь быть с тобой предельно честным, Сэндс. Я в ужасном положении. ' Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой бокал, наблюдая, как ликер прилипает к его стенкам, когда он осторожно вращал его круг за кругом.

"Из-за Хиггинса?"

Он кивнул. - Отчасти. Хиггинс - лжец и негодяй. Но я не могу это доказать. Он был замешан в этом деле с самого начала, но я тоже не могу этого доказать. - Он внезапно посмотрел на меня. "Я должен снова выйти к ней".

"К "Мэри Дир"?" Казалось странным, что он должен думать, что это его ответственность. "Почему?" Я спросил. - Конечно, владельцы устроят...

- Владельцы! - Он издал презрительный смешок. "Если бы владельцы знали, что она была на "Минкиз" ..." А затем он резко сменил тему и начал расспрашивать меня о моих собственных планах. "Вы что-то говорили о том, что заинтересованы в спасении и переоборудовании вашей яхты в водолазное судно". Это было в его каюте, когда он был наполовину одурманен алкоголем и истощением. Я был удивлен, что он это запомнил. - У вас ведь есть все оборудование, не так ли — воздушные насосы и водолазные костюмы?

"Мы ныряльщики с аквалангами", - сказал я. Его внезапный интерес переключил мои мысли на проблемы, которые ждали меня впереди — переоборудование, оснащение, все дела, связанные с началом нашей первой профессиональной спасательной операции.

- Я тут подумал... - Он нервно барабанил пальцами по столу с мраморной столешницей. "Эта ваша лодка — сколько времени потребуется, чтобы переоборудовать ее?"

"О, около месяца", - сказал я. И тогда меня осенило. - Ты же не предлагаешь, чтобы мы отвезли тебя на "Мэри Дир", не так ли?

Затем он повернулся ко мне. "Я должен вернуться к ней", - сказал он.

"Но, Боже милостивый, почему?" Я спросил. "Владельцы позаботятся о спасении—"

"Черт бы побрал владельцев!" - прорычал он. "Они еще не знают, что она там". Он настойчиво наклонился ко мне. "Говорю тебе, я должен выбраться к ней".

"Но почему?"

Его глаза постепенно отвели от моего лица. - Я не могу тебе этого сказать, - пробормотал он. И затем он сказал: "Послушай, Сэндс. Я не специалист по спасению. Но я моряк, и я знаю, что корабль можно спустить на воду.'

"Ерунда", - сказал я. "Еще один шторм, и судно будет затоплено — оно, вероятно, разобьется".

"Я так не думаю. В ней будет вода, но она не будет затоплена. Не то чтобы она затонула, - добавил он. "При низкой воде вы могли бы заставить насосы работать с ее палубы, и, поскольку все отверстия заделаны ..." Он заколебался. "Я пытаюсь изложить это вам как деловое предложение. Этот корабль лежит там, и ты и я - единственные люди, которые знают, что он там.'

"О, ради бога!" - сказал я. Наглость этого предложения потрясла меня. Казалось, он не понимал, что существуют законы о спасении, что даже если бы было возможно спустить "Мэри Дир" на воду, для этого требовалось соглашение между владельцами, страховщиками, грузоотправителями — всеми.

"Подумай об этом", - настойчиво сказал он. "Могут пройти недели, прежде чем какой-нибудь рыбак найдет ее там". Он схватил меня за руку. "Мне нужна твоя помощь, Сэндс. Мне нужно попасть в передний трюм. Я должен увидеть это сам.'

- Что видишь? - спросил я.

"Этот трюм затопило не потому, что судно было немореходным. По крайней мере, - добавил он, - это то, во что я верю. Но у меня должны быть доказательства.'

Я ничего не сказала, и он наклонился ко мне через стол, его глаза смотрели на меня жестко и настойчиво. - Если ты не сделаешь этого... - Его голос был хриплым. "У меня больше нет никого, кто мог бы мне помочь. Черт возьми, чувак! Я спас тебе жизнь. Ты болтался на конце этой веревки. Помнишь? Я помог тебе тогда. Теперь я прошу тебя помочь мне.'

Я отвела взгляд в сторону площади, чувствуя себя немного смущенной, не понимая, о чем это он так беспокоился. А потом полицейская машина, которая привезла меня в Пемполь, остановилась у обочины, и я с облегчением наблюдал, как жандарм вышел и зашел в бистро.

"Месье— если вы хотите успеть на свой самолет..." Он кивнул в сторону машины.

- Да, конечно. - Я поднялся на ноги. "Мне жаль. Сейчас мне нужно идти.'

Патч пристально смотрел на меня. "Какой у вас адрес в Англии?" - спросил он.

Я дал ему название верфи в Лимингтоне. Он кивнул, нахмурившись, и посмотрел на свой пустой стакан. Тогда я пожелал ему удачи и повернулся, чтобы уйти.

"Одну минуту", - сказал он. - Полагаю, у вас есть банк? - спросил я. И когда я кивнул, он полез в карман, вытащил пакет и бросил его на стол. "Вы не могли бы попросить их запереть это для меня?"

- Что это? - спросил я. - Спросила я, поднимая его.

Он повел рукой в неопределенном, нетерпеливом жесте. - Просто кое-какие личные бумаги. Боюсь, что они могут потеряться. - И затем, не поднимая на меня глаз, он добавил: - Я заберу их, когда увижу тебя.

Я колебалась, желая сказать ему, что зря он пришел ко мне. Но он сидел там, ссутулившись в своем кресле, очевидно, погруженный в свои собственные мысли. Он выглядел изможденным и смертельно уставшим. "Тебе лучше немного поспать", - сказал я, и мои слова снова вернули меня на "Мэри Дир". Он не ответил, не поднял глаз. Я сунул пакет в карман и вышел к машине. Он все еще сидел там, навалившись на стол, когда меня увозили.

Два часа спустя я был в воздухе, высоко над морем. Оно было похоже на гофрированный лист свинца, а за концом крыла по правому борту виднелась область, вся в белых пятнах.

Француз на соседнем сиденье перегнулся через меня, чтобы выглянуть наружу. "Регардес, регардес, месье", - нетерпеливо прошептал он. "Это плато Минкье". А затем, осознав, что я англичанин, он виновато улыбнулся и сказал: "Вы, конечно, не поймете. Но там внизу есть камни — много, очень много камней. Это потрясающе! Я думаю, нам лучше путешествовать по воздуху. Смотрите, месье! - Он достал французскую газету. "Вы не видели, нет?" Он сунул это мне в руки. "Это ужасно! Ужасно!'

Оно было открыто на странице с фотографиями — фотографиями Пэтча, Хиггинса и остальных выживших, мертвого тела, лежащего в море, и чиновников, обыскивающих груду обломков, выброшенных на какие-то скалы. Жирный черный шрифт в верхней части надписи гласил: "ТАЙНА ЗАБРОШЕННОЙ Британии".

"Интересно, не правда ли, месье? Я думаю, что это тоже очень странная история. И все эти люди... - Он сочувственно прищелкнул языком. "Вы не понимаете, насколько ужасен этот район моря. Ужасно, месье!'

Я улыбнулась, охваченная желанием рассмеяться — рассказать ему, на что это было похоже там, в Минкиз. Но к этому моменту я читал заявление, сделанное властям капитаном Гидеоном Пэтчем, и внезапно до меня дошло, что он не изложил позицию "Мэри Дир". Он даже не упомянул, что судно село на мель, а не затонуло. "... И ты и я - единственные люди, которые знают, что она там". Его слова вернулись ко мне, и я села, уставившись на газету, внезапно поняв, что это не будет концом "Мэри Дир". "Странное дело, не правда ли, месье?" Я кивнула, теперь уже не улыбаясь. "Да", - сказал я. "Очень странно".


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАССЛЕДОВАНИЕ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Официальное расследование гибели "Мэри Дир" было окончательно назначено на понедельник, 3 мая, в Саутгемптоне. Для расследования Министерства транспорта это следует считать необычайно срочным, но позже я узнал, что дата была перенесена по настоятельной просьбе страховых компаний. Речь шла об очень крупной сумме, и с самого начала жизненно важным фактором был вопрос страхования.

На самом деле, мы пробыли в Лимингтоне всего несколько дней, когда меня посетил мистер Ф. Т. Снеттертон, представляющий страховую корпорацию "Х. Б. и К.М." из Сан-Франциско. Его заинтересовала именно эта часть груза, отправленного сингапурской торговой корпорацией Hsu Trading Corporation. Могу ли я засвидетельствовать природу этого? Спускался ли я в какой-нибудь из трюмов? Патч говорил со мной об этом?

Там творился дьявольский шум. "Морскую ведьму" только что спустили на воду, и работники верфи вытаскивали килевые болты для осмотра, а мы с Майком снимали с нее старый двигатель. Я отвел его на набережную, где мы могли спокойно поговорить.

"Вы понимаете, мистер Сэндс, - серьезно объяснил он, - я должен быть уверен, что груз был именно таким, как утверждает "Хсу Трейдинг Корпорейшн". Я должен, так сказать, составить декларацию. Вы наверняка видели что-нибудь, что позволило бы вам составить мнение о характере груза? Подумайте, сэр. Подумай. - Он наклонился вперед, щурясь от яркого солнечного света, совершенно подавленный срочностью своей проблемы.

Я сказал ему, что спускался в смотровой люк трюма номер три. Я описал ему обугленные тюки. - Пожалуйста, мистер Сэндс. - Он нетерпеливо покачал головой. "Меня интересуют авиационные двигатели. Только авиационные двигатели.'

Это был первый раз, когда кто-то упомянул при мне авиационные двигатели. "Я слышал, на нем был груз взрывчатки".

"Нет, нет — авиационные двигатели." Он сел на поручень одного из понтонов, где были сложены лодки, аккуратный, щеголеватый мужчина, одетый в черное, с портфелем. Он выглядел совершенно не к месту. "Сам корабль, - сказал он в своей точной манере, — не важен - стоимость вдвое больше, чем стоимость разрушения, вот и все. А хлопок был застрахован калькуттской фирмой. Нет, мы беспокоимся об авиационных двигателях. Их было сто сорок восемь — излишки американских запасов после корейской войны — и они были застрахованы на 296 000 фунтов стерлингов. Я должен быть уверен, что они были на борту в момент, когда судно пошло ко дну.'

"Что заставляет вас думать, что это не так?" Я спросил его.

Он быстро взглянул на меня, колеблясь и теребя свой портфель. "Это немного сложно", - пробормотал он. "Но, возможно, поскольку вы не являетесь заинтересованной стороной… возможно, если я объясню, это поможет вам кое-что вспомнить — какую-нибудь мелочь ... возможно, неосторожное слово. - Он снова посмотрел на меня, а затем сказал: - Вскоре после подачи иска мы услышали от нашего агента в Адене, что человек по имени Адамс говорил о "Мэри Дир" и ее грузе в баре "Стимер Пойнт". Сообщалось, что он высказал свое мнение о том, что на судне в момент , когда оно затонуло, не было ничего, кроме тюков хлопка.' И он поспешно добавил: "Вы понимаете, сэр, это строго конфиденциально". И затем он снова спросил меня, не могу ли я вспомнить какую-нибудь маленькую деталь, которая помогла бы ему. "Конечно, если вы были на том корабле сорок восемь часов, вы должны были что-то узнать о грузе?"

Дул сильный шторм, - сказал я. "Корабль тонул".

"Да, да, конечно. Но вы, должно быть, говорили с мистером Пэтчем. Вы были с ним в критический период. В таких обстоятельствах мужчина часто говорит вещи, которые ему бы не хотелось... - Он пропустил фразу мимо ушей, все время глядя на меня сквозь очки. - Вы уверены, что он ничего не сказал о грузе? - спросил я.

"Совершенно уверен".

- Какая жалость! - пробормотал он. "Я думал..." Он пожал плечами и встал. Тогда я спросил его, как, по его мнению, возможно, чтобы груз, отправленный на судно, не оказался на его борту позднее? Он посмотрел на меня. "Все возможно, мистер Сэндс, когда речь идет о больших деньгах". Я вспомнил, что Патч говорил то же самое о потере "Бель Айл". И затем он внезапно спросил меня, упоминал ли Патч название другой лодки, когда мы были вместе на "Мэри Дир"?

"Я так не думаю", - быстро сказал я. Если Снеттертон хотел разузнать о "Бель Айл", он мог узнать это у кого-нибудь другого.

Но от него было не так-то легко отделаться. "Ты так не думаешь?" Он пристально смотрел на меня. "Я хочу, чтобы вы были совершенно уверены в этом, мистер Сэндс. Это может быть жизненно важно.'

"Я совершенно уверен", - сказал я раздраженно.

"Мистер Пэтч никогда не упоминал при вас название другого судна?"

Черт возьми, этот человек не имел права приходить сюда и допрашивать меня о том, что сказал Патч. Нет, я сказал ему. И я добавил, что если он хотел выяснить, с какими кораблями был связан Патч, то какого дьявола он не пошел и не спросил его.

Он уставился на меня. "Мистер Пэтч никогда не плавал на этом корабле".

"Ну, тогда что это за корабль?"

"Башня Аннунциата". Теперь, пожалуйста, вспомните очень внимательно. Мистер Пэтч когда-нибудь упоминал при вас название "Торре Аннунциата"?'

"Нет", - сказал я. "Определенно нет". Я почувствовал облегчение и злость. "Какое отношение к этому имеет Торре Аннунциата?"

Он колебался. "Это немного деликатно, вы понимаете ... Так много предположений. . Затем он внезапно принял решение и сказал: "Компания Деллимаре владела только двумя кораблями — "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата". "Торре Аннунциата" находилась в реке Рангун в то же время, когда "Мэри Дир" зашла в порт для погрузки хлопка. Он взглянул на часы, а затем поднялся на ноги. "Что ж, сэр, в данный момент я больше не буду вас беспокоить".

Затем он повернулся и зашагал обратно к причалу, и когда мы пробирались по деревянным доскам понтонов, он сказал: "Я буду с вами совершенно честен. Это вопрос, который при определенных обстоятельствах мог бы. . Тут он заколебался и, казалось, передумал. "Сейчас я жду отчета от нашего агента в Рангуне. Но. . Он покачал головой. "Все это очень тревожно, мистер Сэндс. "Торре Аннунциата" была продана китайцам. Она исчезла за тем, что, по—моему, называется бамбуковым занавесом - не только корабль, но и его команда. И Адамс тоже исчез. Мы почти уверен, что он отплыл на дау, направлявшемся в Занзибар. Могут пройти недели, прежде чем мы сможем связаться с ним. А потом эти два пожара на "Мэри Дир" и потеря мистера Деллимара. Пожар в радиорубке - явление весьма необычное, а мистер Деллимар служил на флоте. Возможность самоубийства. . маленькая фирма, знаете ли. . могут возникнуть трудности. . Он покрепче зажал свой портфель под мышкой. "Вы понимаете, что я имею в виду, мистер Сэндс. Сами по себе мелочи, но вместе... - Он многозначительно посмотрел на меня. И затем он добавил: "Проблема в факторе времени. H. B. & K. M. прилагают большие усилия для расширения своего бизнеса в Тихом океане. А мистер Су - большой человек в Сингапуре, имеющий значительное влияние в восточных портах. Они считают, что это требует скорейшего урегулирования иска, если только... - Он пожал плечами.

Мы достигли пролива, и он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться линиями "Морской ведьмы", задавая вопросы о наших планах погружения, аквалангах, которые мы использовали, и глубинах, на которых мы могли работать. Он казался искренне заинтересованным, и я объяснил, как мы финансировали себя, собирая обломки с затонувшего танкера в Средиземном море, и что теперь мы собираемся работать на месте крушения L.C.T. в заливе Уорбарроу у побережья Дорсета. Он пожелал нам удачи и дал мне свою визитку. "Подумайте о том, что я сказал, мистер Сэндс. Если вы что—нибудь помните - что ж, у вас есть моя визитка, сэр. '

Только после ухода Снеттертона — когда у меня было время обдумать то, что он мне сказал, — я начал понимать, к чему должна была привести потеря "Мэри Дир". Там были бы и другие люди, помимо Снеттертона, которые приходили бы задавать мне вопросы. Он был просто ветерком перед бурей. Все газетные сообщения, которые я прочитал, считали само собой разумеющимся, что судно затонуло — так же считали Снеттертон и два репортера, которые приходили повидаться со мной, когда я прибыл с "Морской ведьмой". Все думали, что она затонула. Но рано или поздно они начали бы расследование, а до этого я должна была увидеть Патча и выяснить причины, по которым он скрывал ее местонахождение.

Я подумал, что это должно быть каким-то образом связано с его прошлым альбомом, и когда я был в Лондоне два дня спустя, чтобы подписать наш контракт на спасение с андеррайтерами, я навел несколько справок о Belle Isle. Судно потерпело крушение на островах Анамбас к северо-востоку от Сингапура почти десять лет назад, и оно было внесено в записи как "полностью потерянное". Ее хозяином был назван Гидеон С. Пэтч. В Сингапуре было проведено расследование, и суд признал, что посадка на мель произошла из-за неисполнения обязанностей капитана, и приостановил действие его сертификата сроком на пять лет. Это было все. Подробностей не было. Но, обсуждая это с одним из моих друзей в морском отделе "Ллойда", который специализировался на Дальнем Востоке, я узнал, что впоследствии распространились некоторые отвратительные слухи о том, что посадка на мель была подстроена. Судно было очень сильно застраховано.

Я был совсем недалеко от Сент-Мэри-Экс и решил заглянуть в офис компании "Деллимар". Отчасти мне было любопытно посмотреть, что это за компания, а также я хотела выяснить, где я могла бы связаться с Патчем. Их офисы находились в Хаундсдитч-Энд, на четвертом этаже обшарпанного здания, полного мелких торговых предприятий. Я оказался в маленькой убогой комнате с письменным столом, газовым камином и несколькими шкафами для хранения документов. На единственной пишущей машинке была накрыта крышка, а грязные окна выходили через груду дымоходов на выложенную белой плиткой заднюю часть большого офисного здания. На прилавке стоял колокольчик, а среди вороха бумаг были какие-то листки для заметок фирмы "Деллимар". Это дало режиссерам Дж. К. Б. Деллимару, Хансу Гандерсену и А. Петри. Когда я позвонил, дверь внутреннего офиса открылась и появилась полногрудая, мясистая женщина, одетая в черное, с множеством дешевых украшений и светлыми волосами, которые поражали воображение, потому что были явно натуральными.

Когда я назвал ей свое имя, она сказала: "О, вы тот мистер Сэндс, который был на борту "Мэри Дир"? Тогда, возможно, вы сможете мне помочь". Она провела меня в другой кабинет. Это была гораздо более светлая комната с кремовыми стенами, красным ковром и большим столом из зеленой хромированной стали, который был завален вырезками из прессы, в основном из французских газет. "Я пытаюсь выяснить, что с ним на самом деле случилось", - сказала она. "Мистеру Деллимару, то есть." И она невольно взглянула на большую фотографию в изящной серебряной рамке, которая стояла рядом с ней на столе. Это был портрет "голова и плечи", на котором было изображено довольно жесткое, изборожденное глубокими морщинами лицо с маленьким прямым ртом под тонкой карандашной линией усов.

- Вы хорошо его знали? - спросил я. Я спросил.

"О, да. Мы создали Компанию. Конечно, после прихода мистера Гандерсена все изменилось. Нашим главным офисом стал Сингапур. Мистер Деллимар и я просто присматривали за лондонским концом. "Было что-то совершенно личное в том, как она сказала "Мистер Деллимар и я", и после этого она начала задавать мне вопросы. Говорил ли мне капитан Пэтч что-нибудь о том, как погиб мистер Деллимар? Заходил ли я в его каюту? Разговаривал ли я с кем-нибудь из выживших? "Он служил на флоте. Он не мог вот так просто выброситься за борт?' Ее голос слегка дрожал.

Но когда она поняла, что я не могу сказать ей ничего такого, чего бы она уже не знала, она потеряла ко мне интерес. Тогда я спросила у нее адрес Патча, но у нее его не было. "Он пришел около трех дней назад, чтобы передать свой отчет", - сказала она. "Он возвращается в пятницу, когда сможет увидеться с мистером Гандерсеном". Я дала ей адрес лодочной станции и попросила передать Патчу, чтобы он связался со мной, а затем я ушла. Она проводила меня до двери. "Я скажу мистеру Гандерсену, что вы были", - сказала она с быстрой, ломкой улыбкой. "Я уверен, ему будет интересно".

Мистер Гандерсен! Возможно, дело было в интонации ее голоса, но у меня создалось впечатление, что она немного нервничала из-за него, как будто он был совершенно далек от офиса компании "Деллимар", который она знала по фотографии в серебряной рамке и виду на дымовые трубы.

Мне никогда не приходило в голову, что я должен встретиться с Гандерсеном, но в пятницу днем мальчик из офиса Скотленд-Ярда спустился на слип и сказал, что миссис Петри звонит мне из Лондона. Я сразу узнал этот слегка хрипловатый голос. Мистер Гандерсен только что прибыл самолетом из Сингапура и хотел бы поговорить со мной. Он собирался завтра приехать в Саутгемптон, удобно ли ему будет заехать ко мне в ярд в одиннадцать часов?

Я не мог отказаться. Этот человек проделал такой долгий путь из Сингапура, и он имел право узнать все, что мог, о пропаже судна Компании. Но, вспомнив о том, на что намекал Снеттертон, у меня возникло чувство неловкости. Кроме того, мое время и вся моя энергия были сосредоточены на переделке "Морской ведьмы", и я возмущался всем, что отвлекало мои мысли от работы, которую мы с Майком планировали и над которой боролись на протяжении многих лет поиска обломков. Я тоже волновалась из-за того, что собиралась ему сказать. Как мне было объяснить ему, что никто не был уведомлен о местонахождении крушения?

А затем рано утром следующего дня Патч позвонил из Лондона. Нет, они не передавали ему никакого сообщения от меня. Я подумал тогда, что он звонит мне по поводу посылки, которую я привез для него и которая, как я понял, все еще была на борту, запертая в моем портфеле. Но дело было не в этом. Это было о Гандерсене. Был ли Гандерсен, чтобы повидаться со мной? И когда я сказал ему, что жду его в одиннадцать часов, он сказал: "Слава Богу! Я пытался дозвониться до вас прошлой ночью, чтобы предупредить вас. - И затем он добавил: - Вы никому не сказали, где находится "Мэри Дир", не так ли?

"Нет", - сказал я. "Пока нет". Я никому не говорила, даже Майку.

"Приходил ли к вам человек по фамилии Снеттертон — морской страховой агент?"

- Да.'

- Ты ему не сказала? - спросил я.

"Нет", - сказал я. "Он меня не спрашивал. Он предположил, что судно затонуло.' И тогда я сказал: 'Вы еще не уведомили власти? Если вы этого не сделали, я думаю, пришло время ...

"Послушай", - сказал он. "Я не могу сейчас спуститься. Я должен кое-кого увидеть. И в понедельник я должен пойти в Министерство транспорта. Но я смогу приехать и увидеть тебя во вторник. Ты обещаешь ничего не говорить до тех пор?'

"Но почему?" Я сказал. "Какой смысл скрывать ее местонахождение?"

"Я объясню, когда увижу тебя".

- А что насчет Гандерсена? Что мне ему сказать?'

"Говори все, что хочешь. Но, ради Бога, не говори ему, где она. Никому не говори. Я прошу тебя об одолжении, Сэндс.'

"Хорошо", - сказал я с сомнением.

Затем он поблагодарил меня и повесил трубку.

Час спустя прибыл Гандерсен. Мальчик спустился сказать, что он ждет меня в кабинете управляющего верфью. Снаружи стоял большой лимузин с шофером, я вошел и увидел Гандерсена, сидящего на краю стола и курящего сигарету, а менеджер стоял перед ним в неловком молчании. "Вы мистер Сэндс, не так ли?" - спросил Гандерсен. Он не протянул мне руку, не встал и не сделал никакого движения. Управляющий предоставил нам в пользование свой кабинет и выскользнул. Как только дверь закрылась, Гандерсен сказал: "Я полагаю, вы знаете, почему я здесь?- Он подождал, пока я кивну, а затем сказал: - Вчера я видел мистера Пэтча. Я так понимаю, вы были с ним в течение последних сорока восьми часов на "Мэри Дир". Естественно, я хотел услышать вашу версию того, что произошло на нашем корабле. ' Затем он попросил меня рассказать обо всей последовательности событий. "Пожалуйста, мистер Сэндс, мне нужны все подробности".

Я рассказал ему всю историю, опустив только детали о поведении Патча и о том, что произошло в конце. Он слушал в полной тишине, ни разу не перебив. На его длинном, неподвижном лице, загорелом от солнца, не отразилось ни малейшего выражения, а глаза за очками в роговой оправе наблюдали за мной все время, пока я говорил.

После этого он задал мне ряд вопросов — простых, практических вопросов, касающихся курса, силы ветра и продолжительности работы двигателей. Испытание, через которое мы прошли, казалось, ничего для него не значило, и у меня сложилось впечатление о холодной личности.

Наконец, он сказал: "Я не думаю, что вы еще поняли, мистер Сэндс, что именно я хотел бы знать". Теперь его легкий акцент был более заметен. "Я хочу установить точное положение, в котором затонул корабль".

"Вы, кажется, не осознаете, какие условия преобладали в то время", - сказал я. "Все, что я могу вам сказать, это то, что она была недалеко от "Рош Дувр" в то время, когда я поднялся на борт".

Затем он встал. Он был очень высоким и на нем был светлый костюм из гладкой ткани, задрапированный по американской моде. - Вы не очень-то помогаете, мистер Сэндс. - Кольцо с печаткой на его пальце сверкнуло в бледном апрельском солнечном свете. "Кажется странным, что ни вы, ни Патч не можете сказать, где находился корабль в то время, когда вы его покинули." Он подождал, а затем сказал: "Я также разговаривал с Хиггинсом. Может, у него и нет сертификата капитана, но он опытный моряк. Возможно, вам будет интересно узнать, что его расчеты, основанные на силе ветра, вероятном дрейфе и приливе, показывают, что конечное местоположение "Мэри Дир" значительно восточнее того места, где, по-видимому, думаете вы с Патчем. У вас есть какие-нибудь комментарии? - Он стоял лицом ко мне, спиной к окну.

"Никаких", - ответила я, уязвленная и немного рассерженная его манерами. И затем, поскольку он все еще смотрел на меня в ожидании, я сказал: "Я хотел бы напомнить вам, мистер Гандерсен, что меня это не касается. Я оказался на борту вашего корабля случайно.'

Он мгновение не отвечал. Наконец он сказал: "Возможно, это еще предстоит выяснить". И добавил: "Что ж, по крайней мере, я кое-что вытянул из тебя. Теперь, когда у нас есть некоторое представление о том, сколько времени работали двигатели и каким курсом придерживались, пока они использовались, должно быть возможно получить приблизительное представление о местоположении.' Он снова сделал паузу. "Есть ли еще что-нибудь, что вы хотели бы добавить к тому, что вы уже рассказали мне, мистер Сэндс?"

"Нет", - сказал я. - Ничего.'

- Очень хорошо. - Он взял свою шляпу. И затем он сделал паузу. "Здешний менеджер сказал мне, что вы заинтересованы в спасении. Вы основали компанию "Сэндс, Дункан и компания, Лтд.". Он уставился на меня. "Думаю, я должен предупредить вас, что у этого человека Патча плохой послужной список. К сожалению, наш мистер Деллимар был неопытен в вопросах, связанных с судоходством. Он нанял этого человека, когда никто другой не согласился бы, и результат оказался катастрофическим.'

"Он сделал все возможное, чтобы спасти корабль", - сердито сказал я.

Впервые его лицо дрогнуло. Приподнятая бровь. "После того, как он вызвал у команды панику и бросился к шлюпкам. Мне еще предстоит выяснить его точные мотивы, но если вы замешаны в этом, мистер Сэндс ... - Он надел шляпу. "Вы можете связаться со мной в отеле "Савой", если обнаружите, что у вас есть для меня какая-то дополнительная информация". Затем он вышел из офиса, и я смотрела, как он отъезжает, с тревожным чувством, что ввязываюсь в опасную историю.

Это чувство не покидало меня, и оно встало между мной и моей работой, так что я была не в особенно благожелательном настроении, когда Патч наконец прибыл. К тому времени мы жили на борту "Морской ведьмы", и нам повезло, потому что он прибыл только вечером. Я ожидал, что он будет выглядеть отдохнувшим, морщины на его лице разгладятся. Для меня было шоком обнаружить, что он выглядит таким же изможденным. У нас на борту был только один источник света - инспекционная лампа, прикрепленная к наполовину возведенной переборке, и в ее резком свете он выглядел ужасно, его лицо было совершенно белым, а в уголках рта - нервный тик.

Мы убрали со стола в салоне инструменты и древесную стружку, я усадил его, угостил выпивкой и сигаретой и представил его Майку. Я угостил его чистым ромом, он залпом выпил его и затянулся сигаретой, как будто это была первая его затяжка за несколько дней. Его костюм был старым и поношенным, и я помню, как задавался вопросом, заплатила ли ему компания "Деллимар". Как ни странно, он сразу принял Майка и, не пытаясь остаться со мной наедине, прямо спросил, чего хотел Гандерсен, что он сказал.

Я рассказал ему, и когда я закончил, я сказал: "Гандерсен что-то подозревает. Он намекал на это. Я сделал паузу, ожидая объяснения, которое он мне обещал. Но все, что он сказал, было: "Я забыл, что Хиггинс может с этим разобраться". Он разговаривал сам с собой.

- А как насчет этого объяснения? - спросил я. Я спросил его.

- Объяснение? - спросил я. Он непонимающе уставился на меня.

"Вы, конечно, не воображаете, - сказал я, - что я могу быть участником обмана, в который вовлечены владельцы, страховые компании, все, кто имеет финансовую заинтересованность в судне, если я не знаю, что для этого есть какая-то веская причина?" Я сказал ему, что считаю свой долг ясным. - Либо вы объясняете, почему утаили эту важную информацию, либо я обращаюсь к властям. - На его лице появилось упрямое, замкнутое выражение. "Зачем притворяться, что корабль пошел ко дну, когда в любой момент его могут увидеть лежащим там, посреди Минки?"

"Ее могло занести туда приливами", - пробормотал он.

"Она могла бы быть, но не была". Я закурил сигарету и сел напротив него. Он выглядел таким отчаянно уставшим от всего этого. - Послушай, - сказал я более мягко. "Я обучался страхованию на море. Я знаю процедуру после потери судна. В любой момент Получатель "Крушения" начнет брать показания под присягой у всех, кто связан с пропажей.

И под присягой у меня нет альтернативы, кроме как полностью ...

- Вас не вызовут для дачи показаний, - быстро сказал он. "Вы не были связаны с кораблем".

"Нет, но я был на борту".

"Случайно". Он провел рукой по волосам жестом, который вернул мне все это. "Не тебе давать какие-либо комментарии".

"Нет, но если мне придется делать заявление под присягой ..." Я наклонился к нему через стол. "Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения", - сказал я. "В тот день в Пемполе ты сделал мне определенное предложение. Предложение, которое, в свете вашей неспособности уведомить владельцев о нынешнем местонахождении судна, было совершенно ложным. И Гандерсен начинает думать...

- Кривой? - спросил я. Он начал смеяться, и в его голосе послышались истерические нотки. "Вы знаете, какой груз перевозила "Мэри Дир"?"

"Да", - сказал я. "Авиационные двигатели. Снеттертон рассказал мне.'

"И он сказал вам, что другой корабль Деллимаре на четыре дня пришвартовался рядом с "Мэри Дир" на реке Рангун?" Эти авиационные двигатели сейчас в Китае — проданы китайцам за кругленькую сумму.'

Убедительность его обвинения застала меня врасплох. "Как вы можете быть уверены?" Я спросил его.

Он посмотрел на меня, на мгновение заколебавшись. "Хорошо. Я скажу тебе. Потому что Деллимар предложил мне пять тысяч фунтов за крушение "Мэри Дир". Наличными — пятерки.'

Во внезапно наступившей тишине я мог слышать плеск воды на дне пролива. - Деллимар? Ты серьезно?' Я спросил.

- Да, Деллимар. - Его голос был сердитым и горьким. - Это было после смерти старого Таггарта. Деллимар тогда был в отчаянии. Ему пришлось импровизировать. И, по дьявольской удаче, я был на борту. Он знал мой послужной список. Он думал, что сможет купить меня. Он откинулся назад и закурил еще одну сигарету, его руки дрожали. "Иногда я молю Бога, чтобы я приняла его предложение".

Я налил ему еще выпить. И тогда я сказал: "Но я все еще не понимаю, почему вы должны скрывать положение "Мэри Дир". Почему вы не рассказали обо всем этом властям?'

Он повернулся и посмотрел на меня. "Потому что, если Гандерсен узнает, где она, он отправится туда и уничтожит ее".

Это, конечно, была чушь. Вы не можете просто так уничтожить 6000-тонный корабль. Я так ему и сказал. Ему нужно было только обратиться к властям, потребовать осмотра судна, и все было бы решено. Но он покачал головой. "Я должен вернуться сам — с кем-то вроде тебя, кому я могу доверять".

- Вы хотите сказать, что не уверены в том, что только что рассказали мне — о грузе?

Какое-то время он ничего не говорил, а просто сидел, склонившись над своим напитком, и курил. В тишине каюты чувствовалось, как он нервничает. "Я хочу, чтобы ты отвез меня туда", - сказал он наконец. - Ты и Дункан. - Он повернулся, наклонившись к нам. "Ты работал в морской страховой компании, не так ли, Сэндс? Ты знаешь, как заключить контракт на утилизацию. Теперь послушай. Когда ваша лодка будет готова?'

"Не раньше конца месяца", - сказал Майк, и то, как он это сказал, было предупреждением для меня, что он не хочет иметь с этим ничего общего.

"Хорошо. Конец месяца. Тогда я вернусь. У вас есть подводная камера?' И когда я кивнула, он серьезно наклонился вперед. "Тогда вы могли бы сфотографировать повреждения в носовых трюмах. Страховые компании дали бы вам за это кучу денег — и за фотографии груза. ' А затем он добавил: 'И если я ошибаюсь, то там авиационных двигателей на четверть миллиона фунтов стерлингов — достаточно, чтобы устроить вам большую жизнь. Ну?' Его глаза быстро, нервно перебегали с одного из нас на другого.

"Ты прекрасно знаешь, что я не могу согласиться на подобное предложение", - сказал я. И Майк добавил: "Я думаю, вам следует передать все дело в руки властей".

"Нет. Нет, я не могу этого сделать.'

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Потому что я не могу"; В нем снова нарастало напряжение. "Потому что я противостою компании. У меня за плечами пластинка, и они все перевернут… Я уже проходил через все это раньше. На его лбу бисеринками блестел пот. "А вот и Хиггинс с командой. Все против меня.'

- Но если Получатель Крушения провел экспертизу...

"Говорю вам, нет. У меня не будет там приемника "Крушения" - или кого-либо еще. ' Он дико уставился на меня. "Неужели ты не понимаешь — я должен вернуться туда сам".

"Нет, я не могу", - сказал я. "Если вы отказались от предложения Деллимара, вам не о чем беспокоиться. Зачем скрывать тот факт, что вы вытащили ее на берег на Минкиз?' И когда он не ответил, я спросила: "Почему ты должен возвращаться? Что, черт возьми, там на этом корабле, за чем тебе нужно возвращаться?'

- Ничего. Ничего. - Его голос дрожал в такт его нервам.

"Да, есть", - сказал я. - Тебя что-то тянет обратно к ней, как будто...

"Там ничего нет", - крикнул он мне.

- Тогда почему бы не сообщить властям, где она? Чего ты боишься?'

Его кулак с грохотом опустился на крышку стола. "Прекрати это! Вопросы… вопросы… ничего, кроме вопросов. С меня хватит, ты слышишь?' Он резко поднялся на ноги и стоял, глядя на нас сверху вниз. Он весь дрожал.

Я думаю, он был на грани того,чтобы рассказать нам что-то. Я думаю, он хотел нам сказать. Но вместо этого он, казалось, взял себя в руки. "Значит, ты не отвезешь меня туда?" В его голосе была нотка смирения.

"Нет", - сказал я.

Казалось, он смирился с этим и стоял там, обмякнув всем телом, уставившись на стол. Я заставил его снова сесть и дал ему еще выпить. Он остался на ужин. Он был очень тихим и почти не разговаривал. Больше я ничего от него не добился. Казалось, он замкнулся в себе. Когда он уходил, он дал мне свой адрес. Он снимал квартиру в Лондоне. Он сказал, что приедет в конце месяца и посмотрит, не передумали ли мы. Я проводил его через затемненный двор, а затем медленно пошел обратно сквозь темные очертания затонувших лодок.

"Бедняга!" - сказал Майк, когда я снова спустился вниз. - Как ты думаешь, Деллимар действительно предложил ему пять тысяч за то, чтобы он уничтожил корабль?

"Бог знает!" - сказал я. Я не знал, что и думать. Мне показалось, что, возможно, у Патча может быть психологический случай — человек, чье равновесие было нарушено из-за корабля, который он потерял ранее. - Я почти ничего не знаю об этом человеке, - пробормотала я. Но это было неправдой. Ты не можешь пережить то, что мы пережили вместе, не зная много о мужчине. Он был жестким. У него были большие резервы. И я восхищался им. Я почти пожалел, что не согласился сводить его в "Минкиз" - просто чтобы узнать правду. Тогда я рассказал Майку всю историю, все мелкие детали, которые я опустил, когда присоединился к "Морской ведьме" в Питер-Порту. И после того, как я закончил, он сказал: "Для него это адская ситуация, если груз действительно подменили".

Я знал, что он имел в виду. Он думал о страховых компаниях, и, проработав семь лет в морском отделе "Ллойда", я очень хорошо знал, что как только они вцепятся зубами в претензию, они уже никогда ее не отпустят.

Я очень беспокоился об этом во время примерки. Но через несколько дней после того, как Патч посетил нас, я получил уведомление о дате официального расследования, и я утешал себя мыслью, что тогда все разрешится.

"Морская ведьма" была готова раньше, чем мы смели надеяться. Мы вышли в море во вторник, 27 апреля, на автомобиле дошли до Солента, а затем взяли курс на запад под полным парусом при легком северном ветре. Я больше не видела Патча, но не могла отделаться от мысли, что ветер дул в сторону Нормандских островов. Двадцатичетырехчасовое плавание привело бы нас к Минки, и прогноз не мог быть лучше — континентальная погода с поясом высокого давления над Азорскими островами. С нами снова был старый друг Майка по дайвингу Иэн Бэрд, и работая втроем, мы могли бы проникнуть в трюмы "Мэри Дир", проверить груз и все равно вернуться для расследования. И когда "Морская ведьма" накренилась на ветру, ее новые паруса сверкали белизной в лучах солнца, я не испытал ни малейшего восторга, который должен был испытывать в начале этого предприятия, о котором мы с Майком так долго мечтали.

Дьявол всего этого заключался в том, что теперь, когда я был в море, я вспомнил то, что забыл в суете экипировки. Патч спас мне жизнь, и, хотя он не упоминал об этом в ту ночь, когда приехал навестить нас в Лимингтоне, я помнила отчаяние, которое побудило его напомнить мне об этом в Пемполе. У меня было чувство долга, который я задолжал, но не заплатил.

Дело было не только в том, что я чувствовал, что не выполнил обязательства. Сидя там, положив руки на штурвал, чувствуя, как судно поднимается на волну, и слыша, как пенится вода, я задавался вопросом, не страх ли направил мой курс на запад, к заливу Уорбарроу, вместо того, чтобы идти на юг, к Минкиз. Я видел плато Минкье в плохих условиях, и в глубине души я знал, что боюсь этого места.

Ирония заключалась в том, что в течение четырех дней мы ныряли в заливе Уорбарроу в условиях, которые были самыми идеальными, какие я когда-либо видел в Ла-Манше, — чистое голубое небо и спокойное море, взъерошенное лишь легким бризом. Единственным ограничивающим фактором была холодная вода, которая через некоторое время сказалась на нас, даже несмотря на то, что мы использовали наши самые тяжелые костюмы из вспененной резины. За эти четыре дня мы обнаружили и затопили обломки LCT, прорвались в машинное отделение и расчистили путь для демонтажа главных двигателей - работы, которые, как мы опасались, могли занять до месяца.

В то же время, если бы у меня хватило смелости рискнуть, мы могли бы проникнуть в каждый из трюмов "Мэри Дир". Я иногда думал об этом, когда работал в зеленых глубинах с корпусом "Морской ведьмы", темным силуэтом в прозрачном море надо мной, и ночью подсчет дневной работы казался упреком, и я ложился на свою койку в подавленном настроении.

Я почти с облегчением проснулся в воскресенье на сером рассвете, затуманенном дождем, и получил прогноз, который сообщал о глубокой депрессии над Атлантикой, движущейся на восток. К полудню море начало успокаиваться; мы подняли якоря и включили двигатель, защищаясь от сильного западного ветра, чтобы укрыться в бухте Лалворт.

На следующий день рано утром я отправился в Саутгемптон. Штормило, и холмы внизу, которые изогнутыми меловыми пальцами окружали естественную лагуну бухты, были мрачно-зеленого цвета, окутанные завесами проливного дождя. Большие волны скопились у узкого входа, наполнив бухту уродливой волной, которая с ревом разбивалась о галечный пляж. Порывы ветра врывались в бухту с вершин холмов, выравнивая воду внезапными, сильными завихрениями. Поблизости никого не было. Вся меловая впадина — настолько правильная по окружности, что она могла бы быть затопленным кратером потухшего вулкана — была пустынна. Была только "Морская ведьма", тяжело кренящаяся, и чайки, похожие на клочки бумаги, кружащиеся на ветру.

"Лучше поставь якорную вахту, если станет еще хуже", - сказал я Майку, когда он вез меня на берег. "Здесь не очень хорошая опорная площадка".

Он кивнул, его лицо было неестественно серьезным под его юго-западным плащом. "Что вы собираетесь делать, если в ходе этого расследования дела пойдут не в его пользу?" - спросил он.

"Ничего", - ответила я, и мой голос прозвучал раздраженно на фоне шума ветра. Я устал. Я думаю, мы оба были изрядно уставшими. Мы усердно ныряли в течение четырех дней. "Если я и собирался что-то предпринять, - добавил я, - то самое время было сделать это на прошлой неделе, когда мы отплыли из Лимингтона. Худшее, что может с ним случиться, это то, что они снова аннулируют его сертификат магистра." Майк ничего не сказал. Его желтая непромокаемая куртка блестела от воды в сером свете, когда он ритмично двигался взад-вперед в такт взмахам весел, а за его плечами на склоне холма безмолвно стояли дома Лалуорта с серым, замкнутым видом.

Лодка причалила к берегу с внезапным толчком, и Майк выпрыгнул на встречную волну и подтянул ее, чтобы я мог выйти сухими ногами в своей береговой одежде. Мы немного постояли под дождем, разговаривая об обычных, обыденных вещах, о том, что нужно было сделать на лодке. И затем, когда я повернулась, чтобы подняться на пляж, он остановил меня. "Я просто хочу, чтобы ты знал, Джон..." Он поколебался, а затем сказал: "Насколько я понимаю, ты волен принять любое решение, которое тебе нравится, независимо от риска".

"Это очень благородно с твоей стороны, Майк", - сказал я. - Но я не думаю...

"Вопрос не в том, чтобы быть порядочным". Он ухмылялся. "Мне просто не нравится работать с человеком, у которого что-то на уме". Тогда он оставил меня и оттолкнулся в шлюпке, а я поднялся по крутому склону пляжа к дороге, где меня ждал автобус.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Было почти одиннадцать, когда я добрался до суда. Я опоздал, и коридор, ведущий в зал суда, был почти пуст. Письмо с просьбой о моем присутствии дало мне указания одного из официальных лиц, и когда мы подошли к маленькой двери, ведущей во двор, она открылась, и вышел Снеттертон. - А, мистер Сэндс. - Он моргнул, глядя на меня. "Пришли посмотреть на веселье, а?"

"Я здесь как свидетель", - сказал я.

"Да, да, конечно. Жаль отрывать вас от вашего погружения. Слышал, вы начали работу над тем затонувшим кораблем в Уорбарроу-Бей. ' Он поколебался, а затем сказал: 'Вы знаете, мы серьезно подумывали обратиться к вам по вопросу о "Мэри Дир". Мы собирались попробовать поиск по asdic. Но потом появилась какая-то новая информация, и это стало ненужным.'

- Какая новая информация? - спросил я. Мне было интересно, была ли найдена "Мэри Дир". Погода была плохой большую часть апреля, но всегда был шанс…

"Вы увидите, мистер Сэндс. Интересный случай, в высшей степени интересный... - И он поспешил прочь по коридору.

Затем чиновник открыл мне дверь, и я вошла в зал суда. "Места для свидетелей справа, сэр", - прошептал он. Ему не было необходимости говорить шепотом. Комната наполнилась гулом голосов. Я стояла в дверях, немного ошеломленная. Людей было намного больше, чем я ожидал. Весь зал, казалось, был забит до отказа; только на галерее для публики было свободное место. Свидетели столпились на местах, которые обычно занимали вызванные, но не обслуживающие присяжных заседатели, и некоторые из них перебрались на саму скамью присяжных. Заплатку я увидел сразу, сидящую ближе к носу его лицо бледное и напряженное, но сейчас более жесткое, как у человека, который знает, что надвигается, и собрался с духом, чтобы встретить это. Позади него и справа команда сбилась в тесную кучку вокруг массивного тела Хиггинса. Они выглядели неуклюжими и не в своей тарелке, немного экзотично в своей новой береговой одежде. Фрейзер, капитан пакетбота "Ла-Манш", который подобрал нас, тоже был там, и рядом с ним сидела Джанет Таггарт. Она одарила меня быстрой улыбкой, поджатой и немного бледной, и я задался вопросом, какого дьявола им понадобилось притаскивать ее в качестве свидетеля.

А потом кто-то подал мне знак прямо из-за нее, и, когда он вытянул шею, я увидел, что это был Хэл. Я протолкалась вдоль ряда и втиснулась рядом с ним. - Я не ожидал найти тебя здесь, - прошептал я.

"Очень важный свидетель", - сказал он. "Не забывай, что это я первым сообщил о корабле как о брошенном остове, на борту которого находится мой бывший и несколько безрассудный шкипер". Он улыбнулся мне уголком глаз. "В любом случае, я бы ни за что на свете не пропустил это. Это будет чертовски интересное дело, если хотите знать мое мнение.'

В то время, когда я вошел, мужчины в разных частях зала суда, но в основном на стороне напротив меня, вставали, чтобы назвать свои имена и изложить свое дело и кого они представляли. Их было на удивление много, поскольку, помимо страховых компаний и владельцев, были представлены строители "Мэри Дир", Ассоциация офицеров морской пехоты, Ассоциация радистов, различные профсоюзы; был даже адвокат, представлявший интересы родственников погибшего капитана Таггарта.

Атмосфера была очень неформальной по сравнению с судом — ни париков, ни мантий, ни полиции, ни присяжных. Даже судья и трое его заседателей были в костюмах для отдыха. Через суд от того места, где я сидел, столы были заняты различными адвокатами, выступавшими от имени заинтересованных сторон. Они были очень переполнены. Место для свидетелей поблизости было пустым, а за ним находился стол прессы с двумя репортерами. На нашей стороне суда столы были заняты адвокатом казначейства и его младшим помощником, а также адвокатами и помощниками казначейства.

Хэл наклонился ко мне. - Ты знаешь, кто представляет страховую компанию? - прошептал он.

Я покачал головой. У меня не было информации о законных представителях. Все, что я знал, это то, что мистер Боуэн-Лодж, королевский адвокат, был председателем расследования.

"Сэр Лайонел Фальсетт. О самом дорогом мужчине, которого они могли заполучить. Его голубые глаза метнули на меня быстрый взгляд. "Знаменательно, да?"

Я посмотрела вниз на Патча. И тут я вспомнил, что мне тоже, возможно, придется пройти на свидетельское место, и все адвокаты имели право на перекрестный допрос.

Тишина медленно распространилась по комнате. Председатель, который был занят серьезной дискуссией со своими заседателями, повернулся лицом к суду. Как только воцарилась полная тишина, он начал свою вступительную речь. Джентльмены. Как вам хорошо известно, сегодня здесь заседает Суд для расследования гибели парохода "Мэри Дир". Обязанностью Суда будет изучить не только обстоятельства самой потери, но и все относящиеся к делу факторы, которые, возможно, способствовали этой потере. Таким образом, объем этого расследования охватывает состояние судна на момент выхода в свой злополучный рейс из Иокогамы, его мореходные качества, состояние его механизмов, характер груза и способ его укладки, и, в частности, состояние его противопожарного оборудования. Оно охватывает также поведение всех лиц, причастных к управлению судном, в той степени, в какой они могли внести или не внести свой вклад в катастрофу.

"Это была катастрофа, джентльмены. Из всего экипажа в тридцать два человека погибло не менее двенадцати человек — более трети личного состава корабля.

Более того, капитан погиб во время рейса, а директор компании, владеющей судном, числится пропавшим без вести. Это печальное дело, которое мы расследуем, и вполне возможно, что сегодня в этом зале суда могут присутствовать родственники погибших мужчин. Поэтому я считаю своим долгом напомнить вам, что это официальное расследование, направленное на установление причины этой катастрофы, и, хотя я стремлюсь, чтобы погибшим было оказано должное уважение и чтобы не было никаких преимуществ в отношении людей, которые из-за смерти не могут давать показания, я хотел бы подчеркнуть вам, что мы здесь для того, чтобы расследовать все это ужасное дело тщательно и беспристрастно. Боуэн-Лодж слегка наклонился вперед. "Теперь я призываю мистера Холланда начать разбирательство от имени Министерства транспорта".

Холланд мог бы быть банкиром или, возможно, биржевым маклером. В то время как судья, несмотря на его кислые, вызывающие диспепсию черты лица, осознал трагедию, стоявшую за расследованием, и наполнил суд ее драматизмом, этот высокий, гладколицый адвокат с прилизанной копной черных волос обладал хладнокровной вежливостью манер, которая предполагала интерес к цифрам, а не к слабостям человеческого поведения.

"Мистер ученый председатель". Он встал и стоял лицом к судье и трем заседателям, засунув руки в карманы пиджака. "Думаю, мне следует с самого начала обратить ваше внимание на то, что Получатель Крушения в своем отчете министру подчеркнул, что в некоторых деталях показания выживших противоречат друг другу. Как вы знаете, в случаях такого рода Получатель потерпевших крушение готовит свой отчет на основе письменных показаний. Эти показания даются под присягой. Поэтому я не предлагаю подробно описывать события, приведшие к катастрофе, или саму катастрофу. Я ограничусь кратким изложением установленных фактов, касающихся плавания, и оставлю детали — так сказать, историю — вытекать из показаний различных свидетелей.'

Он сделал паузу и взглянул на свои записи. Затем он повернулся лицом к самому залу суда и ровным, довольно скучающим голосом кратко изложил события плавания.

"Мэри Дир" была приобретена торгово-судоходной компанией "Деллимар" в июне прошлого года. Судно принадлежало бирманской компании и в течение двух лет простояло в бухте близ Иокогамы. По завершении покупки судно было отбуксировано в Йокогаму для полного ремонта. 18 ноября ей был выдан сертификат мореходности на один рейс до Антверпена, а оттуда в Англию, где ее должны были разобрать. 2 декабря судно завершило погрузку угля. 4 декабря она начала погрузку своего груза. Это состояло из военных излишков авиационных двигателей американского производства, в том числе 56 реактивных двигателей для конкретного истребителя, используемого силами НАТО. В дополнение к этому грузу, который предназначался для Антверпена и был равномерно распределен по четырем трюмам, было погружено большое количество японского хлопка и изделий из искусственного шелка. Эта часть груза предназначалась для Рангуна и, следовательно, была загружена поверх двигателей самолета. Весь груз, включая двигатели, был собственностью "Хсу Трейдинг Корпорейшн", очень крупной и влиятельной китайской торговой организации в Сингапуре.

"Мэри Дир" отплыла из Иокогамы 8 декабря. 6 января судно достигло Рангуна и выгрузило свой груз японских товаров. Груз хлопка-сырца для Англии, также являющийся собственностью корпорации Hsu, не был готов в доках к погрузке. Таким образом, судно приступило к бункеровке, а затем вышло в реку, где оно пришвартовалось к бую, уже занятому "Торре Аннунциата", другим кораблем компании "Деллимаре". Четыре дня спустя судно снова зашло в доки и погрузило свой груз хлопка, основную его часть во второй и Третий трюмы.

Она отплыла из Рангуна 15 января, достигнув Адена 4 февраля. Там она высадила мистера Адамса, первого помощника, который был болен. Мистер Пэтч был принят на эту вакансию. Корабль вышел в море 6 февраля. 2 марта капитан Джеймс Таггарт скончался, и мистер Пэтч принял командование кораблем. "Мэри Дир" в то время находилась в Средиземном море, в четырех днях пути от Порт-Саида. 9 марта она прошла через Гибралтарский пролив, выйдя в Атлантику. Почти сразу же она попала в штормовую погоду. Она производила определенное количество воды, и насосы продолжали работать с перебоями. 16 марта условия ухудшились, и подул сильный шторм.

"А теперь, - сказал Холланд, его голос слегка повысился по сравнению с ровным монотонным тоном, которым он обращался к суду, — Теперь мы переходим к серии инцидентов — можно сказать, загадочных, — которые являются предметом этого расследования".

Он вкратце перечислил их: повреждения, полученные кораблем в носовых трюмах, вода, пробивающаяся через насосы, крепление кочегарной переборки, пожар в радиорубке, исчезновение Деллимара; а затем, после обхода Ушанта, пожар в трюме номер три, оставление судна всеми, кроме капитана, обнаружение судна все еще на плаву на следующее утро, его окончательное оставление. Он изложил эти события в переполненном зале суда одно за другим в кратких, жестких предложениях, так что эффект от них был кумулятивным.

"Двенадцать человек пошли на смерть, джентльмены", - добавил он после паузы, теперь его голос был очень тих. "Пошли на смерть в безумной схватке, чтобы спастись с корабля, которому, по сути, не грозило немедленное затопление. Это само по себе знаменательно. - Он повернулся и оказался лицом к лицу с председателем Суда. "Не мое дело пытаться каким-либо образом повлиять на Суд, просто представить факты. Но я имею право обратить ваше внимание на определенные моменты, и моменты, г-н Ученый председатель, на которые я хотел бы обратить внимание Суда , — это, во-первых, последовательность инцидентов, влияющих на безопасность и мореходность судна, и, во-вторых, оставление судна, которое должно было оставаться на плаву в штормовых условиях более 48 часов. Я утверждаю, что это одно из самых экстраординарных дел, рассматриваемых в рамках официального расследования, которое в результате вашего решения может иметь далеко идущие последствия для одного или нескольких человек, присутствующих сегодня в этом зале суда.'

Делая это заявление, его глаза блуждали по залу — к адвокатам, представляющим различные заинтересованные стороны на другом конце зала суда, к галерее для публики, и, наконец, он повернулся всем телом и уставился на свидетелей. Его взгляд был холодным, жестким и обвиняющим.

Все еще стоя лицом к свидетелям, он продолжил: "Я ссылался на отсутствие последовательности в показаниях, данных под присягой различными свидетелями. Те же свидетели и некоторые другие будут давать показания под присягой в этом суде. Но здесь есть разница; вы можете подвергнуться перекрестному допросу на основании ваших показаний на свидетельском месте мной или любым или всеми представителями заинтересованных сторон.' Он сделал паузу, а затем добавил: "Я хотел бы напомнить вам, что лжесвидетельство является серьезным преступлением".

Пока он смотрел на нас, воцарилась полная тишина, и кое-кто из команды "Мэри Дир" беспокойно заерзал на своих местах. Внезапно он сел. Секунд на тридцать он позволил тишине, вызванной его речью, повиснуть над кортом, а затем снова медленно поднялся на ноги и позвал "Гидеона Пэтча".

Патч сидел совершенно неподвижно, его взгляд был устремлен через корт — ни на что не был устремлен — и он не двигался. На мгновение я подумал, что он не слышал, как его назвали по имени. Но затем он повернул голову и посмотрел на Холланда, и спокойно, как человек, который не может поверить, что момент наконец настал, он поднялся на ноги. Казалось, он собрался с духом, чтобы справиться с ситуацией, и твердой, решительной поступью пересек зал суда и занял свое место в ложе для свидетелей.

Движение разрядило напряжение в суде, так что внезапно раздался гул голосов и переступание с ноги на ногу, которые продолжались, пока произносилась присяга, а затем постепенно стихли, когда Холланд начал свои вопросы, на которые Патч отвечал едва слышным голосом.

Его звали Гидеон Стивен Пэтч. Он получил образование в Пэнгборне, поступил кадетом на торговую службу в 1935 году, получил сертификат помощника капитана в 1941 году, сертификат капитана в 1944 году, первое командование в 1945 году, инцидент на Бель-Айл, годы на пляже; потраченные впустую, разочарованные годы — Холланд рассказал ему все это, факт за фактом, тем же скучающим голосом, как будто он отслеживал историю посылки, отправленной по почте. И затем технические детали: считал ли он "Мэри Дир" мореходной? Осматривал ли он противопожарное оборудование? Осматривал ли он лодки сам? Считал ли он команду эффективной? Были ли офицеры, по его мнению, компетентны?

И Пэтч, преодолев препятствие в виде затопления "Белль Айл" и приостановления действия его сертификата мастера, начал заметно расслабляться и обретать уверенность. Все это было таким безличным. Да, лодки были в порядке, он осмотрел их лично. Команда была средней — он плавал и с худшими. Офицеры? Он предпочел бы воздержаться от комментариев. Некоторые были хорошими, некоторые - нет.

- А капитан? - Вопрос был задан тем же ровным, скучающим голосом.

Патч поколебался, а затем сказал: "Я полагаю, он был хорошим моряком".

"Ты воображаешь?" Темные брови Холланда слегка приподнялись.

"Капитан Таггарт был больным человеком, сэр".

- Тогда почему его не высадили на берег?

- Я не знаю.'

"Первого помощника, Адамса, высадили на берег, потому что он был болен. Почему капитана Таггарта не высадили на берег, если он тоже был болен?'

"Полагаю, владельцы сочли его достаточно здоровым, чтобы завершить плавание".

- Под владельцами вы имеете в виду мистера Деллимара?

- Да.'

"Скажите мне, какова была природа болезни капитана Таггарта?"

Патч явно ожидал этого вопроса, и теперь, когда он прозвучал, он выглядел недовольным этим, и на мгновение его глаза метнулись к ожидающим свидетелям. Он смотрел в сторону Джанет Таггарт. И затем он снова столкнулся с Голландией. "Извините, сэр, но я не думаю, что смогу ответить на этот вопрос".

Холланд сделал небольшой нетерпеливый жест. Было очевидно, что он намеревался настаивать на своем, но вмешался председатель.

- Мистер Холланд. - Он наклонился вперед. "Нам не кажется необходимым заниматься этим вопросом. Я не чувствую, что природа болезни капитана Таггарта может иметь какое-либо отношение к предмету этого расследования.'

Холланд повернулся и оказался лицом к судейскому креслу, его руки вцепились в лацканы пиджака, как будто на нем действительно была мантия. "Я утверждаю, мистер ученый председатель, что все, что связано с "Мэри Дир", имеет отношение к вашему расследованию. Я пытаюсь представить полную картину. Для этого я должен предоставить вам факты — все факты.'

"Совершенно верно, мистер Холланд". Рот Боуэн-Лоджа был сжат в тонкую линию. "Но я вижу здесь, — и он взглянул на свои бумаги, — что мисс Таггарт находится среди свидетелей в этом суде. Я бы попросил вас иметь это в виду, мистер Холланд, и, упоминая ее отца, по возможности избегать причинения ей какой-либо дополнительной боли.'

"К сожалению..." Но Холланд взял себя в руки перед холодным, официальным взглядом Боуэн-Лоджа, а затем повернулся к Патчу. "В данный момент я удовлетворюсь вопросом, действительно ли вы знали, что было не в порядке с капитаном Таггартом?"

"Да, я знал", - ответил Патч. И затем быстро добавила: "Но я понятия не имела, что это может оказаться фатальным".

- Совершенно верно. - Затем Холланд повернулся к грузу. "Как первый помощник вы должны были бы взять на себя ответственность за состояние загрузки трюмов. Вы сами осматривали трюмы?'

"Я убедился, что они были должным образом загружены".

"Все четыре трюма?". "Да".

"Вы действительно сами заходили в каждый из трюмов?"

- Номера первый и четвертый трюмы, да. Два других были полны груза, но я смог получить некоторое представление о размещении, заглянув внутрь через смотровые люки.'

"До или после отплытия из Адена?"

"Раньше".

"Не могли бы вы рассказать Суду, как именно были загружены эти трюмы".

Исправление началось с трюма номер один и продолжалось в кормовой части. Он назвал размеры каждого из них — они занимали всю ширину корабля по всей их глубине. Пол каждого трюма был завален ящиками. Он назвал приблизительные размеры ящиков и нанесенную на них кодовую нумерацию ВВС США.

Вы знали, что в этих ящиках находились авиационные двигатели? - спросил мистер Холланд.

"Да, я это сделал".

"По личным наблюдениям? Я имею в виду, вы сами когда-нибудь изучали содержимое одного из этих ящиков?'

"Нет. У меня не было возможности. В любом случае, открыть один из них было бы очень сложно — они были плотно упакованы, и, за исключением первого и четвертого трюмов, их полностью закрывал хлопковый груз.'

"Я понимаю. То есть, когда вы говорите, что знали, что в ящиках находились авиационные двигатели, вы действительно утверждаете, что именно так было описано содержимое в декларации?' Патч кивнул. "Капитан Таггарт показывал вам декларацию до того, как вы произвели инспекцию трюмов?"

"Я просмотрел декларацию перед тем, как произвести осмотр".

Холланд уставился на него. "Это не то, о чем я тебя спрашивал. Капитан Таггарт показывал вам декларацию до того, как вы произвели осмотр?'

Патч поколебался, а затем сказал: "Нет".

- Вы видели капитана Таггарта в то время? - спросил я.

- Да.'

- Вы спрашивали у него декларацию? - спросил я.

"Нет".

"Почему бы и нет? Конечно, если бы вы собирались осмотреть трюмы ...

"Капитану Таггерту было нехорошо, сэр".

Холланд колебался. Затем он слегка пожал плечами и повернулся к самому кораблю. Затем последовали почти получасовые технические подробности — размеры судна, конструкция, дата постройки, ремонт, изменения, характеристики и поведение, а также его история.

Судно было построено на реке Клайд в 1910 году для атлантической торговли. Патч узнал ее историю из какой-то старой записной книжки, которую он нашел на борту. Он даже выяснил происхождение ее имени; результат сухого чувства юмора какого-то давно умершего председателя, его жену звали Мэри, а его собственное второе имя - Дир. Корабль дважды подвергался торпедированию во время Первой мировой войны, его подлатали и держали в море в составе конвоя за конвоем, а затем в 1922 году он столкнулся с "гроулером" в заливе Святого Лаврентия, после чего его продали, и в течение десяти лет он бороздил моря. Депрессия застала судно в дальневосточном порту, где оно гнило, пока тень другой войны не подняла грузооборот, и судно снова перешло из рук в руки и было отправлено на работу в Индийский океан и Китайское море. В 1941 году она снова была торпедирована недалеко от Сингапура, битком набитая войсками. Она, прихрамывая, добралась до Рангуна, была подлатана и отплыла в Сан-Франциско. Там она прошла единственный за двадцать лет приличный ремонт и снова вернулась к работе на Дальневосточном театре. А затем, в последние дни японской войны, она оказалась выброшенной на коралловый риф под артиллерийским обстрелом. Половина ее днища была оторвана, киль постоянно деформировался, часть надстройки оторвалась.

"Любой современный корабль сломал бы ей хребет", - сказал Патч, и в том, как он это сказал, было что-то вроде гордости.

Он продолжил рассказывать, как в 1947 году судно снова сменило владельца — на этот раз бирманца; как оно продолжало переходить из порта в порт по всему Дальнему Востоку с искривленным кузовом и неудачным ремонтом, пока четыре года спустя не было выброшено в Йокогаме и оставлено там гнить, пока его не купила компания "Деллимар".

Рассказывая ее историю, он каким-то образом наделил Мэри Дир индивидуальностью. Если бы он сделал акцент на том факте, что это была старая развалюха, направлявшаяся на свалку металлолома, он мог бы продемонстрировать свои способности моряка и Мастера, проведя ее через залив в один из самых сильных штормов года. Вместо этого он сказал Суду, что это было прекрасное судно, простое в управлении, и объяснил, что только ремонт, проведенный в плохо оборудованных дальневосточных портах, стал причиной его течи. Его преданность кораблю впечатляла, но это лишило его сочувствия, которое он мог так легко иметь.

После этого Холланд посвятил его в подробности путешествия — через Красное море и Суэцкий канал в Средиземное море; и все это время он расспрашивал его о команде, офицерах, отношениях между Деллимар и Таггартом; и картина, которая вырисовывалась, была не из приятных — команда плохо дисциплинирована, главный инженер некомпетентен, помешан на покере, без разбора играет с командой и офицерами, капитан не выходит из своей каюты, никогда не бывает на мостике, а Деллимар беспокойно бродит по кораблю, подкармливая всех подряд. один в своей каюте, иногда с Хиггинсом, а иногда запираясь с капитаном на долгие часы.

На суде было очень тихо, когда Холланд достиг точки, в которой Пэтч принял командование. "Согласно вашей записи в судовом журнале, капитан Таггарт скончался рано утром 2 марта. Это верно?'

- Да.'

"У вас на борту не было врача?"

"Нет".

Джанет Таггарт наклонилась вперед, ее лицо было очень бледным, костяшки пальцев, вцепившихся в спинку сиденья перед ней, побелели.

"Вы сами лечили капитана Таггарта?"

"Я сделал, что мог".

- И что это было? - спросил я.

"Я уложила его в постель. Я пытался заставить его принять успокоительное, но он отказался. - Голос Патча затих, и он быстро взглянул через корт на Джанет Таггарт.

"Вы заперли его в каюте?"

- Да. - Его голос был едва ли громче шепота.

"Почему?"

Патч не ответил.

"Вы указываете в судовом журнале, что, по вашему мнению, капитан Таггарт умер от сердечной недостаточности. Не могли бы вы, пожалуйста, объяснить Суду, что стало причиной отказа его сердца — если это было его сердце —?'

- Мистер Холланд. - вмешался голос Боуэн-Лоджа, резкий и высокий. "Я должен напомнить вам о том, что я говорил раньше. Я не считаю это уместным или необходимым.'

Но на этот раз Холланд был упрям. "При всем должном уважении, господин ученый председатель, я считаю это в высшей степени актуальным. Свидетель проявляет похвальную сдержанность в отношении характера болезни капитана Таггарта. Эта болезнь, однако, оказывает значительное влияние на эффективность командования, которое он унаследовал, и справедливости ради по отношению к нему Суд должен быть проинформирован. - И, не дожидаясь разрешения, он повернулся к Пэтчу и сказал: - Теперь, когда вы знаете причину вопроса, возможно, вы ответите на него. Что стало основной причиной смерти?'

Патч стоял там, упрямо молча, и Холланд внезапно потерял терпение. Мужчина умер, запертый в своей каюте. Разве это не так?'

Это было жестоко сказано, и на лице Патча было потрясенное выражение, когда он тупо кивнул.

- Почему вы заперли его в его каюте? - И когда Патч не ответил, Холланд задал наводящий вопрос.

"Это правда, что вы заперли его в каюте, потому что он бредил?"

- Да, он был в бреду, - пробормотал Патч.

"Он расстраивал команду?"

- Да.'

"Выдвигаете дикие обвинения?"

- Да.'

- Какие обвинения? - спросил я.

Пэтч с несчастным видом обвел взглядом суд, а затем сказал: "Он обвинял офицеров в краже спиртного из его каюты".

- Теперь, пожалуйста, ответьте на этот вопрос. Холланд наклонился вперед. "Насколько вам известно, что стало основной причиной смерти капитана Таггарта?"

Пэтч, возможно, продолжал бы настаивать на своем в этом вопросе, но голос Боуэн-Лоджа прозвучал с высокого судейского места. Свидетель будет любезен ответить на вопрос, заданный ему адвокатом. Я повторю это для его пользы — что стало основной причиной смерти?'

Патч колебался. - Выпейте, сэр, - неохотно сказал он.

- Выпьешь? Вы хотите сказать, что он умер от пьянства?'

"Из—за этого - да".

Ошеломленную тишину, окутавшую суд, нарушил девичий голос. Это был пронзительный, высокий и дрожащий крик, когда она закричала: "Это неправда. Как ты можешь говорить подобные вещи — когда он мертв?'

- Пожалуйста, мисс Таггарт. - Голос Холланда был нежным, почти отеческим. "Свидетель находится под присягой".

"Мне все равно, под присягой он или нет, он лжет", - дико рыдала она. Лицо Пэтча стало очень белым. Фрейзер пытался усадить ее обратно на сиденье. Но она повернулась к Председателю. "Пожалуйста, остановите его", - рыдала она. А затем, вскинув голову, она заявила: "Мой отец был прекрасным человеком, человеком, знакомством с которым любой здесь гордился бы".

- Я понимаю, мисс Таггарт. - Голос Боуэн-Лоджа был очень тихим и вкрадчивым. "Но я должен напомнить вам, что этот суд расследует катастрофу, в результате которой погибло много людей. Свидетель находится под присягой. Более того, он не единственный свидетель. Вы можете быть уверены, что это обвинение будет расследовано и правда откроется. Теперь, пожалуйста, присаживайтесь. Или, если вы предпочитаете это, вы можете покинуть суд и подождать снаружи, пока вас не вызовут для дачи показаний.'

"Я останусь", - ответила она тихим, напряженным голосом. - Мне очень жаль. - Она медленно села, ее лицо было совершенно белым, руки шарили в поисках носового платка.

Холланд прочистил горло. "Еще только один вопрос на эту тему, а затем мы оставим это. Примерно столько спиртного имел привычку употреблять капитан Таггарт каждый день?'

"Я не могу ответить на этот вопрос. Я не знаю. - голос Патча был едва слышен.

"Вы хотите сказать, что на самом деле не видели, как он потреблял какое-либо установленное количество?"

Патч кивнул.

"Но у вас должна быть какая-то идея. Что он обычно пил — виски?'

- Да.'

- Что-нибудь еще? - спросил я.

"Иногда бутылку коньяка. Иногда ром.'

- Сколько? - спросил я.

- Я не знаю.'

"Это продолжалось с самого начала путешествия?"

"Да, я так думаю".

"Тогда, поскольку это касалось непосредственно вас как первого помощника, вы, должно быть, навели справки о том, сколько он выпил. Сколько, как вы поняли, он потреблял каждый день?'

Патч поколебался, а затем неохотно: "Стюард сказал бутылку, полторы бутылки, иногда две". Суд ахнул.

"Я понимаю". Звук подавляемых рыданий был отчетливо слышен в тишине суда. - Значит, он был совершенно неспособен управлять кораблем?

- О, нет. - Патч покачал головой. "К концу дня он становился немного одурманенным. Но в остальном я бы сказал, что он разумно владел ситуацией.'

- Вы хотите сказать, - Боуэн-Лодж наклонился вперед, — что он был в полном здравом уме, когда постоянно выпивал от одной до двух бутылок в день?

"Да, сэр. То есть большую часть времени.'

"Но вы признали, что он бредил и вам пришлось запереть его в каюте. Если он бредил, тогда, конечно... - брови председателя вопросительно приподнялись.

"Он бредил не потому, что был пьян", - медленно ответил Патч.

"Тогда почему он бредил?"

"У него закончилось спиртное".

Суд погрузился в потрясенное молчание. Джанет Таггарт перестала рыдать. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись на Патча с каким-то зачарованным ужасом.

"Я хотел бы совершенно прояснить этот момент, прежде чем мы пойдем дальше", - сказал Боуэн-Лодж тихим, контролируемым голосом. "Вы предполагаете, что капитан Таггарт умер не от пьянства, а от его недостатка. Это верно?'

"Да, сэр".

"Вы действительно думаете, что отсутствие спиртного может убить человека?"

"Я не знаю", - ответил Патч несчастным голосом. "Все, что я знаю, это то, что он жил ни на что другое, а когда у него этого не оказалось, он сошел с ума и умер. Казалось, у него никогда ничего не было в плане еды.'

Боуэн-Лодж на мгновение задумался, его карандаш выводил линии на бумаге перед ним. Наконец он посмотрел на адвоката. "Я думаю, мистер Холланд, нам следует обратиться к медицинским показаниям, чтобы так или иначе установить факт".

Холланд кивнул. "Я уже позаботился об этом — это показалось необходимым после прочтения его показаний".

"Хорошо. Тогда мы можем отложить это дело до тех пор. - В его голосе звучало облегчение. "Пожалуйста, продолжайте допрос свидетеля".

Следующий этап путешествия прошел без происшествий, но Пэтча подробно ознакомили с ним, и получилась картина добросовестного офицера, делающего все возможное, чтобы сплотить команду судна, при этом присутствие владельца постоянно раздражало. Инциденты, которые всплыли в результате постоянных расспросов Холланда, сами по себе были достаточно тривиальными — стол в столовой экипажа неубранный между приемами пищи, тараканы, несколько человек вшивые, на камбузе грязно, спасательная шлюпка без провизии, человек ранен в драке, двигатели остановлены для замены подшипника, которому позволили нагреться, — но вместе они производили впечатление судна, которое плохо обслуживалось людьми, которые управляли им.

Всплыли и другие вещи. Журнал велся ненадлежащим образом, скважины не проверялись регулярно, расход воды не контролировался, и чаще всего ответственность за это нес Хиггинс, к тому времени исполнявший обязанности первого помощника капитана. Патч показал, что он все больше и больше зависел от своего второго помощника, Джона Райса, и растущее чувство товарищества между двумя мужчинами прочно пронизывало доказательства.

Дважды Патч упоминал Деллимар. Однажды по собственной воле, когда он имел дело с отсутствием надзора со стороны персонала машинного отделения. "Он поощрял мистера Берроуза, моего главного инженера, в его игре в покер. Мне пришлось настоять, чтобы он прекратил развлекать мистера Берроуза в его каюте. Они играли в карты вместе до поздней ночи, и это возлагало чрезмерную ответственность на мистера Рафта, второго механика.'

"Мистер Деллимар высказал какие-либо возражения?" - Спросил Холланд.

- Да.'

- Что он сказал? - спросил я.

"Он сказал, что это его корабль, и он будет делать то, что ему чертовски нравится, и развлекать любого из офицеров, когда ему заблагорассудится".

"И что ты на это сказал?"

"Что это ставит под угрозу безопасность судна и моральный дух машинного отделения и что я капитан, а не он, и судно будет управляться так, как я хочу, чтобы оно управлялось".

"Другими словами, вы поссорились?"

- Да.'

- И он согласился прекратить играть в покер с главным инженером?

"В конце концов, да".

"В конце концов? Вы использовали какое-то убеждение?'

- Да. Я сказал ему, что отдал мистеру Берроузу прямой приказ и что, если он не будет выполнен, я должен знать, какие действия предпринять. И я отдал это прямой приказ, поскольку это касалось его.'

- И он с этим смирился?

- Да.'

"Расскажете ли вы Суду, каковы были ваши отношения с мистером Деллимаром на этой стадии?"

Патч колебался. Он рассказал, что его отношения с владельцем были натянутыми. Он мог бы в одном предложении объяснить причину этих натянутых отношений и тем самым завоевать сочувствие всего двора. Но он упустил возможность, просто сказав: "Мы не сошлись во мнениях по некоторым вопросам". И Холланд оставил все как есть.

Еще одно упоминание о Деллимаре произошло почти случайно. Пэтч только что заверил Суд, что он лично проверил все четыре трюма, когда судно попало в штормовую погоду у берегов Португалии, и Холланд, снова будучи скрупулезно справедливым по отношению к нему, обратил внимание на тот факт, что он не полагался на отчет своего первого помощника, чтобы убедиться, что не могло быть перемещения груза. "Другими словами, вы ему не доверяли?"

"Честно говоря, нет".

- Мистер Хиггинс действительно проверял трюмы?

- Я не знаю.'

- Вы были о нем настолько низкого мнения, что даже не спросили, проверил ли он их?

"Да, я полагаю, это верно".

"Кто-нибудь, кроме вас, проверял трюмы?"

Патч сделал паузу на мгновение, прежде чем ответить. Затем он сказал: "Я думаю, мистер Деллимар проверил их".

- Ты думаешь, он их проверил?

"Ну, он был в трюме номер один, когда я вошел через смотровой люк, чтобы проверить. Я предположил, что он был там с той же целью, что и я.'

Холланд, казалось, на мгновение задумался над этим. "Я понимаю. Но это была обязанность одного из офицеров корабля. Кажется странным, что владелец считает необходимым лично проверять груз. У вас есть какие-нибудь комментарии по этому поводу?'

Патч покачал головой.

"Что за человек был мистер Деллимар?" - спросил Холланд. "Какое у вас сложилось о нем впечатление?"

Теперь, подумал я, теперь он расскажет им правду о Деллимаре. Это было открытие, в котором он нуждался. Но он стоял там, ничего не говоря, с очень бледным лицом и нервным подергиванием в уголке рта.

"Я пытаюсь понять вот что", - продолжал Холланд. "Сейчас мы подходим к ночи на 16 марта. В ту ночь мистер Деллимар исчез — потерялся за бортом. Знаете ли вы, что мистер Деллимар служил во флоте во время войны?'

Патч кивнул, и его губы сложились в слово "Да".

"Он служил на корветах и фрегатах, в основном в Атлантике. Должно быть, он пережил очень много штормов. Последовала многозначительная пауза, а затем Холланд сказал: "Каким было ваше впечатление о нем в это время, когда вы знали, что сталкиваетесь с очень тяжелой погодой?" Был ли он нормальным во всех отношениях?'

"Да, я так думаю". Голос Патча был очень низким.

"Но ты не уверен".

"Я не очень хорошо его знал".

"Вы были с ним на этом корабле больше месяца. Как бы он ни скрывался в своей каюте, вы должны были иметь некоторое представление о его психическом состоянии. Вы бы сказали, что он волновался?'

"Да, я думаю, можно сказать и так".

- Деловые заботы или личные?'

- Я не знаю.'

"Я скажу это совершенно прямо. Когда вы застали его за проверкой груза, какую интерпретацию вы дали его действиям?'

"Я не давал этому никакого толкования". Патч снова обрел голос и отвечал фактически и четко.

"Что ты ему сказал?"

"Я сказал ему держаться подальше от трюмов".

"Почему?"

"Его не должно было там быть. Груз не был его обязанностью.'

- Вполне. Я объясню это вам по-другому. Вы бы сказали, что его присутствие там указывало на то, что он начинал бояться, что его нервы были на пределе? Однажды во время войны он был торпедирован и долгое время находился в воде, прежде чем его подобрали. Можете ли вы сказать, что его военный опыт каким-либо образом повлиял на него?'

"Нет, я бы… Я не знаю.'

Холланд поколебался, а затем слегка пожал плечами. Он был человеком, стремящимся к истине, использующим уже сделанные показания в качестве основы для расследования. Но теперь он изменил свою тактику и был доволен тем, что позволил Патчу рассказать историю о той ночи, когда "Мэри Дир" понесло в дрейф в раскручиваемых ветром водах Бискайского залива, не задавая вопросов, не перебивая — просто позволяя всему идти своим чередом.

И Патч рассказал это хорошо, воспользовавшись восхищенным молчанием суда, рассказав это жесткими, фактическими предложениями. И "Мэри Дир" вплыла в этот суд, ржавая и потрепанная, а волны, словно пушечные выстрелы, разбивались о подводный риф ее носовой части. Я наблюдал за его лицом, когда он рассказывал это прямо, как мужчина мужчине - от места свидетеля до суда, — и у меня было странное чувство, что все это время он ходил вокруг да около. Я поднял глаза на председателя. Он сидел, слегка подавшись вперед, подперев подбородок правой рукой, и слушал с закрытым, поджатым лицом судьи, которое ничего не говорило мне о его реакции.

Факты, в том виде, в каком их представил Патч, были достаточно просты: стекло постоянно падало, море поднималось, ветер усиливался, корабль качался, качался ровно и медленно, но постепенно подминая под себя фальшборт, по мере того как горы воды поднимали его на свои струящиеся гребни и низвергали в долины между ними. Он был на мостике с наступлением сумерек. Райс тоже был там. Только они двое, рулевой и впередсмотрящий. Это произошло около 23.20 — небольшой взрыв, что-то вроде содрогания. Это звучало так, словно еще одна волна разбивалась о нос, за исключением того, что в тот конкретный момент не было белой воды и корабль не пошатнулся. Она лежала в корыте и медленно поднималась. Волна накатила позже, а вместе с ней и колебания, грохот удара и внезапное белое пятно, скрывающее всю носовую часть корабля.

С минуту ничего не было сказано, а затем голос Райса прорезался сквозь рев шторма, когда он крикнул: "Мы во что—нибудь врезались, сэр?" А затем он послал Райса прозондировать колодцы, и в ответ поступило сообщение о том, что в обоих передних трюмах, особенно в первом, есть вода. Он приказал запустить насосы как в первом, так и во втором трюмах, и он стоял на мостике и наблюдал, как носовая часть становится тяжелой, а волны начинают окрашиваться зеленым цветом по всей носовой части корабля. А потом на мостик поднялся Деллимар, бледный и испуганный. Хиггинс тоже. Они говорили о том, чтобы покинуть корабль. Они, казалось, думали, что она идет ко дну. И Райс вернулся, чтобы сказать, что команда была в панике.

Тогда он оставил мостик Хиггинсу и вышел на верхнюю палубу с Райсом. Четверо мужчин в спасательных жилетах начали очищать шлюпку номер три. Они были напуганы, и ему пришлось ударить одного человека, прежде чем они покинули лодку и вернулись к своим обязанностям. Он взял всех людей, которых смог найти, около десяти человек, и поставил их работать под началом боцмана и третьего механика, чтобы укрепить переборку между трюмом номер два и котельным отделением на всякий случай. И именно в то время, когда он наблюдал за этим, рулевой доложил в машинное отделение, что мостик полон дыма.

Он взял с собой полдюжины человек, и когда он добрался до мостика, там был только рулевой, из его глаз текли слезы, его мучил кашель, когда он цеплялся за штурвал, ведя корабль сквозь толпу штормовых бурунов, все вокруг было затянуто туманом едкого дыма.

Пожар был в радиорубке, немного выше и позади мостика. Нет, он понятия не имел, как это началось. Радист спустился вниз за своим спасательным жилетом. Он остался внизу, чтобы облегчиться и выпить кружку какао. Хиггинс прошел на корму, чтобы проверить рулевое управление, которое казалось слабым. Нет, он не знал, где находится Деллимар. Он сожалел, что рулевого не было среди выживших.

Они использовали пенные огнетушители для тушения пожара. Но жара была настолько сильной, что они не смогли попасть в помещение. Что в конечном итоге привело к тушению пожара, так это частичное обрушение крыши, которое позволило воде от разбивающейся волны поглотить пламя.

Ветер теперь достигал 12 баллов по порывам — ураганной силы. Тогда он лег в дрейф, повернув нос корабля по ветру с двигателями на малой скорости вперед, просто удерживая его на месте и молясь Богу, чтобы волны, обрушивающиеся белыми каскадами воды на нос, не разбили крышки носовых люков. Они оставались в дрейфе, подвергаясь неминуемой опасности для своих жизней, в течение четырнадцати часов, насосы работали сами по себе, и все это время он и Райс постоянно перемещались по кораблю, чтобы убедиться, что переборка - которая протекала там, где ее раздирала масса воды, низко у основания — была должным образом закреплена, чтобы команда не паниковала, чтобы они оставались на своих постах и помогали кораблю в его борьбе с морем.

Около 06.00, после двадцати двух часов без сна, он удалился в свою каюту. К тому времени ветер стих, и стекло начало подниматься. Он лег спать полностью одетым, а два часа спустя был разбужен Сэмюэлем Кингом, ямайским стюардом, с известием, что мистера Деллимара найти не удалось.

Весь корабль был обыскан, но безуспешно. Мужчина исчез. "Я мог только предположить, что его смыло за борт", - сказал Патч, а затем он замолчал, как будто ожидая, что Холланд задаст ему вопрос, и Холланд спросил его, проводил ли он какое-либо расследование.

- Да. Я попросил каждого члена экипажа сделать заявление перед мистером Хиггинсом, мистером Райсом и мной. Насколько мы смогли определить, последним человеком, который видел мистера Деллимара живым, был стюард. Он видел, как тот покинул свою каюту и вышел через дверь на верхнюю палубу, ведущую на корму. Это было примерно в 04:30.'

- И после этого его никто не видел?

Патч поколебался, а затем сказал: "Насколько кто-либо мог выяснить — нет".

- Верхняя палуба была шлюпочной?

- Да.'

"Была ли какая-нибудь опасность в том, чтобы выходить на ту палубу?"

"Я не знаю. Я был на мостике, разбирался с огнем.'

"Да, но, по вашему мнению, было ли опасно пересекать ту палубу?"

"Нет, я так не думаю. Трудно сказать. Брызги и немного морской воды захлестывали все палубы.'

"Прямо за кормой?"

- Да.'

"И мистер Деллимар направлялся на корму?"

"Так сказал Кинг".

Холланд помолчал, а затем спросил: "У вас есть какие-нибудь предположения, куда направлялся мистер Деллимар?"

"Нет".

"Учитывая то, что вы рассказали нам раньше, разумно ли предположить, что он мог отправиться на корму, чтобы проверить, по-прежнему ли закрыты люки кормовых трюмов?"

- Возможно. Но в этом не было необходимости. Я проверил их сам.'

- Но если бы он пошел проверять те люки, это означало бы, что ему пришлось спуститься на кормовую палубу?

"Он мог видеть состояние люков с кормовой части верхней палубы".

"Но если бы он пошел ко дну, было бы это опасно?"

- Да. Да, я так думаю. Обе колодезные палубы были смыты волнами.'

"Я понимаю. И это было последнее, что кто-либо видел его?" В суде было очень тихо. Старый корабль с затопленным носом, направленным навстречу шторму, и тело мужчины, выброшенное среди сугробов там, в бушующем море; в комнате не было никого, кто не мог бы увидеть это своими глазами. Загадка этого, таинственность этого — это заворожило их всех. И позади меня кто-то плакал.

Затем голос Патча продолжил свой рассказ, нервный и отрывистый, созвучный ощущению трагедии, которая была видна только в воображении, а не в очищающей, исцеляющей атмосфере соленого ветра и брызг.

Ветер стих, а вместе с ним и море, и в 12.43, согласно записи в судовом журнале, он включил двигатели на половину хода вперед и взял прежний курс. Как только это стало практически возможным, он приказал включить ручные насосы, и, когда носовая часть медленно показалась из моря, он направил рабочую группу под командованием Райса для ремонта повреждений носовых люков.

Он подумывал зайти в Брест. Но, поскольку погода улучшалась и насосы работали сами по себе, он, наконец, решил придерживаться своего курса и обогнул Ушант рано утром 18-го. К тому времени он увеличил обороты двигателя до экономичной скорости. Все еще бушевала большая зыбь, но море было тихим, почти мертвым, с очень слабым ветром. Тем не менее, он держался ближе к французскому побережью на случай, если в состоянии передних трюмов произойдут какие-то внезапные изменения. Хе-де-Батц был на траверзе в 13.34, маяк "Триагоз" в 16.12, начало сентября в 17.21. Он зачитал Суду эти записи из судового журнала. В 19.46 группа, закрывающая свет на Ле-Во, была едва видна сквозь легкий туман в четырех точках по носу звезды. Затем он изменил курс на северо-33 восток. Это вывело бы его за пределы рифов Барнуик и Рош-Дувр и оставило бы Ле-Хануа, маяк на юго-западной оконечности Гернси, примерно в четырех милях от Старб'да. Изменив курс, он сообщил своим офицерам, что решил отвести судно в Саутгемптон для осмотра и ремонта.

Примерно в 21.20, когда стюард убирал со стола ужин, который он съел, как обычно, в одиночестве в своей каюте, он услышал крики, а затем Райс вбежал сказать, что в кормовом трюме горит и что экипаж в состоянии паники.

"Есть какая-то особая причина для их паники?" - спросил Холланд.

"Ну, я думаю, они думали, что корабль был заколдован", - ответил Патч. "За последние два дня я часто слышал это слово".

"И что вы думали? Вы думали, что корабль был заколдован?'

Пэтч повернулся к председателю и заседателям. "Нет", - сказал он. "Я думал, что была преднамеренная попытка разбить ее".

В зале суда возникло оживление интереса. Но он не выдвинул никаких прямых обвинений. Он просто сказал: "Это было слишком случайным совпадением — повреждение трюмов, а затем пожар в радиорубке".

"Вы были убеждены, что в трюме номер один произошел какой-то взрыв?" - Спросил Холланд.

Патч колебался. - Да. Да, я так думаю.'

- А радиорубка? - спросил я.

"Если это был взрыв, то радиорубку нужно было вывести из строя — это было мое средство связи с остальным миром".

"Понятно." Холланд сделал паузу, а затем сказал: "На самом деле вы хотите сказать, что на борту был кто-то, кто пытался уничтожить корабль".

- Да.'

"И когда вы услышали, что горит трюм номер Три, вы сразу подумали, что это была еще одна попытка уничтожить корабль?"

"Да, я это сделал".

"И это все еще ваше мнение?"

Патч IBS кивнул. - Да.'

"Вы понимаете, что это очень серьезное обвинение, которое вы выдвигаете?"

"Да, я понимаю это".

Холланд на мгновение погрузил суд в гробовую тишину. И затем он сказал: "На борту "Мэри Дир" был тридцать один человек. Если пожар был вызван намеренно, это поставило под угрозу все эти жизни. Это было равносильно убийству.'

- Да.'

- И вы по-прежнему утверждаете, что пожар был устроен преднамеренно?

"Да, я знаю".

Следующий вопрос был неизбежен. "Кого вы подозревали в том, что это началось?" - Спросил Холланд, и Патч заколебался. Рассказывать историю о предложении Деллимара сейчас было бессмысленно. Деллимар был мертв. Он не мог устроить тот пожар, и все, что Патч мог сказать, это то, что у него не было много времени для формулирования подозрений — он был слишком занят, пытаясь спасти корабль.

"Но вы, должно быть, думали об этом с тех пор?"

"Да, видел". Патч стоял лицом к судье и заседателям. "Но я думаю, что это вопрос, который должен решать суд".

Боуэн-Лодж кивнул в знак согласия, и Холланд затем вернул Патча к событиям, последовавшим за началом пожара. Они с Райс организовали вечеринку по тушению пожара. Нет, Хиггинса там не было. Это была его вахта. Но там были второй инженер, и радист, и боцман. Они вытащили шланги и направили их на пламя через смотровой люк, пока расчищали часть крышки главного люка. Они также очистили секцию крышки люка номер четыре на случай, если потребуется подсоединить шланги к переборке между двумя трюмами. Затем он спустился в трюм номер четыре через смотровой люк.

"Зачем ты это сделал?"

"Я хотел посмотреть, насколько горячими стали пластины переборок. Я не хотел, чтобы огонь перекинулся на корму. Кроме того, поскольку этот трюм был заполнен грузом лишь частично, я надеялся по нагреву плит определить, насколько серьезным был пожар — в какой трюм он попал.'

- И что вы обнаружили? - спросил я.

"Это явно только что вспыхнуло. Переборка даже не была горячей. Но я узнал об этом гораздо позже.'

"Что ты имеешь в виду?"

Затем он объяснил, как потерял сознание в тот момент, когда достиг нижней ступени вертикальной лестницы. Он рассказал это теми же словами, что и мне в своей каюте на "Мэри Дир", и когда он закончил, Холланд спросил: "Вы уверены, что это не был несчастный случай — что вы не поскользнулись?"

"Совершенно уверен", - ответил Патч.

"Возможно, на вас что—то упало - оторвавшийся кусок металла?"

Но Патч указал на свою челюсть, где все еще виднелся шрам, утверждая, что совершенно невозможно, чтобы это произошло случайно.

- А когда вы пришли в себя, было ли рядом с вами какое-либо оружие, которым мог воспользоваться нападавший?

"Нет, я так не думаю. Но я не мог быть уверен. Место было полно дыма, и я был ошеломлен, наполовину задохнулся.'

"Я довел до вашего сведения, что кто—то из команды — скажем, человек, у которого был зуб на вас, - мог последовать за вами на дно… возможно, он ударил тебя кулаком?'

"Он, должно быть, был очень могущественным человеком". Патч смотрел через стол на Хиггинса. И затем он продолжил описывать, как, когда он пришел в себя, он все еще мог слышать крики людей, когда они уводили лодки. Он пополз обратно по вертикальной лестнице к смотровому люку, но крышка была закрыта и задраена. Его спасло то, что главный люк был расчищен в одном углу, и спустя долгое время ему удалось сложить достаточно тюков хлопка, чтобы добраться до этого отверстия и выползти на палубу. Он обнаружил, что лодка номер три свисает с носовой части, остальные шлюпбалки пусты. Двигатели все еще работали, насосы все еще работали, и шланги все еще заливали воду в трюм номер три. Но ни один член экипажа не остался на борту.

Это была невероятная, почти невероятная история. И он продолжил рассказывать, как в одиночку, без посторонней помощи, он потушил пожар. А затем утром он обнаружил совершенно незнакомого человека, бродящего по кораблю.

"Это, должно быть, мистер Сэндс с яхты "Морская ведьма"?"

- Да.'

"Не могли бы вы объяснить, почему вы не приняли его предложение снять вас с борта?"

"Я не видел причин покидать корабль. Она сильно пострадала от носа, но ей не угрожала непосредственная опасность. Я думал, что он уведомит власти и что спасательному буксиру будет легче, если я окажусь на борту и организую буксировку.'

Затем он рассказал им, как видел, что я не смог вернуть свою яхту, как он вытащил меня на палубу, а затем он рассказал им о наших усилиях спасти судно в условиях усиливающегося шторма, как мы запустили двигатели и заработали насосы и держали его кормой к ветру. Но он не упомянул о Минки. По его словам, в конце концов мы покинули корабль в резиновой шлюпке, взятой из каюты Деллимара, когда она была на грани затопления. Нет, он не мог точно сказать, где это было, но это было где-то к востоку от Рош-Дувр. Нет, мы не видели, как она затонула. Резиновая шлюпка? Что ж, да, это действительно указывало на то, что Деллимар нервничал, не доверял лодкам или мореходным качествам корабля.

- Два последних вопроса, - сказал Холланд. "И это очень важные вопросы для вас и для всех, кто связан с кораблем." Он сделал паузу, а затем сказал: "Поразмыслив, вы вполне убеждены, что именно взрыв вызвал затопление трюма номер один?" Я довел до вашего сведения, что в сложившихся условиях было почти невозможно быть уверенным, что вы не наткнулись на какой-нибудь подводный предмет или волну, разбивающуюся о нос.'

Патч колебался, оглядывая корт. "Это определенно было не волнение в море", - тихо сказал он.

"Именно после этого следующее море захлестнуло носовую часть. Что касается того, врезались ли мы во что-то или сработал заряд взрывчатки, только осмотр фактического ущерба мог доказать это так или иначе.'

- Вполне. Но поскольку судно, вероятно, лежит на глубине не менее двадцати морских саженей, и мы точно не знаем, где именно, об осмотре повреждений не может быть и речи. Я хочу знать ваше мнение.'

"Не думаю, что могу сказать больше, чем у меня есть. Я не могу быть уверен.'

"Но вы думаете, что это был взрыв?" Холланд подождал, но, не получив ответа, добавил: "Принимая во внимание пожар в радиорубке и, позже, пожар в кормовом трюме — собирая их все вместе, вы склоняетесь к версии, что это был взрыв?"

"Если вы ставите это так — да".

"Спасибо". Холланд сел, и даже тогда никто не пошевелился. Не было слышно ни шепота, ни шарканья ног. Весь суд находился в плену доказательств.

И тогда поднялся сэр Лайонел Фалькетт. "Господин ученый председатель, я был бы рад, если бы вы задали свидетелю один или два дополнительных вопроса". Это был невысокий мужчина с редеющими волосами и высоким лбом, очень заурядный на вид человек, за исключением его голоса, который обладал большой глубиной тона и был вибрирующим, так что за ним чувствовалась огромная энергия и витальность. Это был его голос, а не мужчина, который мгновенно покорил суд. Свидетель ясно дал понять, что он убежден, по его собственному разумению, что была предпринята некая попытка крушения "Мэри Дир".

И действительно, инциденты, которые он рассказал Суду, в отсутствие какого-либо естественного объяснения, по-видимому, подтверждают этот вывод. Я хотел бы, однако, указать Суду, что стоимость самого судна не была такой, чтобы оправдывать столь тщательно продуманный заговор, и что мы должны, следовательно, предположить, что, если такой заговор существовал, он был направлен на мошенническое получение страховой стоимости груза. Я хотел бы со всем уважением указать вам, господин ученый председатель, что такая подлая и смертоносная операция принесла бы финансовую выгоду только в том случае, если бы груз был вывезен до гибели судна.'

Боуэн-Лодж кивнул. "Я вполне понимаю ваши доводы, сэр Лайонел." Он взглянул на часы в дальнем конце двора, над галереей для публики. "В чем ваш вопрос?"

"Это касается того времени, когда судно было пришвартовано у Торре Аннунциата на реке Рангун", - сказал сэр Лайонел. "По моей информации, экипажу "Мэри Дир" был предоставлен отпуск на берег, и что в течение этого периода "Торре Аннунциата" сияла огнями, поскольку все ее лебедки были в действии". Он посмотрел на Холланда. "Я понимаю, что показания на этот счет будут представлены позже и что в них говорится, что заинтересованное должностное лицо было проинформировано капитаном "Торре Аннунциата" о том, что он перемещал груз, чтобы освободить место для некоторых стальных труб, которые он должен был погрузить. Он снова повернулся лицом к Боуэн-Лодж. "Я хотел бы знать, господин ученый председатель, слышал ли свидетель, как кто-либо из его офицеров говорил об этом после того, как он присоединился к кораблю, — было ли это на самом деле предметом какого-либо комментария?"

Был задан вопрос, и Патч ответил, что слышал об этом от Райса. В то время он не придал этому никакого значения.

- Но теперь ты понимаешь? Сэр Лайонел предложил.

Патч кивнул. - Да.'

"Еще один вопрос, мистер ученый председатель. Может ли свидетель сказать нам, упоминал ли мистер Деллимар когда-либо что-либо о грузе?'

Был задан вопрос, и, когда Пэтч ответил "нет", сэр Лайонел сказал: "У вас не было ни от кого указаний на то, что груз может быть иным, чем указано в декларации?"

"Нет".

"Я объясню это вам по—другому: корабль - это очень сплоченная маленькая компания людей, и в любом замкнутом сообществе, подобном этому, действует так называемая "виноградная лоза". До вас доходили какие-либо слухи о грузе после того, как вы поступили на корабль?'

"Некоторые люди, казалось, думали, что у нас на борту груз взрывчатки", - ответил Патч. "Это был слух, который продолжал распространяться, несмотря на то, что я разместил копию декларации на доске объявлений экипажа".

"Вы думали, это опасно, что они должны думать, что они сидят на куче взрывчатки?"

"Я так и сделал".

"Принимая во внимание, что за команда у вас была?"

- Да.'

"Могли бы вы сказать, что этого слуха было бы достаточно самого по себе, чтобы вызвать панику среди экипажа, как только они узнали, что вспыхнул пожар?"

- Возможно.'

"На самом деле Райс сообщила, что они были в панике." Сэр Лайонел наклонился вперед, пристально глядя на Патча. "Как этот необычный слух распространился по кораблю?"

Патч невольно взглянул в сторону ожидающих свидетелей. "Я не думаю, что мистер Хиггинс когда-либо был убежден, что мы везем груз, указанный в декларации".

"Он думал, что это груз взрывчатки, да? Что натолкнуло его на эту идею?'

- Я не знаю.'

- Вы спросили его? - спросил я.

"Да, я это сделал".

- Когда? - спросил я.

- Сразу после того, как мы обогнули Ушант.

- И что он сказал? - спросил я.

"Он отказался отвечать".

"Каковы были его точные слова, когда вы задали ему этот вопрос?"

"Его точные слова?"

- Да.'

"Он сказал, что я мог бы, черт возьми, попытаться вытянуть ответ из Таггарта или Деллимара и перестать его беспокоить. Разумеется, они оба были мертвы.'

- Благодарю вас. - сэр Лайонел изящно откинулся на спинку кресла. Боуэн-Лодж снова посмотрел на часы и объявил заседание закрытым. "Пожалуйста, в два часа, джентльмены". Он встал, и суд поднялся вместе с ним, стоя, пока он выходил через дверь в задней части судейского кресла, сопровождаемый тремя своими заседателями.

Когда я повернулся, чтобы уйти, я обнаружил, что миссис Петри сидела прямо позади меня. Она коротко улыбнулась мне в знак узнавания. Ее лицо было опухшим и бледным под макияжем, а глаза покраснели. Гандерсен тоже был там. Он сидел рядом с ней, но теперь пересел вдоль ряда и разговаривал с Хиггинсом. Она ушла сама. "Кто эта женщина?" Хэл спросил меня.

"Один из директоров Dellimare", - ответил я и рассказал ему о своем визите в офисы компании. "Я скорее думаю, что она, возможно, жила с Деллимаром", - сказал я ему.

Снаружи солнце освещало мокрые от дождя тротуары, и было чем-то вроде шока обнаружить, что там были люди — обычные люди, которые ничего не знали о "Мэри Дир", — спешащие по своим повседневным делам. Патч стоял один на краю тротуара. Он ждал меня и пришел прямо через реку. "Я хотел бы поговорить с тобой, Сэндс". Его голос был хриплым от разговора, а лицо выглядело опустошенным.

Хэл сказал, что пойдет в отель, где мы решили пообедать, и Патч смотрел ему вслед, теребя монеты в кармане. Как только Хэл отошел на расстояние слышимости, он сказал: "Вы сказали мне, что ваша лодка не будет готова до конца месяца". Он сказал это обвиняющим тоном, с гневом и обидой в голосе.

"Да", - сказал я. "Это было готово на неделю раньше, чем я ожидал".

"Почему ты не дал мне знать? Я спустился в скотленд-ярд в прошлую среду, а тебя уже не было. Почему ты мне не сказал?' И затем он внезапно взорвался: "Все, что мне было нужно, - это один день. Всего один день там." Он уставился на меня, буквально скрипя зубами. "Неужели ты не понимаешь — один взгляд на ту дыру в корпусе корабля, и я бы понял. Тогда я был бы в состоянии сказать правду. Как бы то ни было— - его глаза были немного дикими, как у существа, загнанного в угол и не знающего, в какую сторону повернуться. "Как бы то ни было, я не знаю, что, черт возьми, я говорю, какую чертову яму я рою для себя. Однажды! Это было все, чего я хотел.'

"Ты мне этого не говорил", - сказал я. "В любом случае, вы очень хорошо знаете, что инспекция такого рода должна быть проведена властями". Но я мог понять, как он хотел быть уверенным, доказать, что его подозрения были оправданы. "Все образуется", - сказал я, похлопывая его по руке.

- Надеюсь, ты права, - процедил он сквозь зубы. "Молю Бога, чтобы ты был прав". Он смотрел на меня, и его глаза горели, как угли. "Все эти усилия ... поместить ее в "Минкиз" ... были потрачены впустую. Боже мой! Я мог бы— - И тут он остановился, и его глаза, смотревшие мимо меня, расширились, и я обернулся, чтобы увидеть Джанет Таггарт, идущую прямо к нам.

Однажды я видел картину под названием "Месть". Я не могу вспомнить имя исполнителя, и сейчас это не имеет значения, потому что я знаю, что это было никуда не годно. "Месть" должна быть написана так, как выглядела Джанет Таггарт. Она была бледна как смерть, и на фоне бледности ее застывшего лица глаза казались огромными. Она остановилась прямо перед ним и нанесла удар вслепую.

Сейчас я не помню ее слов — они хлынули огромным ошеломляющим потоком режущих, рвущих душу предложений. Я увидела, как потухли глаза Патча, когда он вздрогнул от удара ее языка, а затем я оставила их, быстро уходя, желая выкинуть их обоих из головы. Я задавался вопросом, знала ли она, какой силой обладала, чтобы причинить боль мужчине.

Мы быстро пообедали и вернулись в зал суда, и после двух ударов Боуэн-Лодж занял свое место на судейском месте. Теперь за столом прессы было пятеро мужчин. Они слетелись, как стервятники на запах новостей. - С вашего разрешения, мистер ученый председатель, - сказал Холланд, вставая. "Я предлагаю перейти к другим доказательствам, чтобы у Суда сложилась полная картина".

Боуэн-Лодж кивнул. "Я думаю, что это очень правильный курс, мистер Холланд. Ваш первый свидетель, однако, должен остаться в суде. Я знаю, что те, кто представляет различные заинтересованные стороны, захотят задать ему дополнительные вопросы.'

Я ожидал, что следующим свидетелем будет Хиггинс. Вместо этого Холланд вызвал "Гарольда Лоудена", и я внезапно понял, что все еще не решил, что собираюсь сказать. Хэл стоял на свидетельской трибуне, очень прямо, как настоящий солдат, и короткими, отрывистыми предложениями рассказал о нашей встрече с "Мэри Дир" и о том, как мы нашли ее брошенной на следующее утро. И когда он ушел, настала моя очередь, и я обнаружил, что автоматически пересекаю корт и занимаю свое место на свидетельской трибуне. Меня прошиб холодный пот.

Я повторил клятву, и затем Холланд повернулся ко мне, спокойный и вежливый, спрашивая меня своим мягким, скучающим голосом, тот ли я Джон Генри Сэндс, чем я занимаюсь и почему я плавал на яхте "Морская ведьма" в этом районе Ла-Манша ночью 18 марта. И когда я давал ответы, я слышал нервозность в своем голосе. В зале суда было очень тихо. Маленькие глазки-буравчики Боуэн-Лоджа наблюдали за мной, а Холланд стоял там передо мной, ожидая, чтобы задать мне вопросы, прощупать, если необходимо.

На другом конце корта я увидела Патча, он сидел немного подавшись вперед, сцепив руки, его тело было напряженным и неподвижным. Его глаза были прикованы к моему лицу. Я рассказывал им, как выглядела "Мэри Дир" в то утро, когда я поднялся на борт, и внезапно мое решение было принято. Сказать им, что корабль сел на мель у Минки, значило бы доказать, что он лжец. Это выбило бы почву у него из-под ног. Я не мог этого сделать. Думаю, я знал это с самого начала, но странным было то, что, как только я принял решение, вся нервозность покинула меня. Я знал, что собираюсь сказать, и решил представить Пэтча Суду таким, каким я видел его в те отчаянные часы — человеком, шатающимся от изнеможения, который в одиночку потушил пожар и все еще мог продолжать борьбу за спасение своего корабля.

Я рассказал им о синяке у него на челюсти, об угольной пыли и почерневшем от дыма изможденном лице. Я рассказал им, как мы обливались потом там, в кочегарке, чтобы поднять пар над тем единственным котлом, как мы запустили насосы, как мы использовали двигатели, чтобы держать судно кормой к ветру, и как море захлестывало его погруженный нос грохочущими водопадами белой воды. И я оставил все как есть, просто сказав, что мы окончательно покинули ее утром второго дня.

Тогда начались вопросы. Делал ли Патч мне какие-либо комментарии по поводу того, что команда покинула корабль? Могу ли я дать Суду какое-либо представление о положении "Мэри Дир" в то время, когда мы садились в шлюпку? Думал ли я, что, если бы не шторм, судно могло бы благополучно добраться до какого-нибудь порта?

Сэр Лайонел Фальсетт поднялся на ноги и задал те же вопросы, которые задавал мне Снеттертон — о грузе, трюмах, заплате. "Ты прожила с этим человеком отчаянные сорок восемь часов. Вы разделяли его страхи и надежды. Конечно, он должен был что-то сказать, сделать какой-то комментарий?' И я ответил, что у нас было мало возможности поговорить. Я снова рассказал им о нашем истощении, ярости морей, ежеминутном страхе, что корабль пойдет под нами ко дну.

И затем внезапно все закончилось, и я пошел обратно по полу корта, чувствуя себя тряпкой, которую выжали досуха. Хэл схватил меня за руку, когда я садился. - Великолепно! - прошептал он. Ты, черт возьми, чуть не сделал из этого человека героя. Посмотри на стол прессы." И я увидел, что он поспешно пустеет.

- Йен Фрейзер! - Холланд снова был на ногах, а капитан Фрейзер направлялся через корт.

Это было обычным доказательством того, как он подобрал нас, а затем его освободили и вызвали Джанет Таггарт.

Она вошла в свидетельскую ложу, бледная как смерть, но с поднятой головой, а на лице застыла маленькая защитная маска. Холланд объяснил, что он позвонил ей на этом этапе, чтобы избавить ее от мучительного испытания выслушивать любые дальнейшие заявления, которые могут быть сделаны свидетелями о ее отце. Затем он мягко рассказал ей о ее отце, каким она его знала, — о его письмах, неизменно приходивших из каждого порта, который он посещал, о его подарках, деньгах, чтобы перевести ее из колледжа в университет, о его заботе о ней после смерти ее матери, когда ей было семь. "Я никогда не знала, каким замечательным он был отцом, до этих последних нескольких лет, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, как он, должно быть, старался, копил и работал, чтобы дать мне образование, которое я получила". Она описала его таким, каким видела в последний раз, а затем прочитала письмо, которое он написал ей из Рангуна. Она прочла это тихим, дрожащим голосом, и его любовь и забота о ней сквозили в каждой строчке.

Было очень больно слушать ее, зная, что мужчина мертв, и когда она закончила, послышался ропот мужчин, прочищающих горло и беспокойно ерзающих на своих местах.

"Это все, мисс Таггарт", - сказал Холланд с той мягкостью, с которой он обращался с ней на протяжении всех ее показаний. Но она не сдвинулась с места для свидетелей. Она достала из сумки открытку с фотографией и стояла, сжимая ее в руке, глядя на Патча. И от выражения ее лица меня пробрала холодная дрожь, когда она сказала: "Несколько дней назад я получила открытку из Адена. Это было отложено по почте. - Она перевела взгляд на Боуэн-Лодж. "Это от моего отца. Могу я прочитать часть этого, пожалуйста?'

Он кивнул в знак согласия, и она продолжила: "Мой отец написал: "Владелец нанял человека по имени Пэтч в качестве моего первого помощника вместо бедного старого Адамса". Она не читала это. Она смотрела прямо на Боуэн-Лодж, все еще сжимая в руке открытку. Она знала это наизусть". "Я не знаю, что из этого выйдет. Ходят слухи, что однажды он намеренно посадил корабль на мель. Но что бы ни случилось, я обещаю вам, что это будет не моих рук дело. Да пребудет с тобой Бог, Джейни, и подумай обо мне. Если все пойдет хорошо, на этот раз я сдержу свое обещание и снова увижу вас в конце путешествия.Ее голос сорвался на шепот. Суд затаил дыхание. Она была похожа на свернутую пружину. слишком тугой и близкий к разрыву.

Она протянула открытку Холланду, и он взял ее. "Свидетель освобожден", - сказал Боуэн-Лодж. Но она повернулась и смотрела на Патча через корт. Она дико обвинила его в том, что он втоптал имя ее отца в грязь, чтобы спасти себя. Она проверила информацию о пропаже "Бель Айл". Теперь она знала правду и собиралась позаботиться о том, чтобы это стало известно Суду. Боуэн-Лодж постучал молотком по своему столу. Холланд был рядом с ней, увещевая ее. Но она проигнорировала его, и Патч сидел там с побелевшим лицом и ужасом, пока она обвиняла его в пожарах, в затопленных трюмах, во всех обломках корабля ее отца. "Ты чудовище", - рыдала она, когда ее тащили со свидетельской трибуны. А затем она внезапно обмякла и позволила увести себя с корта, все ее тело сотрясалось от страсти, вызванной слезами.

Зал суда немного смущенно расслабился. Никто не смотрел на Патча. Никто никуда не смотрел, пока будничный голос Боуэн-Лоджа не снял напряжение с зала. "Вызовите следующего свидетеля".

- Дональд Мастерс! - Холланд снова был на своем месте. Суд начал приходить в себя. Затем последовали технические свидетели, которые подробно рассказали о судне и его оборудовании, вынесли суждение о его возрасте и состоянии, а также дали показания под присягой инспектора в Йокогаме и должностного лица "Ллойда", выдавшего ее грузовой сертификат. Еще одно сообщение от суперинтенданта доков в Рангуне, дающее информацию о "Торре Аннунциате" и корректировках ее груза. А затем Холланд вызвал "Анджелу Петри", и суд, преимущественно мужского пола, заинтересованно зашевелился, когда миссис Петри прошла на свидетельскую скамью.

Она объяснила, что Торгово-судоходная компания "Деллимар" была образована как частная компания с ограниченной ответственностью в 1947 году с мистером Деллимаром, неким мистером Гринли и ею самой в качестве директоров. Это был полностью торговый концерн, специализирующийся на импорте-экспорте, в основном с Индией и Дальним Востоком. Позже мистер Гринли перестал быть директором, и мистер Гандерсен, который управлял бизнесом аналогичного типа в Сингапуре, вошел в совет директоров, капитал был увеличен, и бизнес значительно расширился. Она приводила цифры, воспроизводя их по памяти со спокойной деловитостью.

- А каково положение Компании сейчас? - спросил я. - Спросил Холланд.

"Оно находится в процессе свертывания — добровольной ликвидации".

- И это было устроено до смерти мистера Деллимара?

"О да, это было решено несколько месяцев назад".

- Есть какая-то особая причина?

Она поколебалась, а затем сказала: "Были определенные налоговые льготы".

По корту пробежал негромкий смешок, и Холланд сел. Почти сразу же адвокат Пэтча был на ногах, худой, высохший мужчина с пронзительным голосом. "Мистер ученый председатель, я хотел бы спросить свидетельницу, известно ли ей, что мистер Деллимар незадолго до образования этой Компании был вовлечен в дело о мошенническом преобразовании?"

Боуэн-Лодж нахмурился. "Я не считаю это относящимся к делу, мистер Фентон", - едко сказал он.

"Я хотела бы ответить на этот вопрос". Голос миссис Петри был смелым, чистым и вибрирующим. "Он был оправдан. Это было злонамеренное обвинение без малейших доказательств в его поддержку.'

Фентон немного поспешно сел, и сэр Лайонел Фалькетт поднялся. "Господин ученый председатель, я хотел бы узнать от свидетеля, были ли приобретены Компанией какие-либо суда во время ее образования?"

Боуэн-Лодж задал вопрос, и миссис Петри ответила "Нет".

"У вас не было капитала, не так ли?" - Спросил сэр Лайонел. И когда она согласилась, он сказал: "На самом деле, это был довольно маленький бизнес?"

- Да.'

- Тогда почему она называется "Торговая и судоходная компания Деллимаре"? Конечно, это было довольно излишне помпезное название?'

"О, ну, видите ли, мистер Деллимар всегда очень интересовался кораблями, и, будучи бывшим военным и все такое, он надеялся, что однажды… В любом случае, - добавила она со вспышкой гордости, - в конце концов, мы стали владельцами кораблей.

"У вас были "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата". Есть еще какие-нибудь?'

Она покачала головой. "Нет. Только эти двое.'

Сэр Лайонел опустил взгляд на свои бумаги. "Покупка "Мэри Дир" была завершена 18 июня прошлого года. Когда была куплена "Торре Аннунциата"?'

Впервые миссис Петри проявила легкое колебание. "Я не могу точно вспомнить".

"Это было в апреле прошлого года?"

- Я не помню.'

"Но вы директор Компании, и это, должно быть, потребовало значительных финансовых затрат. Вы хотите сказать, что у вас нет записей о сделках?' Голос сэра Лайонела слегка заострился.

"Возможно, так и было. Я не знаю. - И затем она быстро добавила: - В то время мы быстро расширялись, и все это было налажено в сингапурском конце.

"И вас не держали в курсе всего, не так ли?" Она кивнула, и затем он спросил: "В какой день мистер Гандерсен вошел в состав правления?"

"2 марта прошлого года"

"Так что эти транспортные операции были результатом его вступления в правление?"

"Да, я полагаю, что так".

Сэр Лайонел повернулся к председателю. "Есть еще один вопрос, который я хотел бы задать свидетелю. Как Суду уже известно, "Мэри Дир" совершала только один рейс, а затем была продана на металлолом. "Торре Аннунциата" совершила всего два рейса, а затем была продана китайцам. Я хотел бы знать, какова была норма прибыли по этим сделкам.'

Боуэн-Лодж задал вопрос, но она покачала головой. Она не знала.

"Тогда во что обошлось приобретение этих кораблей?" - сэр Лайонел задал вопрос напрямую ей.

"В наш офис пока не поступало никаких данных".

"И я полагаю, у вас нет ни малейшего представления, кто вложил деньги?"

Она покачала головой. "Боюсь, я не знаю. Все было подстроено в сингапурском конце.'

Сэр Лайонел кивнул и сел. Миссис Петри освободили со свидетельской трибуны, и она пошла обратно через суд. Я увидел, что ее взгляд был прикован к кому-то прямо за моей спиной, и догадался, что это, должно быть, Гандерсен. Ее лицо было очень белым, и она выглядела испуганной.

Хэл наклонился ко мне через стол. "Похоже, Лайонел готовит нападение на Компанию", - прошептал он, и я кивнула, думая, что, возможно, Патч откладывал свое объявление о предложении Деллимара до тех пор, пока его не допросит сэр Лайонел. Это казалось разумным. И этот вопрос его адвоката Фентона — это было сделано неуклюже, но он высказал свою точку зрения.

Меня обдало ароматом духов, когда миссис Петри вернулась на свое место, и я услышала голос Гандерсена, холодный и сердитый: "Почему ты ему не сказала? Я дала тебе эти цифры несколько недель назад." И она ответила ему шепотом: "Как я могу думать о цифрах сейчас?"

А потом Голландия назвала "Хансом Гандерсеном".

Он описал себя как финансиста и директора компании, и он произвел сильное впечатление на суд. Он был деловым человеком, и все факты и цифры были у него под рукой. Без каких-либо подсказок со стороны Холланда он подробно объяснил Суду, почему он присоединился к Компании, почему они приобрели "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата", как финансировались покупки и какова ожидаемая прибыль.

Он объяснил свой интерес к компании "Деллимар" холодным, жестким языком бизнеса. У него было много интересов в Сингапуре и других портах Дальнего Востока. В то время его интересам соответствовало вмешательство в дела этой маленькой компании. У него был шанс приобрести два старых корабля по очень низкой цене. Он придерживался мнения, что фрахтовые ставки идут на поправку и что через год можно будет продать суда с приличной прибылью. Он выбрал компанию "Деллимар" в качестве посредника, с помощью которого можно было создать покупка, потому что он знал мистера Деллимара и обнаружил, что тот был готов ликвидировать компанию в конце сделки. "По моему опыту, - добавил он, - это самый прибыльный способ участия в подобных операциях". В случае с "Торре Аннанциата" его цель была достигнута. Они продали корабль китайцам по цене, намного превышающей покупную. "Мэри Дир", однако, оказалась не таким уж хорошим предложением. Ее состояние было хуже, чем его заставили поверить. В результате он решил, что судно должно совершить одно плавание, а затем быть продано на металлолом в Англии. Цена демонтажа за вычетом покупной цены и капитального ремонта дала бы компании "Деллимар" небольшую прибыль плюс прибыль от плавания. Он протянул Холланду листок бумаги. "Это цифры, фактические и оценочные", - сказал он.

Холланд передал их Боуэн-Лодж и затем сел. Председатель просмотрел цифры, кивнул и взглянул на сэра Лайонела, который встал и сказал: "Я хотел бы узнать от свидетеля, кто финансировал приобретение этих кораблей и какую именно выгоду он мог получить от сделки".

Боуэн-Лодж задал вопрос, и Гандерсен ответил: "Конечно. Я сам финансировал операцию. Взамен мне были переданы все акции увеличившегося капитала Компании.'

"Другими словами, - сказал сэр Лайонел, - вашим мотивом стать директором этой компании была выгода?"

- Естественно. Я деловой человек, сэр. '

"Я ценю это". Сэр Лайонел сухо улыбнулся. Теперь о "Мэри Дир". Вы признали, что она была не в том состоянии, на которое вы надеялись. Как получилось, что ей доверили такой ценный груз? Это организовал мистер Деллимар?'

"Нет. Я организовал это через свои контакты в Сингапуре. Вы должны понимать, что я очень хорошо известен в тамошних деловых кругах.'

"Еще один вопрос. По какой причине эти два судна — "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата" — были направлены таким образом, что они находились в реке Рангун вместе с 7 по 11 января?'

"Я не понимаю причины вашего вопроса, сэр", - ответил Гандерсен. "Мистер Деллимар позаботился обо всех деталях управления компанией. Если корабль плывет из Англии в Китай, а другой - из Японии в Антверпен, то они где-то пересекутся.'

Сэр Лайонел задал ему ряд дополнительных вопросов, но Гандерсен отказался признать какую-либо ответственность за детали расписания судов. "Вы должны понимать, что в мое время поступает много звонков. Это был очень маленький бизнес. Я не занимаюсь повседневным управлением делами компаний, в которых я заинтересован.'

"Но вы прилетели из Сингапура, как только услышали, что случилось с "Мэри Дир", и с тех пор оставались в этой стране".

"Конечно. Я директор компании, и это серьезный бизнес. Когда что-то идет не так, тогда необходимо быть на месте. Особенно учитывая, что мистер Деллимар мертв.'

"Последний вопрос: почему мистеру Деллимару было необходимо путешествовать на "Мэри Дир" в качестве суперкарго. Конечно, в наши дни это очень необычно?'

Гандерсен пожал плечами. "Мистер Деллимар был в Иокогаме, чтобы уладить все детали. Я не думаю, что он был богатым человеком, и путешествовать на такое большое расстояние на собственном корабле дешевле.'

Больше вопросов не было, и Гандерсен отказался. Теперь он был одет в темно-серый двубортный костюм, явно сшитый лондонским портным, и выглядел типичным английским деловым человеком — спокойным, отстраненным, компетентным.

Последовали дополнительные технические доказательства, а затем Боуэн-Лодж объявил перерыв в заседании суда. "Завтра в десять тридцать, джентльмены".

Когда я последовал за Хэлом в коридор, чья-то рука дернула меня за рукав. "Вы мистер Сэндс, не так ли?" Маленькая седовласая женщина улыбалась мне немного неуверенно.

"Да", - сказал я. В ее лице было что-то такое, что мне показалось знакомым.

"Я так и думал, но я никогда не был до конца уверен в людях — в своих глазах, ты знаешь. Я просто хотел сказать вам, как я рад, что у него есть один хороший друг во всем этом ужасном деле. Вы были великолепны, мистер Сэндс.'

Тогда я увидел сходство. "Вы его мать, не так ли?" Я оглядывалась в поисках Патча, но она сказала: "Пожалуйста. Он не знает, что я здесь. Он был бы ужасно зол. Когда он приехал повидаться со мной в Бриджуотер, он ничего мне об этом не сказал. Но я сразу поняла, что он в беде. - Она слегка вздохнула. "Это был первый раз, когда я увидел его за семь лет. Это долгий срок, мистер Сэндс, для такого старого тела, как я. Видите ли, у меня был только один — просто Гидеон. И теперь, когда его отец мертв... - Она улыбнулась и похлопала меня по руке. "Но там ты не захочешь слушать о моих проблемах. Я просто хотела , чтобы ты знал, что я рада, что у него есть один хороший друг. ' Она посмотрела на меня. "На этот раз все будет хорошо… вы действительно так думаете, не так ли, мистер Сэндс?'

"Я уверена, что так и будет", - пробормотала я. "Сэр Лайонел Фальсетт, очевидно, сосредоточен на грузе и компании".

- Да. Да, именно так я и думал.'

Я предложил проводить ее до отеля, но она и слышать об этом не хотела и ушла от меня с храброй улыбкой, двигаясь вместе с толпой. Затем Хэл присоединился ко мне, и мы вышли к его машине. Я мельком увидел, как она стоит, ожидая автобуса. Тогда она была застигнута врасплох и выглядела одинокой и немного напуганной.

Хэл предложил приютить меня на ночь, и мы забрали мой чемодан на вокзале и поехали в его дом в Бошеме, маленькое, крытое соломой местечко с лужайкой, спускающейся к воде. Я купил вечернюю газету в Саутгемптоне; это было на первой странице и на три колонки внутри — "Капитанская дочка" выходит из строя при расследовании; Странная история потери "Мэри Дир".

Только после ужина Хэл начал задавать мне конкретные вопросы о Патче. Наконец он сказал: "В тот день, когда вы присоединились к нам в Питер—Порте, вы не очень много говорили о нем". Он стоял у окна, глядя через лужайку туда, где вода казалась молочно-белым пятном в сумерках. Там была пришвартована пара яхт, и их мачты раскачивались в такт порывам ветра. Он повернулся и посмотрел на меня. - Тогда вы знали о делах на Бель-Айл, не так ли?

Я кивнула, гадая, что за этим последует. Было очень уютно в этой комнате с лампами, отливающими восточной медью, и большими тигровыми шкурами на полу, очень далекой от всего, с чем я жила последние два месяца. Даже стакан портвейна в моей руке казался частью иллюзии пребывания в другом мире.

Он подошел и сел напротив меня. "Послушай, старина", - сказал он. "Я не хочу совать нос в то, что, в конце концов, тебя беспокоит. Но насколько вы уверены в этом парне?'

"Что ты имеешь в виду?"

"Ну, ты должна быть чертовски уверена в мужчине… Я имею в виду… Он колебался, подыскивая нужные слова. "Ну, скажем так. Если Патч разбил этот корабль — намеренно разбил ее — тогда это было убийство. Возможно, они смогут обвинить его в непредумышленном убийстве только по закону, но перед Богом он был бы виновен в убийстве.'

"Он этого не делал", - сказал я.

- Вы уверены в этом? - спросил я.

"Абсолютно". И, сказав это, я откинулся на спинку стула, задаваясь вопросом, почему я это сказал, почему я был так уверен.

"Я рад", - сказал Хэл. "Потому что, знаете, все время, пока вы были на свидетельской скамье, я сознавал, что вы защищаете его. Вы подбирали улики, утаивали факты, и временами вы были немного напуганы. О, тебе не нужно беспокоиться. Я не думаю, что кто-то еще заметил это. Я заметил это, потому что знаю тебя и потому что в Питер-Порте, когда у тебя было меньше времени все обдумать, ты так явно что-то скрывал. - Он сделал паузу и отхлебнул портвейна. "Однако идите осторожно", - добавил он. "Я знаю Лайонела Фальсетта. Член моего клуба. Я тоже видел его в действии. Не дай ему запустить в тебя свои когти.'


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


На следующее утро, когда мы ехали в суд, все еще дул ветер, и улицы были мокрые. Разбирательство началось ровно в десять тридцать с предъявления доказательств относительно груза. А затем был вызван врач, который показал, что вполне возможно, что человек, питавшийся только спиртным, умрет от его недостатка. На протяжении всего этого в зале суда царило беспокойство, как будто чего-то ждали. Публичная галерея была переполнена, стол прессы забит. И вот, наконец, Холланд вызвал "Альфреда Хиггинса", и, когда Хиггинс протолкнул свое огромное тело на свидетельскую скамью, внезапно воцарилась выжидательная тишина, так что звук (X ) часов, пробивших одиннадцать, был вполне слышен во время принятия присяги.

Хиггинс сообщил адвокату казначейства, что ему было сорок три года, и, когда его спросили о его квалификации, он объяснил, что начал жизнь на барже своего отца, плавая по портам Восточного побережья, пока ему не исполнилось пятнадцать; затем он был замешан в каком-то контрабандном рэкете и скрылся на лодке-банане. После этого он остался в море, переходя с корабля на корабль по транспортным путям мира — квадратные такелажники, бродяги и лайнеры, буксиры и каботажные суда; он выкатывал их названия из своего огромного бочкообразного тела, как страницы, выбранные наугад из Журнала Ллойда.

Он начал свой рассказ с того места, где "Мэри Дир" вышла из Иокогамы. По его словам, корабль был плавучей смертельной ловушкой из гремящих заклепок и лязгающих пластин, куском протекающего железа, взятого с кучи хлама в Китайском море. О капитане он просто сказал: "Старый корабль знал, что "он пьет", - это самосмерть". Первый помощник заболел желтухой, а третий помощник, Райс, был всего лишь двадцатичетырехлетним парнем, совершавшим свое второе плавание с сертификатом вахтенного смотрителя. Подразумевалось, что он, Хиггинс, был единственным надежным палубным офицером на борту, и хотя он выглядел как бык, готовый броситься в атаку, в нем было что-то впечатляющее, когда он стоял там и давал свои показания хриплым рычанием.

Сингапур, Рангун, Аден — и затем он освещал ту же местность, что и Патч, но под другим углом. Он подумал, что команда "неплохая, учитывая, какой изъеденной молью посудиной она была". Патч он расценил как "немного придирчивый" и добавил: "Но этого и следовало ожидать, когда человек, у которого есть рекорд, снова получает командование".

А затем, проходя через Бискайский залив, Суд мельком видел Пэтча, нервного, заносчивого, не в ладах с владельцем, с его офицерами — "Всеми", кроме Райса. "Он был белоголовым мальчиком, как говорится". И когда дело дошло до самого шторма, и корабля, лежащего на носу, и радиорубки, сгоревшей дотла, Хиггинс передал это не графически, как сделал Патч, а откровенно, фактически. Он спал на своей койке, когда трюм начало затоплять. Он заступил на мостик и оставался на вахте до 10.00 следующего утра — целых одиннадцать часов. Затем он организовал более тщательные поиски Деллимара. Нет, мистер Пэтч ему этого не приказывал. Он сделал это по собственной инициативе, испытав облегчение. Он не мог поверить, что Деллимар, который служил на флоте и был "хорошим парнем на корабле", мог упасть за борт. В общей сложности он провел без сна сорок два часа.

"Вам понравился мистер Деллимар?" - спросил его Холланд.

"Он мне не нравился или антипатичен". Я просто сказал, что он был хорошим парнем, и так оно и было.'

"Советовали ли вы мистеру Пэтчу на каком-то этапе покинуть корабль?"

"Ну, да, в некотором роде говоря". Мы рассматривали это, мистер Деллимар и я.'

"Почему?"

Потому что мы знали, что это за корабль. Мы пережили два шторма, которые уже надвигались из Сингапура. Заплатки нет. И то, что случилось в заливе, было намного хуже того, через что мы проходили раньше.'

"И вы думали, что в носовом трюме произошел взрыв?"

"Я ничего такого не думал. Я знал, что она прогнила, и нам здорово досталось. Мы не думали, что она выдержит еще долго". И затем он сказал: "Если вы предполагаете, что мы были напуганы, просто вспомните, на что это было похоже там. Десять к одному, что лодки не спустили бы на воду в том море, не говоря уже о том, чтобы остаться на плаву. Потребовалось мужество, чтобы даже подумать о том, чтобы захватить лодки, особенно для мистера Деллимара, у которого во время войны была полная чаша таких вещей. Позже, когда мы ушли, все стало проще, и я подумал, что, может быть, у нас был шанс.'

А потом ему пришлось иметь дело с той ночью, когда в кормовом трюме вспыхнул пожар, и они покинули корабль. Да, это было около 21.20. Это обнаружил кочегар, человек по фамилии Уэст. Он вышел из кормовой рубки и увидел дым, идущий из люка трюма номер три. Он сразу же сообщил об этом на мостик по телефону. Райс был там в то время, и Хиггинс послал его проверить отчет и уведомить мистера Пэтча. Ни разу в своих показаниях он не назвал Патча капитаном.

"И что произошло потом?" - спросил его Холланд.

"Я больше ничего не слышал примерно четверть часа. Но я сразу понял, что это пожар, потому что на кормовой вышке зажглись огни, и по палубе было много людей, бегающих по палубе. Затем на мостик поднимается мистер Пэтч, выглядящий очень дико и весь покрытый копотью, и говорит, что он приказал спустить лодки на воду на всякий случай. Я спросил его, не хочет ли он, чтобы я возглавил пожарную команду, и он сказал, что нет, мистер Райс был главным. После этого он постоял немного, как будто не мог на что-то решиться, не зная, что делать. И через некоторое время Райс прибежал на мостик в некоторой панике и сказал, что пожар усиливается. И в этот момент Патч приказывает ему передать приказ оставаться наготове, чтобы покинуть корабль. "Сообщите в машинное отделение, мистер Хиггинс", - говорит он. "Тогда возьмите на себя руководство группой по тушению пожара. Мистер Райс, вы будете отвечать за верхнюю палубу. Смотри, чтобы не было паники, когда я дам слово ". И "это последний раз, когда я его видел", - добавил Хиггинс.

Остальное было типичной катастрофой, которая происходит из-за отсутствия командования. Хиггинс и его люди боролись с огнем еще около пятнадцати минут, и все это время казалось, что огонь настигает их. Люди были напуганы. Они считали, что корабль был заколдован, что грузом была взрывчатка. Хиггинс послал Райса сказать Патчу, что он больше не может удерживать людей, и Райс вернулся, чтобы сказать, что нигде не может найти Патча. К тому времени люди были близки к панике. Некоторые уже были на верхней палубе, набиваясь в шлюпку номер три. Я ничего не мог сделать, кроме как отдать приказ покинуть корабль.'

Приказ привел к паническому бегству к лодкам. Поднявшись на верхнюю палубу, Хиггинс увидел, что шлюпка номер три висит на носу, а за нее цепляется один человек. Лодка номер Один также была очищена. Судно было пустым, и его вдребезги разбило о борт корабля. Используя свои кулаки, он навел какой-то порядок в хаосе на палубе, и он и офицеры распределили людей по двум оставшимся шлюпкам. Он назначил Райса командиром лодки номер четыре и ждал, когда тот благополучно выберется. Затем он спустил на воду свою собственную лодку. Из-за скорости, с которой двигалось судно, он потерял контакт с Райсом к тому времени, когда его лодка коснулась воды, и так и не восстановил его.

"Вы хотите сказать, - спросил Холланд, - что вы сели в шлюпки, когда корабль еще дымился?"

- Да. Действуя по указаниям мистера Пэтча, я приказал персоналу машинного отделения приготовиться к спуску в шлюпки. Когда я отдавал приказ покинуть судно, у них не было никаких инструкций об остановке двигателей, и впоследствии никто из них не спустился бы вниз, чтобы сделать это.'

- Но, конечно, если вы отдали приказ...

- Какой, к черту, смысл был в приказах?' Хиггинс зарычал. Патч исчез — испарился. Одна шлюпка уже висела на шлюпбалках, все находившиеся на ней люди опрокинулись в море; другая разбивалась о борт. Люди были в панике. У любого, кто спустился вниз, был хороший шанс подняться и обнаружить, что последние две лодки исчезли. Это было столько же, сколько риса, и "я мог бы сделать, чтобы убрать эти лодки организованно".

"Но, святые небеса!" - воскликнул Холланд. - Несомненно, как опытный офицер, вы имели некоторый контроль над своим...

Но Хиггинс снова перебил его. "У тебя что, совсем нет воображения?" - взорвался он. "Разве ты не видишь, на что это было похоже — Патч исчез, команда в панике, а огонь бушует поверх груза взрывчатки".

"Но это была не взрывчатка".

"Откуда нам было знать?"

"Вы слышали доказательства того, что в ящиках, загруженных в Иокогаме, находились авиационные двигатели. Не было никаких оснований полагать...

"Теперь мы знаем, что они были полны авиационных двигателей",

Быстро сказал Хиггинс. "Но я говорю вам, что мы думали в то время. Мы думали, что они были набиты взрывчаткой.'

- Но вы видели декларацию, - напомнил ему Холланд. "Мистер Пэтч даже разместил копию этого на доске объявлений экипажа".

- Какая это имеет значение? - сердито спросил Хиггинс. "Команда не обязана верить всему, что вывешено на их доске объявлений. И позвольте мне сказать вам, мистер, люди, которые плавают на таких кораблях, как "Мэри Дир", не часто руководствуются манифестом, особенно в Китайских морях. Может, мы и не посвящены, но мы не глупы. Декларация - это просто лист бумаги, на котором кто-то написал то, во что он хочет верить. По крайней мере, я смотрю на это именно так - и у меня есть причины для этого.'

На это не было ответа. Вспышка гнева потребовала выговора от председателя, но он был сделан мягко. Хиггинса приняли таким, каким он был, - куском человеческого мусора, говорящим голосом опыта. В каком-то смысле он был великолепен. Он доминировал при этом унылом дворе. Но не силой его личности, которая была грубой. Он доминировал на нем, потому что был другим, потому что он был обратной стороной медали человеческой природы, ярким, беззаконным пиратом, которому было наплевать на власть.

"Другими словами, - сказал Холланд, - вы знаете, что на кораблях по всему миру происходит много странных вещей. Итак, вы когда-нибудь сталкивались с более странным стечением обстоятельств, чем те, что произошли на борту "Мэри Дир"?

Хиггинс поджал губы, затем покачал головой. "Нет, я не могу сказать, что я ".

Возьмем затопление передних трюмов. Вы говорите, что не думали, что это был какой-то взрыв.'

"Я ничего такого не говорил. Я сказал, что не думал об этом, не в то время. Было много других вещей, о которых нельзя было думать. В любом случае, меня не было на мостике.'

"И каково ваше мнение сейчас?"

Хиггинс покачал головой. "Я не знаю, что ты думаешь".

- А как насчет пожаров? Были ли это естественные вспышки?'

"Ах, пожары — это другое дело". Его хитрые маленькие глазки метнули взгляд туда, где сидел Патч, наблюдавший за ним с напряженным лицом.

"Вы думаете, они были запущены намеренно?"

"Да, я так думаю".

- Значит, вы кого-то подозреваете?

"Я не знаю об этом. Но, - добавил он, - я понял, что у нас неприятности, как только мы поднялись на борт. И он кивнул своей твердой, похожей на тумбу головой в сторону Патча. "Само собой разумеется, человек, у которого есть рекорд, не получает работу из—за безумия - а потом шкипер умирает так кстати".

- Вы обвиняете кого-то в смерти капитана Таггарта? - В голосе Холланда послышались нотки осуждения.

"Я никого не обвиняю. Но кто-то стащил спиртное у бедняги, и все, что я скажу, это пошло на пользу только одному человеку.'

Возбужденный гул пробежал по корту, когда Холланд сел. Фентон немедленно вскочил на ноги. Это было позорное обвинение, выдвинутое без малейших доказательств в его поддержку. И Председатель согласился, наклонившись вперед и спросив Хиггинса, правда ли, что Таггарт обвинил нескольких офицеров. И когда Хиггинс признал, что это было так, он спросил: "И вы тоже?"

"Бедняга просто бредил", - сердито заявил Хиггинс.

"Значит, он бредит, когда обвиняет тебя, но не тогда, когда обвиняет мистера Пэтча, не так ли?" Голос Боуэн-Лоджа был ледяным.

"Ну, мне это не принесло никакой пользы, его смерть", - пробормотал Хиггинс.

"Я довел до вашего сведения, что у капитана Таггарта только что закончился ликер".

Но Хиггинс покачал головой. 'Ему много чего привез корабельный продавец в Адене. Он не мог выпить все это за то время. Это было "абсолютно невозможно".

"Что вы думали об этом в то время?" Вы восприняли его обвинения всерьез?'

"Нет, почему я должен? Когда человек бредит так, как он бредил, ты не знаешь, чему верить. У Хиггинса был озадаченный вид, как будто он не был уверен, к чему ведут вопросы. - Может быть, ты любишь спиртное, а может быть, и нет, - хрипло пробормотал он. "Может быть, кто—то стащил его - я не знаю. Все, что я знаю, это то, что мы обыскали для него "старый добрый корабль", просто чтобы сделать его "привлекательным", и мы не нашли ни одной бутылки, которая принадлежала бы ему.

"Конечно, - добавил он, - если бы мы знали, что кто-то из нас умрет из-за нехватки этого напитка, есть некоторые из нас, кто планировал контрабандой провезти лишнюю бутылку через таможню, кто бы скинулся, чтобы помочь ему, как говорится".

Боуэн-Лодж кивнул, и Фентон начал расспрашивать Хиггинса, пытаясь заставить его признать, что Патч никогда не отдавал приказ быть готовым покинуть корабль, пытаясь запутать его и сломить из-за мелких деталей. Но Хиггинс был опасным свидетелем для перекрестного допроса. Каждым ответом он ясно давал понять, что не доверяет Патчу, и он ни на дюйм не отступил от своих первоначальных показаний.

Но с сэром Лайонелом все было по-другому. Его интересовал груз. Что заставило свидетеля поверить, что в ящиках, загруженных в Иокогаме, содержалась взрывчатка? Обнаружил ли он что-нибудь, пока загружал ящики? Но когда председатель задал вопрос, Хиггинс сказал, что он не был членом судовой компании во время погрузки ящиков.

"Когда тогда началась ваша работа в качестве второго помощника?" - спросил Боуэн-Лодж.

"За день до отплытия корабля", - ответил Хиггинс. К тому времени она была полностью загружена, люки задраены и "лежала на фарватере".

- Вам показывали декларацию?

"Нет. Я так и не увидел декларацию, по крайней мере, позже.'

"Тогда что натолкнуло вас на мысль, что в грузе была взрывчатка?"

"В доках ходили слухи".

- А среди команды? - спросил я.

- Да.'

"Вы когда-нибудь видели взрывчатку, упакованную в ящики с четкой маркировкой "Авиационные двигатели"?"

- Не совсем. Но я слышал о взрывчатых веществах, которые упаковывают и маркируют как другие предметы, в обход правил, как вы могли бы сказать.'

"Но у вас не было никаких определенных указаний на то, что в ящиках могло содержаться что-то иное, чем указано в декларации?"

"Нет".

- И вы сделали все возможное, чтобы опровергнуть этот слух?

Впервые Хиггинс проявил неуверенность. "Ну, нет, честно говоря, я не могу сказать, что это сделал я".

"Почему бы и нет?"

Мышцы на шее Хиггинса напряглись. "Ну, если уж на то пошло, почему я должен? Это не мое дело.'

Боуэн-Лодж взглянул на сэра Лайонела, приподняв одну бровь. Следующий вопрос касался тех четырех дней, когда судно было пришвартовано на реке Рангун. Да, признал Хиггинс, он сошел на берег вместе с остальными. Ну, почему бы и нет? не каждый день владельцы предоставляли судовой компании сорок восемь часов на берегу, оплачивая расходы. В чем причина? Мистер Деллимар был хорошим парнем, вот почему — знал, как обращаться с командой, верил в счастливый корабль.

"Когда вы вернулись на корабль", — теперь сэр Лайонел снова обращал свои вопросы непосредственно к свидетелю, - "вы разговаривали с кем-либо из офицеров или матросов "Торре Аннунциата"?"

- Да. Первый помощник, парень по имени Слэйд, поднялся на борт, чтобы выпить со мной и шефом.'

"Вы спросили их, почему они перемещали груз?"

"Нет. Но Слэйд сказал мне, что они бы сделали это из-за какой-то канцелярской неразберихи с местом назначения стальных труб, которые они должны были погрузить.'

- Вы говорили об этом с Адамсом? - спросил я.

"Нет".

"Но вы видели его, когда вернулись на борт?"

- Да.'

"Высказывал ли он предположение, что экипаж "Торре Аннунциата" подделывал груз "Мэри Дир"?"

"Нет". А затем он быстро добавил: "И если бы они объявились, он бы знал об этом, потому что, когда я его увидел, он был на ногах и чувствовал себя лучше, чем после двух дней в постели".

"Адамс был болен, я так понимаю, вы отвечали за погрузку хлопка?" Хиггинс кивнул, и сэр Лайонел затем спросил его: "Вы заметили какие-либо изменения в расположении груза?"

"Нет, не могу сказать, что я это сделал".

- Вы совершенно уверены? - спросил я.

"Конечно, я уверен".

Маленькая головка сэра Лайонела дернулась вперед, и его голос внезапно стал четким и твердым, когда он сказал: "Как ты мог быть? Вы сказали, что присоединились к кораблю после того, как он был загружен?'

Но Хиггинса нелегко было вывести из себя. Его язык прошелся по сухой линии губ. Но это был единственный признак беспокойства, который он подал. "Возможно, меня там не было, когда ее грузили. Но я был там, когда мы выгружали наш главный груз японского хлопка и изделий из искусственного шелка. Я обратил особое внимание на то, как были уложены ящики, потому что предполагал, что мне придется загружать тюки хлопка-сырца, когда они будут готовы.'

Сэр Лайонел кивнул. "Еще только один вопрос. Вы говорите, что не поднимались на борт "Мэри Дир" до дня, предшествующего ее отплытию. Как это было?'

"Ну, до этого меня никто не привлекал".

"Кто нанял вас — капитан Таггарт?"

"Нет, мистер Деллимар. О, капитан Таггарт подписал бумаги. Но именно Деллимар нанял меня.'

"Почему?"

Хиггинс нахмурился. "Что ты имеешь в виду?"

"Я спросил тебя, почему он нанял тебя. Вы были единственным мужчиной, который подал заявку на вакансию?'

"Ну, не совсем. Я имею в виду... - Хиггинс обвел взглядом корт и снова провел языком по губам. "Все произошло не так".

- Вы хотите сказать, что работу предложили не обычным способом? Мистер Деллимар нанял вас частным образом?'

- Полагаю, да. - Голос Хиггинса звучал неохотно.

"Возможно, вы будете достаточно любезны, чтобы объяснить Суду, как это произошло".

Хиггинс колебался. "Ну, нам довелось встретиться, как вы могли бы сказать, и

не хватало второго помощника, и я хотел получить койку, вот и все, что от меня требовалось.'

- Где вы встретились? - спросил я.

- В каком-то баре на набережной. Не помню, как оно называлось.'

- По договоренности?

Лицо Хиггинса покраснело, мышцы на шее вздулись. - Да, по договоренности. - Он произнес это сердито, словно бросая вызов сэру Лайонелу, чтобы тот что-то сделал с этим.

Но сэр Лайонел только сказал: "Спасибо. Это было то, что я хотел знать. - И сел. Он установил две вещи: что, если компания "Деллимар" планировала крушение "Мэри Дир", жизненно важная перевозка груза была возможна, и что Хиггинс мог быть инструментом по их выбору. Но у него не было ничего определенного против Хиггинса, и это, как он признался Хэлу много лет спустя, было настоящей проблемой. Чтобы оправдать своих клиентов в отказе от выплаты страхового возмещения, ему нужно было что-то более позитивное.

Окончательное решение было принято благодаря свидетельствам других выживших, и самым разрушительным доказательством было свидетельство рулевого Юла, который был на мостике с Хиггинсом, когда вспыхнул пожар. Он был робким и давал показания, слегка заикаясь. Он был не очень убедительным свидетелем, но он цеплялся за свое заявление о том, что Патч отдал приказ быть готовым покинуть корабль с непоколебимым упрямством. У него даже вырвались слова Пэта, и хотя совет Патча пришелся как нельзя кстати и привел его в такой ужас, что он продолжал обращаться к Хиггинсу за поддержкой, тот так и не сдвинулся с места.

Он был последним свидетелем перед обедом, и мне не нужно было, чтобы Хэл говорил мне, что Патчу придется несладко, когда его будут допрашивать различные адвокаты. Суд еще не начал докопаться до истины. Но какова была правда? Хэл спросил меня об этом за обедом, и все, что я мог сказать, было: "Бог знает".

"Деллимар не мог устроить тот пожар в трюме", - сказал он, и я согласился. Деллимар к тому времени был мертв. Это должен был быть Хиггинс. Очевидно, Боуэн-Лодж также рассматривал эту возможность за обедом, поскольку, когда Суд вновь собрался, он вызвал Юлса и подробно расспросил его о передвижениях вахтенного офицера. И Юлз поклялся, что Хиггинс находился на мостике с 20:00 и ни разу не покидал его. Позже Берроуз, старший механик, показал, что Хиггинс играл в покер с ним и двумя утонувшими членами экипажа, начиная с 17 лет.с 00 до 20.00 часов, только с кратким перерывом на еду.

Один за другим выжившие выходили на свидетельские места, каждый со своей точки зрения подтверждая то, что было раньше — уверенность в том, что судно было проклято, что на нем была взрывчатка и что ему суждено пойти ко дну. Это была история о мужчинах, несущих в себе семена неизбежной трагедии.

И вот, наконец, Холланд вызвал "Гидеона Пэтча", и он снова стоял на свидетельской трибуне, слегка сутулясь, его руки вцепились в поручни, костяшки пальцев были такими же белыми, как и бледность его лица. Он выглядел до смерти взволнованным, и уголок его рта подергивался.

Боуэн-Лодж допросил его первым — допросил в мельчайших подробностях о приказах, которые он отдал после того, как вспыхнул пожар. Он заставил его повторить все это снова с того момента, как Райс ворвался в его каюту, чтобы сообщить о вспышке. Затем, когда Патч рассказал все в точности так, как он рассказывал это раньше, Боуэн-Лодж слегка пожал плечами, и Холланд снова приступил к допросу. И все это время было очевидно, что что-то скрывается. Вы могли почувствовать это по тому, как мужчина стоял там с затравленным выражением лица, а его тело было напряжено и дрожало. И вопросы ходили взад и вперед, но никто не придавал этому значения, а Патч настаивал на своем заявлении, что он был без сознания и что пожар был устроен намеренно.

"Да, но кем?" - требовательно спросил Боуэн-Лодж.

И Патч ответил ровным, бесцветным голосом: "Это решать суду".

После этого мяч перешел к адвокату, представляющему заинтересованные стороны, и они засыпали его вопросами о Таггарте и Деллимаре, о его обращении с командой, о мореходных качествах судна, а затем, наконец, адвокат Ассоциации офицеров морской пехоты поднялся на ноги, еще раз вспомнив приказы, которые он отдал в ночь, когда судно было покинуто, и Боуэн-Лодж начал поглядывать на часы.

Наконец сэр Лайонел поднялся, и все его вопросы были о грузе. Если бы Патч мог сказать, что эти ящики были пустыми или содержали что-то другое, кроме авиационных двигателей, так бы и было, и сэр Лайонел был бы удовлетворен. Но он не мог этого сказать, и вопросы продолжались и продолжались, пока сэр Лайонел не исчерпал все возможности. Затем он сделал паузу и, казалось, собирался сесть. Он наклонился вперед, вглядываясь в какие-то записи, поднял глаза поверх очков для чтения и сказал: "Возможно, мистер ученый председатель, вы могли бы попросить свидетеля рассказать мне, как он оказался на "Мэри Дир"."

Был задан вопрос, и Патч, ничего не подозревая, ответил, что, по его мнению, он уже объяснил, что заменил мистера Адамса, который был доставлен в больницу с желтухой.

- Да, да, вполне, - нетерпеливо сказал сэр Лайонел. "Я имел в виду, кто вас нанял — капитан Таггарт или мистер Деллимар?"

"Капитан Таггарт".

- Он сошел на берег и сам сделал выбор?

"Нет".

"Кто же тогда сошел на берег и сделал выбор?" Голос сэра Лайонела по-прежнему звучал скучающе. Он создавал впечатление, что имеет дело с небольшим рутинным моментом.

"Мистер Деллимар".

- Мистер Деллимар? - Лицо сэра Лайонела внезапно выразило удивление. "Я понимаю. И было ли это сделано частным образом, встреча в каком—нибудь баре - по договоренности?' В его тоне слышался легкий сарказм.

"Нет. Мы встретились у агентов.'

"У агентов"? Тогда, вероятно, там были и другие безработные офицеры?'

- Да. Два.

"Почему мистер Деллимар не выбрал одного из них?" Почему он выбрал тебя?'

"Остальные ушли, когда услышали, что вакансия была для "Мэри Беаред", Но вы не ушли. Почему?' И когда Патч не ответил, сэр Лайонел сказал: "Я хочу знать, почему?"

"Потому что мне нужна была койка".

"Как долго вы были без корабля?"

"Одиннадцать месяцев".

"А до этого ты не мог найти ничего лучше, чем должность второго помощника на жалком маленьком итальянском пароходике под названием "Аполлон", курсирующем в прибрежных портах Восточной Африки. Вам не показалось странным, что человек с вашим послужным списком внезапно оказался первым помощником капитана океанского судна водоизмещением 6000 тонн? И когда Патч ничего не сказал, сэр Лайонел повторил: "Вам это не показалось странным?"

И все, что Патч мог сказать, когда на него смотрел весь суд, было: "Я никогда об этом не думал".

"Вы — никогда — не рассматривали это!" Сэр Лайонел уставился на него — тон его голоса, наклон головы - все указывало на то, что он считал его лжецом. И затем он повернулся к Боуэн-Лодж. "Возможно, господин ученый председатель, вы могли бы попросить свидетеля кратко изложить события, произошедшие в ночь с 3 на 4 февраля девять лет назад в районе Сингапура?"

Хватка Патча на поручне перед ним усилилась. Его лицо выглядело ужасно — пойманным в ловушку. Зал суда зашевелился, как будто по нему прошелестело первое дуновение бури. Боуэн-Лодж посмотрел сверху вниз на задавшего вопрос. "Бель-Айл"? - спросил он. И затем, все тем же шепотом, словно в сторону: "Вы считаете это необходимым, сэр Лайонел?"

"Абсолютно", - последовал твердый и категоричный ответ.

Боуэн-Лодж снова взглянул на часы, а затем задал вопрос Патчу. И Пэтч, напряженный, с плотно сжатыми губами, сказал: "В то время был опубликован отчет, сэр".

Боуэн-Лодж посмотрел на сэра Лайонела с немым вопросом, желая узнать, желает ли он продолжить расследование. Было очевидно, что он это сделал. Вы могли видеть это по спокойствию, с которым он наблюдал за человеком на свидетельской трибуне, его маленькая головка была выдвинута вперед, как будто он собирался нанести удар. "Мне хорошо известно, что имеется отчет", - сказал он холодным, ледяным голосом. "Тем не менее, я считаю правильным, чтобы Суд услышал историю из ваших собственных уст".

"Не мне высказывать свое мнение по этому поводу, когда суд уже вынес решение", - сказал Патч напряженным, сдержанным голосом.

"Я не спрашивал вашего мнения. Я просил кратко изложить факты.'

Рука Патча непроизвольно ударилась о поручень. - Я не вижу, чтобы это имело какое-либо отношение к гибели "Мэри Дир". - Его голос зазвучал громче, резче.

Это не тебе решать, - отрезал сэр Лайонел. И затем— подкалывая его— "Есть определенное сходство".

"Сходство!" Патч уставился на него. И затем, ударив рукой по поручню, он выпалил: "Клянусь Богом, они есть". Он повернулся лицом к председателю, все еще разгневанному, доведенному до предела, на который способен человек. "Ты хочешь грязных подробностей. Очень хорошо. Я был пьян. Мертвецки пьян. Во всяком случае, так сказал Крейвен в качестве доказательства. В тот день в Сингапуре было жарко, как в духовке." Он все еще смотрел на председателя, но больше не видел его, видел только Сингапур в тот день, когда его карьера пошла прахом. - Сырая, потная, изнуряющая жара, - пробормотал он. "Я помню это и помню, как выводил "Бель Айл" в море. И после этого я ничего не помню.'

- И вы были пьяны? - спросил я. - Спросил Боуэн-Лодж. Его голос был модулированным, почти нежным.

"Да, я полагаю, что так… в некотором смысле. Я немного выпил. Но этого недостаточно, - яростно добавил Патч. "Недостаточно, чтобы я погас, как лампочка". И затем, после паузы, он добавил: "Они посадили ее на мель у островов Анамбас в 02.23 утра из-за грохочущего прибоя, и она сломала позвоночник".

"Вы знаете, - тихо сказал сэр Лайонел, - что с тех пор было много разговоров... предполагалось, что вы сделали это ради страховки".

Патч повернулся к нему. "Вряд ли я мог не знать об этом, - сказал он с диким сарказмом, - учитывая, что все эти годы я едва мог зарабатывать на жизнь своей избранной профессией". Он повернулся обратно к Председателю, вцепившись в поручни. "Они сказали, что я задал курс, и у них был журнал, подтверждающий это. Это было написано моим собственным почерком. Крейвен — он был вторым помощником капитана — поклялся, что спускался в мою каюту, чтобы расспросить об этом, и что я наорал на него. Позже он принял дозу, а затем спустился в мою каюту, чтобы снова предупредить меня, но я был в пьяном угаре — это были его слова, — и когда он не смог меня разбудить, он вернулся на мостик и изменил курс под свою ответственность. К тому времени, конечно, было слишком поздно. Это была его история, и он придерживался ее так хорошо, что все ему поверили, даже мой собственный адвокат. ' Он повернул голову и посмотрел через зал суда на Хиггинса. "Клянусь Богом, - повторил он, - есть сходство".

- В чем сходство? - спросил я. - Спросил сэр Лайонел с легким недоверием в голосе.

Патч повернулся к нему лицом. Было жалко видеть, как легко его раззадорили. "Только это", - он почти кричал. "Крейвен был лжецом. Запись в судовом журнале была подделана. "Бель Айл" принадлежал кучке греческих мошенников в Глазго. Они были на грани банкротства. Страховые деньги почти спасли их. Все это было в газетах шесть месяцев спустя. Именно тогда поползли слухи.'

"И вы, я полагаю, не имеете к этому никакого отношения?" - спросил сэр Лайонел.

"Нет".

"И этот человек, Крейвен, подсыпал микстуру в твой напиток. Ты на это намекаешь?'

Это отняло у него силы и разрушило его защиту. Его пробормотанное "Да" было болезненным антиклимаксом. Тогда вмешался Боуэн-Лодж. "Вы предполагаете сходство между этой греческой компанией и Торгово-судоходной компанией Деллимаре?" - спросил он.

И Патч, отбиваясь, закричал: "Да. Да, это именно то, что я предлагаю.'

Это заставило адвоката компании "Деллимар" подняться на ноги, заявив, что это было чудовищное обвинение, необоснованная клевета на человека, который был мертв в то время, когда в трюме вспыхнул пожар. И Боуэн-Лодж кивнул и сказал: "Вполне, мистер Смайлс, если только этому нет никакого оправдания". Затем он повернулся к Патчу и спросил: "У вас есть какие-либо основания для такого утверждения?"

Теперь, подумал я, теперь он должен рассказать им о предложении Деллимара. Были ли у него доказательства, подтверждающие это, или нет, это было единственное, что ему оставалось сделать. Но вместо этого он выдвинул свое обвинение на основании мотива и возможности; компания ликвидируется, и единственные люди, которые выиграют от потери судна. "Зачем еще владельцу было находиться на борту?" - требовательно спросил он. Путешествие длилось почти пять месяцев! Это была нелепая трата времени режиссера, если только у него не было причины находиться на корабле. "И я говорю, что было", - заявил он.

Смайлз снова вскочил на ноги, но Боуэн-Лодж опередил его. "Вы, кажется, забываете о причине, по которой корабль был брошен и в конце концов потерян. Вы обвиняете мистера Деллимара в том, что он вызвал пожар в кормовом трюме?'

Это заставило Патча вздрогнуть. "Нет", - сказал он.

- К тому времени он был мертв?

"Да". Голос Патча упал до шепота.

И затем Смайлз, все еще стоя на ногах, спросил, какой возможный мотив мог быть у Компании в уничтожении судна. "Судно направлялось на склад металлолома, и в цифрах, которые мистер Гандерсен предоставил вам, господин ученый председатель, вы увидите, что стоимость металлолома была установлена на уровне немногим более 15 000 евро. Она была застрахована на £30 000. Предполагает ли свидетель, что всего 15 000 фунтов стерлингов были достаточным мотивом, чтобы побудить компанию подвергнуть опасности жизни всего экипажа судна?'

"Вопрос о мотиве, - сказал Боуэн-Лодж, - не входит в сферу данного расследования. Нас интересуют исключительно факты. - Он взглянул на сэра Лайонела, как будто ожидая от него чего-то еще.

"Я думаю, что на данном этапе, господин ученый председатель, - сказал сэр Лайонел, - я должен попросить вас задать свидетелю этот очень серьезный вопрос — он или не он ночью 18 марта поджег трюм номер три "Мэри Дир" или заставил его быть подожженным?" По залу суда пробежал вздох, похожий на нетерпеливую дрожь.

Глаза двух мужчин, адвоката и председателя, на мгновение остановились друг на друге, а затем Боуэн-Лодж медленно кивнул и повернулся лицом к свидетелю. Глядя на него сверху вниз и говоря тихо, но очень отчетливо, он сказал: "Я считаю своим долгом сообщить вам, что, по моему мнению, все это дело о пропаже "Мэри Дир" станет предметом рассмотрения в другом суде, и посоветовать вам, что вам не нужно отвечать на этот очень прямой вопрос, если вы этого не хотите. Дав вам такой совет, я сейчас задам вопрос. - И он повторил его.

"Нет, я этого не делал", - заявил Патч, и его голос был ясным и твердым. И затем он добавил, повернувшись лицом к сэру Лайонелу Фальсетту: "Если бы я поджег корабль, зачем мне утруждать себя его тушением?"

Это было хорошее замечание, но сэр Лайонел только пожал плечами. "Мы должны учитывать, что она могла сесть на мель на близлежащих рифах, возможно, у побережья Франции, лишь частично сгорев. Доказательства лучше было бы утопить на глубине двадцати морских саженей. Надвигался шторм, а потом вам нужно было подумать о прибытии мистера Сэндса ...

Боуэн-Лодж сдержанно предупреждающе кашлянул, и сэр Лайонел пробормотал свои извинения. Председатель снова взглянул на часы, а затем наклонился и посовещался со своими оценщиками. Наконец, он объявил перерыв в заседании суда. - До половины одиннадцатого завтрашнего дня, джентльмены.

Какое-то время никто не двигался, и даже когда они пошевелились, я сидел там, ошеломленный и злой на несправедливость происходящего. Взять досье человека и швырнуть его ему в лицо вот так, проклинать его без малейших доказательств ... И там был Патч, все еще стоящий неподвижно на свидетельской скамье — и сэр Лайонел, собирающий свои бумаги и улыбающийся какой-то маленькой шутке, отпущенной одним из других адвокатов.

Патч теперь двигался, пересекая площадку. Не раздумывая, я двинулась ему навстречу, но Хэл положил руку мне на плечо. "Лучше оставить его сейчас", - сказал он. "Ему нужно все обдумать, бедняге".

"Что придумать?" Сердито спросила я. Я все еще был взволнован несправедливостью этого.

- То, что он собирается сказать завтра, - ответил Хэл.

И затем он добавил: "Он еще не рассказал всю историю, и Лайонел Фальсетт это знает. Он может рассказать это завтра, или он может рассказать это в уголовном суде! Но когда-нибудь он должен это рассказать.'

Уголовные суды. "Да, я полагаю, до этого дойдет", - пробормотал я. Но до этого правда должна была быть раскрыта. И правда, какой бы она ни была, лежит на Минки. "Мне нужно с ним поговорить", - сказал я. Я внезапно приняла решение и стала пробиваться сквозь толпу к Патчу.

Он не услышал меня, когда я позвала его. Казалось, он не замечал ничего, кроме необходимости убраться с этого места. Я схватил его, и он резко обернулся, нервно вздрогнув. "О, это ты". Он дрожал. "Ну, и что же это такое?"

Я уставилась на него, в ужасе от изможденного, затравленного выражения его лица. На его лбу все еще были капли пота. "Почему, во имя всего святого, ты им не сказал?" - спросил я.

"Сказать им что?" Его глаза внезапно потеряли всякое выражение.

- Насчет Деллимара, - сказал я. "Почему ты им не сказал?"

Его глаза блеснули и отвели от меня взгляд. - Как я мог? - выдохнул он. И затем, когда я начал говорить ему, что Суд имеет право на правду, он сказал: "Оставим все как есть, не так ли? Просто оставь все как есть. - И он повернулся на каблуках и быстро зашагал к выходу.

Тогда я пошел за ним. Я не мог оставить это так. Я должен был дать ему шанс, о котором он просил. Я протолкался сквозь небольшую группу экипажа "Мэри Дир" и догнал его в коридоре снаружи. "Послушай", - сказал я. "Я отведу вас туда - как только закончится расследование".

Он покачал головой, продолжая идти к свободным главным дверям. "Теперь слишком поздно", - сказал он.

Его поведение вывело меня из себя, и я схватила его за руку, останавливая. "Неужели ты не понимаешь? Я предлагаю вам свою лодку, - сказал я. "Морская ведьма" лежит в бухте Лалворт. Мы могли бы быть там через двадцать четыре часа.'

Тогда он набросился на меня. "Говорю тебе, слишком поздно". Он почти прорычал эти слова в мой адрес. А затем его глаза скользнули мимо меня, внезапно сузившись и вспыхнув гневом. Я почувствовала, как напряглись его мышцы, а затем он освободился от меня и пошел прочь. Я обернулся и увидел стоящего там Хиггинса. С ним был Юлз, и они оба смотрели вслед Патчу, идущему по коридору, очарованные мыслью, что он, возможно, виновен в том, что отправил на смерть множество людей.

Я повернулся, чтобы поискать Хэла, но Хиггинс схватил меня за руку, так что я мгновенно осознал колоссальную грубую силу этого человека. "Я узнаю, что ты только что сказала". Его хриплый голос был полон запаха прокисшего пива, когда он приблизил свою голову к моей. "Если ты думаешь, что возьмешь меня не туда ..." Он быстро одернул себя, его маленькие, с кровавыми прожилками глаза сузились, и он отпустил мою руку. "Что я имею в виду, это… что ж, держись от него подальше, - прохрипел он. Это неправильный вариант — можете поверить мне на слово. Ты наживешь себе только неприятности.- И он быстро повернулся и зашагал прочь по коридору, маленький Юл поспешил за ним.

Мгновение спустя ко мне присоединился Хэл. Его лицо было серьезным. "Я разговаривал с Лайонелом Фальсеттом", - сказал он, когда мы двинулись к выходу. "Все так, как я и думал. Они думают, что он что-то скрывает.'

- Кто — Патч? - спросил я. Я все еще был потрясен тем, что сказал Хиггинс, задаваясь вопросом, догадался ли он, что я имел в виду "Мэри Дир".

- Да. Имейте в виду, это всего лишь впечатление. Лайонел ничего не сказал, но... - Он заколебался. "Ты знаешь, где остановился Патч?" И когда я кивнул, он сказал: "Что ж, если вы абсолютно уверены в этом парне, я бы связался с ним и сказал ему, что это за форма. Это правда, и только правда сейчас, если он хочет избежать неприятностей. В любом случае, это мой совет. Доберись до него сегодня вечером.'

Мы зашли в паб через дорогу и выпили. Я позвонил Патчу оттуда. Это был доходный дом у доков, и хозяйка сказала мне, что он зашел, взял пальто и снова вышел. Я позвонил ему позже, когда мы прибыли в Бошам, и один раз после ужина, но он все еще не вернулся. Это беспокоило меня, и, рано ложась спать, я обнаружил, что мне трудно заснуть. Дождь хлестал в окно, и в сумерках полубессознательности Патч и Хиггинс блуждали в моем сознании. Я представила Патча, идущего по улицам Саутгемптона, бесконечно идущего к решению, которое оправдало бы его крик о том, что мое предложение было слишком запоздалым, и оставило бы ему только то, что нужно опознать в морге.

Утром, конечно, все казалось другим. Светило солнце, пел черный дрозд, и когда мы въезжали в Саутгемптон, мир жил своей прозаической повседневной жизнью — фургоны доставки, почтальоны на велосипедах и дети, идущие в школу. Было десять пятнадцать, когда мы добрались до суда. Мы прибыли пораньше, чтобы я могла перекинуться парой слов с Патчем до возобновления расследования. Но он еще не прибыл. Там было всего несколько свидетелей, среди них Хиггинс, его большое тело развернулось на своем сиденье, наблюдая за входом.

На другом конце суда вошли несколько адвокатов и, сбившись в небольшую кучку, тихо переговаривались. Стол прессы заполнялся; публичная галерея тоже. Хэл оставил меня и пошел на свое место, а я вышел в коридор и стоял там, наблюдая за медленно входящими людьми, ища Патча среди лиц, заполонивших узкий проход.

- Мистер Сэндс. - Чья-то рука коснулась моей руки, я обернулся и увидел Джанет Таггарт, стоящую рядом со мной, ее глаза казались неестественно большими на фоне бледности лица. "Где он? Я не могу его найти.'

- Кто? - спросил я.

"Мистер Пэтч. Его нет в зале суда. Вы не знаете, где он, пожалуйста?'

"Нет".

Она колебалась, неуверенная в себе. - Я ужасно волнуюсь, - пробормотала она.

Я уставился на нее, задаваясь вопросом, как получилось, что она разделила мои собственные страхи. "Тебе следовало подумать об этом раньше", - грубо сказал я и увидел, как мышцы ее лица сократились так, что черты казались маленькими и заостренными. Теперь она отличалась от солнечно улыбающегося ребенка с фотографии, и свет больше не играл на ее волосах. Она выглядела взрослой, женщиной. - Он будет здесь через минуту, - сказал я более мягко, пытаясь успокоить ее страхи и свои собственные.

"Да", - сказала она. "Да, конечно." Она стояла в нерешительности, ее лицо было напряженным. "Я ходил к нему прошлой ночью. Я не понимала — пока не прочитала показания Хиггинса и других. ' Она уставилась на меня большими испуганными глазами. "Тогда он мне все рассказал. Он был таким— - На этом она остановилась, слегка пожав плечами, неуверенная в себе и в том, что говорила. "Ты действительно думаешь, что с ним все в порядке, не так ли?" А потом, поскольку я не ответил, она сказала: "О Боже! Я мог бы покончить с собой за то, что наговорил.' Но она обращалась не ко мне. Она разговаривала сама с собой.

Я слышал, как поднялся двор. Коридор был пуст. По-прежнему не было никаких признаков Патча. - Нам лучше войти, - мягко сказал я.

Она кивнула, больше ничего не сказав, и мы вместе вошли в зал суда и заняли свои места. Холланд вскочил на ноги. В руке у него был листок бумаги, и он повернулся лицом к Боуэн-Лодж, когда в комнате воцарилась тишина. "Мистер ученый председатель. Я только что получил информацию от получателя "Крушения" о том, что "Мэри Дир" не затонула. Начальник порта Сент-Хелиер, остров Джерси, сообщил, что судно село на мель на плато Минкье и что французская спасательная компания пытается спустить его на воду.'

Вздох удивления, которым была встречена эта новость, прокатился по залу суда, набирая силу по мере того, как люди выражали свое изумление. Мужчины в отделе прессы вскочили на ноги. Я заметил Хиггинса, сидящего с ошеломленным выражением лица. По-прежнему не было никаких признаков Патча.

Боуэн-Лодж наклонился вперед над своим столом. "Это полностью меняет ситуацию, мистер Холланд. Я так понимаю, это означает, что Получатель Крушения сможет провести полное обследование крушения?' И когда Холланд кивнул, он добавил: "Я полагаю, вы обсуждали это с ним. Как скоро он сможет явиться в суд?'

"Он не уверен в этом", - ответил Холланд. "Он еще не знает точного положения "Мэри Дир" на рифах и не располагает никакой информацией о том, кто является спасательной компанией. Он наводит справки. Но он сообщает мне, что юридическая ситуация может быть сложной — "Минки" являются частью Нормандских островов, а соответствующая компания - французской. Это вопрос прав короны и прав спасательной компании. Он также заявил, что приливы в этом районе, которые поднимаются и опускаются более чем на тридцать футов, делают рифы особенно опасными, и, что касается груза, любой осмотр, возможно, придется отложить до успешного спуска судна на воду.'

"Я понимаю. Благодарю вас, мистер Холланд. Боуэн-Лодж кивнул и повернулся к своим экспертам. Он совещался с ними, склонив головы друг к другу, в то время как звуки разговоров людей снова волной прокатились по корту. Стол прессы сейчас был пуст. "Ну, вот и все", - прошептал мне Хэл. "Сейчас он объявляет перерыв в заседании суда". И затем он сказал: "Вы знали, что она не затонула?" И когда я кивнул, он сказал: "Боже правый, человек! Ты, должно быть, сумасшедший.'

Теперь Боуэн-Лодж отделился от своих заседателей и постучал молотком, призывая суд к тишине. "Есть один или два вопроса, мистер Холланд, возникающие в связи с открытием, что судно не затонуло. Пожалуйста, вызовите вашего последнего свидетеля.'

Холланд кивнул и позвал: "Гидеон Пэтч".

На площадке было тихо, никто не двигался.

"Гидеон Пэтч!" И когда он все еще не появился, Холланд повернулся к билетеру у двери и сказал: "Позовите Гидеона Пэтча". Имя повторилось, эхом отозвавшись в пустоте коридоров снаружи. Но по-прежнему ничего не происходило. На галерее для публики вытянулись шеи; гул разговоров снова усилился.

Они ждали его несколько минут, и тишина в суде была "настолько абсолютной, что можно было почти услышать тиканье часов. А затем, после краткого обсуждения с заседателями, Боуэн-Лодж объявил перерыв в заседании суда на один час. "Пожалуйста, джентльмены, в двенадцать часов". Суд встал, а затем все заговорили разом, и внизу, у ложи присяжных, Хиггинс, Юлз и Берроуз сбились в небольшую кучку, склонив головы друг к другу. А затем Хиггинс внезапно оторвался от них и неуклюже направился к двери. Его глаза на секунду встретились с моими, и в них был мертвый, невыразительный взгляд испуганного человека.

Ожидание казалось долгим. Новостей не было. Все, что мы смогли узнать, это то, что в квартире Патча проводились расследования. "От этого будет много толку", - прокомментировал Хэл. "Ордер и полиция - это единственное, что сейчас остается". Нам нечего было сказать друг другу, пока мы ждали. Он признал вину Патча доказанной. Другие придерживались той же точки зрения. До меня донеслись обрывки комментариев из ожидающей толпы. "Что я говорю, так это то, что он ничем не лучше убийцы… Ты всегда можешь сказать, старина. Это глаза, которые выдают их каждый раз… А что насчет Деллимара и этого бедного капитана Таггарта?… "Конечно"он сделал. Разве ты не пошел бы на койку, если бы убил "Альфа из команды ..." И все это время я пытался примирить человека, которым они его считали, с человеком, которого я знал на "Мэри Дирс".

Наконец толпа начала стекаться обратно в зал суда. Когда они это сделали, из уст в уста распространился слух — Патча не видели со вчерашнего вечера. Вошли Боуэн-Лодж и заседатели, и наступила тишина, когда Холланд поднялся, чтобы сказать, что он сожалеет, что не смог представить своего главного свидетеля.

"Было ли предложено полиции принять меры?" - Спросил Боуэн-Лодж.

- Да. Объявлен розыск. На минуту воцарилось молчание, пока Боуэн-Лодж перебирал бумаги на своем столе.

"Не могли бы вы повторно допросить кого-нибудь из свидетелей?" - Спросил Холланд.

Боуэн-Лодж колебался. Он просматривал имеющихся свидетелей, и на мгновение мне показалось, что его холодный, испытующий взгляд был прикован ко мне. Наконец, он наклонился, совещаясь со своими оценщиками. Я почувствовал, как рубашка прилипла к моему телу. Что, черт возьми, я собирался сказать, если бы он отозвал меня? Как я собирался объяснить свою неспособность сказать им, что корабль был на Минки?

Минута, которую я держал в напряжении, показалась мне долгой. И затем Боуэн-Лодж сказал: "Я не думаю, что сейчас есть какой-либо смысл отзывать кого-либо из свидетелей, мистер Холланд". Он посмотрел на суд. "Ввиду того факта, что "Мэри Дир" была обнаружена, эксперты и я согласились, что продолжение этого расследования не может служить никакой дальнейшей цели, особенно поскольку главный свидетель больше недоступен. Поэтому я откладываю заседание суда на неопределенный срок до осмотра места крушения. Все свидетели освобождены. Вы будете уведомлены в надлежащее время, если от вас потребуются дополнительные доказательства. Благодарю вас, джентльмены, за ваше присутствие.'

Все было кончено, председатель и заседатели ушли, зал суда опустел. Когда я направился к двери, Хиггинс шагнул вперед, преграждая мне путь. - Где "е"? - требовательно спросил он. "Куда он делся?"

Я уставилась на него, задаваясь вопросом, почему он должен быть так взволнован исчезновением Патча. Он должен был быть доволен. "Какое это имеет отношение к тебе?" Я спросил его.

Глазки-бусинки изучали мое лицо, всматриваясь в меня поверх обвисших мешков. "Так ты все-таки знаешь, да? Я сказал, что ты это сделаешь.'

"Так получилось, - сказал я, - что я не знаю. Хотел бы я этого.'

К черту это!" Насилие внутри него вырвалось на поверхность. "Ты думаешь, я не знаю, что ты задумал — ты со своей лодкой стоишь в Лалворте и ждешь его. Что ж, говорю вам, если это ваша игра, то ничего, вот и все. ' Он уставился на меня, его маленькие глазки сузились, а затем он резко повернулся и ушел от нас.

Когда мы шли по коридору, Хэл сказал: "Ты же не собираешься быть дураком и попытаться вывезти его из страны?" Он смотрел на меня, его лицо было серьезным, немного обеспокоенным.

"Нет", - сказал я. "Я не думаю, что ему когда-либо приходило в голову, что это был выход".

Он кивнул, но я не думаю, что это его убедило. Он хотел бы настаивать на своем и дальше, но, когда мы вышли на солнечный свет, его приветствовал мужчина в рефрижераторе с небольшой острой бородкой и седеющими волосами. У него был высокий, довольно резкий голос, и, пока я ждал, я услышал, как он сказал Хэлу: "О, не в вашем вкусе, полковник, определенно нет". Было что-то о моторной лодке, а затем: "... позвонил примерно полтора часа назад. Они взяли ее на чартер месяц назад… Да, старая Гризельда. Ты помнишь. Сухая гниль в киле и кренится, как ублюдок. Он ушел с пронзительным смехом, и Хэл присоединился ко мне. Очевидно, этот человек был яхтенным брокером в Бошеме. "Странное это место для его бизнеса", - сказал Хэл. И затем он добавил: "Интересно, это компания "Деллимар", зафрахтовавшая лодку, чтобы отправиться и посмотреть, чем занимаются французские спасатели. Я бы не удивился.'

Мы направились к машине, и он продолжил разговор, дав мне несколько советов о том, как не оставлять это слишком поздно. Но я думал о Хиггинсе. Почему исчезновение Патча напугало его?

"Джон. Ты меня не слушаешь.'

"Нет. Мне жаль.'

"Что ж, это неудивительно. Никто не прислушивается к советам.' Мы добрались до машины. "Но если дело дойдет до уголовного дела, постарайтесь рассказать им всю историю, как это произошло. Не позволяйте вытягивать это из вас на перекрестном допросе. Они устроят тебе адскую игру, и ты можешь оказаться в настоящей беде.'

"Хорошо", - сказал я.

Затем мы поехали в полицейский участок, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь новости о Патче. Но все, что сержант за столом смог нам сказать, это то, что его видели в нескольких пабах в районе доков и что он провел часть ночи в круглосуточном кафе на Портс-маут-роуд. Около четырех утра его подвезли на грузовике, направлявшемся обратно в Саутгемптон. Теперь они пытались разыскать водителя грузовика.

Мы немного поболтались вокруг, но больше никаких новостей не было. "И мое мнение, - мрачно добавил сержант, - что не будет никакого — За исключением обнаружения тела, как вы могли бы сказать. Люди в кафе описали его как отчаявшегося — он выглядел как смерть, говорится в отчете.'

Тогда Хэл отвез меня на железнодорожную станцию, и когда он ушел, я купил вечернюю газету. Не задумываясь, я обнаружил, что смотрю на прогноз. Ветер умеренный, северо-западный. Пока я стоял в ожидании своего поезда, я думал о Хиггинсе и компании "Деллимар" и о том факте, что "Минки" находились всего в дне плавания от Лалуорта.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МИНКИ


"Морская ведьма! Эй! Эй, морская ведьма!'

Чайки кружили, крича, и ко мне вернулся мой голос, одинокий крик под моросящим дождем. Яхта неподвижно лежала в кратере бухты, отражение ее черных бортов то и дело разбивалось вдребезги, когда кошачьи лапы ветра рябили зеркальную поверхность воды. Волны волнения разбивались у входа, и со всех сторон холмы казались призрачными и серыми в тумане, все цвета были потеряны, их поросшие травой склоны переходили в грязно-белые меловые утесы. Вокруг не было ни души.

"Эй! Морская ведьма! На палубе зашевелилась фигура, всплеск желтой непромокаемой кожи; стук весел, а затем шлюпка поплыла мне навстречу. Оно с хрустом приземлилось на мокрую гальку, я забрался внутрь, и Майк вытащил меня на веслах. Я с облегчением обнаружил, что мне не пришлось рассказывать ему о расследовании; он следил за всем этим по газетам. Но как только мы оказались на борту, закрепив шлюпку и уложив мое снаряжение, он начал задавать вопросы — что случилось с Патчем, почему он не появился на Суде этим утром? "Вы знаете, что они выдали ордер на его арест?"

- Ордер? Откуда ты знаешь?' Я спросил. Не знаю почему, но это потрясло меня. Это казалось таким бессмысленным.

"Это было в шестичасовых новостях".

- Там говорилось, в чем было предъявлено обвинение?

"Нет. Но полиция проверяет все дороги, ведущие из Саутгемптона, и они следят за портами.'

Мы обсуждали это во время ужина. Нас было только двое. Йен отправился домой, чтобы навестить своих людей. Майк должен был позвонить ему, как только мы будем готовы снова начать операции, но он еще не сделал этого, потому что последним прогнозом был умеренный северо-западный ветер, который позже сменится на западный и станет свежим, а прогноз будет неопределенным. Что больше всего озадачило Майка во всем этом деле, так это то, почему Патч не рассказал Суду о предложении Деллимара. Поскольку он не присутствовал при расследовании, а только читал отчеты, я полагаю, было естественно, что у него все еще сохранилось яркое впечатление от визита Патча, и за кофе он внезапно напомнил мне о посылке, которую я получил в Пемполе. "Я полагаю, там не могло быть какой-нибудь важной улики?" - спросил он.

До этого момента я совсем забыл об этом. "Если бы это было так, - сказал я, - он попросил бы меня показать это".

"Оно все еще у тебя?"

Я кивнул, встал и пошел в кормовую каюту. Оно все еще было там, в моем портфеле, и я пронес его в салон. Майк расчистил место на столе, и я потянулся за ножом и перерезал бечевку, чувствуя себя так же, как во время войны, когда мне приходилось иметь дело с вещами какого-нибудь убитого бедняги.

"Похоже на какую-то книгу", - сказал Майк. "Это не могло быть бревно, не так ли?"

"Нет", - ответил я. "Журнал был в суде".

Внутри коричневой бумажной обертки был конверт. На нем было напечатано название /. C. B. Dellimare, а ниже синим карандашом было нацарапано одно слово "Собирать". Конверт был разорван, слеза пересекла оттиск штампа городского банка. Тогда у меня была смутная надежда, что, возможно, Майк был прав - что это была какая-то бухгалтерская книга, принадлежащая Деллимару или Компании, что-то, что могло бы выявить финансовые мотивы. А затем я вывалила содержимое на стол и недоверчиво уставилась на него.

Среди ужина лежала толстая пачка пятифунтовых банкнот.

Майк смотрел на груду, открыв рот от изумления. Он никогда в жизни не видел столько наличных; ни у кого из нас их не было. Я разделил это между нами. "Пересчитай!" - сказал я.

В течение нескольких секунд в салоне не было слышно ни звука, кроме хруста банкнот Банка Англии. И когда мы все подсчитали, получилось ровно & # 163; 5000, и Майк посмотрел на меня. "Неудивительно, что он не хотел сам провозить это через таможню", - сказал он. И затем, после паузы, он добавил: "Как вы думаете, он все-таки принял предложение Деллимара?"

Но я покачал головой. "Если бы он согласился, зачем было тушить пожар, зачем выбрасывать ее на берег Минкиз?" Я вспоминал, в каком состоянии была та каюта, когда я вошел, чтобы помочь ему вытащить резиновую шлюпку. "Нет, он, должно быть, забрал его позже — после того, как мужчина был мертв".

"Но почему?"

- Бог его знает! - я пожал плечами. Было так много вещей, которых я не понимал. Я собрал заметки вместе и положил их обратно в конверт. "Если бы это была его плата за крушение корабля, - сказал я, - он был бы здесь, чтобы забрать ее, как только приземлился в Англии".

"Да, это правда." Майк взял у меня конверт, нахмурившись и повертев его в руках. Странно, что он не смог их собрать. Как будто он совсем забыл об этом.'

Я медленно кивнул. А потом я поднялся на палубу и зажег походный фонарь. На самом деле в этом не было необходимости; мы были единственной лодкой на якорной стоянке, и вряд ли кто-нибудь мог зайти в такую вонючую ночь. Но это дало мне возможность чем-то заняться. Я закурил сигарету. Уже совсем стемнело, и мы лежали в маленьком пятне света, окруженные радужной завесой моросящего дождя. Ветер, казалось, стих. Вода была очень черной и неподвижной. Ни одна волна не коснулась верхних бортов. Единственным звуком был слабый рокот волн на пляже. Я стоял там, курил в слабом свете габаритных огней и размышлял, что, черт возьми, я собираюсь делать со всеми этими деньгами. Если бы я передал это властям, мне пришлось бы отчитываться за то, что я им владел. Или мне следует отправить это анонимно, чтобы заложить основу фонда для иждивенцев тех, кто погиб? Я, конечно, не мог отправить это его матери, и будь я проклят, если собирался вернуть это компании "Деллимар".

Я оставался там, размышляя об этом, пока от моей сигареты не остался размокший окурок. Тогда я бросил его в воду и спустился вниз. Майк проверял один из аквалангов. - Не хотите чего-нибудь выпить? Я спросил его.

Он кивнул. "Хорошая идея".

Я достал бутылку и стаканы.

Я ничего не сказал. Я не хотел говорить об этом. Я просто сидел там со своим напитком и сигаретой, прокручивая все это в уме. Мы долго сидели в тишине.

Я не знаю, кто услышал это первым, но мы внезапно уставились друг на друга, прислушиваясь. Он доносился с носа, что-то вроде плеска. - Что это? - спросил я. Майк поднялся на ноги. Плеск прекратился, а затем на палубе над нашими головами послышались шаги. Они медленно приближались к корме, пока мы стояли в ожидании, застыв в неподвижности. Они добрались до люка. Крышка бесшумно откинулась, и показались босые ноги, за которыми последовали мокрые штанины брюк, а затем тело мужчины, с которого капала вода; внезапно он оказался у подножия лестницы, моргая на свету, его лицо было бледным как смерть, черные волосы прилипли к черепу, и вода стекала с его одежды на решетку.

"Боже милостивый!" Я вздохнул. Я был слишком поражен, чтобы сказать что-нибудь еще. Он немного дрожал, и его зубы стучали, а я стояла там, уставившись на него, как на привидение. - Если бы кто-нибудь одолжил мне полотенце... - Патч начал стаскивать с себя мокрую одежду.

"Значит, Хиггинс был прав", - сказал я.

- Хиггинс? - спросил я.

"Он сказал, что ты подходишь для "Морской ведьмы". А потом я добавил: "Зачем ты сюда пришел? Я думал, ты мертв. "Боже! Я почти хотела, чтобы он был таким, когда поняла, в какое невозможное положение он меня поставил. "Какой дьявол заставил тебя прийти сюда?"

Он проигнорировал мою вспышку. Это было так, как будто он не слышал или закрыл свой разум от этого. Майк нашел ему полотенце, и он начал вытираться, стоя голым, его крепкое, жилистое тело все еще было коричневым от жары Адена. Он дрожал и попросил сигарету. Я дала ему одну, он зажег ее и начал сушить волосы. "Если вы думаете, что мы собираемся переправить вас во Францию, вы ошибаетесь", - сказал я. "Я не буду этого делать".

Затем он посмотрел на меня, слегка нахмурившись. "Франция?" Мышцы его челюсти напряглись. "Я хочу добраться до Минкизов", - сказал он. "Ты обещал отвезти меня туда. Вы предложили мне свою лодку. - В его голосе прозвучала внезапная настойчивость.

Я уставилась на него. Клянусь Богом, он все еще не хотел пойти в "Минкиз"? "Это было прошлой ночью", - сказал я.

"Прошлой ночью — сегодня вечером… какое это имеет значение?' Высота его голоса возросла. Он перестал вытираться полотенцем, и внезапно на его лице появилось сомнение. Это было так, как если бы он приехал сюда в уверенности, что, когда он прибудет, все будет в порядке, и вдруг он понял, что это не так.

"Вы, вероятно, этого не знаете, - сказал я, пытаясь смягчить удар, - но выписан ордер на ваш арест".

Он не выказал удивления. Как будто он ожидал этого. "Прошлой ночью я долго шел, - сказал он, - пытаясь принять решение. В конце концов, я понял, что никогда не доберусь до "Мэри Дир", если пойду в тот суд этим утром. Итак, я пришел сюда. Я шел пешком из Суониджа и полдня провел на холмах, ожидая, когда стемнеет.'

"Вы видели газету?" Я спросил его.

"Нет. Почему?'

"Мэри Дир" была обнаружена, и французская спасательная компания пытается спустить ее на воду. Необходимо провести полное обследование крушения, и если вы считаете, что есть какой—то смысл ...

"Полное обследование". Он казался шокированным. - Когда? - И затем он добавил: - Об этом было объявлено в суде, не так ли?

- Да.'

"Кто сказал им, где находится корабль. Сделал ли Гандерсен?'

- Гандерсен? Нет. Это был начальник порта в Сент-Хелиере, докладывающий Получателю обломков. Я полагаю, что рыбак с острова Джерси видел крушение. Должно быть, он видел, как спасатели работали над ней.'

Все в порядке. - Казалось, он почувствовал облегчение. - Но нам нужно поторопиться. - Он поднял полотенце. - У тебя есть что-нибудь выпить? - спросил я.

Я полез в шкафчик и достал ему бутылку рома и стакан. Его руки дрожали, когда он разливал его. - Мне тоже понадобится кое-какая одежда. - Он одним глотком опрокинул стакан и остановился, пытаясь отдышаться. "Теперь, когда они знают, что будет проведено официальное обследование лодки, нам придется действовать быстро".

Майк достал кое-какую одежду из шкафчика. Он положил их на стол, а Патч взял жилет. - Как скоро вы сможете отплыть? - спросил он.

Я уставилась на него. "Ты что, не понимаешь?" - спросил я. "Выписан ордер на ваш арест. Я, возможно, не смогу взять тебя с собой.'

Он был на полпути к жилету и остановился, не сводя с меня глаз. Я думаю, впервые он понял, что мы не собираемся брать его с собой. - Но я полагался на тебя. - В его тоне внезапно появилось отчаяние. И затем он сердито добавил: "Только вчера ты предложила отвезти меня. Это был единственный шанс и...

"Но ты не принял это", - сказал я. "Ты сказал мне, что было слишком поздно".

"Так оно и было".

"Если тогда было слишком поздно, - сказал я, - то сейчас уж точно слишком поздно".

"Как я мог принять ваше предложение? Они собирались арестовать меня. Я был совершенно уверен в этом, и если бы я вернулся в тот суд сегодня утром ...

"Но ты этого не сделал".

"Нет".

"Почему бы и нет? Разве ты не видишь, что поставила себя в безвыходное положение.' Я наклонилась вперед, полная решимости докопаться до правды. За тобой теперь охотится полиция — все против тебя. Что, во имя всего Святого, заставило тебя решиться на это?'

Он стянул жилет через голову и, подойдя к краю стола, склонился над ним. "Кое-что я узнал прошлой ночью — кое-что, что заставило меня понять, что я должен как можно скорее отправиться на "Мэри Дир". На мгновение воцарилась тишина, пока мы смотрели на него в ожидании. И затем он сказал: "Эта спасательная компания — у нее контракт с компанией "Деллимар".'

- Откуда ты знаешь? - спросил я. Это казалось самой дикой догадкой. "Откуда вы можете знать, когда только что было объявлено, что на месте крушения работает спасательная компания?"

- Я тебе скажу. - Он начал натягивать остальную одежду Майка. "Прошлой ночью, когда я вернулся в свои комнаты, я поднялся наверх и взял свое пальто. Я собирался прогуляться — все обдумать. И снаружи — я нашел Джанет — мисс Таггарт — ждущую меня там, на улице. Она бы приехала... - Он быстро пожал плечами. "Ну, это не имеет значения, но это имело значение. Я знал, что тогда она поверила в меня, и после этого я обыскал все пабы в районе доков. Я был уверен, что найду Берроуза в одном из них. Он не мог воздерживаться от выпивки, пока у него были деньги. И с деньгами у него было все в порядке. Я нашел его в старой части города, и он рассказал мне все — пьяный, грубый и полный уверенности. Он ненавидел меня до глубины души. Вот почему он рассказал мне о спасательной компании. Он злорадствовал, зная, что я никогда ничего не докажу после того, как они потопили ее. И все потому, что я сказал ему, что он некомпетентен и что я позабочусь о том, чтобы он никогда больше не отвечал за машинное отделение.'

Он сделал паузу и быстро отпил. Ветер усиливался, и в тишине его завывание в снастях стало неожиданно громким. Затем он натянул свитер Майка, подошел и сел напротив меня. Он все еще дрожал. "Хиггинс, должно быть, рассчитал курс нашего дрейфа для Гандерсена. В любом случае, они были убеждены, что она была на "Минкиз", зафрахтовали лодку и отправились туда. И когда они нашли ее, Гандерсен нанял эту французскую организацию, чтобы спасти ее.'

"Но тебе-то какая разница?" - спросил Майк. "Для компании "Деллимар" совершенно естественно хотеть ее спасти".

Патч повернулся к нему, его губы растянулись в улыбке. "Они не собираются ее спасать", - сказал он. "Они собираются попросить французов снять ее с мели, а затем они собираются утопить ее на большой глубине".

Я увидел, что Майк смотрит на него как на сумасшедшего, и я сказал: "Ты серьезно думаешь, что им это сойдет с рук?"

- Почему нет? - требовательно спросил он.

- Но никакой спасательной компании...

- Это не имеет никакого отношения к спасательной компании. Но контракт заключается на спуск на воду и буксировку судна в Саутгемптон, и Хиггинс и Берроуз будут на борту буксира. Гандерсен будет настаивать на этом. И с этими двумя на борту все просто. Берроузу осталось только открыть морские краны, и "Мэри Дир" тихо пойдет ко дну на конце своего буксирного троса. Я полагаю, они подождут, пока не пройдут мимо гробов, и утопят ее на большой глубине. Оно пойдет ко дну на глубине шестидесяти морских саженей или больше, и все сочтут это невезением и спишут на состояние корпуса после того, как его пару месяцев колотили по Минкам.' Он повернулся и уставился на меня. "Теперь, возможно, ты понимаешь. Я должен выйти к ней, Сэндс. Это моя единственная надежда. У меня должны быть доказательства.'

- Чего? - требовательно спросил Майк.

Он перевел взгляд с одного из нас на другого, быстрым, неуверенным движением глаз. "Я должен знать наверняка, что в носовых трюмах произошел взрыв".

"Я должен был думать, что это дело властей", - сказал Майк.

- Власти? Нет. Нет, я должен быть уверен.'

"Но, конечно, - сказал я, - если бы вы пошли к властям и рассказали им правду… если бы ты рассказал им о предложении Деллимара ...

"Я не могу этого сделать". Он смотрел на меня, и вся жизненная сила в его глазах, казалось, выгорела сама собой.

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Почему бы и нет?" Он опустил глаза и вертел в руках свой стакан. "Ты была со мной на том корабле", - прошептал он. "Клянусь Богом, вы уже должны были догадаться". И затем он быстро добавил. "Не задавай мне больше никаких вопросов. Просто отвези меня туда. Потом... - Он заколебался. "Когда я буду знать наверняка—" Он не закончил, но посмотрел прямо на меня и сказал: "Ну? Ты возьмешь меня с собой?'

"Мне жаль", - сказал я. "Но вы должны понимать, что сейчас это невозможно".

- Но— - Он протянул руку и схватил меня за локоть. "Ради Христа! Неужели ты не понимаешь? Они спустят ее на воду, а затем утопят на большой глубине. И после этого я никогда не узнаю..." У него был побитый вид, и мне стало жаль его. И затем в его глазах вспыхнула искра гнева. "Я думал, у тебя больше мужества, Сэндс", - сказал он, и его голос дрогнул. "Я думал, вы рискнете — ты и Дункан. Черт возьми! Ты сказал, что отвезешь меня. Он снова поднимался, мышцы его руки напряглись, тело больше не обвисало… невероятно, но в его голосе снова появилась сила, когда он сказал: "Ты не боишься, не так ли, только потому, что выписан ордер на мой арест?"

"Нет", - сказал я. "Дело не только в этом".

- Тогда что это? - спросил я.

Я потянулся через стол за конвертом. "Это, во-первых", - сказал я и бросил его на стол перед ним, так что пятерки высыпались из него и лежали там, белые и хрустящие, с черными чернилами, как похоронные открытки. "Вы позволили мне вернуть это для вас, не зная, что это было". Я наблюдала, как он неловко уставился на них, и продолжила: "Теперь предположим, вы скажете нам правду — почему вы взяли эти деньги, почему вы не рассказали Суду о предложении Деллимара". Я колебалась, все еще глядя на него, но он избегал встречаться со мной взглядом. "Вы забрали эти деньги из его каюты после того, как он был мертв, не так ли?"

- Да. - Его голос звучал устало, измученно.

"Почему?"

"Почему?" Затем он поднял глаза, уставившись прямо на меня, и внезапно это были глаза человека, которого я впервые встретила на "Мэри Дир". "Потому что это было там, я полагаю. Я не думал, что это больше принадлежит ему… О, я не знаю. ' Он хмурился, как будто пытался сосредоточиться на чем-то, что его не интересовало. Казалось, он заблудился в каком-то личном аду, им самим созданном. "Наверное, я был дураком, что согласился на это. Это было опасно. Я понял это позже. Но в то время… ну, я был разорен, и когда ты знаешь, что тебе придется сражаться с компанией, чтобы доказать, что ты сделал все возможное, чтобы вернуть домой корабль, который они не хотели возвращать домой ..." На этом он закончил, его мысли все еще были заняты чем-то другим.

"Так вот почему вы не рассказали Суду о предложении Деллимара?" Я спросил.

- Нет. - Он внезапно поднялся на ноги. "Нет, дело было не в этом". Он постоял мгновение, глядя наружу через открытый люк, а затем вернулся к столу. "Ты еще не понял?" Его глаза были прикованы к моему лицу. "Я убил его".

- Деллимар? - я уставилась на него в потрясенном молчании.

"Он не прыгал за борт", - сказал он. И затем, после паузы, он добавил: "Его тело все еще там, на "Мэри Дир". "

Я был так потрясен, что не мог придумать, что сказать. И затем внезапно он начал изливать всю историю.

Это случилось в ночь шторма, сразу после того, как ему доложили о пожаре в радиорубке. Он вышел на крыло мостика, чтобы посмотреть, можно ли оттуда справиться с огнем, и увидел, как Деллимар пробирается на корму по верхней палубе. "Я предупредил его, что убью его, если обнаружу, что он пытается манипулировать кораблем. У него не было причин идти на корму. Тогда он бросился вниз с мостика и достиг кормового конца палубы как раз вовремя, чтобы увидеть, как Деллимар исчезает через смотровой люк четвертого трюма. "Я должен был захлопнуть за ним крышку и оставить все как есть". Но вместо этого он последовал за Деллимаром в трюм и нашел его скорчившимся у носовой переборки, его рука была просунута в щель между верхним ящиком с грузом и листами корпуса. "Я помню его лицо", - выдохнул он. Испуганный и белый, как ад, в свете моего фонаря. Я думаю, он знал, что я собираюсь его убить.'

Голос Патча задрожал, когда он вновь пережил сцену, которая слишком долго сдерживалась внутри него. Деллимар с криком выпрямился, держа в руке что-то вроде цилиндра, а Патч с холодной динамичной яростью двинул человека кулаком в лицо, отбросив его голову назад к стали корпуса, разбив ее о железный угол. "Я хотел раздавить его, разбить вдребезги, стереть с лица земли. Я хотел убить его. ' Он тяжело дышал, стоя в конце стола, уставившись на нас, свет падал на его голову, углубляя тени на его лице. В ту ночь с кораблем кое-что случилось — затопило носовые трюмы, пожар в радиорубке, а затем эта маленькая крыса спустилась в трюм… и все это время дул шторм ураганной силы. Боже мой! Что бы вы сделали? Я был капитаном. Корабль был в адской опасности. И он хотел, чтобы она потерпела крушение. Я предупреждал его... - Он резко замолчал и вытер лоб.

Затем он продолжил, уже более спокойно, описывая, что произошло после того, как Деллимар рухнул без чувств, лежа кучей на одном из корпусов авиационного двигателя, с кровью, поблескивающей красным в его светлых жидких волосах. Он не понял, что убил его — не тогда. Но гнев покинул его, и каким-то образом ему удалось подняться по вертикальной лестнице на палубу. Его чуть не сбило с ног море, хлынувшее за борт, но он успел подняться по трапу на верхнюю палубу. Таким образом, он не встретился бы ни с кем из команды. Но когда он почти достиг мостика, на котором располагался корабль, свет, льющийся из кормовых иллюминаторов, показал ему голову Деллимара, и тогда он понял, что человек мертв. - У него была сломана шея. - Он сказал это ровно, без эмоций.

"Но, конечно, вы могли бы сказать, что с ним произошел несчастный случай — он упал в трюм или что-то в этом роде?" Я предложил. Я вспоминал угольную пыль и звук перекладываемого угля в бункере, зная, что за этим последует.

Он потянулся за пачкой и закурил сигарету. Затем он снова сел напротив меня. "Полагаю, я запаниковал", - сказал он. "Бедняга, он представлял собой не самое приятное зрелище — у него был размозжен весь затылок". Он снова увидел кровь и откинутую голову, и на лбу у него заблестел пот. "Я решил сбросить его за борт".

Но он опустил тело, чтобы осмотреть его, а когда наклонился, чтобы поднять его, то увидел Хиггинса, выходящего через дверь по правому борту из корпуса мостика. Тогда он не осмелился поднести тело к поручням. Но прямо рядом с ним по какой-то странной причине люк бункеровочного бункера в порту был открыт, и, не раздумывая, он сбросил тело вниз по желобу и захлопнул крышку. "Только несколько часов спустя я понял, что натворил". Он затянулся сигаретой, его руки дрожали. "Вместо того, чтобы застрелить этого человека, я повесил его тело себе на шею, как мельничный жернов". Его голос упал до шепота, и мгновение он сидел молча. Затем он добавил: "Когда вы поднялись на борт, я спустил веревочную лестницу в тот бункер и был там, пытаясь добраться до тела. Но к тому времени качка судна похоронила его под тоннами угля.'

После этого наступила долгая тишина, и я мог слышать шум ветра в снастях, высокую, поющую ноту. Якорная цепь заскрежетала по гальке, когда судно накренилось. И затем, разговаривая сам с собой, он опустил голову: "Я убил его, и я думал, что это было справедливо. Я думал, он заслужил смерть. Я был убежден, что спасаю жизни тридцати с лишним человек, включая свою собственную.'

И затем он внезапно посмотрел на меня. "Что ж, теперь я сказал тебе правду".

Я кивнул. Я знал, что это правда. Теперь я знал, почему он должен был вернуться туда, почему он не мог раскрыть Суду предложение Деллимара. "Вам следовало обратиться в полицию, - сказал я, - как только вы прибыли в Англию".

- Полиция? - спросил я. Он уставился на меня с побелевшим лицом. "Как я мог?"

- Но если бы ты рассказала им о предложении, которое сделал тебе Деллимар...

"Ты думаешь, они бы мне поверили?" Это было всего лишь мое слово. У меня не было доказательств. Как я могу оправдать...' Его взгляд переключился на конверт, лежащий на столе. "Ты видишь эти деньги?" Он протянул руку и схватил пригоршню пятерок. "Он предложил это мне, всю партию. Деньги были у него в каюте, и он высыпал все пять тысяч у меня на глазах — из того конверта, который там лежит; а я поднял их и швырнул ему в лицо и сказал, что скорее увижу его в аду, чем сделаю за него грязную работу. Тогда я предупредил его, что убью его, если он попытается отдать мне корабль.- Он сделал паузу, тяжело дыша. "А потом этот шторм и носовые трюмы внезапно превратились в воду и пожар в радиорубке… когда я нашел его внизу, в трюме— - Он все еще смотрел на меня, и черты его лица были изможденными и осунувшимися, такими, какими я увидел их впервые. "Я был так уверен, что был оправдан — в то время", - прошептал он.

"Но это был несчастный случай", - сказал Майк. "Черт возьми, ты не хотел его убивать".

Он медленно покачал головой, проводя рукой по волосам. "Нет, это неправда", - сказал он. "Я действительно хотел убить его. Я злилась при мысли о том, что он пытался заставить меня сделать — что он делал с кораблем. Первое командование, которое я получил за десять лет... - Он снова уставился в свой стакан. "Я думал, когда отправлю ее на "Минкиз", что смогу вернуться к ней, избавиться от его тела и доказать, что он пытался потопить ее —" Он снова уставился на меня. "Неужели ты не можешь понять, Сэндс… Я должен был знать, что был оправдан.'

- Но все равно это был несчастный случай, - мягко сказал я. "Вы могли бы обратиться к властям ..." Я поколебался, а затем добавил: "Было время, когда вы были готовы — Когда вы изменили курс на Саутгемптон после того, как обогнули Ушант".

"Тогда у меня еще был корабль", - пробормотал он, и тогда я поняла, что значил его корабль для такого человека, как Патч. Пока палуба "Мэри Дир" была у него под ногами и он командовал, он все еще был уверен в себе, в правильности своих действий.

Он протянул руку за бутылкой. "Не возражаешь, если я выпью еще?" Его тон был смиренным.

Я наблюдал, как он наливает его, понимая теперь, насколько отчаянной была его потребность оправдаться. Я вспомнил, как он отреагировал на вид команды, сбившейся, как овцы, вокруг Хиггинса в офисе в Пемполе. Его первое командование за десять лет, и все это повторяется. Это был ужасный поворот судьбы. "Когда ты кормился в последний раз?" - спросил я его.

"Я не знаю. Это не имеет значения. - Он отпил немного напитка, его рука все еще дрожала, тело обмякло.

"Я принесу тебе немного еды. Я встал и прошел на камбуз. Тушеное мясо в скороварке было еще горячим, и я положила немного на тарелку и поставила перед ним. А потом я попросил Майка подняться на палубу.

Посвежевший ветер разогнал туман, так что холмы казались неясными, горбатыми очертаниями, их тени отбрасывались вокруг бухты и падали к узкому проходу у входа. Я постояла там мгновение, размышляя, как мне убедить его. Но Майк догадался, что было у меня на уме. "Ты хочешь "Морскую ведьму", это все, Джон?"

Я кивнул. "На четыре дня", - сказал я. - Самое большее, пять. Вот и все.'

Он смотрел на меня, его лицо было бледным в слабом свете габаритных огней. "Конечно, было бы лучше передать все это дело в руки властей?" Я ничего не сказал. Я не знала, как заставить его понять, что я чувствовала. И через некоторое время он сказал: "Значит, вы верите ему — насчет того, что компания "Деллимар" планирует потопить судно на большой глубине?"

- Я не знаю, - пробормотал я. Я не был уверен. "Но если вы признаете, что груз был подменен, что все это было спланировано ..." Я заколебался, вспомнив, как был напуган Хиггинс. Если бы Хиггинс устроил тот пожар, вырубил Патча и запаниковал среди команды… "Да", - сказал я. "Думаю, я действительно верю ему".

Затем Майк некоторое время молчал. Он отвернулся от меня и смотрел в сторону входа. Наконец он сказал: "Ты уверен в этом, Джон? Ты чертовски рискуешь ради этого парня.'

"Я совершенно уверен", - сказал я.

Он кивнул. "Ладно. Тогда чем скорее мы тронемся в путь, тем лучше.'

"Тебе не обязательно приходить", - сказал я.

Он посмотрел на меня со своей медленной, довольно серьезной улыбкой. "Морская ведьма и я идем вместе", - сказал он. "Вы не получите одно без другого". Он взглянул на верхушку мачты. "Берджи" не был разобран, и по нему было видно, что ветер западный. "Мы сможем плыть на нем". Он думал, что мы лучше пройдем под парусами, потому что наш двигатель рассчитан на мощность, а не на скорость.

Внизу я обнаружила Патча, откинувшегося назад со стаканом в руке и курящего сигарету. Он не притронулся к еде. Его глаза были полузакрыты, а голова свесилась. Он не поднял глаз, когда мы вошли.

"Мы трогаемся в путь", - сказал я ему.

Он не двигался.

- Оставь его, - сказал Майк. "Мы справимся. Я пойду и заведу двигатель. - Он уже натягивал свитер.

Но Патч слышал. Его голова медленно приходила в себя. "Куда вы направляетесь — в Саутгемптон?" В его голосе не было жизни.

"Нет", - сказал я. "Мы везем тебя на "Минкиз".'

Он уставился на меня. "Минки". Он медленно повторил это, его одурманенный мозг не воспринимал этого. - Ты идешь в "Мэри Дир"? - И тут он вскочил на ноги, стакан с грохотом упал на пол, его тело сотряслось о стол. - Ты серьезно? - спросил я. Он, пошатываясь, подошел ко мне, схватив меня обеими руками. "Ты говоришь это не для того, чтобы заставить меня замолчать. Ты это серьезно, не так ли?'

"Да", - сказал я. "Я серьезно". Это было похоже на попытку убедить ребенка.

"Боже мой!" - сказал он. "Боже мой, я думал, мне конец". Внезапно он рассмеялся, встряхнул меня, сжал руку Майка. "Думаю, я бы сошел с ума", - сказал он. "Неопределенность. Десять лет, и ты получаешь корабль, и ты снова командуешь, и тогда… Ты не представляешь, каково это, когда ты внезапно теряешь уверенность в себе. - Он запустил руки в волосы, его глаза горели нетерпением. Я никогда раньше не видел его таким. Он повернулся и сгреб целую кучу пятерок, которые лежали на столе. "Вот. Ты возьми их. - Он сунул их мне в руку. "Они мне не нужны. Теперь они твои.Он не был пьян, просто немного не в себе — реакция слишком натянутых нервов.

Я отодвинул заметки подальше. "Мы поговорим об этом позже", - сказал я. "Вы можете добраться до Минкиз без карты?"

Казалось, его разум внезапно встал на место. Он колебался — моряк, обдумывающий морскую проблему.. - Ты имеешь в виду, от "Ле Соваж" до "Мэри Дир"?

- Да.'

Он медленно кивнул. Он хмурился, его разум пытался сориентироваться. - Да. Да, я уверен, что помню. Это всего лишь вопрос прилива. У вас есть морской альманах?'

Я кивнул, и все было улажено. У меня были графики для канала. Все, чего мне не хватало, - это крупномасштабной диаграммы "Минки". "Мы поднимем парус здесь, прежде чем поднимем крюк", - сказал я. Я потянулся за своей курткой от обезьяны и надел ее, а затем мы поднялись на палубу и сняли чехлы с грота и бизани. Я послал Майка запустить двигатель, пока мы с Патчем устанавливали рейки и поднимали грот, закрепляя его так, чтобы люфт был натянут. Стартер взвыл, и двигатель заглох, отдаваясь пульсацией на палубе у меня под ногами. Морская ведьма внезапно ожила. Затем мы подняли шлюпку на борт, и на корабле кипела работа, пока мы готовили его к выходу в море.

Это было, когда я был на носу, ставя большой кливер "янки" на форштевень, когда я услышал это — шум двигателя, доносящийся с моря. Я постоял там мгновение, прислушиваясь, а затем погасил габаритные огни и побежал на корму, крича Майку, чтобы он подключал багор. Возможно, это была просто очередная заходящая яхта, но это была не та ночь, когда яхтсмены рискуют своими лодками, нащупывая путь в такое место, как Лалворт, и у меня не было никакого желания быть застигнутой здесь с Патчем на борту. Мы были вне закона, и я хотел убраться из бухты незамеченным. Я выключил огни внизу и послал Патча на нос, чтобы помочь Майку, а затем я сел за штурвал, и цепь натянулась, когда я маневрировал "Морской ведьмой", ставя ее на якорь на двигателе.

Теперь звук приближающейся лодки был совершенно отчетливым, ритм ее двигателя отражался от скал. Белый свет на ее мачте появился в просвете, покачиваясь на волнах. Показался зеленый глаз огонька по правому борту, а затем красный, когда судно поворачивало.

"Вверх и вниз", - крикнул Майк.

"Оставь это там", - крикнул я ему. "Поднять янки".

Большой кливер всплыл вверх, белое пятно в темноте. Я натянул простыню, и "Морская ведьма" начала скользить по воде, когда я развернул ее носом к пролому. Приближающаяся лодка теперь была прямо у входа. "Как ты думаешь, кто это — полиция?" - Спросил Майк, вернувшись на корму, чтобы помочь выровнять простыни.

"Я не знаю", - сказал я. "Поднять бизань". На мгновение я увидела лицо Патча, белое мерцание в темноте, когда он смотрел в сторону моря, а затем он пошел на корму, чтобы помочь Майку. Я держал двигатель на прежнем уровне, чтобы они не услышали этого из-за шума их собственного двигателя, надеясь, что смогу выскользнуть так, чтобы они не увидели нас в темноте.

В бухте не было сильного ветра, но мы двигались, неуклонно набирая скорость. Медленно приближалась другая лодка. У нее был прожектор, и она направила его на скалы у входа, держа средний курс между ними. А потом она оказалась внутри, и мы неслись прямо на нее. Под парусами у меня не было возможности обойти ее стороной. Я просто должен был придерживаться своего курса и надеяться, что она отвернет.

Но она держалась прямо, и мы прошли мимо нее так близко, что я смог разглядеть ее очертания целиком, большую морскую моторную лодку с расширяющимся носом и длинной наклонной рубкой. Я даже мельком увидел человека в рулевой рубке, смутную фигуру, пристально смотревшую на нас из ночи.

И затем их прожектор пронзил темноту, на мгновение ослепив меня, выделив треугольник нашего грота ослепительно белым, и голос окликнул нас.

Я думаю, он спрашивал название нашего корабля, но слова потонули в реве двигателя, когда я широко открыл дроссельную заслонку, и мы на пару вылетели в образовавшуюся щель. Паруса бешено захлопали, когда мы подошли с подветренной стороны к скалам, и лодку закачало на волнах. Затем мы закончили, и паруса наполнились. "Морская ведьма" накренилась, вода вспенилась от ее носа и белым заскользила мимо кокпита, когда она рванулась вперед под напором двигателя и парусов.

"Она поворачивает", - крикнул мне Майк сверху.

Я оглянулся через плечо. Дымящийся фонарь на верхушке мачты моторной лодки и красно-зеленые навигационные огни выделялись на черном контуре земли позади нас. Она выходила через пролом.

Майк ввалился в кокпит, укрепляя для меня основной лист, когда я направлялся на юг по широкому простору. На корабле не было света — даже нактоузного фонаря — я плыл по ветру, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть на моторную лодку. Фонарь на ее мачте начал танцевать, когда она встретила волну у входа, а затем он начал равномерно и ритмично раскачиваться, когда судно накренилось к морю, и красный и зеленый цвета ее навигационных огней были устремлены на нас, как два глаза. Ее прожектор пронзал темноту, показывая проблески черной, бугристой воды, когда он исследовал ночь.

"Если бы мы ушли на полчаса раньше..." Патч смотрел на корму.

"И если бы мы приехали на пять минут позже, - огрызнулся Майк, - ты был бы под арестом". Его голос звучал напряженно, и я знал, что ему это нравится не больше, чем мне. "Я пойду и отнесу якорь на борт". Он исчез на носу, и я послала Патча помочь ему.

Теперь, когда мы были в пути, в кокпите было холодно. Но я не думаю, что я это заметил. Я хотел спросить о лодке позади нас. Оно немного приблизилось к нам, и луч прожектора, протянувшийся к нам через бурлящие воды, осветил наши паруса призрачным сиянием. Это больше не зондировалось, но было сосредоточено на нас, так что я знал, что они выбрали нас. Морось снова ослабла, и наши белые паруса делали нас заметными.

На носу Майк сматывал фалы, пока Патч привязывал якорь. Они вместе добрались до кормы. "Джон. Не лучше ли нам лечь в дрейф?'

"Они тебе этого не приказывали". Голос Патча был твердым и настойчивым. "Вам не нужно ничего предпринимать, пока они не передадут инструкции". Он снова был в море, а человек не так легко сдается в своей стихии. Он спустился в кокпит. Его лицо напряглось так, что в нем снова появилась сила. "Ну, ты продолжаешь или нет?" Это был не совсем вызов, и уж точно не угроза, и все же то, как он это сказал, заставило меня задуматься, что бы он сделал, если бы я отказалась.

Майк резко обернулся, его тело напряглось, вспыльчивый характер вспыхнул. "Если мы захотим лечь в дрейф, мы это сделаем".

Прожектор был выключен. Внезапная темнота опустилась на нас. "Я спрашивал Сэндса". Голос Патча дрожал из темноты.

"Мы с Джоном совместно владеем этой лодкой", - выпалил Майк. "Мы работали, планировали и из кожи вон лезли, чтобы обзавестись собственным снаряжением, и мы не собираемся рисковать всем этим, чтобы вытащить вас из той переделки, в которую вы попали". Он спустился в кокпит, балансируя на наклоне лодки. "Ты должен лечь в дрейф", - сказал он мне. "Эта лодка постепенно приближается к нам, и когда полиция обнаружит, что у нас на борту Патч, будет чертовски трудно доказать, что мы не вывозили его из страны, особенно со всеми этими деньгами, которые плавают внизу. Он наклонился вперед, схватив меня за плечо. "Ты слышишь меня, Джон?" Он кричал на меня, перекрывая шум двигателя. "Вы должны лечь в дрейф, пока к нам не подошел полицейский катер".

- Возможно, это не полиция, - сказал я. Я думал об этом все время, пока они были на носу. Полиция выслала бы патрульную машину. Они бы не приплыли на лодке.'

"Если это не полиция, тогда кто, черт возьми, это?"

Я оглянулась через плечо, задаваясь вопросом, не взяло ли воображение верх над разумом. Но там была лодка, все еще следовавшая за нами. Белый дымящийся фонарь дико раскачивался, показывая тонкую мачту и очертания рубки. "Она определенно крутится", - пробормотал я.

- Что это? - спросил я.

Тогда я повернулся к нему. "Майк, ты хорошо рассмотрел ее, когда мы выходили?"

- Да. Почему?'

"Что это была за лодка — вы могли видеть?"

"Старый Паркхерст, я бы сказал". Подготовка Майка в качестве морского инженера дала ему довольно замечательные знания о силовых кораблях.

- Вы уверены в этом? - спросил я.

"Я думаю, да. Да, я уверен, что так оно и было.'

Тогда я попросил его спуститься вниз и поискать "Гризельду" в реестре Ллойда. "И если она есть в книге и ее описание соответствует, тогда я хотел бы оценить ее скорость".

Он колебался, быстро переводя взгляд с меня на Патча, а затем исчез на носу в направлении главного люка. "А если это Гризельда?" Спросил Патч.

Значит, сегодня утром ее зафрахтовали, - сказал я. "Кем-то, кто был в том суде".

Прожектор снова был направлен на нас, и он пристально смотрел на меня. - Вы уверены? - спросил я.

Я кивнул и увидел, что он сам до этого додумывается. "Морская ведьма" накренилась от порыва ветра, и я почувствовал сопротивление винта. Брызги брызнули мне в лицо. И тогда Майк вернулся. "Как ты узнал, что это была Гризельда, спросил он меня.

"Я был прав, не так ли?"

"Да, это либо "Гризельда", либо корабль-побратим. Высота всего пятьдесят футов. Построен Паркхерстом в 1931 году.'

- И какова ее максимальная скорость?

"Трудно сказать. У нее два шестицилиндровых двигателя фирмы "Паркхерст". Но это оригинальные двигатели, и это зависит от того, как они обслуживались. Откровенно говоря, я бы сказал, что она может делать чуть больше восьми узлов.'

"Морская ведьма" теперь кренится все сильнее, и гребни волн захлестывали носовую палубу. "В спокойной воде".

"Да, в спокойной воде".

Поднимался ветер, и море уже начинало волноваться. Я думал, что чуть больше чем через два часа начнется отлив. В это время ветер дул на запад, и освежающий ветер поднимал на море короткие кручи. Это уменьшило бы скорость "Гризельды" по крайней мере на узел. "Я стою на", - сказал я Майку. "Мы попытаемся избавиться от них ночью". И затем я рассказал о яхтенном брокере, с которым мы встречались с Хэлом, и о том, как Хиггинс предупредил меня. "Хиггинс даже догадался, что ты приедешь в Лалуорт", - сказал я Патчу.

- Хиггинс! - Он повернулся и уставился на корму. Свет прожектора падал на его лицо, и было что-то в том, как сияли его глаза — возможно, это был гнев, или страх, или ликование; я не мог сказать. А потом прожектор выключили, и он был просто черной фигурой, стоящей рядом со мной.

- Ну, если это всего лишь компания "Деллимар"... — в голосе Майка звучало облегчение. "Они ничего не могут сделать, не так ли?"

Патч резко повернулся к нему. - Кажется, ты не понимаешь... - Его голос прозвучал из темноты жестко и отрывисто, предложение было коротким. Но я уловил его настроение и оглянулся через плечо. Было ли это моим воображением или моторная лодка была теперь ближе? Я обнаружил, что оглядываюсь по сторонам в поисках огней другого корабля. Но там ничего не было — только чернота ночи и белизна разбивающихся верхушек волн, несущихся на нас из темноты.

"Что ж, мы идем дальше. Это правда?' Я не был уверен, что мне следует делать.

"У тебя нет выбора", - сказал Патч.

"Разве нет?" Майк спустился в кабину. "Мы могли бы сбежать в Пул. Эта лодка следует за нами и… Что ж, я думаю, мы должны передать все это дело властям.' Его голос звучал нервно.

Волна разбилась о наветренный борт, обдав брызгами корму, и мы накренились под порывом ветра, так что наши подветренные палубы затопило. Море здесь было более мелким. Были опрокидывания, и "Морская ведьма" резко накренилась коротким, неудобным движением, винт задрожал под кормой, а нос судна врезался в волны, так что вода перехлестывала через носовую палубу. "Ради Бога, заглуши двигатель!" - крикнул мне Патч. "Разве ты не чувствуешь, как тянет винт?"

Майк резко повернулся к нему. "Ты не управляешь этим судном".

"Это снижает нашу скорость", - сказал Патч.

Он был прав. Я осознавал это в течение некоторого времени. "Выключи это, будь добр, Майк". Я спросил.

Он поколебался, а затем нырнул в картотеку. Шум двигателя стих, наступила тишина, в которой шум моря казался неестественно громким. Только под парусами лодка сливалась с элементами, для которых она была спроектирована, приспосабливаясь к характеру ветра и волн. Двигаться было легче. Волны перестали перехлестывать через носовую палубу.

Но, хотя Патч был прав, Майк вернулся из картотеки в настроении пылающего гнева.

"Вы, кажется, чертовски уверены, что мы собираемся участвовать в гонках на этой лодке для вас", - сказал он. И затем, повернувшись ко мне, он добавил: Послушай моего совета, Джон. Поворачивайте против ветра и направляйтесь в Пул.'

"При попутном ветре, - сказал Патч, - моторная лодка будет быстрее тебя".

"Что ж, тогда держи курс на ветер и направляйся в Веймут".

"Это мертвый ритм", - сказал я.

И Патч добавил: "В любом случае, она тебя отремонтирует".

- Что это значит? - требовательно спросил Майк. Они ничего не могут сделать. Закон на их стороне. Вот и все. Они ничего не могут сделать.'

"Боже всемогущий!" - сказал Патч. "Ты еще не понял?" Он наклонился вперед, его лицо приблизилось к моему. "Ты скажи ему, Сэндс. Вы встречались с Гандерсеном. Теперь ты знаешь, как все было устроено. - Он уставился на меня, а затем снова повернулся лицом к Майку. "Послушайте!" - сказал он. "Здесь был план отмыть более четверти миллиона фунтов. Груз был подменен и продан китаезам. Эта часть все прошло нормально. Но все остальное пошло не так. Капитан отказался играть свою роль. Они пытались потопить ее во время шторма, и у них ничего не вышло. Хиггинсу пришлось делать эту работу самому, и он ее провалил. Его голос был высоким от настойчивости его попытки донести то, во что он верил. "Разве вы не можете посмотреть на это с их точки зрения ... Двенадцать человек утонули, старик мертв, возможно, убит, а сам корабль лежит там, на Минки. Они не смеют позволить мне добраться до "Мэри Дир". И они также не осмеливаются позволить тебе добраться до нее. Сейчас они даже не смеют позволить вам войти в порт - по крайней мере, до тех пор, пока не избавятся от "Мэри Дир".'

Майк уставился на него. "Но это фантастика", - выдохнул он.

"Почему фантастическое? Они должны знать, что я на борту. И ты бы не поплыл, если бы не поверил моей истории. Представьте, с чем они столкнутся, если правда выйдет наружу.'

Майк повернулся ко мне. "Ты веришь в это, Джон?" Его лицо было очень бледным. Он казался сбитым с толку.

"Я думаю, нам лучше попытаться избавиться от них", - сказал я. У Патча были свои причины подгонять нас. Но я знал, что не хочу, чтобы эта лодка догнала нас в темноте.

"Но Боже милостивый! Это Ла-Манш. Здесь они ничего не могут нам сделать. - Он уставился на Патча и на меня, ожидая, что мы ему ответим. "Ну и что, черт возьми, они могут сделать?" И затем он посмотрел на черноту, которая окружала нас, постепенно осознавая, что не имело никакого значения, что мы были в проливе. Мы были только втроем наедине с черной пустошью бурлящей воды, которая белела на гребнях, и, не говоря больше ни слова, он достал из рундука трос для вахтенного журнала и пошел на корму, чтобы направить его за корму.

"Тогда мы идем дальше", - сказал Патч. Внезапное облегчение от напряжения заставило его голос звучать устало. Это напомнило мне, что он не спал прошлой ночью и ничего не ел, что в течение нескольких дней он находился в большом напряжении.

Майк вернулся в кабину. "Я думаю, что сейчас они у нас в руках", - сказал он. Я оглянулся на Гризельду.

Ее навигационные огни то и дело заслонялись гребнями волн. "Когда начнется прилив, - сказал я, - мы подойдем с наветренной стороны и посмотрим, сможет ли это их стряхнуть". Я с трудом поднялся из-за штурвала. "Ты заступишь на вахту первым, Майк?" Это должно было длиться два часа с включением и четыре с выключением, с одним человеком за рулем, а двое других по вызову. Нам отчаянно не хватало людей для такого тяжелого плавания, как это. Я передал ему штурвал и прошел в рубку, чтобы занести данные в журнал.

Патч последовал за мной. "Вы подумали о том, кто будет на борту этой моторной лодки?" - спросил он меня. Я покачал головой, гадая, что за этим последует, и он добавил: "Знаешь, это будет не Гандерсен".

"Кто же тогда это будет?"

"Хиггинс".

"Какая разница, кто из них это?" Я спросил. "Что ты пытаешься мне сказать?"

"Только это", - серьезно сказал он. Гандерсен - человек, который пошел бы только на просчитанный риск. Но если Хиггинс управляет этой лодкой ... - Он уставился на меня, пытаясь понять, понял ли я его точку зрения.

- Ты хочешь сказать, что он в отчаянии?

"Да". Патч мгновение смотрел на меня. "Нет необходимости рассказывать юному Дункану. Если Хиггинс не остановит нас до того, как мы доберемся до спасательного буксира, ему конец. Когда его арестуют, остальные запаникуют. Берроуз, например, опровергнет показания королевы. Ты понимаешь? - затем он отвернулся. "Я пойду и наберу в себя немного еды". Но в дверях он заколебался. "Мне жаль", - сказал он. "Я не хотел втягивать тебя в подобное".

Я закончил вносить данные в вахтенный журнал и, полностью одетый, улегся на койку в рубке. Но я почти не спал. Движение было неудобным, и каждый раз, когда я выглядывал через открытый дверной проем, я мог видеть огни "Гризельды", качающиеся в темноте за нашей кормой, а затем я прислушивался к шуму ветра в снастях, насторожившись при малейшем признаке того, что он ослабевает. Дважды Майку приходилось вызывать меня, чтобы я помог ему затянуть лебедку, и в два часа я встал за штурвал.

Начался прилив, и волны были крутыми и разбивались о камни. Мы изменили курс на юго-запад, убирая паруса, пока они не стали почти плоскими, когда мы вышли на ветер. Тогда было холодно, ветер дул нам в лица, брызги хлестали по нашим непромокаемым курткам, когда "Морская ведьма" шла с наветренной стороны, взбрыкивая волнами и разбиваясь о гребни волн, вода каскадом стекала с носа.

Позади нас навигационные огни "Гризельды" следили за изменением курса, и белый свет ее мачты безумно плясал в ночи, когда она барахталась, кренясь и переваливаясь в кильватере. Но моторная лодка не вписывается в водный рисунок так, как это делает лодка под парусом, и постепенно красные и зеленые огни все чаще опускались ниже уровня волн, пока, наконец, все, что мы могли видеть, это ее дымящийся огонек, танцующий, как блуждающий огонек, на вершинах волн.

Голос Майка донесся до меня сквозь шум ветра и моря: "Теперь они у нас". Он был взволнован. "Если мы пойдем на поводу..." Остальное было потеряно для меня, унесенное ветром, утонувшее в грохоте волны, разбивающейся о нос. Но я знала, что было у него на уме. Если бы мы легли на другой галс, плывя на северо-запад, а не на юго-запад, был хороший шанс, что они не заметили бы нашей смены курса, даже несмотря на то, что ночь стала яркой от звезд. И как только мы оторвемся от них, мы сможем развернуться с подветренной стороны, пройти к востоку от них и направиться к Олдерни Рэсс.

Теперь у меня нет сомнений в том, что Майк был прав и, поступи я так, как он предложил, катастрофы, к которой мы направлялись, можно было бы избежать. Но изменившееся движение, вызванное нашим курсом против ветра, привело Патча на палубу. Я мог видеть, как он сидит на главном люке, глядя на корму в поисках Гризельды, и мне стало интересно, какой была бы его реакция, если бы мы легли на левый галс, направляясь обратно к английскому побережью. Кроме того, мы были чрезмерно опрошены, и когда вы начинаете действовать, нужно установить бакштаги, а также обработать борта; одно промах, и мы можем потерять нашу мачту!

"Мне это не нравится", - сказал я Майку. У нас не хватало людей, и была ночь. Также, конечно, в таких условиях, когда вы устали, замерзли и промокли, существует большое искушение сидеть тихо и ничего не делать. Я думал, мы их опережаем.

Очевидно, Майку пришла в голову та же мысль, потому что вместо того, чтобы настаивать на своем, он пожал плечами и пошел в картотеку ложиться спать. Теперь мне кажется странным, что я не оценил значение того факта, что огонек "Гризельды" больше не показывался за кормой, а находился далеко по левому борту. Если бы я сделал это, я бы знал, что мы не догоняем ее, а просто отклоняемся от нее. Судно шло более южным курсом, поддерживая скорость, избегая лобового столкновения с морем. И я со своей стороны — как это часто бывает ночью — подумал, что наша собственная скорость была больше, чем на самом деле.

К концу моей вахты сгустились тучи, и ветер ослаб. Я позвонил Патчу, и когда он появился, мы убрали шкотовые и изменили курс на юго-юго-запад. Тогда мы больше не врезались в море, а следовали за линиями волн диким, пикирующим движением. Дул попутный ветер, и "Морская ведьма" мчалась, как поезд.

Тогда я разогрел немного супа, и мы выпили его в кокпите, наблюдая за рассветом. Оно появилось в холодном, тусклом свете, и Пэтч стоял, глядя за корму. Но там не было ничего видно, кроме серой пустоши с бурлящей водой. "Все в порядке", - сказал я. "Мы оставили их далеко позади".

Он кивнул, ничего не сказав. Его лицо выглядело серым. "Такими темпами мы поднимем ящики в течение двух часов", - сказал я и, оставив его, пошел вниз, чтобы немного поспать.

Час спустя Майк разбудил меня, крикнув, чтобы я поднимался на палубу, его голос был настойчивым. "Посмотри туда, Джон", - сказал он, когда я вылез из люка. Он показывал куда-то влево, и сначала я ничего не мог разглядеть. Мои затуманенные сном глаза впитали холодный дневной свет и серость моря и неба, а затем на подъеме волны мне показалось, что я что-то увидел, может быть, палку или мачтовый буй, поднятый высоко там, где марш волн встречался с горизонтом. Я прищурил глаза, фокусируя их, и в следующий раз, когда я балансировал на вздымающейся палубе, я ясно увидел это — мачту небольшого корабля. Оно поднялось из волн, а за ним показался корпус самого судна, тускло-белый в утреннем свете.

"Гризельда?" Я сказал.

Майк кивнул и передал мне бокалы. Она определенно катилась. Я мог видеть, как с него стекает вода, и время от времени волна разбивалась о его нос, поднимая облако брызг. "Если бы мы занимались этим прошлой ночью ..."

"Ну, мы этого не делали", - сказал я. Я посмотрела на корму, где Патч сидел, сгорбившись, за рулем в позаимствованной непромокаемой одежде. - Он знает? - спросил я. Я спросил.

- Да. Он увидел ее первым.'

- Что он сказал? - спросил я.

- Ничего. Он не казался удивленным.'

Я снова уставился на лодку через бинокль, пытаясь оценить ее скорость. - Что мы делаем? - спросил я. Я спросил. "Вы получили показания в судовом журнале в шесть?"

- Да. За последний час мы сделали восемь.'

Восемь узлов! Я взглянул на паруса. Они были раздуты ветром, тугие и твердые, солидные тонны веса тянули мачту, таща лодку по воде. Боже мой! было тяжело, что мы не избавились от них после целой ночи плавания.

"Я тут подумал", - сказал Майк. "Если они поднимутся с нами..."

- Ну? - спросил я.

"На самом деле они мало что могут сделать, не так ли? Я имею в виду... - Он заколебался, неуверенно взглянув на меня.

"Надеюсь, ты прав", - сказал я и вошел в картографический отдел. Я устала и не хотела думать об этом. Я рассчитал наши потери, основываясь на пройденных милях, пройденных курсах и приливах, и обнаружил, что мы находимся в десяти милях к северо-северо-западу от Каскетов. Через два часа прилив повернет на восток, направляя нас к Олдерни и полуострову Шербур. Но эта проклятая лодка лежала между нами и берегом, и от нее было никуда не деться, по крайней мере, при дневном свете.

Я остался в картографическом бюро и получил прогноз: ветер позже стихнет, местами будут туманы. Впадина с центром над Атлантикой медленно перемещалась на восток.

Вскоре после завтрака мы поднялись на Каскеты — северо-западный бастион Нормандских островов. Прилив повернул и пошел против нас, и у нас долгое время были с собой шкатулки - серый, заостренный шлем из скалы, о которую разбивались волны. Мы прокладывали себе путь по пароходной дорожке, идущей вверх по каналу от Ушанта, видя только два корабля, да и те корпусами вниз на горизонте. А потом мы поднялись на остров Гернси, и движение на пароходной полосе было просто пятнами дыма там, где встречались небо и море.

Все утро Патч оставался на палубе, отрабатывая свой трюк у штурвала, дремал в кокпите или сидел, уставившись на серые просторы, отделявшие нас от Гризельды. Иногда он нырял в картографическое бюро и яростно работал с параллельной линейкой и разделителями, проверяя наш курс и наш Э.Т.А. на "Минкиз". Однажды я предложил ему спуститься вниз и немного поспать, но все, что он сказал, было: "Поспать? Я не смогу уснуть, пока не увижу "Мэри Дир". И он остался там, серый и измученный, действовавший себе на нервы, как и на протяжении всего расследования.

Я думаю, он боялся спускаться вниз — боялся, что, когда он не сможет ее видеть, Гризельда каким-то образом подкрадется к нам. Он был пугающе уставшим. Он продолжал спрашивать меня о приливах. У нас не было карты приливов и отливов, и это беспокоило его. Даже когда около полудня начался отлив, снова толкая нас на запад, он продолжал проверять наше направление на зубчатые очертания острова Гернси.

Возможно, мне следует объяснить, что приливная волна продолжительностью в шесть часов прилива и шесть часов отлива, которая смещает всю толщу воды в Ла-Манше, достигает необычайного пика в большом заливе у французского побережья, где расположены Нормандские острова. В "спрингс", когда приливы наибольшие, судно входит и выходит из узкого прохода между Олдерни и материком со скоростью до 7 узлов. Его направление в основной части Нормандских островов меняется на протяжении двенадцати часов. Более того, высота прилива составляет от 30 до 40 футов.

Я упоминаю об этом, чтобы объяснить нашу озабоченность приливом и поскольку это имеет отношение к тому, что последовало. Более того, вся территория усеяна подводными рифами, выступами скал и островами, поэтому при навигации по этому участку канала всегда возникает ощущение напряженности.

Придерживаясь нашего курса, мы направлялись прямо к центральному массиву Гернси. Я полагался на то, что прилив направит нас на запад, и когда мы приблизились к разбитой воде, обозначавшей подводные скалы, известные как Les Frettes, мы все наблюдали, что будет делать Гризельда. Фактически, у нее не было выбора, и когда скалистые утесы острова приблизились к порту, она изменила курс, чтобы зайти нам за корму.

Самая западная оконечность Гернси отмечена Ле-Хануа, маяком, установленным со стороны моря на группе скал. Мы прошли так близко, что могли разглядеть каждую деталь — бакланов, стоявших, как стервятники, на скалах, и белую зыбь вдоль всего края; а прямо за нами "Гризельда" следовала в кильватере, кренясь от брызг, летящих от носовой волны. Она была менее чем в четверти мили от него, и Патч стоял, прислонившись всем телом к картографическому зданию, глядя на нее через бинокль.

"Ну, - сказал я, - это Хиггинс?" Я мог видеть фигуру, движущуюся по палубе.

"Да", - сказал он. "Да, это точно Хиггинс. И Юлз тоже. В рулевой рубке есть еще один из них, но я не вижу, кто это.'

Он протянул мне очки. Я без труда узнал Хиггинса. Он стоял у поручней, глядя на нас, его большое тело балансировало в такт движению лодки. Хиггинс, Юлз и Пэтч — трое из тех, кто плавал на "Мэри Дир"! И вот мы были здесь, в сорока милях от того места, где корабль сел на мель.

Майк был за рулем и внезапно окликнул меня. "Если мы сейчас повернем, то сможем обогнать их в Питер-Порте".

Это был прямой рейс против ветра вдоль южного побережья острова. Мы могли бы добраться до Сент-Мартин-Пойнт так, чтобы они нас не догнали, а затем проехать несколько миль на моторе и мы были бы в Питер-Порте. Я взглянула на Патча. Он спустился в кабину. "Я тебя сменю", - сказал он. Это не было предложением. Это был приказ.

"Нет", - Майк уставился на него, в его глазах вспыхнул гнев.

- Я сказал, что сменю тебя. Патч потянулся к рулю.

"Я слышал, что ты сказал". Майк повернул штурвал, крича мне, чтобы я ослабил простыни. Но руки Патча тоже были на руле. Стоя, у него было больше покупки, и он медленно вернул ее обратно, держа там, пока Майк выкрикивал в его адрес непристойности. Их лица были в футе друг от друга — у Патча твердое и напряженное лицо, у Майка багровое от ярости. Они были так в течение долгих двух минут, удерживаемые неподвижно противодействующей силой своих мышц, как две статуи.

И затем момент, когда у нас был какой-либо выбор действий, прошел. "Гризельда", пройдя мимо скал Ле-Хануа, меняла курс, чтобы оказаться между нами и Питер-Портом. Патч увидел это и сказал: "Теперь у тебя нет выбора". Он не ослабил хватку за руль, но напряжения в его голосе не было. Майк перестал проклинать его. Казалось, он понял, потому что повернул голову и уставился на моторную лодку. Затем он отпустил руль и встал. "Поскольку ты, похоже, командуешь этой лодкой, тебе лучше, черт возьми, порулить ею. Но, клянусь Христом! - добавил он, - если с ней что-нибудь случится… Он холодно посмотрел на меня, все еще дрожа от гнева, и спустился вниз.

"Мне жаль", - сказал Патч. Он сел за руль, и голос его звучал устало.

"Это не твоя лодка", - напомнил я ему.

Он пожал плечами, оглядываясь на Гризельду. "А чего еще ты от меня ожидал?"

Не было смысла обсуждать это. Теперь мы были полны решимости идти дальше, пока не достигнем "Мэри Дир". Но если ветер утихнет… "Предположим, Хиггинс догонит нас?" Я сказал.

Он быстро взглянул на меня. "Он не должен". А затем он добавил: "Мы должны добраться туда первыми".

"Да, но предположим, что он знает?" Я думал, что, в конце концов, Хиггинс должен был оставаться в рамках закона. "Он мало что может сделать".

- Нет? - Он немного дико рассмеялся. "Откуда ты знаешь, на что способен Хиггинс? Он напуган. ' Он посмотрел на меня искоса, краешками глаз. "А вы бы не испугались, если бы были на месте Хиггинса?" А затем он взглянул на паруса, и его голос снова стал тихим и практичным, когда он попросил меня ослабить паруса, и он изменил курс на северо-западный буй Минки.

После этого мы больше не разговаривали, и постепенно до меня донесся звук двигателя моторной лодки. Сначала он был очень слабым, нежный оттенок шума проходящего мимо моря, но он предупредил меня, что ветер ослабевает. Облачность рассеялась, и влажное сияние повисло над водой, так что очертания острова Джерси по левому борту были едва различимы. Я завел двигатель и с этого момента знал, что "Гризельда" нас догонит.

Прогноз сообщал, что впадина над Атлантикой углубляется, быстрее продвигаясь на восток. Но это бы нам не помогло. Теперь ветер все время стихал, и "Гризельда" шла по траверсу от нас, держась между нами и островом Джерси. Сияние исчезло, оставив море и небо холодными, светящимися серыми. Горизонта больше не было. Патч спустился вниз, чтобы взять еще кое-какую одежду. Внезапно стало намного холоднее, и ветер был переменчивым, налетая внезапными порывами.

Я сидел за рулем и наблюдал, как "Гризельда" уверенно идет впереди луча, покачиваясь на волне. Я задавался вопросом, что бы сделал Хиггинс, что бы я сделал на его месте. Я пытался обдумать это рационально. Но трудно мыслить рационально, когда тебе холодно и ты устал и сидишь один, почти на уровне воды, изолированный в непрозрачной пустоте. Это чувство изоляции! Я чувствовал это в море и раньше, но никогда так сильно. И теперь меня охватило дурное предчувствие. Море имело маслянистый вид, когда большие волны поднимались с запада и перекатывались под нами.

Сначала я не заметил тумана. Я думал о Хиггинсе — и вдруг серо-белая плазма поползла к нам через море, окутывая воду своими складками. Майк поднялся снизу, и я передал ему штурвал, крича Патчу, чтобы тот вышел на палубу. Гризельда тоже увидела туман и повернула к нам. Я наблюдал за ее приближением, ожидая, когда туман сомкнется вокруг нас и скроет нас от нее. "Мы уйдем, как только потеряем ее из виду", - сказала я, когда Патч вылез через люк.

Судно было не более чем в двух кабельтовых от нас, когда его очертания расплылись, а затем оно исчезло, внезапно поглощенное. - Ли-хо! - крикнул Майк и крутанул руль. "Морская ведьма" развернулась навстречу ветру и сквозь него, "большой янки" захлопал крыльями, когда я отпустил кливер. А затем главная стрела была перекинута поперек, и мы с Патчем поднимали лебедкой кливер по правому борту, ложась на левый галс.

Мы возвращались по своим следам через холодный, мертвый, липкий мир, и я выпрямился, прислушиваясь к ритму двигателей моторной лодки, пытаясь оценить ее местоположение, задаваясь вопросом, был ли туман достаточно густым, чтобы мы могли ее потерять.

Но Хиггинс, должно быть, догадался, что мы будем делать, или же мы потеряли слишком много времени, потому что звук двигателей "Гризельды" был прямо над нами, и, как только я понял это, ее очертания появились снова. Ее нос, казалось, разорвал завесу тумана, и внезапно стало видно все судно целиком, идущее прямо на нас.

Судно заходило под прямым углом, его двигатели работали на полную мощность, а острый нос врезался в волну, брызги взлетали мимо его рулевой рубки. Я крикнул Майку, чтобы он снова ходил вокруг да около. Нас накренило, мы шли быстро, и я знал, что если обе лодки будут держаться прежнего курса, мы должны попасть. И когда он ничего не предпринял, у меня внезапно пересохло в горле. "Разверните ее!" Я накричал на него. И в тот же момент Патч крикнул: "Поворачивай, парень! Ради Бога, повернись!'

Но Майк стоял там, вцепившись всем телом в штурвал, глядя на приближающуюся лодку с застывшим выражением на лице. - Позволь ему повернуть, - процедил он сквозь стиснутые зубы. "Я держусь".

Патч спрыгнул в кабину. "Он собирается тебя протаранить".

"Он бы не посмел". И Майк упрямо придерживался своего курса, наблюдая за Гризельдой прищуренными глазами, его лицо внезапно побледнело. Краем глаза я увидел, как Хиггинс высунулся из своей рулевой рубки. Он кричал, и его мощный голос доносился до нас сквозь рев двигателей— "Приготовиться! Я иду рядом". А затем "Гризельда" развернулась, разворачиваясь, чтобы зайти нам на нос и развернуть нас против ветра.

Тогда все произошло очень быстро. Майк крикнул нам, чтобы мы расстелили простыни. "Я собираюсь подрезать ее под кормой". Он повернул штурвал, и "Морская ведьма" начала разворачивать нос к моторной лодке. Гризельда прошла половину своего хода. Нам как раз хватило бы места пройти за его кормой, если бы мы быстро повернули.

Но все пошло не так. Я сбавил ход на кливере, но Пэтч, непривычный к плаванию, не смог сбавить ход на гроте. И в тот же момент мы накренились под порывом ветра. Это сделал тот злополучный порыв ветра. Навалившись всем весом на грот, "Морская ведьма" не смогла достаточно быстро прийти в себя. И Хиггинс сбросил скорость, чтобы подвести свою лодку к нам. Мы въехали прямо в прилавок "Гризельды", въехали прямо в него со всей силой нашего мощного двигателя и тоннами парусины, гонимой ветром. Мы поймали ее по левому борту всего в нескольких футах от кормы, когда она поворачивала к нам на повороте. Раздался раздирающий, раскалывающий вдребезги треск; наши носовые части поднялись, как будто собираясь перелезть через нее, а затем мы остановились с ужасной, сотрясающей дрожью. Я мельком увидел Юлса, уставившегося на меня с открытым ртом, а затем меня швырнуло вперед, к картографическому отделению. Гик оторвался от мачты и качнулся в мою сторону. Я вскинул руку, и она нанесла сокрушительный удар по моему плечу, вырвав его из сустава и отбросив меня к перилам.

Я помню, как вцепился в поручни, ослепленный болью, а потом я лежал на палубе, мое лицо было прижато к металлическому листу кливера, а звук ломающегося дерева все еще был слышен, и кто-то кричал. Я пошевелился, и боль пронзила меня. Я смотрел вниз, в воду, и мимо проплыло тело мужчины. Это был Юлз, и он дико барахтался в воде, его лицо было белым и испуганным, прядь волос упала ему на глаза.

Палуба вибрировала подо мной. Это было так, как будто над корпусом поработали пневматические буры. Я чувствовал дрожь во всем теле. "Ты в порядке?" Майк протянул руку и помог мне подняться на ноги. Я прикусила губу зубами.

"Ублюдок!" Он смотрел вперед, его лицо было белым, как бумага, все веснушки казались тускло-оранжевыми на фоне бледной кожи, а волосы пылающе-рыжими. "Я убью его". Его трясло от гнева.

Я обернулся и увидел, как Хиггинс выскакивает из рулевой рубки "Гризельды". Он что-то кричал, его громкий раскатистый голос был слышен сквозь шум двигателей и продолжающийся треск ломающегося дерева. Две лодки были сцеплены вместе, и он ухватился за наш бушприт, его зубы оскалились, как у животного, голова втянулась в бычью шею, а мышцы плеч напряглись, когда он пытался разорвать лодки на части голыми руками.

Тогда Майк переехал. У него был мрачный, жаждущий мести взгляд человека, который видел, как бессмысленно разбили то, что он любил и ради чего работал. Я окликнул его, потому что этот дурак бежал на нос по наклонной палубе, крича на Хиггинса, проклиная его; и он бросился с бушприта прямо на матроса, нанося ему удары в слепом бешенстве.

Затем лодки разделились с треском дерева и бульканьем воды, и я больше ничего не видел. Патч перевел наш двигатель на задний ход, и я, пошатываясь, забралась в кабину, крича ему, чтобы он остановился. "Майк все еще там. Ты не можешь оставить его.'

"Вы хотите, чтобы вашей лодке вспороли брюхо?" - потребовал он, поворачивая штурвал, когда "Морская ведьма" начала заходить на корму. "Эти подпорки высверливали из нее внутренности". Смутно я понял, что он имел в виду подпорки Гризельды, и понял, что заставило доски палубы вибрировать под моим телом.

Я обернулся и увидел, как расстояние между нами и моторной лодкой увеличивается. "Гризельда" лежала на корме с пробоиной по левому борту, как будто в нее врезался таран. Хиггинс возвращался в рулевую рубку. На ее палубе больше никого не было. Я внезапно почувствовал тошноту и усталость. "Что с ним случилось?" - спросил я. Приторно-сладкий привкус крови был у меня во рту в том месте, где я прокусила губу. Моя рука и вся эта сторона тела были тяжелыми и онемели от боли. "Вы видели, что произошло?"

"С ним все в порядке", - сказал Патч. "Просто остыл". Он начал спрашивать меня о моем плече, но я сказал ему включить переднюю передачу и снова начать плавание. "Не потеряйте ее!" Очертания Гризельды уже начали расплываться, и мгновение спустя она исчезла. Патч перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение, и тогда мы услышали, как ее двигатели заработали с отвратительным скрежещущим шумом. Раздался резкий звук, а чуть позже - еще один. После этого мы ее больше не слышали.

"Судя по звуку, это гребные валы", - сказал Патч.

Паруса, мачта и лодка начали вращаться у меня перед глазами, и я сел. Патч казался невероятно высоким, стоя за рулем, и его голова головокружительно склонилась надо мной. Я выровнялся, и волна накатила на кокпит. Я тупо уставился на это, наблюдая, как вода скатывается обратно по наклонной вперед палубе. А затем двигатель забулькал и заглох.

Я покачала головой, готовясь к головокружению, которое угрожало захлестнуть меня. У руля никого не было. Я позвала Патча и с трудом поднялась на ноги. Он вылез из главного люка, с его брюк капала вода. "Дело уже за камбузом". И затем мои глаза заметили наклон палубы, следуя за ним вниз, туда, где бушприт утопал в задней части волны. Вся передняя палуба была залита водой. Я уставился на него, медленно осмысливая, пока он протискивался мимо меня в рубку. Он вышел с раскладным ножом в руке. "Она идет ко дну", - сказал я. Мой голос звучал мертво и безнадежно в моих ушах.

"Да", - сказал он. - Времени мало. - И он начал рубить по привязям шлюпки. Я наблюдал, как он перевернул коляску так, что она упала килем на поручни, и он смог столкнуть ее в воду.

Мы все еще плыли, медленно двигаясь по воде, и за спиной Патча, когда он наклонился, чтобы закрепить лодку пейнтера, я снова мельком увидела "Гризельду", смутный силуэт, лениво покачивающийся на грани видимости.

- Здесь есть какая-нибудь еда? - спросил я. Патч собирал вещи из картотеки и бросал их в шлюпку — одеяла, пуховики, факелы, сигнальные ракеты, даже ручной компас.

"Немного шоколада". Я достал его из ящика штурманского стола — три маленькие плитки и немного конфет. Я также взял спасательные жилеты из шкафчика на корме. Но мои движения были медленными и неуклюжими, и к тому времени, как я опустил их в шлюпку, вся палуба была залита водой, мачта накренилась вперед, а нога янки оказалась под водой.

"Быстрее!" - сказал Патч. "В тебя попадают". Он уже развязывал маляра. Я забрался внутрь. Это было нетрудно.

Шлюпка шла вровень с палубой. Он последовал за мной и оттолкнулся.

Я никогда не видел, как она пошла ко дну. Когда мы гребли прочь от него, он медленно исчез в тумане, его корма была немного поднята, большой кливер и бизань все еще были на месте, и ничего, кроме моря на носу у штурманской рубки. Она представляла собой странное зрелище — как призрак корабля, обреченного вечно плыть под водой. Я мог бы заплакать, когда она поблекла и внезапно исчезла.

Затем я повернулся, чтобы посмотреть на Гризельду. Она лежала, как бревно, сильно накренившись кормой и медленно покачиваясь на длинной зыби — настолько бесполезная, насколько может быть только моторная лодка, когда ее двигатели не работают. "Потяни направо", - сказала я Патчу.

Он уставился на меня, ничего не говоря, его тело ритмично двигалось в такт ударам весел. "Ради Бога, поверни направо", - сказал я. "Ты все еще не направляешься к Гризельде".

"Мы не собираемся на Гризельду".

На мгновение я не понял. "Но где еще ..." Мой голос резко оборвался, и я внезапно почувствовала смертельный страх. У его ног стояла коробка с ручным компасом, крышка была открыта. Его глаза следили за этим, пока он греб. Он прокладывал курс по компасу. "Боже мой!" Я плакал. - Ты не собираешься попытаться выбраться на шлюпке?

"Почему бы и нет?"

- Но что насчет Майка? - спросил я. Меня внезапно охватило отчаяние. Я мог видеть, как Хиггинс изо всех сил пытается спустить свою шлюпку на воду. "Ты не можешь этого сделать". Я схватила его за руку, когда он наклонился вперед, схватившись за одно из весел, боль взорвалась в моем теле, как заряд взрывчатки. "Ты не можешь этого сделать, говорю тебе".

Он уставился на меня, его лицо было всего в футе или двух от моего. - Нет? - Его голос проскрежетал в тишине, и над водой донесся слабый крик о помощи — отчаянный, долгий протяжный крик. Он вырвал у меня весло и снова начал грести. "Если тебе это не нравится, можешь выбираться и плыть к нему, как тот бедняга". Он кивнул через левое плечо, и в тот же момент крик раздался снова. На этот раз я смог разглядеть его на гребне волны, черную голову и две мокрые руки, пробивающиеся к нам. "Х-е-л-п!"

Патч греб дальше, не обращая внимания на крик. "Ты собираешься оставить его тонуть?" Сказала я, наклоняясь вперед, пытаясь своим голосом затронуть в нем хоть какую-то искру человечности.

"Это Юлз?" - ответил он. "Пусть Хиггинс подберет его".

- А Майк? - спросил я. Я сказал. - А как насчет Майка? - спросил я.

"С ним все будет в порядке. Эта лодка не собирается тонуть. Весла опускались и поднимались, опускались и поднимались, его тело раскачивалось взад-вперед. И я сидел там и смотрел, как он гребет прочь от того человека. Что еще я мог сделать? Мое плечо было вывихнуто из суставной впадины; ему стоило только прикоснуться к нему, чтобы меня пронзила жгучая боль, и он знал это. Я подумал, может быть, он был прав насчет лодки. Пострадала только корма. Вся носовая часть была бы водонепроницаемой. И Хиггинс подобрал бы Юлза. Он уже спустил на воду свою шлюпку и отчаливал от "Гризельды".

В странном свете из-за пояса тумана он выглядел как гигантский экземпляр тех насекомых, которых называют водяными лодочниками. Юлз увидел, как он приближается, и перестал барахтаться в воде. Он был прямо между нами и Хиггинсом и неподвижно лежал в воде, больше не крича, просто ожидая, когда его подберут.

Я не знаю, почему я должен был остаться, вот так скрючившись, в позе, которая причиняла мне сильную боль. Но я чувствовал, что должен увидеть, как его поднимут. Я должен был знать, что чувству ужаса, которое внезапно охватило меня, не было оправдания.

Хиггинс греб быстро, длинным размашистым гребком, полным силы, и при каждом рывке на тупом носу лодки появлялось немного белой пены. Время от времени он оборачивался и смотрел через плечо, и я знал, что он смотрит на нас, а не на человека в воде.

Мы все время отдалялись от Юлса, и я не был уверен, насколько близко к нему был Хиггинс. Но я услышал, как Юлз крикнул: "Альф!" - И он поднял руку. "Я здесь". Слова были отчетливыми и очень четкими в неподвижности тумана. И вдруг он закричал и поплыл с неистовым отчаянием, его руки били по воде, ноги пинали поверхность.

Но Хиггинс так и не проверил, не сказал ему ни слова. Он оставил его тонуть, а весла опускались и поднимались с ужасающей регулярностью, вода стекала с них при каждом взмахе, пока он преследовал нас.

Раздался последний отчаянный крик, а затем наступила тишина. Испытывая отвращение, я повернулась, чтобы посмотреть на Патча. "Это шлюпка побольше нашей", - сказал он. Он имел в виду это как объяснение. Он имел в виду, что Хиггинс не мог позволить себе остановиться — по крайней мере, если он хотел догнать нас. Его лицо было совершенно белым. Теперь он греб еще усерднее, пот блестел у него на лбу. От его слов меня пробрала холодная дрожь, и я сидела неподвижно, на мгновение забыв обо всей боли.

После этого я все время помнил о шлюпке позади нас. Я до сих пор вижу это, как смертоносный водяной жук ползет за нами по морю, неотступно следуя за нами сквозь нереальные миазмы тумана; и я слышу скрип уключин, погружение и всплеск весел. И я тоже вижу Патча, его осунувшееся лицо, наклоняющееся ко мне, а затем отстраняющееся, бесконечно двигающееся взад-вперед, когда он налегал на весла, тянул, пока его зубы не стиснулись от боли в покрытых волдырями руках, пока волдыри не лопнули и кровь не закапала на весла — час за несчастным часом.

В какой-то момент Хиггинс был менее чем в пятидесяти ярдах позади нас, и я мог разглядеть каждую деталь его лодки. Это была ярко-синяя металлическая шлюпка, немного потрепанная, с облупившейся и потускневшей от времени краской, а вокруг борта был тяжелый брезентовый щит. Эта штуковина была рассчитана на пять или шесть человек, и у нее были крутые носы, так что каждый раз, когда он тянул ее, она улыбалась уродливой, опухшей улыбкой, когда толчок поднимал перед ней воду.

Но он опрометчиво использовал свою грубую силу и больше ничего у нас не получилось.

С наступлением ночи туман редел, пока не превратился в рваную вуаль, сквозь которую мы улавливали проблески звезд. Молодая луна придавала ему странный блеск, так что мы все еще могли видеть следовавшего за нами Хиггинса, маленькие капли фосфоресцирования отмечали лопасти весел, когда они поднимались над водой.

Мы остановились один раз, и Патчу удалось вправить мое плечо в сустав, а немного позже я перешел на центральную скамью и сел за левое весло, гребя одной рукой. Хотя я испытывал сильную боль, мы были довольно хорошо сбалансированы, потому что к тому времени он очень устал.

Мы продолжали в том же духе всю ночь, придерживаясь курса по ручному компасу, который стоял у наших ног, его карта слабо светилась. Луна зашла, и сияние померкло. Мы потеряли Хиггинса из виду. Поднялся ветер, и волны разбивались о зыбь, выплескивая воду через борт. Но около четырех часов оно снова стихло, и, наконец, звезды побледнели в первых проблесках возвращающегося дневного света. Это был один из тех холодных, затянутых облаками рассветов, которые приходят неохотно. На нем было видно бурное море, полное приливных волн, а перед нами лежало одеяло тумана, зажатое между нами и побережьем Франции.

Мы позавтракали тремя кусочками шоколада. Это была половина всего, что у нас осталось. Деревянная обшивка шлюпки была покрыта капельками росы, наша одежда пропиталась ею. Вода перехлестывала через доски настила, когда мы погрузились в море, и из-за нашего истощения грести становилось все труднее и труднее. "Сколько еще?" - ахнула я.

Патч посмотрел на меня, его лицо было серым, глаза глубоко запали. - Я не знаю, - выдохнул он. Его губы были все потрескавшиеся и покрытые солью. Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Приливидет на запад. Будь с нами через два часа. - Он окунул руку в море и вытер лицо соленой водой. "Не должно быть долго".

Недолго! Я стиснул зубы. Соль была у меня за глазными яблоками, во рту; она колола мою кожу. Рассветный холод охватил меня. Я молила Бога, чтобы я никогда не встречала этого изможденного незнакомца, который греб как смерть за моим плечом. Мой разум затуманился видением Майка и наших планов. И теперь будущее погибло, "Морская ведьма" исчезла, и не о чем в мире думать, кроме Минки, каждый гребок которой причинял агонию.

Море на рассвете было пустым. Я мог бы поклясться, что он был пуст. Я тщательно обыскал его — каждую впадину, каждый водоворот, каждую внезапно поднявшуюся кучу воды. Не было ничего — абсолютно ничего. И теперь, внезапно, я смотрела на точку далеко за плечом Патча. Солнце всходило огромным огненным шаром, и облака, которые пронизывали восток, пылали оранжевым, а по краям становились красными - и вся эта яркая волна цвета, запечатленная в море, казалось, была создана исключительно для того, чтобы показать мне это пятнышко, выгравированное черным силуэтом. Это была лодка с двумя веслами и мужчиной, который греб.

Десять минут спустя туман снова окутал нас своим липким одеялом. Пятно расплылось и исчезло. И в этот момент мне показалось, что я услышал звон колокола, очень слабый к востоку от нас. Но когда мы перестали грести, оно исчезло. Не было слышно ни звука, кроме шума моря. Это было повсюду вокруг нас в нашем сером, замкнутом мире — мокрые потоки воды. Но немного позже послышалось бормотание и всасывание в завесу, сквозь которую наши глаза не могли видеть, и почти сразу туман потемнел, стал черным, и мимо нас проскользнула фигура, похожая на возвышающуюся надстройку линкора. Они были там на мгновение, размытые и нечеткие, огромная масса черной скалы с легкой пеной у ее основания, а затем они исчезли, когда прилив унес нас дальше. "Боже мой! Мы на месте, - выдохнула я.

Мы перестали грести, и вокруг нас слышался ропот моря. Из серой завесы тумана появилась еще одна скала, зловещий каменный столб, похожий на скрюченный палец, который незаметно скользил мимо с белой водяной пеной у подножия, как будто проплывал мимо нас. На мгновение этот проклятый туман почти убедил меня в том, что я нахожусь в геологическом кошмаре, в котором скалы проносятся сквозь воду под действием собственной силы. А потом поднялась волна, стала большой и внезапно оборвалась. Вода перехлестнула через борт, и нас отбросило назад , когда шлюпка налетела на подводную скалу. Прилив развернул нас и утащил подальше, прежде чем началась следующая волна. Мы промокли насквозь, шлюпка была наполовину полна воды. Было безнадежно идти дальше, когда прилив нес нас по лабиринту опасных скал. Мы достигли Минки, но в районе рифов почти двадцать на десять миль у нас не было надежды сориентироваться. "Нам придется подождать, пока туман рассеется", - сказал Патч. "Это слишком опасно — почти мертвый отлив".

С подветренной стороны уродливого скалистого острова мы нашли небольшую бухту, где вода была спокойной, как стекло, привязали шлюпку к перевернутой плите и с трудом выбрались наружу. Мы топали и передвигались, но пот все еще покрывал нас ледяной пленкой, и мы дрожали под нашими промокшими пуховиками. Мы доели остатки шоколада и немного поговорили, благодарные за звук наших голосов в этом холодном, унылом месте.

Я полагаю, было неизбежно, что Патч должен был рассказать о "Мэри Дир". Мы были так близко к ней, расстроенные туманом. Он немного поговорил о Райсе, а затем рассказал мне о смерти Таггарта. Казалось, он хотел поговорить об этом. - Бедняга! - прошептал он. "Ради этой своей девушки он продал душу в каждом порту Дальнего Востока. Он подорвал свое здоровье и напился до беспамятства, ввязываясь во все сомнительные сделки, которые могли бы принести ему больше, чем зарплата капитана. Вот почему они вызволили его из Сингапура.'

"Тогда Гандерсен нанял его?" - спросил я.

- Возможно. Я не знаю. - Он пожал плечами. "Кто бы это ни был, они выбрали неподходящий момент. Старый стервятник возвращался домой к своей дочери, и он не собирался топить корабль в своем последнем путешествии.'

"И таким образом, Деллимар избавился от него — вы на это намекаете?" Я спросил.

Он покачал головой. "Нет, я не думаю, что он намеревался убить его. Я думаю, он просто достал свой ликер и ждал, пока старик достаточно размякнет, чтобы сделать то, что он хотел. Он не мог знать, что умрет той ночью.' Он улыбнулся мне уголком рта. "Но ведь это одно и то же, не так ли?" В ту ночь он просидел с Таггартом несколько часов, слушая историю жизни, рассказанную в обрывках бреда - о рисках, посуде и сомнительных сделках… а затем утонули двое мужчин. Это было то, из-за чего Таггарт начал пить. "Как и большинство из нас, он просто хотел забыть". И он продолжал, вызывая в воображении призрак того ужасного старика, полностью поглощенного трагедией всего этого, стоящего там, на той скале, как монах-траппист, его тело дрожало под мягкими коричневыми складками пуховика.

Он внезапно переключился на дочь… эта фотография, что она значила для него. Ее образ был его доверенным лицом, его вдохновением, символом всех его отчаянных надежд. А затем встреча в Сен-Мало - шок от осознания того, что были вещи, о которых он не мог ей рассказать, что она знала, что он что-то скрывает от нее.

"Ты влюблен в нее, не так ли?" - спросил я. Мы были странно близки, одни в жуткой тишине тумана, а море окружало нас со всех сторон.

- Да. - В его голосе внезапно появилось воодушевление, как будто даже здесь мысль о ней могла поднять ему настроение.

- Несмотря на то, что она сделала с тобой в суде?

"А, это!" - Он отмахнулся от этого. Той последней ночью в Саутгемптоне — она пришла извиниться. И после этого он рассказал ей все - все, что доверил ее фотографии. - Я должен был кому-нибудь рассказать, - пробормотал он.

Он внезапно поднял голову и принюхался к дуновению ветра, которое донеслось до нас из мокрой пустоты. "Все еще на западе", - сказал он, и мы поговорили о том, как скоро рассеется туман. Ему не понравился вид рассвета. "Эта депрессия", - пробормотал он. "Мы должны добраться до спасательного судна, прежде чем оно начнет взрываться". Слова были зловещими.

И вскоре после этого нам пришлось вернуться в шлюпку. Поднялся прилив, покрывший скалы нашей бухты, и это заставляло нас постоянно находиться в движении. Мы находились в странном подводном мире, где со всего капала вода, а дно моря постоянно поднималось, пока возвышающийся каменный бастион не превратился в жалкий маленький островок, всего в два фута над уровнем моря. Тогда было два часа дня, волна усилилась и осыпала нас брызгами, когда мы сидели, прижавшись друг к другу, в шлюпке.

Я едва осознавал время. Вокруг нас висел туман, очень густой, так что казалось, что во всем мире не может существовать ничего, кроме этой жалкой полоски скалы и уродливой бурлящей воды.

Мы мало разговаривали. Нам было слишком отчаянно холодно. Мы по очереди садились и впадали в своего рода кому. Прилив снова пошел на убыль, и скала снова появилась, как какое-то чудовище, поднимающее свое мокрое тело из моря.

Было сразу после пяти, когда туман начал рассеиваться. Поднялся ветер, и постепенно серость рассеивалась, пока не превратилась в радужное сияние, от которого болели глаза. Начали появляться очертания, превращаясь в скалы, а море простиралось все дальше и дальше от нас. Над нашими головами появился клочок неба, поразительно синего, и внезапно туман рассеялся, и засияло солнце. Мы были в сверкающем мире сине-зеленой воды, усеянной выступами скал.

Мы быстро спустили шлюпку и вскарабкались на поросшую ракушками и сорняками крепость скалы. Внезапно стало очень тепло, и с вершины, которая всего несколько часов назад была голым, изношенным волнами островком, нашим глазам открылось фантастическое зрелище. Море вокруг нас было усеяно скалами — миля за милей зловещих рифов и обнажений — Минки за час до отлива. За скалистыми островами мы видели проблески открытого моря — за исключением юго-запада; на юго-западе островов стало так много, что они сливались, образуя сплошной барьер.

Маяк на Мейтрессе Он, высота которого при высокой воде составляет 31 фут, был легко идентифицирован, и по нему Патч смог определить наши координаты. Скала, на которой мы стояли, находилась на северной стороне Минки, примерно в миле внутри внешнего бастиона скал Пипетт, и он подсчитал, что "Мэри Дир" должна находиться почти прямо к югу от нас. С тех пор я сверился с крупномасштабной таблицей и обнаружил, что он был почти прав. Но три мили, которые отделяли нас от нашей цели, составляли основную массу рифов. В то время мы этого не оценили, как и не до конца осознали необычайное изменение конфигурации надводных рифов, которое может произойти на последних стадиях спада прилива.

Дул довольно свежий ветер, и на длинной зыби, которая неуклонно продвигалась на восток сквозь рифы, образовалась уродливая небольшая борозда. Вокруг уже было много белой воды, особенно вблизи затопленных скал, и я думаю, нам следовало быть более осторожными, если бы мы внезапно не заметили Хиггинса. Он стоял на большом скальном массиве менее чем в полумиле к востоку от нас. Вероятно, это был "Гранд Васкелин", потому что на нем был черно-белый маяк, и даже когда Патч указал мне на него, я увидела, как Хиггинс зашевелился и начал спускаться к своей шлюпке, которая, как мы могли видеть, покачивалась у подножия скалы, ее синяя окраска выглядела яркой и жизнерадостной на солнце.

Тогда мы двигались быстро, скользя и кувыркаясь, к нашей собственной шлюпке, вскарабкались в нее и отчалили, не имея времени спланировать наш маршрут через рифы, зная только, что прилив, который в то время шел на запад, благоприятствовал Хиггинсу и что нам нужно было преодолеть эти три мили и добраться до безопасного судна спасательной компании, прежде чем он нас догонит.

Конечно, нам не следовало показываться на фоне горизонта на вершине той скалы. Если бы мы вообще думали об этом, мы должны были бы знать, что в тот момент, когда туман рассеется, он будет стоять на какой-нибудь выгодной позиции, наблюдая за нами. Не то чтобы мы забыли о нем. Вы не можете забыть мужчину, когда он всю ночь следовал за вами по коварному, заброшенному участку моря с убийством в сердце. Но я думаю, туман настолько изолировал нас ментально, что, как только он рассеялся, мы бросились на самую высокую точку, чтобы взглянуть на мир, который был скрыт от нас так долго. Это была инстинктивная реакция, и в любом случае мы отупели от холода и истощения.

Единственная разумная вещь, которую мы сделали, это надели наши спасательные жилеты, а затем мы оттолкнулись от скалы, которая была нашим пристанищем почти двенадцать часов, и Патч начал грести, направляясь на юго-запад наперерез приливу. Вдали от подветренной стороны скалы мы сразу ощутили силу ветра и то, как вздымалось море; это был западный ветер, дувший во время прилива, и волны уже начали отступать. Мне пришло в голову, что это может быть началом депрессии. Солнечный свет был хрупким, и длинные языки бледных облаков, гонимых ветром, как хвосты кобыл, лизали небо.

Прилив был не сильным, но он неумолимо нес нас к самой большой массе высохших рифов. На самом деле эта масса разделена двумя протоками, но мы не могли этого видеть, и какое-то время Патч пытался плыть против течения, чтобы пройти к востоку от нее, где, как мы могли видеть, была открытая вода. Но затем, внезапно, он изменил курс. В то время я подбирал тюки, используя юго-западный шнек, и вопросительно посмотрел вверх. Я подумал, что, возможно, прилив стал слишком сильным или что он почувствовал, что мы перевозим слишком много воды.

Но он кивнул через корму. "Хиггинс", - сказал он, и я, обернувшись, увидел большую синюю шлюпку, появляющуюся из-за зазубренного нагромождения скал. Это было не более чем в двух кабельтовых позади нас.

Тогда мы находились в открытой воде, в широком канале, который отделяет внешнюю стену рифов от основного массива крепости. Там не было скал, чтобы укрыть нас, и разбивающиеся вершины волн постоянно перехлестывали через борт, так что, хотя я никогда не прекращал вычерпывать воду, уровень воды на дне шлюпки неуклонно увеличивался. Я слышала, как дыхание Патча вырывается сквозь его зубы, и каждый раз, когда я бросала взгляд на корму, казалось, что Хиггинс был ближе, большая металлическая шлюпка плыла выше и легче нашей. Он держался немного восточнее нас, направляясь прочь от открытой воды, и все это время внешние скалы главного рифа медленно приближались к нам, волна разбивалась по всему их краю, белая вода набегала на черные зубцы внешней кромки.

"Вам придется повернуть против ветра", - крикнул я.

Патч оглянулся через плечо, продолжая уверенно грести, а затем кивнул. Двадцатифутовая стена скал была теперь совсем близко. Но каждый раз, когда он поворачивал, нос шлюпки по правому борту принимал на себя всю силу набегающих волн, и вода заливала нас, угрожая потопить. Ничего не оставалось, как придерживаться нашего курса, направляться к скалам и надеяться на лучшее.

Здесь нам помог прилив, унесший нас на запад, вдоль стены вала, в бухту, где волна поднялась до 4-5 футов и разбилась о выступы на окраине водопадом пены. Каждый взмах весел уносил нас все глубже в залив, делая побег из него все более невозможным. "Мы никогда не выберемся из этого", - крикнула я Патчу.

Он ничего не сказал. У него не осталось дыхания, чтобы говорить. Я бросил взгляд за корму и увидел, что Хиггинс сократил дистанцию до менее чем двухсот ярдов. Патчу пришлось продолжать грести. И затем, через его плечо, я увидел, как скалы на внутреннем конце залива раздвинулись и, невероятно, между ними была открытая вода. "Смотрите!" Я указал.

Патч быстро оглянулся через правое плечо, увидел брешь и повернул шлюпку к ней. Мы находились в первом из двух каналов, ветер дул нам в спину. Шлюпка поднималась и опускалась на крутой зыби. Теперь мы почти не перевозили воду, и я смог сразу вычерпать ее, так что мы ехали налегке. "Мы сделаем это сейчас!" Голос Патча донесся до меня сквозь ветер и шум моря, разбивающегося по обе стороны ла-Манша, и он был полон уверенности. Он ухмылялся сквозь оскаленные зубы, безрассудно растрачивая свою энергию, когда греб быстрыми, напряженными взмахами весел.

Как только я закончил тюковать, я занял свое место на носу рядом с ним, и мы гребли в унисон, ничего не говоря, просто тянули и смотрели, как Хиггинс падает во впадины бесконечных волн и снова поднимается на следующий гребень. Мир улыбнулся хрупкому блеску белой воды. Уродливыми были только скалы, и их угроза странным образом усиливалась, потому что светило солнце.

Мы достигли самого узкого места канала, защищенного единственным скальным выступом, а затем он внезапно открылся в широкую акваторию с массивом рифов впереди, но вокруг него было много воды. Оно было несколько защищено от ветра, так что, хотя волны все еще бушевали на нем, белых шапок было немного — просто пятна разбитой воды тут и там.

Но когда мы вышли на этот широкий участок открытой воды, с ним начали происходить странные и ужасающие изменения. Первым признаком того, что что-то не так, была волна, которая внезапно вздыбилась за кормой шлюпки и оборвалась, развернув нас бортом в прибое и едва не перевернув. Патч крикнул мне, что мы на рифе, и мы оттащили шлюпку подальше от опасного места. В тот момент волна непрерывно нарастала и разбивалась. И теперь, оглядевшись, я заметил, что она разбивается во многих других местах — там, где ее не было всего несколько минут назад.

"Прилив!" - прокричал Патч мне в ухо. "Тяни, мужик! Тяни! Это прилив!'

Меня не нужно было уговаривать. Я бы вырвал обе руки из суставов, чтобы выбраться из этого ужасного места. Теперь повсюду вокруг нас были пятна белой воды, пятна, которые соединялись с другими участками, пока не образовались неровные линии прибоя. То, что всего несколько минут назад было открытой водой, теперь внезапно превратилось в бурлящий котел с разбитой водой, когда прилив спал, словно подъемник, обнажив камни и гравий морского дна, содержащиеся в валах центрального рифового массива.

Я только сейчас понял, что происходит, когда внезапная волна подняла нас и разбила о скалу. Толчок от этого пробежал прямо по моему позвоночнику, как удар в основание головы. Вода вскипела вокруг нас, белая в солнечном свете, блестящая, как мыльная пена; на мгновение показались скалы и валуны, а затем исчезли, когда нахлынула другая волна зеленой воды, подняла нас и снова обрушила на землю. И в момент подъема у меня возникает своего рода панорамное воспоминание об этой сцене: черные рифы, нагроможденные вокруг этой арены, и вода, вся хрупко-белая и бешено кипящая, и видны небольшие участки морского дна — все это проносится перед моими глазами, когда шлюпку сильно развернуло, а затем, наконец, разбило о небольшой выступающий холмик серого гравия. Это был крошечный оазис посреди хаоса, который приходил и уходил, когда по нему прокатывался прибой.

Мы, спотыкаясь, выбрались из воды по колено в набегающей волне, и, когда она отступила, мы перевернули шлюпку, вылив из нее воду. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что повреждения не поддаются никакому ремонту, который мы могли бы произвести на месте — две доски были вбиты практически по всей длине лодки. "Не имеет значения", - крикнул Патч. "Нам все равно пришлось бы его бросить. Давай! - Он наклонился и достал ручной компас из футляра. Это было все, что он забрал. "Давай!" - повторил он. "Остальное мы пройдем пешком и доплывем".

Я стояла и смотрела на него. На мгновение я подумал, что он сошел с ума и вообразил себя Христом, способным пройти по поверхности этого вздымающегося ковра разбитой воды. Но он не был сумасшедшим. Он был моряком, и его ум работал быстрее моего. Сцена уже изменилась — белой воды было меньше, и по мере отступления прилива появлялись скалы, валуны и участки гравия. А в двухстах ярдах от них Хиггинс бороздил воду по колено, волоча за собой свою шлюпку.

Я наклонился, чтобы поднять маляра с нашей собственной лодки, а потом понял, что это бесполезно. "Давай!" - снова сказал Патч. "Мы должны убраться отсюда до того, как начнется прилив". Он направился на юг, и я последовал за ним, спотыкаясь о скрытые валуны, проваливаясь в выбоины, мокрый, ошеломленный и измученный.

Шум прибоя отступал, пока не превратился в отдаленный рокот, и через мгновение, казалось, все эти акры, которые были ревущим холокостом бурлящей воды, внезапно затихли. Ни одна волна не разбивалась. Небольшие возвышенные пляжи из усыпанного валунами гравия влажно блестели на солнце, и вокруг них лежали лужи воды, взъерошенные ветром, а кругом были черные скалы рифа.

Чувство изоляции, одиночества и отдаленности было ужасающим. И это было усилено кое-чем, что сделал Хиггинс, следуя за нами. Он подошел к нашей шлюпке, и, оглянувшись, я увидел, как он поднял ее двумя руками и разбил о выступ скалы. Треск ломающегося дерева был резким, диким звуком. Все носовые части были затоплены, и мой последний контакт с "Морской ведьмой" был бессмысленно разрушен.

А потом Хиггинс снова пустился за нами, все еще волоча за собой шлюпку. Металлический звук от удара о валуны был с нами долгое время, когда мы натыкались на участки открытого пляжа или пробирались вброд по воде, которая иногда была такой глубокой, что нам приходилось плыть. И в глубине моего сознания была мысль, что мы находимся в двадцати милях от побережья Франции, в районе, который лишь немногие из местных рыбаков когда-либо осмеливались посещать. И через шесть коротких часов вся эта область усеянных камнями обломков окажется на глубине тридцати футов под водой, спрессованная, заключенная в тюрьму, сплющенная бесчисленными миллионами тонн воды. Единственное, что поддерживало меня, это мысль о том спасательном судне, которое сейчас так близко. Это могло быть не более чем в двух милях отсюда, максимум в трех ... И там была бы койка, сухая одежда и горячий суп.

Я видел, как Патч споткнулся и упал. Он встал и, пошатываясь, побрел дальше. Мы были на полпути к черному южному бастиону рифов, барахтаясь на полосе зазубренных, торчащих вверх скал. После этого он несколько раз падал. Мы оба любили. В нас не осталось сил, и когда нога соскользнула, мышцы не выдержали. Наша промокшая одежда давила на нас, мы спотыкались.

Солнце постепенно угасало среди хвостов кобыл. Набежали более плотные облака. Я не видел, как они подошли. Пот заливал мне глаза. Я не видел ничего, кроме того, что было непосредственно у моих ног. Но камни и гравий стали серыми и мрачными. И позже, намного позже, на моем лице появилась легкая морось. Шум моря начал возвращаться, но к тому времени мы уже ползли среди огромных перевернутых каменных глыб, которые были разбросаны вокруг главного выступа.

Тогда я долгое время не оглядывался назад. Я не знал, где был Хиггинс. Я больше не слышал звука его лодки. Это потонуло в шуме моря и барабанной дроби крови в моих ушах. А потом мы карабкались вверх по последнему склону поросшей сорняками скалы. Я остановилась, чтобы увидеть Патча наверху, прислонившегося к выступу скалы и смотрящего на юг. "Ты видишь ее?" - ахнула я.

- Нет. - Он покачал головой.

Я выбрался на вершину рядом с ним и посмотрел на юг. Это все еще были Минки. Но другое. Снова море. Там все еще были скальные обнажения. Но их было меньше, они были более изолированы. Впереди нас была открытая вода, затемненная моросящим дождем. - Я ее не вижу, - выдохнула я.

- Она где-то там. - Его голос был ровным и усталым. Его черные волосы намокли, закрывая глаза, а руки и лицо в местах падения были испачканы кровью — кровью, грязью и промокшей бесформенной одеждой. Он взял меня за руку. "С тобой все в порядке?" - спросил он.

"Да", - сказал я. "Да, со мной все в порядке".

Он уставился на меня, и впервые я увидела в его глазах выражение беспокойства. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем передумал и отвернулся. "Мне жаль", - сказал он, и это было все.

"Как ты думаешь, сколько еще осталось?" Я спросил.

"Примерно в миле".

Осталось проплыть милю. Я задавался вопросом, сможем ли мы когда-нибудь это сделать.

Он снова взял меня за руку и указал через груду обнажений на компактную массу, которая возвышалась над всеми остальными. "Я думаю, это Груне Крокодил". Оно стояло на границе видимости, наполовину скрытое моросящим дождем, и при упоминании его названия внезапно исчезло, когда дождь усилился и пронесся по нему. Где-то за той скалой лежала "Мэри Дир".

Позади нас прилив, жадно облизывающий пляжи, возвращался с северо-запада, подгоняемый ветром и направленным на юг течением. Но к тому времени Хиггинс был уже в стороне и медленно, легко греб к ближайшей скале, где он пришвартовал свою лодку и сидел, наблюдая за нами, как животное, загнавшее свою добычу на дерево. Он мог позволить себе подождать, потому что с каждым футом прилива размер нашего скального насеста уменьшался вдвое.

Мы нашли нависающую каменную глыбу, которая давала нам некоторое укрытие от ветра и дождя и все еще позволяла наблюдать за ним, и там мы присели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, пока поднимался прилив и опускалась ночь. Если бы только видимость была получше; если бы мы могли увидеть "Мэри Дир", возможно, это привлекло бы внимание спасателей. Но мы ничего не могли видеть; мы даже не могли их слышать. Все, что мы могли слышать, это волны, набегающие на другую сторону рифового массива, и я подумал, на что это будет похоже в разгар прилива. Неужели волны разобьются прямо об эти скалы? Но к тому времени нас уже не должно было быть. Наш план состоял в том, чтобы соскользнуть в воду за час до прилива и отправиться в Грюн-Крок. Мы рассчитывали, что прилив, проходящий через основную часть рифа, направит нас на юг и вынесет к скале, и хотя Патч потерял ручной компас, мы подумали, что скала будет достаточно заметной, поскольку она была единственной во всей области к югу от нас, которая будет обнажена при высокой воде.

Как только мы решили, что делать, нам нечем было занять наши умы. Именно тогда я впервые почувствовал голодные боли. Меня беспокоили не только боли, но и ощущение, что во мне не осталось тепла, как будто дождь и пронизывающий холод добрались до центральных очагов, от которых зависело мое тело, и потушили их. Я впал в своего рода кому горя и затуманенными глазами наблюдал, как скала, к которой пришвартовался Хиггинс, медленно погружается. А потом он снова начал грести, и постепенно прилив отбросил его. Как ни странно , это не доставило мне никакого удовольствия. Я был слишком уставшим. Поскольку прилив был быстрее, ему приходилось грести усерднее, чтобы не отставать от нашего местоположения. И затем постепенно его гребки становились слабее, пока он не был вынужден направить судно к другой скале и уцепиться за нее. Но поднялся прилив и накрыл и это, и, хотя он снова начал грести, прилив медленно уносил его все дальше и дальше от нас. К тому времени приближалась ночь, и я потерял его в сгущающейся темноте.

Конечно, это означало, что нам не нужно беспокоиться о том, где был Хиггинс, когда мы бросили наш камень и нырнули в воду, но когда вам предстоит долгий заплыв и вы боитесь, что, возможно, вы слишком слабы, чтобы сделать это, тогда вопрос о том, может быть или не быть на пути шлюпки, не кажется очень важным. В любом случае, я впадал в бессознательное состояние. Мне было так холодно, так совершенно не хватало тепла — у меня не осталось чувства.

Меня разбудила вода. Оно было теплее, чем я, и окутывало мои ноги, как теплая ванна. А потом это плеснуло мне в лицо. Именно тогда сознание вернулось, и я почувствовала, как Патч пошевелился. - Боже милостивый! - пробормотал он. "Должно быть, это как раз из-за прилива".

Мы встали, затекшие до суставов, заставляя наши тела разогнуться. Был ли это прилив? Неужели прилив уже изменился? Мой оцепеневший мозг нащупывал ответ, зная, что это важно, но не зная почему. Дождь прекратился. Там были звезды и низко плывущие облака. Отблеск лунного света отбрасывал бледные блики на чернильно-черную воду. "Ну что, мы идем? Который час?' Голос Патча был не более чем карканьем. "Ради бога, который час? Мои часы остановились.'

Мой тоже остановился. Не было способа узнать время, не было способа узнать, в какую сторону течет прилив. Встряхнутый внезапным страхом, сон покинул мой мозг, и я ясно увидел, что у нас не было выбора. Если бы мы остались на той скале, мы бы умерли от холода — возможно, завтра или послезавтра, но мы должны умереть. После сегодняшней ночи у нас никогда не хватит сил проплыть эту милю. И вода была теплой — теплее, чем промокшая, ледяная одежда, обернутая вокруг наших тел, теплее, чем ветер и проливной ледяной дождь, которые придут снова. Кроме того, у нас были спасательные жилеты, и, если прилив был неправильным, были другие камни, за которые можно было уцепиться и умереть. "Готовы?" - спросил я.

Патч колебался, и я внезапно поняла, что он больше не был уверен в себе. Он был моряком. Он привык к лодкам, а не к морю как к стихии, в которой можно существовать, поддерживая тело водой. "Давай", - сказал я. "Мы отправляемся сейчас. Держись поближе ко мне и не разговаривай.'

Мы полностью надули наши спасательные жилеты, а затем вместе сошли с выступа скалы, на котором мы ютились. Когда мы впервые подошли к этому выступу, до скал внизу был тридцатифутовый спуск. Теперь мы ступили в воду, теплую, наполненную жизнерадостностью воду, и, лежа на спинах, медленно поплыли на юг, направляясь к Полярной звезде, время от времени проглядывающей сквозь разрывы в изодранном основании облаков.

Мы держались наравне друг с другом, всего на расстоянии двух вытянутых рук, двигаясь уверенно и неторопливо. Вскоре мы отошли от скал, плавно поднимаясь и опускаясь на большой волне, которая накатывала на рифы. Мы слышали, как он ударялся о далекие скалы — скалы к западу от нас, на которые пришелся весь удар. - Надвигается шторм, - прошептал Патч.

Ветер стих. Волна была большой, но с пологим уклоном, без всплесков воды. Море спало, вздымаясь во сне. И все же я была уверена, что Патч был прав. Хотя ветер был слабым, облака неслись быстро и рвались в клочья, а грохот прибоя был зловещим, как пушечные выстрелы на западе. Волна внезапно поднялась из ниоткуда и разбилась, заливая нас прибоем, отбрасывая от себя. На мгновение мои ноги коснулись камня. А потом все стихло, как и прежде, и мы поднимались и опускались, поднимались и опускались на волне. Мы пересекли один из тех скальных столбов, похожих на часовых, которые мы видели во время отлива.

Скала, на которой мы провели полночи, теперь исчезала — исчезала за нашей кормой, так что я знал, что с нами все в порядке. Мы не пропустили прилив. Патч перестал плавать, барахтаясь в воде. "Я не могу представить, как Грунят Крокодила", - сказал он, и его зубы застучали. "Я думаю, нам следует двигаться дальше на запад".

Итак, мы плыли дальше, держа "Полярную звезду" и "Плуг" слева от нас, и я задавался вопросом, как долго мы сможем продержаться. У меня тоже стучали зубы, и море, которое поначалу казалось таким теплым, теперь было холодным компрессом, леденящим весь мой желудок. Внутри нас не было еды, чтобы согреться. Вскоре у одного из нас начались бы судороги, и это был бы конец.

Наша промокшая одежда давила на нас. Надувшиеся спасательные жилеты сделали нас неуклюжими. Каждый гребок должен был быть мощным, чтобы вести наши тела по воде; а сила означала энергию — наши жизненно важные, последние запасы энергии. Одному богу известно, как долго мы плавали той ночью. Казалось, мы плывем дальше и дальше вечно. И каждый удар был неуловимо слабее предыдущего. И все это время я думал, если бы только на мне был костюм из вспененной резины или хотя бы ласты на ногах. Прошло много лет с тех пор, как я плавал таким неуклюжим образом. Мой разум погрузился в кому, в болото боли и глубокого истощения, в котором я снова увидел себя, пробирающегося к старому танкеру по чистым, ярким водам Средиземного моря, которые переливались всеми цветами радуги — белизной песка и серебристым блеском рыб; и себя, жизнерадостного и беззаботного, точно уравновешенного, в тепле и с комфортом дышащего через мундштук.

"Джон! Джон! - Я открыла глаза. Черная ночь окружила меня. На мгновение мне показалось, что я нахожусь глубоко внизу, на грани погружения в восторг глубин. А потом я увидел звезду и услышал шум разбивающейся волны. "Джон!" - снова позвал голос из темноты.

- Да. Что это?'

"Там скала. Я просто вижу это." Это был голос Патча. Забавно, подумал я. Он никогда раньше не называл меня Джоном. А потом он сказал: "Ты меня только что напугал. Я не смог заставить тебя услышать. Я думал, что потерял тебя.'

Беспокойство в его голосе наполнило меня внезапной теплотой к этому человеку. "Извините", - сказал я. "Просто мечтаю. Вот и все. Где этот твой камень?' Я повернулся, ступая по воде, и там, не более чем в ста ярдах справа от меня, на мгновение выделились темные очертания скалы на фоне белого отблеска набегающей волны. Я вгляделся в черноту за ним. Там разбивались новые волны, и мне показалось, что я увидел какую-то твердую массу.

И тогда до меня дошло, что на "Мэри Дир" должны быть огни. Если бы на нем работала спасательная компания, там должны были бы быть огни. Я осматривал черноту вокруг, каждый раз, когда меня поднимало на вершину волны, но там ничего не было, ни малейшего проблеска света. Возможно, они настолько скрывали свою операцию по спасению, что не включили огни. И тогда мне пришла в голову мысль, что, возможно, они уже подняли ее и отбуксировали прочь. Холод вернулся в мое тело, теперь более интенсивный, более разрушительный, и я почувствовал, как мышцы моей левой ноги начинают скручиваться в узел.

"За этой скалой что-то есть", - прохрипел Патч. "Должны ли мы отправиться туда?"

"Хорошо", - сказал я. Казалось, это не имело значения. Умереть в воде было лучше, чем умереть от холода на одной из этих богом забытых скал. Я лег на спину, слабо дрыгая ногами, толкаясь в воде, которая была уже не теплой, а ледяной, автоматически плывя, в то время как мой разум запутался с вопросом об этих огнях. Там должны были быть огни. Если бы нас не отнесло обратно к центральной массе рифов, мы должны были увидеть огни с самого начала. - Там должны быть огни, - пробормотал я.

Огни. Вот и все. Там должны быть огни. - Его голос звучал слабо, немного испуганно. И затем, немного погодя: "Скажите им, чтобы включили свет". Он снова был на корабле, его мысли блуждали. "Включите эти огни, вы слышите?" И затем он внезапно позвал: "Джон!" Его голос был очень слабым.

- Да? - спросил я.

"Прости, что втянул тебя в это". Он пробормотал что-то о моей лодке. А потом я услышал, как он сказал: "Мне следовало перерезать свою бесполезную глотку". На мгновение воцарилась тишина, а затем: "Они освистали меня в тот первый раз. За пределами корта. "Разбитая вода ударила мне в лицо, и следующее, что я услышал, было— "... удар по уколам. Я должен был выбросить его тогда". Разбившаяся волна заставила его замолчать. После этого он больше не разговаривал. Его руки не двигались. Я мог видеть только очертания его головы, неподвижной.

"С тобой все в порядке?" Я позвал.

Он не ответил, и я подплыла к нему. "С тобой все в порядке?" Я снова закричал.

"Смотрите! Ты видишь это?'

Я думал, он сошел с ума. "Проснись!" - крикнул я ему. "Мы собираемся доплыть до той скалы — ты слышишь?"

Он вцепился в мою руку железной хваткой тонущего человека, и, когда я вырвалась от него, он закричал на меня. "Смотри, чувак. Посмотри на это, черт бы тебя побрал! Скажи мне, что я не сплю!'

Он поднял руку и показывал куда-то. Я повернул голову и там, на фоне звезд, увидел высокий палец мачты, а под ним всю черную громаду ее надстройки, на мгновение оказавшуюся в белом фосфоресцирующем блеске разбивающейся волны.

Затем мы поплыли, забыв о холоде и усталости, волоча наши усталые, неповоротливые тела по воде. Мы подходили к ее носу, и они были похожи на затопленный риф: волны перекатывались через них, но во впадинах их очертания проявлялись по мере того, как море низвергалось с них каскадом. И затем, за носом, за высоким пальцем мачты, показалась палуба мостика, а также труба и вся линия палуб, наклонно поднимающихся к ее задранной корме.

На гребне волны жесткий трос внезапно натянулся, зацепив мою левую руку так, что я закричал от боли, глотая соленую воду; а затем меня перевернуло, и верхушка волны поглотила меня. Затем я отплыл подальше от носа, с трудом продвигаясь вниз по кораблю, чуть подальше от протекающих фальшбортов, а затем подплыл к ней, где носовая часть упала на палубу-колодец и люк номер один. Я оказался на гребне волны, которая разбивалась, перехлестывая через фальшборт, а затем меня швырнуло вниз, на комингс люка, с силой, от которой сотряслись все разорванные мышцы моего борта, и мои ноги заскребли по заросшей водорослями скользкой обшивке, в то время как волна отступала в водовороте белой воды.

Я выбрался на шпигаты, ухватившись рукой за выступ фальшборта, и когда накатила следующая волна, я пробивался на корму, пока не выбрался из воды и не смог дотянуться до мачты, и там я цеплялся, звал Патча высоким, надтреснутым голосом, потому что боялся, что потерял его. Этот момент паники казался бесконечным. Я был лучшим пловцом. Меня готовили к морю. Я должна была остаться с ним, увидеть его в безопасности на борту, и я знала, что у меня не хватит смелости вернуться и искать его в темноте; Я устала, отчаянно устала, с все мышцы моего тела скручиваются с угрозой судороги. И, более того, я не хотел оставаться один на этом корабле. Это был мертвый корабль — мертвый, как скалы Минки. Я знал это, инстинктивно. Я всем телом чувствовала, что он мертв, и отчаянно нуждалась в нем. И вот я вцепилась в мачту и выкрикнула его имя, и море с грохотом обрушилось на нос корабля, озорно поблескивая белым, когда вода вздымалась, кружилась и стекала с них во впадины.

Я не видел, как он поднимался на борт. Я все еще выкрикивала его имя, и внезапно он оказался рядом со мной, пьяно пошатываясь, неуклюжая, грузная фигура в спасательном жилете вырисовывалась силуэтом на фоне набегающей волны. - Все в порядке, - выдохнул он. "Я здесь". Он протянул руку и взял меня за руку, и мы прижались друг к другу, хватая ртом воздух, благодарные за внезапное утешение от этого прикосновения. "Там должны быть огни", - сказал он наконец. В его голосе звучало какое-то детское разочарование, как будто спасательная компания лишила его удовольствия, которого он с нетерпением ждал.

"Они, наверное, закрылись на ночь", - сказал я, но без уверенности. Я знал, что корабль погиб.

"Но там должны быть огни", - снова сказал он. А затем мы, пошатываясь, прошли на корму, мимо люка номер два, поднялись по трапу на верхнюю палубу. Дверь в рубку была пьяно открыта, покореженная и сорванная с петель. Мы на ощупь пробирались по аллее, мимо его старой каюты и каюты Деллимара, и вышли через пустой проем двери за ней, на верхнюю палубу, где искривленные очертания пустых шлюпбалок выделялись, как скрюченные пальцы, на фоне освещенных звездами участков неба, и дальше, мимо смутно различимых очертаний трубы, смятой и лежащей в стороне от нас под опасным углом.

Хлюпая насквозь сталью палубы, наши тела были тонкими, как бумага, на холодном ночном воздухе, мы прошли по всей длине "Мэри Дир", от кормы до маленькой рубки на юте и обратно по правому борту, и время от времени мы кричали— "Эй! Здесь есть кто-нибудь? Эй!" - До нас не донеслось даже эха. Слабый звук наших голосов затерялся в холодной, черной ночи, похороненный в шуме волн, перехлестывающих через нос.

Рядом не было спасательной лодки. Ни один огонек, внезапно вспыхнувший, не привел нас в теплую каюту. Мы звонили и звонили, но никто не отвечал. Корабль был мертв, лишен жизни — так же мертв, как и в тот день, когда мы оставили его там.

- Боже мой! - выдохнул Патч. "Мы первые. Здесь никого не было. В его голосе прозвучала нотка облегчения, почти ликования, и я понял, что он думал о том, что лежало погребенным среди угля в портовом бункере. Но все, о чем я заботился в тот момент, это о том, что мне было холодно, мокро и больно, и что вместо койки и сухой одежды, тепла еды и питья и общества людей, которого я ожидал, не было ничего — ничего, кроме покрытого слизью, покрытого коркой ракушек остова затонувшего судна, которое билось в морях в течение шести долгих недель.

"Мы раздобудем сухую одежду и ляжем спать", - сказал он. "Тогда мы почувствуем себя лучше". Он почувствовал мое настроение. Но когда мы, пошатываясь, вернулись на капитанский мостик и ощупью спустились по черному железному туннелю переулка к тому, что когда-то было его каютой, мы обнаружили, что там было море. Дверь заскрипела по песку, когда мы силой открыли ее, и ледяной ветер ворвался в нас через иллюминаторы, которые смотрели, как два светящихся глаза, без стекол. Письменный стол был сорван с креплений и лежал на боку в углу, ящики койки, в которых хранилась его одежда и одежда Таггарта, были полны воды, а в большом стенном шкафу не было ничего, кроме промокшей груды одеял, пальто и старых бумаг.

Затем мы попытались подняться на главную палубу, где находились салон и камбуз. Но это было еще хуже. Море затопило проходы по всей длине, в офицерские каюты и прямо на корму, в помещения экипажа. Все, к чему мы прикасались в кромешной тьме, было пропитано влагой, покрыто слизью; не было места, которого не коснулось бы море.

"Может быть, на юте все еще сухо". Патч сказал это устало, без надежды, и мы начали двигаться обратно по портовому переулку, нащупывая дорогу, тела мертвых и онемевших от холода, неудержимо дрожа. Боже, пусть корма будет сухой! И тут я пошатнулся и ударился плечом о мокрую стальную плиту стены, отброшенный туда внезапным движением корабля. Я почувствовал это всем телом, дрожь, похожую на первый слабый толчок землетрясения. А затем корабль снова пришел в движение. - Послушайте! - голос Патча был настойчив в темноте. Но я ничего не слышал , кроме шума моря, бьющегося о корпус. "Она на плаву", - прошептал он. "Просто плыву во время прилива".

"Как она может быть?" - спросил я.

"Я не знаю, но это так. Почувствуй ее!'

Я почувствовал, как она задрожала и приподнялась, а затем с глухим стуком упала обратно на свое гравийное ложе. Но она все еще продолжала дрожать, и из глубины ее нутра доносился медленный скрежещущий звук; и все это время она дрожала, как будто ворочалась во сне, пытаясь освободиться от смертельно опасного рифового ложа, на котором она лежала. - Это невозможно, - пробормотал я. Корабль не мог держаться на плаву, когда его нос был погружен, как риф, и волны перекатывались через него. Это, должно быть, сон. И я подумал тогда, что, возможно, мы утонули там. Возвращались ли утопленники на свои корабли и видели ли им во сне, что они сбросили оковы рифов и, подобно призракам, плывут по темным, неестественным морям? Мой разум был за пределами связных мыслей. Корабль был мертв. Это я знал, и помимо этого, все, чего я хотел, это потерять сознание от холода и боли, лечь и уснуть.

Чья-то рука протянулась и схватила меня, поддерживая, и мои ноги ступили на железо прохода и сами собой полезли вверх, в холодный ночной воздух, к проблескам звезд, пьянящей воронке и нескончаемому шуму моря. На корме мы споткнулись о стальной трос, натянутый поперек верхней палубы. Оно гудело и пело в такт морскому прибою, и корабль двигался, как пьяница, раскачивая свои мачты на фоне неба, пока мы взбирались по трапу на платформу юта и исчезали в черной бездне маленькой рубки. Там, в каюте Бос'ана, была одежда. Насколько я помню, там не было ни мокро, ни сухо, но тепла было больше, чем в моей промокшей одежде, и там была сырая койка с одеялами, пахнущими сыростью, как собачья шерсть, и сон — полное забвение сна, более совершенное, чем любой рай, о котором когда-либо мечтал сытый человек, сидящий у собственного очага.

Казалось, долгое время спустя — возможно, много лет — поступь человеческих ног вошла в это небесное забвение. Я не могу сказать, что это разбудило меня или даже что я с трудом пришла в сознание. Не сразу. Просто была слышна поступь его ног; твердый металлический звук — звон ботинок по стальным пластинам. Это был пронизывающий, настойчивый звук. Это было над моей головой, рядом с моей кроватью, сначала с одной стороны, затем с другой, а затем дальше — медленная, неторопливая, целенаправленная поступь… марш мертвеца сквозь сон забвения. И когда его там больше не было, я проснулся.

Дневной свет резанул по моим затуманенным глазам и куче промокших одеял в углу сырой стальной тюрьмы, в которой я лежал, зашевелился и поднялся. Это был Пэтч, его лицо было пепельно-серым от усталости. "Мне показалось, я слышал шаги", - сказал он. Его глаза выглядели дикими, черные шарики глубоко запали в глазницы цвета слоновой кости. "Клянусь, я кого-то слышал".

Я выползла из койки, вспотевшая от соленого жара сырой массы одеял, но замерзшая и окоченевшая от гложущей боли в животе и адской боли в плече. Тогда все это вернулось ко мне, обрушившись на меня как физический удар, и я, спотыкаясь, подошел к двери и выглянул наружу. Тогда это было правдой, а не сном. Я вернулся на "Мэри Дир", и… Боже, она была крушением! Это был ржаво-красный кошмарный корабль, покрытый пленкой зеленой слизи, с серой щетиной, которая была ракушками. Ее труба накренилась под сумасшедшим углом, и вся палуба мостика была искорежена, корявая и разбитая. Был отлив, и за обломками Минки скрежетали своими черными зубами, покрытыми пеной там, где из моря торчали обломки скал. Ни одно спасательное судно не стояло на якоре, ни буксир, ни даже рыбацкая лодка. Там не было ничего — только уродливые, знакомые очертания Грюн-а-Крока и масса рифов за ним ... ни единого признака жизни, а небо было жестоко серым, с уродливой бледностью, из-за которой очертания облаков казались черными и холодными.

"Боже мой!" Я прохрипел. Возможно, инстинктивно я знал, с чем нам придется столкнуться — что означала бледность рассвета и беспощадная серость неба.

И Патч, принюхиваясь к воздуху у меня за плечом, пробормотал: "Там поднимается куча грязи".

Небо к западу от нас было мрачным, черный клин облаков делал горизонт четким, как линия, проведенная между воздухом и морем. Ветра было немного, но грохот волн об обнажившиеся рифы звучал зловеще, и даже здесь, под защитой скал, волна, разбивающаяся о борт "Мэри Дир", была большой и солидной.

"Эти шаги", - сказал я. - Кем они были? - спросил я.

Он покачал головой, не отвечая, и его глаза избегали моих. Бог знает, о чем он думал, но дрожь пробежала по его телу, и мне пришло в голову, что много людей погибло из-за этого корабля. И тут произошла странная вещь: маленькое облачко ржавчины, похожее на красный пар, поднялось над фальшбортом верхней палубы, когда стальной трос вылетел за борт. Показалась бухта, проверилась на поручнях, а затем со слабым всплеском упала в море. Когда оно исчезло, корабль снова был неподвижен — нигде никакого движения, и я почувствовала, что Патч сжимает мою руку. "Странно", - сказал он, и в его голосе прозвучала пустота.

Мы долго стояли как вкопанные, глядя вдоль корабля. Но все было тихо и неподвижно — ничто не двигалось, кроме моря.

На борту кто-то есть, - сказал он. Его тон был встревоженным, а лицо таким же осунувшимся, как и в тот день, когда я впервые встретила его. "Послушайте!" Но я ничего не слышал — только плеск волн о борт корабля и удары волны о рифы. Крушение было таким же тихим, как могила. Мимо проплыла одинокая морская птица, беззвучная на ветру и белая, как лист бумаги на фоне облаков.

Затем Патч спустился на палубу с колодцами и остановился, чтобы взглянуть на крышку люка номер четыре. И когда я присоединился к нему, я увидел, что это был не обычный брезентовый чехол, закрепленный деревянными клиньями, а стальные пластины, только что приваренные к комингсу. Он взглянул на буровые лебедки, а затем мы прошли мимо люка номер три, который также был закрыт, и поднялись по трапу на шлюпочную палубу. Здесь все вентиляторы были сняты и валялись по палубе, как обрезанные конечности, вентиляционные отверстия были закрыты ржавой обшивкой. Воронка была прорезана у основания паяльной горелкой, сдвинута в сторону и закрыта вентиляционным отверстием. Световой люк машинного отделения был плотно завинчен, водонепроницаемые двери, ведущие в коридоры главной палубы по левому и правому борту, были сняты, а отверстия заделаны металлом.

Не было никаких сомнений в том, что сообщение рыбака с Сент-Хелиера было верным. На месте крушения работала спасательная компания. Они герметизировали весь корпус "Мэри Дир" и, вероятно, также устранили течь в носовых трюмах. Это объясняло то, как ее подняло во время прилива, и наклон палубы до задранной кормы. Судно было водонепроницаемым, почти готовым к отплытию. Я нашла Патча, стоящего у бункеровочного желоба по левому борту, его взгляд был прикован к крышке люка, которая была сорвана с петель и валялась брошенной на палубе. На его месте над желобом была приварена стальная пластина, эффективно герметизирующая бункер. Это означало, что тело Деллимара останется там в стальном гробу до тех пор, пока судно не отбуксируют в порт и на борт не поднимутся официальные лица с оборудованием для вскрытия судна. Для него это означало дни, возможно, недели ожидания, и на его лице было отчаяние, когда он сказал: "Ну, вот и все". И он отвернулся, чтобы посмотреть на корму вдоль всего корабля. "Им следовало бы вытянуть корму", - сказал он.

Я не следил за ходом его мыслей. Я думал, что вся эта работа завершена, а спасательного судна нет. "Как ты думаешь, почему они ушли?" Я спросил его.

Он взглянул на небо, принюхиваясь к западному бризу, который теперь дул нерегулярными порывами. "Прогноз, вероятно, был плохим", - сказал он. "Может быть, у них было предупреждение о шторме".

Я смотрела на зазубренные рифы, вспоминая, на что это было похоже раньше. Конечно, Богу…

- Что это? - спросил я. Его голос прозвучал резко и ясно, и сквозь него, за барьером из настила мостика, кашель дизельного двигателя перешел в ровный рев. Я почувствовал, как палуба вибрирует у меня под ногами, и какое-то мгновение мы стояли совершенно неподвижно, слушая эту музыку. Затем мы бежали к переулку на мосту. Мы вышли наверх по трапу, который вел вниз, на носовую палубу, и там, сразу за люком номер два, стоял большой всасывающий насос, прикрепленный к палубе. Двигатель работал на полную мощность, а толстая всасывающая труба пульсировала от потока воды там, где она исчезала через отверстие, прорезанное в смотровом люке. Вода хлестала из дальней части насоса, заливая палубу и исчезая через шпигаты. И все же там никого не было. Палуба-колодец была пуста, и во всей носовой части корабля не было ни единой живой души.

Это было жутко.

"Попробуй на мосту", - сказал Патч. "Кто-то запустил насос".

Мы нырнули обратно в переулок и поднялись по лестнице на мостик. Все это было так знакомо, но ужасно изменилось. Стекла не было, двери разбиты, и ветер свистел в них, гоняя маленькие ручейки воды по покрытой песком платформе. Там никого не было — никого в штурманской рубке. И затем, снова на мостике, Патч схватил меня за руку и указал. За носом торчала похожая на столб скала, похожая на кнехт, обмотанный толстым стальным тросом. Трос туго натянулся от скалы к кораблю, как якорь против притяжения приливов. Это был трос, который запутал меня ночью, когда я переплывал через нос.

Но Патч указывал на что—то другое - маленькую синюю шлюпку, выплывающую из-под носа "Мэри Дир". Это был Хиггинс, и он греб к скале. Фуражка с козырьком на бычьей голове, массивные плечи и синяя матросская майка — все это было так отчетливо видно в холодном сером свете. Также было ясно, что он намеревался сделать. Я крикнул ему, но он не мог услышать меня с мостика. Я нырнул обратно вниз по трапу, спустился на палубу-колодец и поднялся на носовую часть. "Хиггинс!" - закричал я на него. "Хиггинс!"

Но сейчас дул довольно сильный порывистый ветер, и Хиггинс меня не слышал. Он добрался до скалы и привязывал шлюпку к коряге, а затем начал взбираться. Он добрался до бухты тросса и с помощью железного бруса, который он захватил с собой для этой цели, начал поднимать его на скалу, пока я кричал ему, стоя на ветру, балансируя прямо на скользком конце носа "Мэри Дир".

Он все время стоял ко мне спиной, и когда он освободил петлю, он перекинул ее через зазубренный выступ скалы, и весь трос, на котором стояло судно на якоре, прямо с того места, где он выходил через отверстие для швартовки, ослабел и с плеском упал в море. Затем он спустился обратно со скалы и сел в свою шлюпку.

Он увидел меня как раз в тот момент, когда отцеплял маляра, и какое-то время сидел, глядя на меня. Его лицо ничего не выражало, а широкие плечи поникли от приложенных им усилий. И все это время я кричал ему, говоря, чтобы он снова прикрепил трос к скале. "Надвигается шторм", - крикнул я. "Шторм!" - я продолжал повторять это слово, пытаясь вдолбить его в его тупую голову.

Возможно, мне это удалось, потому что Хиггинс внезапно отпустил камень, развернул шлюпку на одном весле и начал грести обратно к "Мэри Дир". То ли он запаниковал и предпринял отчаянную попытку вернуться на борт, то ли на него неожиданно снизошла жалость к пустынному виду этого места, и он пытался увести нас, я никогда не узнаю, потому что прилив был северным, около трех узлов, и хотя он работал как одержимый, чтобы протащить тяжелую шлюпку по воде быстрее, чем шел прилив, он продвинулся вперед не более чем на двадцать ярдов . Он быстро устал и после первого всплеска энергии не продвинулся дальше; а затем, постепенно, прилив взял верх, и его отнесло все дальше и дальше от корабля, продолжая отчаянно грести.

В конце концов он сдался и направил шлюпку через прилив с подветренной стороны Грун-а-Крок, и там он сидел, вцепившись в камень, уставившись на корабль, опустив голову на колени, все его тело обмякло от изнеможения.

Шум всасывающего насоса стих и резко прекратился, так что я внезапно почувствовал, как ветер завывает в разбитой надстройке. Патч выключил двигатель, и когда я спускалась с фор-пик, он вышел мне навстречу. "Мы должны затопить корабль", - выкрикнул он, его голос был громким и ясным. "Это наша единственная надежда".

Но сейчас не было никакой возможности затопить ее. Все вентиляционные отверстия были заделаны, и мы не могли добраться до морских кранов. Даже двери машинного отделения были заварены, чтобы не допустить попадания воды. Спасательная компания запечатала этот корпус так же плотно, как подводную лодку. "Нам просто нужно надеяться на лучшее", - сказал я.

Патч рассмеялся. Звук отдавался глухим звоном там, внизу, в стальном своде переулка. Западный шторм принесет большой прилив. Она всплывет при высокой воде. Привязанный, не имеющий ничего, что могло бы ее удержать. Судно откачано досуха, все, кроме двух носовых трюмов. - Его голос звучал хрипло и надтреснуто. - Я бы не возражала за себя. - Он пристально смотрел на меня. "Но для тебя это тяжело". А затем он пожал плечами и добавил: "Лучше посмотрим, сможем ли мы найти какую-нибудь еду".

Я был потрясен тем, как он принял это, и, следуя за ним обратно по проходу на камбуз, я думал, что если бы только я проснулся вовремя. Французские спасатели надежно пришвартовали судно с помощью троссоверов спереди и сзади, и Хиггинс отпустил их. Я не мог ненавидеть этого человека. У меня не было сил ненавидеть. Но если бы только я встала в тот момент, когда услышала эти шаги… И, как будто он знал, что у меня на уме, Патч сказал: "Одно но — Хиггинсу придется несладко там, в этой шлюпке".

На камбузе было темно и воняло. Море было здесь до нас, как и французы. В том месте не было ни одной консервной банки. В буфете было полно хлеба, который представлял собой мясистую массу с плесенью, и мяса, кишащего личинками, а масло было густым от слизи и песка. Все, что мы нашли, - это немного сыра, который был хорош в середине, банку с полусухой горчицей, несколько маринованных огурцов и разбитую банку с мармеладом. Мы позавтракали на этом, проглотив все с жадностью, а затем обыскали салон и все офицерские каюты и каюты экипажа. Мы нашли липкую массу из вареных конфет и банку имбиря, и, что лучше всего, какой-то кочегар отправился на землю с двумя банками тушеной говядины. Мы отнесли наш жалкий улов обратно в маленькую рубку на корме и съели его, сидя там, дрожа и прислушиваясь к нарастающему завыванию ветра.

С началом прилива быстро усилился шторм, и вскоре волны, разбиваясь о борт затонувшего судна, достигли палубы мостика, и мы почувствовали, как корма начинает двигаться под нами. Однажды, когда я вышел выглянуть за дверь, я увидел голубую шлюпку, все еще покачивающуюся с подветренной стороны Грюн-а-Крока.

К полудню дул сильный шторм. Вся передняя часть "Мэри Дир" подвергалась ударам огромных волн, ее палуба до мостика то и дело скрывалась в слоях белой воды, весь корпус дрожал под натиском. Вода бурлила на палубе под нами, и грохот волн, бьющихся о плиты ее борта, был таким сокрушительным, что я обнаружил, что затаил дыхание, ожидая их, как будто удары наносились по моему собственному телу. Шум продолжался и продолжался. Это заполнило мою голову и не оставило места ни для каких мыслей, кроме ужасного, вечного сознания моря. А за унесенными морем обломками "Мэри Дир" виднелись обломки рифов, по мере того как "Минки" постепенно исчезали в суматохе пенящегося прибоя.

Я снова увидел Хиггинса. Это было примерно за два часа до прилива. "Мэри Дир" начала приподнимать и сдвигать днище на гравийном ложе, а "Грун а Крок" был серым коренным зубом, торчащим из моря пены, с бортов которого стекала белая вода, а брызги проносились низко висящим облаком, гонимым ветром. Хиггинс двигался по обратной стороне скалы, спускаясь к шлюпке. Я видел, как он сел в него и взялся за весла. А потом налетел шквал, размыв очертания скалы, и я внезапно потерял его из виду за завесы дождя.

Это был последний раз, когда я видел Хиггинса. Это был последний раз, когда его кто-либо видел. Я полагаю, он пытался добраться до "Мэри Дир". Или, возможно, он думал, что сможет добраться до материка на шлюпке. В любом случае, у него не было выбора; стрелять в крокодила было бы невозможно при высокой воде.

Я долго стоял в дверях нашей рубки, прищурившись от дождя и летящих брызг, высматривая его сквозь шквал. В конце концов, меня занесло морем, и когда я рассказал Патчу, как погиб Хиггинс, он пожал плечами и сказал: "Везучий ублюдок! Он, вероятно, уже мертв. В его голосе не было гнева, только усталость.

Каюта в той рубке была примерно десять футов на шесть, со стальными стенами, с койкой, кое-какой сломанной мебелью, окном без стекла и песком на полу. Было сыро и холодно, воздух дымился от приносимых ветром брызг, и каждый звук по всему кораблю отдавался звоном жестяной коробки. Мы выбрали это место для нашего убежища, потому что оно находилось высоко на корме, а на плаву находилась кормовая часть корабля.

Долгое время мы ощущали движение, подъем и падение стальных стен, которые совпадали с грохотом волн, разбивающихся о корпус под нами. Но теперь произошло смещение и скрежет киля. Этот звук скорее чувствовался, чем слышался, потому что на самом деле ничего не было слышно, кроме невероятного, подавляющего шума моря. А затем постепенно это уменьшилось. Брызги перестали проникать через окно. Дверь с грохотом распахнулась. "Мэри Дир" с трудом оторвалась от морского дна и разворачивалась против ветра.

Я выглянул и увидел, что Грун а Крок больше не на левом носу, а далеко по правому борту. "Мэри Дир" была на плаву. Теперь двигаться было легче, шум моря не так пугал. Высокая корма служила стабилизирующим парусом, и судно стояло носом к разбивающимся волнам. Я слышал, как они с грохотом ударяются о палубу мостика, видел, как они лопаются в огромном облаке брызг, выталкивая воду через каждое отверстие в корпусе мостика, когда сломанные верхушки проносились мимо с обеих сторон. И все это время Груне Крокодил угасал.

Я крикнул Патчу, что мы свободны, и он вышел из каюты и стоял, глядя на невероятное зрелище — плавающий обломки корабля, с палуб которого струились реки воды и были наклонены так, что вся носовая часть судна была ниже волн. "Все чисто", - крикнул я. "Если мы очистим Лес Соваж, с нами все в порядке".

Он посмотрел на меня. Я думаю, он подумывал оставить меня в неведении. Но потом он сказал: "Должно быть, совсем близко половодье".

Я кивнул. "Вот-вот", - сказал я. И тогда до меня дошло: целых шесть часов после прилива прилив будет дуть с севера на запад, загоняя нас обратно к Минки, обратно к Минки при низкой воде со всеми обнаженными рифами. "Боже всемогущий!" - выдохнул я, вернулся в каюту и лег на койку.

Черт возьми, мы ничего не могли поделать — ни единой чертовой вещи, которую мы могли бы сделать, чтобы помочь себе.

Ближе к сумеркам мы попали в водоворот белой воды, где не было видно ни единого камня. Я не знаю, спал ли я или просто лежал на койке в каком-то оцепенении, но шок от нашего столкновения швырнул меня на пол. Это было похоже на удар бронированного кулака, страшный грохот на носу, а затем медленный хруст, когда обшивка подалась, и камни выпотрошили судно; и грохот моря внезапно стал громче, более ошеломляющим.

Я лежал совершенно неподвижно там, где упал, всем телом ощущая острые выступы скал, каждую секунду ожидая, что волны поглотят нас, когда "Мэри Дир" уйдет под воду. Но ничего не произошло, за исключением того, что тонкая струйка брызг коснулась моего лица, когда она проплыла над кораблем, и скрежещущий, разрывающий внутренности звук продолжался так непрерывно, что стал частью общего шума моря.

Пол каюты был наклонен, и, когда я поднялся на ноги, внезапный крен корабля швырнул меня через дверь, и я ударился о переборку с тошнотворным стуком, который вывернул мою руку и вышиб дыхание из моего тела. Тогда я увидел корабль, и боль, казалось, больше не имела значения. Она лежала накренившись, вся ее длина четко вырисовывалась на фоне бурлящего прибоя. Палуба ее мостика представляла собой искореженную массу обломков, трубы не было, фок-мачта была наполовину оторвана и свободно болталась в путанице тросов вышки. И по всей передней половине его судна волны непрерывно разбивались, перекатывались и кувыркались.

Патч лежал, полулежа на стальных пластинах входа в рубку, и я крикнул ему: "Как долго..." Слова, казалось, застряли у меня в горле.

"Прежде чем она уйдет?"

- Да. Как долго?'

"Бог знает".

После этого мы не разговаривали, а остались там, слишком замерзшие, уставшие и зачарованные, чтобы двигаться, наблюдая, как сквозь пену проступают первые зазубренные точки рифа. Усталый полумрак очень медленно сменился темнотой. Мы услышали, как сломалась носовая часть; продолжительная агония истерзанного металла, рвущегося и раздираемого там, за обломками настила мостика. А затем остальная часть корабля слегка приподнялась, освобождаясь от их веса, перемещаясь по острым камням с ужасной дрожью и стонами. Тогда мы смогли разглядеть носовую часть, черный клин, выступающий из-под волн по левому борту, с грузом, вываливающимся из пещеры дыры, где были разорваны пластины. Тюки хлопка покачивались в белой воде, и волны играли с большими квадратными ящиками, в которых, как предполагалось, находились авиационные двигатели, разбивая их о риф в щепки.

Патч схватил меня за руку. "Смотрите!" - крикнул он. В нас швырнули ящик, и он раскалывался. Содержимое вылилось каскадом в море. Бог знает, что это было. К тому времени свет был очень тусклым. Но это, конечно, не был сплошной кусок авиационного двигателя.

- Ты видел? - спросил я. Он держал меня за руку и показывал пальцем. И затем внезапное возбуждение покинуло его, когда обломки, на которых мы стояли, раскололись в кормовой части верхней палубы. По всей ширине корабля разверзлась огромная трещина. Оно вырвало из креплений левую лестницу, ведущую на палубу-колодец, медленно поворачивая ее, как будто невидимая рука сжимала ее. Заклепочные крепления были вырваны пулеметными очередями, а стальные пластины разорваны, как ситец. Разрыв увеличился — на ярд, два ярда; а затем наступила темнота, и на "Мэри Дир" опустилась ночь. К тому времени спадающий прилив обнажил риф, море отступило, и обломки были неподвижны.

Мы вернулись в каюту и легли под наши промокшие одеяла. Мы не разговаривали. Может быть, мы спали. Я не помню. Я ничего не помню о той ночи. Это как пустота в моей голове. Непрекращающийся рев моря, ветер, издающий странные звуки сквозь искореженный металл, и спорадический лязг расшатавшейся пластины — вот и все мои воспоминания. Я не испытывал никакого чувства страха. Не думаю, что мне даже больше было холодно. Я достигла той стадии физического и умственного истощения, которую невозможно ощутить.

Но я помню рассвет. Это просочилось в смутные уголки моего сознания с ощущением чего-то странного. Я почувствовал движение — долгий, стремительный крен, сначала в одну сторону, затем в другую. Я мог слышать море, но в этом звуке не было весомости. Грохот гор воды, обрушивающейся на скалы, прекратился, и кто-то звал меня. Яркий солнечный свет ударил мне в глазные яблоки, и надо мной склонилось лицо — потное и раскрасневшееся под седеющей щетиной бороды, с глазами, глубоко запавшими в впалые глазницы, и кожей, туго натянутой на лбу и скулах. "Мы на плаву!" - сказал Патч. Его потрескавшиеся губы растянулись, обнажив зубы, в подобии усмешки. "Подойди и посмотри".

Я, слабо пошатываясь, добрался до входа и выглянул на странную сцену. Рифы исчезли. Солнце освещало вздымающееся море, но нигде не было и следа скалы. И вся передняя часть колодезной палубы "Мэри Дир" исчезла, растворилась. Палуба-колодец была под водой, но все было так, как сказал Патч — мы были на плаву; только кормовая часть и ничего больше. Светило солнце, и шторм утихал, я чувствовала, как Патч дрожит там, где он стоял напротив меня. Я думал, это было волнение. Но это было не так. Это была лихорадка.

К полудню он был слишком слаб, чтобы двигаться, его глаза были вытаращены, лицо приобрело неестественный цвет, и с него градом лился пот. Он слишком долго пробыл на Востоке, чтобы выдерживать ночи на открытом воздухе в промокшей одежде без еды. К ночи он впал в бред. Большая часть его бреда была неразборчива, но время от времени слова доносились ясно, и я понял, что он вернулся в то плавание через залив, отдавал приказы, разговаривал с Райсом ... Бессвязные обрывки, которые были ужасающим свидетельством напряжения, которому он подвергался.

Ближе к вечеру над нами пролетел небольшой самолет. Я наблюдал, как оно низко кружит на северо-западе, его крылья сверкали в лучах заходящего солнца. Они искали нас на "Минки". А потом наступила ночь, а мы все еще плыли, очень низко в воде. В ясном небе, полном звезд, висела молодая луна, и ветер стих, так что луна прочертила маленькую серебряную дорожку по спокойному, ласковому морю, которое все еще мягко вздымалось, как отдыхающий великан.

В ту ночь я была слишком слаба, чтобы двигаться, а Патч лежал как труп, время от времени вздрагивая, его лицо все еще горело, а глаза были широко раскрыты в слабом лунном свете. Однажды он встрепенулся и схватил меня за руку, дрожа всем телом, слова срывались с его губ, слова, которые не имели смысла. Но эта внезапная вспышка — этот бред — длился недолго. У него не было сил продолжать в том же духе, и он внезапно упал обессиленный. Я лежала, тесно прижавшись к нему, всю оставшуюся ночь, но мне нечем было согреть его, и утром он был похож на привидение, маленький под вонючими одеялами.

Я снова увидел Минки сразу после восхода солнца. Они были на горизонте, маленькие, зазубренные черные точки, четко выделявшиеся на фоне западного неба. А затем, намного позже, я услышал звук двигателей самолета. Я вытащила Патча на палубу, чтобы погреться на солнце, но тогда он был без сознания. Самолет пролетел мимо нас. Я увидел, как его тень пересекла воду, и я подтянулся, ища ее в небе затуманенными и воспаленными глазами. Затем я увидел, как оно поворачивает, прячется от солнца и возвращается, очень низко над водой. Я схватился за поручень для опоры и помахал ему одеялом, когда он пронесся прямо над моей головой с рычащими двигателями. Оно улетело в сторону "Минки", и долгое время спустя, когда я лежал на теплой палубе в полубессознательном состоянии, я услышал шум двигателя и звуки голосов. Это была спасательная шлюпка из Питера Порта. Они подошли к борту, и жизнь снова всколыхнулась при звуке дружелюбных голосов… сильные руки помогают мне перебраться через поручни, зажженная сигарета засовывается мне в рот. С нас сняли жесткую от соли, промокшую одежду, завернули мы завернулись в одеяла, а затем ко мне пришел сон, чудесное расслабленное тепло сна. Но я помню, как перед тем, как потерять сознание, голос сказал: "Хочешь в последний раз взглянуть на свой корабль?" И чья-то рука подняла меня. Я всегда буду помнить этот последний взгляд на то, что от нее осталось. Судно стояло кормой к нам, очень низко в воде, так что рубка, в которой мы прожили две ночи, выглядела как плавающий на поверхности воды курятник. И затем, во время волны, я увидел покрытую ржавчиной надпись на ее корме— "МЭРИ ДИР — Саутгемптон".

Насколько я был обеспокоен, история крушения "Мэри Дир" закончилась там, на краю Минкиз. Но для Патча все было по-другому. Он принимал более непосредственное участие, и мне напомнили об этом, как только я очнулся в больнице в Питер-Порте. В то время я этого не знал, но я проспал более двадцати часов. Я была ужасно голодна, но все, что медсестра принесла мне, - это маленькую тарелку приготовленной на пару рыбы, и она сказала мне, что кое-кто срочно хочет меня увидеть. Я подумал, что, возможно, это Майк, но когда дверь открылась, там стояла девушка.

- Кто это? - спросил я. Я спросил. Жалюзи были опущены, и в комнате стало совсем темно.

"Это Джанет Таггарт". Она подошла к краю моей кровати, и тогда я узнал ее, хотя она выглядела очень усталой, а под глазами были темные впадины. "Я должен был увидеть тебя - как только ты проснешься".

Я спросил ее, как она сюда попала, и она ответила: "Это было в газетах. Я сразу же кончил". И затем она склонилась надо мной. "Послушайте, мистер Сэндс. Пожалуйста, выслушай меня. Мне разрешено остаться всего на минутку. - Ее голос дрожал от нетерпения. "Я должен был увидеть тебя, прежде чем ты с кем-нибудь заговоришь".

Затем она заколебалась, и я спросил: "Ну, и что же это?" Мне было трудно сосредоточиться. Было так много вещей, которые я хотел узнать, но мой разум все еще был затуманен.

- Скоро приедет полиция, чтобы взять у вас показания. - Она снова сделала паузу. Казалось, ей было трудно облечь в слова то, что она хотела сказать. "Разве Гидеон однажды не спас тебе жизнь?"

"Гидеон?" Она имела в виду Патча, конечно. "Да", - сказал я. "Да, я полагаю, что так и было". А потом я спросил ее, как у него дела. "Разве мне никто не говорил, что у него пневмония?" У меня осталось смутное воспоминание о том, что доктор сказал мне это, когда осматривал мое плечо.

"Да", - сказала она. "Он очень болен. Но он прошел кризис прошлой ночью. Надеюсь, теперь с ним все будет в порядке.'

"Вы были с ним все это время?"

"Да, я настаивал. Я должна была — на случай, если он заговорит. - И затем она быстро продолжила: - Мистер Сэндс — этот человек, Деллимар… Ты знаешь, что произошло, не так ли?'

Я кивнул. Значит, он сказал ей и это тоже. - Теперь никому не нужно знать, - пробормотала я. Я чувствовала усталость и сильную слабость. "Вся носовая часть корабля разбилась об этот риф".

"Да, я знаю. Вот почему я должен был увидеть вас, прежде чем вы сделаете какое-либо заявление. Никому не рассказывай об этом, хорошо? Пожалуйста. Он достаточно настрадался.'

Я кивнул. "Нет. Я никому не скажу, - сказал я. И затем я добавил: "Но есть еще Майк. Он знает.'

"Майк Дункан? Я видел его. Он пока ничего не сказал — ни прессе, ни полиции. Он сказал, что ничего не предпримет по этому поводу, пока не увидит тебя. Он сделает все, что ты сделаешь.'

- Ты видел Майка? - спросил я. Я подтянулся на кровати. "Как он? С ним все в порядке?'

"Да, он здесь, в Питер-Порте". Она снова склонилась надо мной. "Могу я сказать ему, что ты собираешься забыть то, что сказал тебе Гидеон?" Могу я сказать ему, что ты хочешь, чтобы он тоже помалкивал об этом?'

"Да", - сказал я. "Да, конечно — нет смысла что-либо говорить об этом сейчас. Все закончено". И тогда я спросил ее, как Майка подобрали.

"Это был рыбак из Сент-Хелиера. Он нашел моторную лодку как раз перед тем, как разразился шторм. На борту тоже был человек по имени Берроуз. Он был тяжело ранен, но он сделал заявление в полицию — о Хиггинсе". И затем она сказала: "Я должна вас сейчас покинуть. Я хочу увидеть мистера Дункана, а затем я должна быть с Гидеоном, когда он проснется, — проследить, чтобы он не разговаривал. Это своего рода глупость, которую он мог бы совершить. - Она слабо улыбнулась. "Я так благодарна тебе".

"Скажи Майку, чтобы он пришел навестить меня", - сказал я. И когда она подошла к двери, я добавил: "И скажи Гидеону, когда он проснется, что ему больше не о чем беспокоиться… совсем ничего.'

Затем она улыбнулась — внезапное тепло, осветившее все ее лицо; на мгновение она снова стала девушкой с фотографии. А потом дверь закрылась, и я лег на спину и заснул. Когда я снова проснулся, было утро, и занавески были отдернуты, так что внутрь проникал солнечный свет. Там была полиция, и я сделал заявление. Одним из них был мужчина в штатском из Саутгемптона, но он был неразговорчив. Все, что он сказал бы о Патче, это то, что у него на данный момент нет инструкций производить какие-либо аресты. После этого были репортеры, а затем прибыл Майк . Полиция отказалась допустить его ко мне, пока я не сделаю заявление.

Он был полон новостей. Кормовая часть "Мэри Дир" была выброшена на берег на острове Чаузи. Он показал мне газетную фотографию, на которой оно лежит на боку среди камней во время отлива. А вчера "Снеттертон" проходил через Питер-Порт. С ним была спасательная команда, и они отплыли на остров Чаузи на местной рыбацкой лодке. "И я связался с нашими страховыми агентами", - сказал он. "Они удовлетворяют наш иск в полном объеме. У нас будет достаточно, чтобы построить по нашему собственному проекту, если мы захотим.'

"Это означает потерю целого сезона", - сказал я.

Он кивнул, ухмыляясь. "Так получилось, что прямо здесь, в Питер-Порте, продается лодка, которая нам бы очень подошла. " Я посмотрел на нее прошлой ночью. Не такой красивый, как "Морская ведьма", конечно..." Он был полон планов — один из тех неудержимых людей, которые восстанавливаются, как только их сбивают с ног. Он был таким хорошим тонизирующим средством, какого я только мог пожелать, и, хотя у него все еще был кусок клейкой ленты, приклеенный сбоку к челюсти, где была рассечена кожа, он выглядел ничуть не хуже за тридцать часов, проведенных на затонувшем обломке моторной лодки.

На следующий день меня выписали из больницы, и когда Майк зашел за мной, он принес с собой целую кипу лондонских газет. "В целом, у вас была довольно хорошая пресса", - сказал он, сваливая их на мою кровать. "И сегодня утром прилетел сотрудник газеты, предлагающий вам кругленькую сумму за рассказ о случившемся из первых рук. Он сейчас внизу, в отеле.'

Позже мы пошли и посмотрели на лодку, которую обнаружил Майк. Она была дешевой и надежной, и мы купили ее на месте. И в ту ночь Снеттертон появился в нашем отеле, все такой же опрятный, все такой же щеголеватый в своем костюме в тонкую полоску, хотя он провел два дня на острове Чейзи. Они вскрыли трюм номер четыре при низкой воде и вскрыли три корпуса авиационных двигателей. Содержимое состояло из бетонных блоков. "Удовлетворительный результат, мистер Сэндс. В высшей степени удовлетворительно. Я отправил полный отчет в Скотленд-Ярд.'

"Но вашим людям из Сан-Франциско все равно придется заплатить страховку, не так ли?" Я спросил его.

"О, да. Да, конечно. Но мы вернем его у компании "Деллимар". К счастью, на их счету в сингапурском банке имеется крупная сумма — выручка от продажи "Торре Аннунциата" и ее груза. Мы смогли заморозить его на время расследования. Я думаю, - добавил он задумчиво, - что мистеру Гандерсену было бы лучше посоветовать организовать перепродажу авиационных двигателей через другую компанию. Но там - самые продуманные планы... - Он улыбнулся, потягивая шерри. "Тем не менее, это была умная идея. Действительно, очень умно. В том, что оно потерпело неудачу, виноват исключительно мистер Пэтч — и вы, сэр,'

добавил он, глядя на меня поверх своего бокала. "Я запросил H.B. & K.M ... Что ж, посмотрим".

Мне не удалось повидаться с Патчем до того, как я покинул Питер Порт. Но я видел его три недели спустя, когда мы давали показания в возобновленном следственном суде. Он был все еще очень слаб. Обвинения против него уже были сняты; Гандерсен ускользнул из страны, а Берроуз и другие члены экипажа были только рады рассказать правду сейчас, ссылаясь на то, что они поддержали историю Хиггинса, потому что боялись его. Суд постановил, что потеря "Мэри Дир" произошла из-за сговора с целью мошенничества со стороны владельцев, Патч был освобожден от всякой вины, и все дело было передано в полицию для принятия мер.

В то время этому делу была придана большая огласка, и в результате этого Пэтчу дали командование "Вакомо", грузовым судном водоизмещением 10 000 тонн. К тому времени он и Джанет были женаты, но из-за нашей программы дайвинга мы не смогли присутствовать на свадьбе, и я не видел его снова до сентября следующего года. Мы с Майком тогда были в Эйвонмуте, готовились к погружению за обломками в Бристольском канале, а "Уакомо" пришел из Сингапура и пришвартовался через причал от нас. В тот вечер мы ужинали на борту с Патчем.

Я едва узнал его. Морщины исчезли с его лица, и, хотя сутулость никуда не делась, а волосы поседели на висках, он выглядел молодым и полным уверенности в своей форме с золотыми нашивками. На его столе стояла та же фотография в серебряной рамке, но внизу Джанет написала: "Моему мужу отныне запрещено путешествовать". А на стене в рамке висело письмо от корпорации H.B. & K.M. из Сан-Франциско.

Это письмо было вручено Джанет Снеттертоном на их свадебном приеме, а вместе с ним чек на & # 163; 5000 за участие ее мужа в разоблачении мошенничества — удивительно подходящая цифра! В то время мы с Майком работали над затонувшим судном у берегов Голландии, и когда мы вернулись, я обнаружил, что меня ждет похожее письмо вместе с чеком на 2500 фунтов стерлингов — в качестве некоторой компенсации за потерю вашего судна.

Тело Альфреда Хиггинса так и не было найдено, но в августе того же года металлическая шлюпка, на которой все еще оставались пятна синей краски, была найдена застрявшей в расщелине скал на южной стороне Олдерни. Море почти полностью разбило его. И последнее — запись в журнале "Морской ведьмы II", сделанная 8 сентября, сразу после того, как мы обнаружили затонувшее судно в Бристольском канале и подняли его на борт. Здесь написано: 11.48 — Грузовое судно "ВАКОМО" прошло мимо нас, направляясь в Сингапур и Гонконг. Сигнализировал нам: "Приветствую капитана Пэтча, и на этот раз он не пытается, повторяю, не пытается задавить вас ! Хорошее крушение!' Затем она трижды включила свою сирену, на что мы ответили сигналом противотуманной тревоги. Месяц спустя, когда "Морская ведьма II" была поставлена на зимовку, я начал этот отчет о гибели "Мэри Дир".


Конец.


Хэммонд Иннес


Атлантическая ярость


Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад


ЧАСТЬ I


Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ


РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.


ГЛАВА ВТОРАЯ


МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.


ЧАСТЬ II


Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.


‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.


ЧАСТЬ III


Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?


Хэммонд Иннес


Атлантическая ярость


Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад


ЧАСТЬ I


Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ


РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.


ГЛАВА ВТОРАЯ


МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.


ЧАСТЬ II


Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.


‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.


ЧАСТЬ III


Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?


Хэммонд Иннес


Атлантическая ярость


Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад


ЧАСТЬ I


Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ


РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.


ГЛАВА ВТОРАЯ


МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.


ЧАСТЬ II


Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.


‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.


ЧАСТЬ III


Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?


Хэммонд Иннес


Атлантическая ярость


Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад


ЧАСТЬ I


Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ


РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.


ГЛАВА ВТОРАЯ


МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.


ЧАСТЬ II


Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.


‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.


ЧАСТЬ III


Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?


Хэммонд Иннес


Троянский конь


ГЛАВА ПЕРВАЯ


ЛИЦО Из БАРБАКАНА

Я прочитал надпись на обратной стороне визитной карточки, а затем перевернул ее, чтобы посмотреть на имя. Пол Северин, Нит-стрит, 155, Суонси. Это казалось знакомым. Я еще раз взглянул на надпись на обороте. ‘Как адвокат уголовного суда, вы должны знать мое имя", - гласило оно. ‘Таким образом, вы поймете, насколько срочно я должен вас увидеть’. Далее следовали инициалы P. S. Пол Северин — "Суонси". Название и место шли рука об руку в моей памяти.

И тогда внезапно я понял, и я сказал своему клерку достать мне файл Daily Express . Это казалось невероятным. И все же это было не совсем неестественно. Я специализировался на защите преступников, и некоторый успех с теми, кого считали обреченными людьми, обеспечил мне определенную репутацию. Но это оскорбило мое чувство приличия, главным образом, я думаю, потому, что никому — и меньше всего адвокату — не нравится, когда его совесть создает проблемы.

Когда мой клерк вернулся с досье, он сказал: ‘Вы не хотите с ним встретиться, мистер Килмартин? Он кажется очень взволнованным. Это было все, что я мог сделать, чтобы помешать ему прийти прямо за мной.’

‘Через минуту, Хопкинс", - сказал я. ‘Через минуту’. Я взял у него файл и положил его на свой стол. ‘Как он выглядит, Хопкинс?’ Спросил я, просматривая страницы последних выпусков, работая в обратном направлении.

‘Он довольно невысокий джентльмен, немного полноватый. Его лицо бледное и выглядит немного небритым, а его нос — ну, мне он кажется немного семитским, как вы могли бы сказать, мистер Килмартин. На нем котелок и очки.’

- Что еще, Хопкинс? - спросил я. Я спросил.

‘Старый коричневый костюм и темно-синее пальто. Они оба очень грязные.’

‘Звучит не очень привлекательно’.

‘Нет, он выглядит настоящим старым денежным мешком. Я не думаю, что он англичанин.’

‘Его определенно зовут не так", - сказал я. Затем я нашел то, что искал, и понял, что был прав. Мистер Пол Северин разыскивался за убийство. Я отпустил своего клерка и сказал ему, что позвоню, когда буду готов принять своего посетителя. История была прямо в середине первой полосы. Когда мой взгляд скользнул вниз по колонке, все это вернулось ко мне, и там была фотография маленького толстого еврея, неопрятно одетого, с растрепанным пучком бороды, который придавал ему вид довольно пожилого козла. Он не носил очков, и даже на фотографии его глаза были центральной чертой мужчины, большие и широко посаженные под большим куполообразным лбом с густыми черными бровями. Подпись под фотографией гласила: ‘Это Пол Северин. Его разыскивает полиция.’

Я взглянул на дату — 2 февраля. Он был на свободе всего две недели. Это казалось долгим сроком для человека столь необычной внешности. Мой взгляд вернулся к истории. Вообще говоря, убийства в военное время не считаются особенно удачной копией. Во-первых, они делают жуткое чтение для всех тех, чьи близкие ежедневно сталкиваются со смертью, а во-вторых, война внезапно удешевляет жизнь, и читатель автоматически задается вопросом, из-за чего весь сыр-бор из-за еще одного убитого человека. Но некоторые убийства могут будоражить воображение даже во время войны, и это было одно из них.

Именно хладнокровная безжалостность этого сделала это новостью на первой полосе. Об этом даже было полстолбца в The Times, и я вспомнил, что это было темой статьи в Herald о деморализующем воздействии войны.

Я обратился к выпуску от 1 февраля, в котором на внутренней странице была опубликована история фактического убийства. Затем я перешел к своему файлу в The Times и в номере за эту дату обнаружил, как я и думал, половину колонки, в которой излагались голые факты по делу. Я быстро просмотрел это, чтобы освежить свою память. Настоящее имя Поля Северина было Франц Шмидт. Австрийский еврей, он бежал в Англию после аншлюса по фальшивому паспорту. Он отправился в Уэльс и установил контакт с семьей своей жены, у которой была небольшая штамповочная мастерская недалеко от Суонси. Хотя его жена была мертва, эти люди, казалось, сделали все возможное, чтобы помочь ему. Они разрешили ему использовать небольшую мастерскую на своих заводах, чтобы он мог продолжать эксперименты, которыми он занимался в Австрии — он был инженером. Они нашли ему недорогое жилье в лучшем квартале города и сделали все, чтобы он чувствовал себя как дома. А затем, когда деньги, которые ему удалось вывезти из Австрии, иссякли, они поселили его и его дочь в своем собственном доме и финансировали его эксперименты.

Таков был фон, на котором было совершено убийство. Именно доброта и великодушие этой валлийской семьи по отношению к беженцу сделали это таким ужасным. Главой семьи был Эван Ллевеллин, брат жены Шмидта. Остальная часть семьи состояла из жены и матери Ллевеллина. Эван Ллевеллин, похоже, был великодушным. Старшая миссис Ллевеллин рассказала журналистам, что она всегда не доверяла Шмидту, не доверяла использованию другого имени и подозревала, что ее дочь на самом деле умерла не от пневмонии. Шмидт, по ее словам, с самого начала оказал сильное влияние на ее сына. Он всегда просил у него больше денег на свои эксперименты, и она сказала, что большая часть капитала семьи Ллевеллин была потрачена таким образом.

Само убийство было необычным и жутким. Тело Эвана Ллевеллина было обнаружено мастером цеха в главном штамповочном цехе. Автоматическое сверло пронзило его череп, и, пронзенное, как энтомологический образец, его тело было неподвижно согнуто над машиной. Это был своеобразный способ убить человека, который мог понравиться только инженеру, понимающему, как работать с машинами. Оказалось, что и Ллевеллин, и Шмидт работали допоздна. Когда прибыла полиция, в кабинете Ллевеллина все еще горел свет, а планы некоторых штамповок для авиационных пушечных установок, над которыми он работал, все еще лежали на его столе. Шмидт не вернулся в ту ночь, и, фактически, его больше никто не видел. Сейф был вскрыт, и, по свидетельству бригадира, было похищено более 1000 долларов наличными, что составляет недельную заработную плату рабочих.

Дело казалось достаточно ясным. Я повернулся обратно к своему столу, и мой взгляд упал на телефон. Я колебался. Я не сомневался в причине, по которой Шмидт пришел ко мне. Но я еще никогда не защищал никого, кого считал виновным в преднамеренном хладнокровном убийстве. Честно говоря, я не хотел видеть этого человека. Мое воображение, всегда чересчур живое, могло так ясно представить того негодяя, который подружился с ним, пронзенного одним из его собственных станков, и я испытал ужасное чувство отвращения при мысли о встрече с Францем Шмидтом лицом к лицу. Я сделал шаг к телефону, мой разум принял решение.

В этот момент из приемной донесся звук потасовки, и дверь моей комнаты распахнулась, впуская пожилого еврея в котелке. Позади него я мельком увидел возмущенного Хопкинса, бормочущего объяснения. ‘Я должен извиниться за то, что вот так вторгся к вам, мистер Килмартин’. Мужчина говорил по-английски довольно приятным тоном. На секунду это чувство отвращения охватило меня — отвращение, смешанное почти со страхом. А потом настроение испортилось, и внезапно я увидел, что на моем теплом красном Аксминстере стоит не хладнокровный убийца, а грязный, одинокий старик, за которым полиция охотилась две недели. Я вспомнил, что ни один человек не должен быть осужден до того, как его выслушают в его собственную защиту. Очевидно, он пришел ко мне, чтобы сказать то, что должен был сказать, и я знал, что у меня не было права передавать его полиции неуслышанным.

‘Все в порядке, Хопкинс", - сказал я. И когда дверь закрылась, я махнул моему посетителю на стул по другую сторону моего стола.

Когда он вышел вперед, он снял шляпу и очки. Я приостановился, собираясь сесть, и взглянул на фотографию, которая смотрела на меня из файла Daily Express. Не было никаких сомнений относительно личности моего посетителя. Все, чего ему не хватало, это бороды.

‘Я вижу, вы узнали меня", - сказал он, садясь напротив меня. Его глаза встретились с моими. Они были большими, темными и странно яркими. Он выглядел как торговец подержанной одеждой, с его желтоватым лицом, посиневшим на подбородке из-за щетины, которая когда-то была его бородой, и плохо сидящей одеждой. Но, глядя в эти темные глаза, я видел только интеллект этого человека. За этой неописуемой внешностью скрывался отличный мозг, и у меня возникли ужасные сомнения. И все же, когда он заговорил, он казался достаточно вменяемым. Он снова извинился за то, что вломился в мою комнату. Его голос был мягким , музыкальным и очень своеобразным, с акцентом, окрашенным австрийским и валлийским, и обычным недостатком людей его расы. ‘Я опасался, - объяснил он, - что ваш природный гражданский инстинкт может возобладать над соблюдением кодекса вашей профессии. Я надеюсь, вы примете мои извинения.’

Я кивнул. Я достал свой портсигар и закурил сигарету. Я чувствовал, как его глаза наблюдают за мной.

‘Я обвиняюсь в особо жестоком преступлении’, - продолжил он. ‘Если бы я это сделал, я не мог бы ожидать милосердия ни от кого. Я надеюсь, вы простите меня за опасения, что вы можете быть слишком поспешны в своих суждениях. У меня есть особая причина пока не желать попадать в руки полиции. Я пришел к вам, потому что должен кому—то довериться - кому-то, на чье благоразумие я могу положиться. Более того, это должен был быть кто-то, чье мнение имело некоторый вес в официальных кругах.’

На этом я остановил его. ‘Даже если бы вы убедили меня, что невиновны в этом преступлении, ’ сказал я, ‘ не в моей власти убедить полицию — ничто, кроме прямого алиби, этого не сделает’.

Он медленно покачал головой, и его довольно полные губы изогнулись в кривой улыбке. ‘Я пришел к тебе не по этой причине", - сказал он. ‘Хотя я буду надеяться, что, если придет время, ты согласишься защищать меня. Нет, я пришел сюда, потому что, внимательно следя за вашими делами — в часы досуга я был кем—то вроде студента криминологии, - я посчитал вас человеком достаточно разборчивым, чтобы знать правду, когда вы ее услышите. Я считал вас также человеком большой решимости — более того, большого упорства — однажды убежденным в справедливости дела. Упрямое упорство вашей натуры - секрет вашего успеха в баре. Прошу прощения за этот анализ вашей карьеры. Я пытался объяснить, почему я пришел к вам. Я хочу рассказать историю, в которую мало кто поверит, действительно, очень немногие, поскольку она исходит из уст человека, который, как предполагается, совершил особо жестокое убийство. Но у вас был большой опыт общения с преступниками и некоторое понимание убийц. Если вы не верите мне, никто не поверит. Но я чувствую, что, если я смогу убедить вас, найдется один человек безупречной честности, который не успокоится, пока не разоблачит раковую опухоль, залегшую глубоко в сердце этой великой страны.’

Ближе к концу он несколько разволновался, и я все время ощущал, что эти темные яркие глаза, не мигая, устремлены на меня. ‘Ты говоришь загадками", - сказал я. ‘Возможно, вы будете немного более откровенны’.

Затем он рассказал мне свою историю. Это была странная фантастическая история. И когда он оставил меня, я не мог решить, была ли это история сумасшедшего или правда. Это должно было быть одно или другое, потому что я был убежден, что это была правда, насколько он ее видел. Но то ли напряжение последних нескольких лет сломало великий мозг, то ли все, что он мне рассказал, произошло на самом деле, я не мог решить. Но это все, что я знал. Это не было настолько странной или фантастической историей, чтобы этого не могло произойти. И хотя логика отвергала это как историю о человеке, чей мозг стал неуравновешенным, мои знания психологии утверждали, что спокойная, прямая манера, в которой он рассказал это мне, была доказательством его реальности.

Это была не просто история убийства. Это была история всей его жизни. Сидя там, в кресле напротив моего стола, с отблесками камина, играющими на его лице, он был достаточно убедителен для меня, чтобы согласиться ничего не говорить полиции в течение недели, когда он снова придет навестить меня.

Но именно конец его истории ослабил мою веру во все остальное. Он поднялся, чтобы уйти. И его голос внезапно стал взволнованным, а глаза вспыхнули отблеском огня, горевшего в них. ‘Если я не приду к вам в следующий понедельник, - сказал он, - не могли бы вы зайти ко мне домой и снять лицо с барбакана?" Ты умный. Ты поймешь. Ключ к разгадке - конусы руннеля.’ После спокойной прозаичности, в которой он рассказал мне свою странную, но последовательную историю, этот переход к мелодраматизму стал для меня чем-то вроде шока.

Я сказал ему об этом, и он улыбнулся своей довольно кривой усталой улыбкой и сказал: "Я не верю, что вы будете так думать в следующий понедельник. У меня такое чувство, что я тебя больше не увижу.’

‘Но когда полиция поймает тебя, я приду и увижу тебя, и мы договоримся о твоей защите’.

Он пожал плечами. ‘Возможно’, - сказал он. ‘Это хорошо с вашей стороны. Но я боюсь не полиции. Когда я сказал вам, что за планами, помимо Calboyd Diesel Company, охотился кто-то еще, я не шутил. Германия тоже хочет их. Они обнаружили, что я не умер, и то, что сказал им Фриц Тессен, разожгло их аппетиты. Но если бы я сказал вам, кем были их агенты в этой стране, вы бы посмеялись надо мной, и я был бы дискредитирован в ваших глазах. Но когда я умру, ты узнаешь это, и тогда ты узнаешь, кто убил моего друга Ллевеллина. Прощайте, мистер Килмартин."Он протянул руку и, когда я пожал ее, сказал: "Я не знаю, как вас отблагодарить за то, что вы так терпеливо выслушали меня. Я надеюсь увидеть вас в следующий понедельник. Если нет, ты обещаешь зайти ко мне домой?’

Его лицо было совершенно серьезным. Я кивнул. Я не мог поступить иначе. Его хватка на моей руке усилилась. ‘Я думаю, вы обнаружите, что это дело не для полиции — поначалу’. Затем он порылся в кармане и вытащил конверт. ‘Это письмо для моей дочери Фрейи, когда ты найдешь ее. Адрес моего жилья написан в углу.’ Он положил его на мой стол и, надев очки и взяв свой котелок, повернулся и вышел из моего кабинета.

Я сел и попытался разгадать это за чашкой чая. История этого человека была убедительной, по крайней мере частично. Я не мог поверить, что он был убийцей. Его замечание о том, что Эван Ллевеллин был крупнее и моложе его самого, и о невозможности того, что он держал его под дрелью одной рукой, в то время как управлял ею другой, было достаточно здравым. И все же это было фантастически. Все это о нацистских агентах, охотившихся за его планами с дизельным двигателем, и об убийстве, которое было подставой, чтобы убрать его с дороги. Если бы они хотели убрать его с дороги и были готовы убить человека для достижения своих целей, это было бы конечно, было бы намного проще и увереннее убить его? Кого он подозревал в том, что он нацистский агент, что я должен смеяться над обвинением? И вся эта чушь о том, как компания Calboyd Diesel исказила его выступление в Министерстве авиации, заявив, что они тестировали его двигатель и сочли его чудаком. Для него эта история была достаточно реальной. В этом я был уверен. Но он смотрел на события искаженным умом. До момента его побега из концентрационного лагеря история, безусловно, была точной, но остальное, хотя и основывалось на правде, казалось окрашенным неуравновешенным умом. Бог знает, что он перенес в том концентрационном лагере! Он не вдавался в подробности о тех двух месяцах. Но, судя по тому, что я слышал о других подобных лагерях, этого было бы достаточно, чтобы нарушить равновесие чувствительного и блестящего ума.

Но потом был тот момент, когда Ллевеллин был сильнее его. Повинуясь внезапному порыву, я снял трубку и попросил свою машинистку попытаться соединить меня с инспектором Криш-ем в Скотленд-Ярде. Кришем был в деле и знал достаточно об этом деле, чтобы ответить на мой запрос. ‘Мы осознали эту трудность", - сказал он. ‘Но мужчины были в дружеских отношениях, и для Шмидта не составило бы труда заставить Ллевеллина наклониться, чтобы осмотреть что-нибудь под дрелью. Под ним была найдена часть орудийной установки. Более вероятно, что Ллевеллин наклонился, чтобы что-то отрегулировать, а Шмидт воспользовался случаем и потянул рычаг сверла на себя. В чем ваш интерес в этом деле?’ Я поспешно объяснил, что это заинтересовало меня и я хотел прояснить вопрос, который меня беспокоил. Я повесил трубку, прежде чем он смог задать еще какие-либо вопросы.

Что ж, это устранило эту трудность. Я был дураком, что не додумался до этого сам. Чем больше я думал об этом, тем меньше мне это нравилось. Я мог представить себе этот длинный штамповочный цех с низким потолком именно таким, каким Шмидт описал его мне всего несколько минут назад. Он был бы завален станками, и на пропитанном маслом полу лежали бы металлические изделия странной длины и формы, и эхом отдавались бы глухие звуки шагов, когда Шмидт поднимался из своей мастерской, чтобы проводить Ллевеллина домой. И Ллевеллин показал бы Шмидту установку оружия, над которой он работал. Возможно, она была завершена, за исключением еще одного или двух отверстий, и он перенес ее к дрели, включил станок, а затем наклонился, чтобы отрегулировать положение крепления. И Шмидт, стоящий рядом с ним, без наличных и размышляющий о будущем, но знающий, что в сейфе лежит целая недельная зарплата, а ключ в кармане Ллевеллина, решил убить его под влиянием момента, когда увидел, как темноволосая голова мужчины оказалась прямо под вращающимся наконечником дрели. Должно быть, так это и произошло. И я был единственным человеком, который знал, где был Шмидт. Я посмотрел на конверт на моем столе. На меня уставилось имя Фрейи Шмидт, написанное аккуратным ученым почерком. А в правом верхнем углу был его адрес — Грик-стрит, 209, Лондон, W.L. Мне нужно было только позвонить Криш-Хэму и дать ему этот адрес, и к вечеру Шмидт был бы в безопасности за решеткой.

Даже сейчас я удивлен, что не сделал этого. Меня остановил не тот факт, что я обещал подождать до следующего понедельника, прежде чем что-либо предпринимать. Если бы я думал, что этот человек опасен, я бы не колебался. Я думаю, это было то письмо его дочери. Я чувствовал, что должен сначала выследить ее или, по крайней мере, попытаться доказать к собственному удовлетворению, правдива ли история Шмидта. Я не мог не вспомнить, что он убедил меня в то время. Только мелодраматическое завершение интервью поставило под сомнение остальную часть истории. Я должен попытаться доказать это тем или иным способом. Но как я мог? Это была самая необычная часть истории. Он не предложил мне алиби или чего-то конкретного в этом роде. Его история заключалась в том, что он зашел в штамповочный цех, увидел тело Ллевеллина, зашел в офис и увидел открытый сейф, в котором не было денег, и сразу понял, что его подставили.

Я закурил сигарету и попытался обдумать это. Затем я взял письмо и провел карандашом под клапаном. Внутри был один-единственный лист бумаги. Я просмотрел его, а затем положил обратно в конверт и снова заклеил клапан. Нежное прощание мужчины со своей дочерью. Эти фразы сейчас всплывают в моей памяти, и всякий раз, когда я думаю о них, у меня возникает чувство вины за то, что я вторгся во что-то очень ценное для двух людей, которые много страдали и сильно любили друг друга. Каким бы коротким оно ни было, в письме было сказано все это нужно было сказать, и слова остаются со мной как нечто очень красивое. Ощущение надвигающейся смерти этого человека было совершенно ясно видно между строк. Он не боялся смерти. Но он боялся за безопасность своей дочери перед лицом опасности, в нереальность которой, читая письмо, я не мог поверить. Этот страх проявился в постскриптуме, который гласил: "Человек, которому я оставила это письмо, - мистер Эндрю Килмартин. Он знает мою историю и будет располагать всей информацией, которую я получил о Них до момента моей смерти. Он даст тебе совет. Но пока они не будут разоблачены, пообещай мне бросить работу и исчезнуть. Я не успокоюсь, если буду думать, что ты в опасности.’

Прочитать это письмо означало почувствовать, что он счел необходимым вернуться в мои покои, чтобы заставить колеблющегося человека выполнить свое обещание. Как я мог позвонить Криш-Му после прочтения того письма? Это не было письмом сумасшедшего — или было? Эта красота, эта искренность могут быть результатом безумия. Я уже сталкивался с подобными случаями раньше. Если бы только он сказал мне, где я мог достать Фрейю Шмидт. Она придерживалась правды по этому поводу. Но он не сказал мне ничего, что помогло бы мне сделать следующий шаг, кроме этой мелодраматической чепухи о том, что нужно забрать лицо из барбакана, а ключом к разгадке являются конусы руннела.

В этот момент вошел секретарь, чтобы сообщить мне, что суд только что позвонил ему, чтобы сказать, что дело Rex v . Леди Палмер будет заслушана на следующий день, а не в четверг. Это было дело об опасном вождении, и хотя я не предполагал, что оно займет много времени, это было одно из тех хлопотных дел, к которым нужно много готовиться. Изменение даты потребовало, чтобы я приступил к этому немедленно. Я решил пока ничего не предпринимать по поводу Шмидта. Я дал слово, и там было то письмо. Я был убежден, что он не опасен.

Я провел большую часть следующего дня в суде и, вернувшись, обнаружил, что в последний момент меня проинформировали по делу о торговле наркотиками, которое должно было слушаться в Олд-Бейли в четверг, причем К.К., который изначально был проинформирован по этому делу, внезапно перешел на службу в Министерство снабжения. Этот наплыв работы дал мне мало времени для рассмотрения дела Франца Шмидта. Но я смог сделать один запрос. В среду вечером я зашел в Клахан, который находится довольно близко от моих комнат в Храме. Я выпил с одним или двумя из Флота Уличные мальчишки, которых я знал и которых мне представили в отделе прессы Министерства авиации. На случай, если ему удастся что-нибудь выяснить, я попросил его узнать, известно ли отделу контрактов Министерства авиации что-нибудь о человеке по имени Франц Шмидт или Пол Северин, и если да, обращались ли они в компанию Calboyd Diesel Company и им сказали, что он чудак. ‘О, вы ожидаете, что вас проинформируют, не так ли?’ - сказал он. Затем он повернулся к остальным и сказал: ‘Для вас, ребята, есть небольшая новость — мистер Килмартин будет защищать Франца Шмидта’.

Я пожал плечами. ‘Я так не думаю", - сказал я. ‘Мне просто интересно, вот и все’. Мой тон был окончательным, и они приняли это таким образом. Но этот парень позвонил мне в пятницу утром, как раз когда я уходил в суд, чтобы сказать мне, что я был совершенно прав. В июле 1939 года некий Пол Северин обратился в Министерство авиации с просьбой провести испытания для использования в самолетах дизельного двигателя его производства. Он объяснил, что он был намного легче любого из существующих в настоящее время в результате использования специального сплава, который он обнаружил. Он был очень скрытен по поводу сплава и выдвинул множество условий относительно того, как они должны его протестировать. Он не выпускал двигатель из виду. Затем Министерство авиации связалось с компанией Calboyds, которая занималась всеми их экспериментами с дизельными двигателями, и спросило их, знают ли они о Северине. Они ответили, что он уже обращался к ним и что они протестировали двигатель. Металл, который он использовал, был хорошо известным прочным сплавом, и он, по их мнению, не был достаточно прочным, чтобы выдержать давление, которое ему пришлось бы выдержать. Они описали его как чудака, который был немного неуравновешенным.

Что ж, это была одна часть его истории, подтвержденная. Но была ли его интерпретация этого правильной? Его точка зрения заключалась в том, что крупная промышленная фирма обманула его ожидания, пытаясь заставить его напрямую продать им чертежи и секрет сплава. Но предположим, что выводы Кэлбойдса были правильными? У меня не было времени вдаваться в подробности, и я решил подождать до понедельника. Если он тогда не объявился, это дело для полиции.

Я завершил дело о наркотиках в понедельник утром и вернулся в свои покои несколько подавленным. Дело с самого начала было безнадежным, и поскольку с началом войны сводок стало намного меньше, мне нравилось добиваться успеха с теми, которые я получал. Шмидт так и не позвонил. Я вышел и пообедал в Simpson's на Стрэнде в качестве противоядия от депрессии. Я вернулся в свои покои только после трех. Шмидт все еще не прибыл. Я сидел в своем кабинете и курил сигару. Краткий период работы исчерпал себя. У меня не было ни одного случая в перспективе. Я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь, не ли кто-нибудь входит в приемную. Я пил чай. По-прежнему не было никаких признаков Шмидта. Я отпустил Хопкинса и машинистку. Им ничего не оставалось делать.

К пяти часам я уже не ждал его прихода с нетерпением. Я знал, что он не придет, и мне было интересно, что мне делать. Самым очевидным решением было связаться с полицией. Но я вспомнил его слова о том, что сначала полиция не сочла это делом. И там было то письмо. Этот человек казался таким уверенным, что он умрет. Я был обязан ради него съездить к нему в берлогу и навести несколько справок. Тем не менее, это было полицейское дело. Я должен, по крайней мере, уговорить Криш-Эма пойти со мной. Я поднялся со своего стула у камина и подошел к телефону. Я колебался, прежде чем поднять трубку. Эта чушь о лице из барбакана и о том, что ключ к разгадке - конусы раннела. Я мог слышать мягкий сардонический смешок Криш-Ма. Он был твердолобым человеком, который верил в факты — и ни во что другое. Он, конечно, пришел бы, но сразу сказал бы, что этот человек сумасшедший, и его единственным интересом было бы отследить местонахождение Шмидта.

Вместо этого я подошел к двери и взял шляпу и пальто. Приняв решение, я поспешил из своих покоев вверх по Миддл-Темпл-лейн и поймал такси на Флит-стрит. Мы пробежали по затемненному Стрэнду и через Сент-Мартин-лейн к Кембридж-серкус. Меня высадили у заброшенного дома, практически напротив служебного входа в лондонское казино. Когда-то это был магазин, но окна были заколочены, и помещение выглядело закрытым. Я расплатился с такси, а затем направил фонарик на дверь. Цифры 209 выделялись черным цветом на потрескавшейся зеленой краске, а ниже была маленькая табличка с надписью ‘Айзек Лейнстер, портной по индивидуальному заказу’. Я нашел электрический звонок, который потерял свое покрытие, и позвонил. С другой стороны двери не доносилось ни звука. Я подождал, а затем позвонил снова. Никто не ответил. Я постучал в дверь. Затем я отступил назад и посмотрел вверх. Старый кирпичный фасад дома возвышался надо мной, пустой и отвесный.

Я снова поводил фонариком над дверью в поисках другого звонка и увидел, что она не совсем закрыта. Я нажал на нее, и она открылась. Я вошел и оказался в пустом коридоре с двумя мусорными баками, ведущем к лестнице без ковра. Я колебался. Я был не в восторге от того, что зашел в дом на Греческой улице, который я не знал. Но в конце концов я поднялся по лестнице и на втором этаже нашел дверь с надписью "Айзек Лейнстер’, а под ней виднелась полоска света.

Я постучал и услышал шарканье ног по голым половицам. Дверь распахнулась, и маленький человечек с толстыми губами и лысой головой уставился на меня маленькими глазками-бусинками. ‘Чего ты хочешь?’ - спросил он.

‘Извините, что беспокою вас, - сказал я, - но я ищу своего друга, который живет здесь’.

‘Ват - это ’это ним?’

Я колебался. Как его звали? Он, конечно же, не выдал бы его за Северина? Затем в мгновение ока я вспомнил, что он рассказывал мне о своем происхождении. ‘Мистер Фрэнк Смит", - сказал я и начал описывать его.

Другой поднял руку. ‘Я знаю. Но мистера Смита сейчас здесь нет. ’E’как ’ad произошел несчастный случай и находится в госпитале.’

- В какой больнице? - спросил я. Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Откуда я знаю?" - пожаловался он. ‘В четверг сюда заходит джентльмен, говорит, что он из больницы и может забрать одежду мистера Смита. Чего ты хочешь?’

‘Что ж", - сказал я. ‘Я оставил ему несколько довольно важных научных работ. Он обещал вернуть их мне к прошлой пятнице, и я должен выступить с докладом о них завтра вечером.’

Он оглядел меня с ног до головы, а затем сказал: ‘Вуаль, тебе лучше подняться и поискать их. Еще три дня, и вы бы опоздали. Срок аренды истекает в четверг, и мне придется убрать весь этот хлам, ты найдешь дверь открытой. Это прямо на вершине.’ И с этими словами он закрыл дверь.

Я продолжал подниматься по лестнице и в конце концов добрался до верхней площадки, с которой деревянная лестница, очевидно, установленная позже, резко поднималась к выкрашенной в зеленый цвет двери. Я взобрался на это и постучал в дверь. Ответа не последовало, поэтому я дернул за шнурок защелки и вошел в помещение, которое, по-видимому, было пентхаусом. Я включил свет. Это была довольно просторная комната с потолком, переходящим в световое окно, которое было заколочено из-за затемнения. Вероятно, он был построен как студия, поскольку в его конструкции были проблески искусства, которые заметно отсутствовали в остальной части дома.

Мебель, похоже, была добыта на рынке подержанных вещей. В углу под окном стояла двуспальная кровать из латуни и чугуна, два старых кухонных стула, неудобное на вид викторианское кресло с очень грязной салфеткой под макароны, комод из простого дерева и маленький столик красного дерева, который когда-то был хорошим, но теперь был расколот прямо посередине. В дальнем углу была раковина, наполовину заполненная грязной посудой. Место было неописуемо грязным и очень неопрятным. По всему полу были крошки, там, где паразиты добрались до буханки, которая лежала, крошась, на столе.

Я огляделся в некотором замешательстве. ‘Зайди ко мне домой и забери лицо из барбакана", - сказал Шмидт. Барбакан был внешней защитой замка. Как в этой лачуге мог быть барбакан? Не было никаких фотографий, и не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало барбакан. Я нигде даже не мог разглядеть лица. Чувство разочарования охватило меня. В последнее время я был так занят, что не потрудился обдумать значение слов Шмидта. Или это был просто бред неуравновешенного мозга?

Я подошел к комоду и выдвинул один из ящиков. В нем была одежда и несколько носовых платков, которые были чистыми, на них остались складки от глажки, хотя они были перепутаны с остальными. Я проверил следующий ящик, и здесь снова чистая одежда была свалена в неопрятную кучу. Мужчина из больницы, должно быть, спешил в поисках подходящей одежды. Но почему он должен был так спешить?

Я повернулся и снова окинул взглядом комнату. Это было неопрятно, но неопрятность была методичной. Постельное белье было смято и свободно болталось там, где матрас был откинут, потрепанный линолеум был загнут по всем стенам, а книги в маленьком книжном шкафу у камина были расставлены не так, как надо. Комната не была неопрятной, потому что в ней жили. Он был неопрятным, потому что кто-то тщательно его обыскал.

Небольшая стопка книг на полу привлекла мое внимание, потому что на обратной стороне я заметил женское лицо, и это внезапно натолкнуло меня на идею. Я подошел и поднял его. Это была Этель М. Делл. Я опустился на колени и медленно осмотрел книжный шкаф. На второй полке, в пачке из пяти штук, которая была перевернута вверх дном, я нашел то, что искал. Это был недавно купленный триллер, и на куртке было мужское лицо, обрамленное барбаканом. Он назывался "Лицо из барбакана" и был написан Митчелом Кливером. Я встал и пролистал страницы. Но там не было никакого письма, ничего написанного. Я почувствовал разочарование. Затем я начал размышлять о том, что Шмидт имел в виду под конусами раннела. Я подумал, что, возможно, это название другой книги.

Когда я наклонился, чтобы пробежаться по нижней полке, я услышал звук закрывающейся двери и сразу же осознал дом, который скрывался в темноте подо мной. Я встал и направился к двери. Все было тихо, как в могиле. Затем внезапно скрипнула ступенька, а затем другая. Я услышал скрип перил и, в тишине, я мог слышать глубокое дыхание мужчины на лестнице подо мной. Я подумал о человеке, который обыскивал комнату до меня. Искал ли он то, что я нашел?

Я выключил свет и стал ждать. Спрятаться было негде. Теперь я мог совершенно отчетливо слышать дыхание мужчины, когда он поднимался на лестничную площадку прямо подо мной. Они наблюдали за домом или это был один из людей, которые там жили? Почему Шмидт был так уверен, что умрет? Мужчина достиг площадки, и я почувствовал, как он поворачивает к последнему пролету. Я собрался с духом. Опираясь на перила, я мог использовать свои ноги.

‘Там есть какой-нибудь фургон?’ Это был голос еврейского портного. Чувство облегчения затопило меня. ‘Да, я как раз спускаюсь", - сказал я и включил свой фонарик. Он стоял на лестничной площадке внизу, запрокинув ко мне безволосую голову.

‘Ты получил то, что хотел?’ он спросил.

‘Да, спасибо", - сказал я, спускаясь по лестнице. ‘Я забрал бумаги, а также книгу, которую я ему одолжил’.

Он кивнул. ‘Если увидишь его, скажи ему, что я должен буду сдать комнату в четверг, если он не заплатит мне арендную плату за следующий век’. Человек, которому досталось жить, да? Но я буду хранить эти вещи в своем магазине еще неделю, скажи ему. Я не хочу быть ’ярым’.

Я поблагодарил его и поспешил вниз по лестнице.


ГЛАВА ВТОРАЯ


СООБЩЕНИЕ ПРИХОДИТ И УХОДИТ

К тому времени, как я добрался до подножия лестницы, я почти бежал. У меня был фонарик, но за пределами этого успокаивающего луча дом давил на меня, темный и безмолвный. Пустые дверные проемы на лестничных площадках, казалось, подались вперед, чтобы посмотреть, как я прохожу, тени отскочили назад, когда я посветил фонариком, а стены вернули мне звук моих шагов, как будто, как бы я ни спешил, я никогда не должен покидать дом. Это была детская фантазия. Но чужой дом похож на этот. Пока вы игнорируете его, он не обратит на вас внимания. Но как только вы осознаете это, оно смыкается вокруг вас, окрашивая ваше воображение своей собственной атмосферой. Этот дом был недружелюбен, и я с чувством облегчения открыла дверь и вышла на Греческую улицу.

Но даже на улице я не мог избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Было очень темно, и дома возвышались по обе стороны, глухие, как стены. Я скорее почувствовал, чем увидел движение людей вокруг меня. Они были смутными тенями, различимыми только при мерцании факела, пока внезапно не появились в свете моего собственного факела, прошли мимо меня и снова были поглощены темнотой. Со мной заговорил женский голос, и на мгновение я увидел рядом со мной белые черты лица с красными губами, когда она посветила фонариком на свое лицо. И все время, пока я шел к Шафтсбери-авеню, у меня было такое чувство, что за мной наблюдают. Это было так, как будто за мной следили.

Я был настолько уверен в этом, что резко повернул налево в сторону Чаринг-Кросс-роуд и проскользнул в дверь табачной лавки. Несколько фигур прошли по тротуару. Никто из них с тревогой не вглядывался вперед и не спешил, как будто хотел кого-то догнать. Мысленно я взял себя в руки. Дом и мое открытие, что комнаты Шмидта были обысканы, очевидно, действовали мне на нервы. Я начал думать о еде и остановился на Хенаросе на другой стороне Чаринг-Кросс-роуд.

Я покинул укрытие табачной лавки и продолжил свой путь по тротуару. Когда я вышел на Чаринг-Кросс-роуд, меня остановил поток людей, пересекавших мой путь. Они были задержаны машиной и только что перешли дорогу. И когда я притормозил, мужчина, спешащий в направлении Кембридж-серкус, врезался в меня. Мне едва удалось удержаться на ногах, и я почувствовал, как книга выскользнула у меня из-под руки. Я отчаянно вцепился в него, и он упал на землю. ‘Мне так жаль", - произнес голос. Свет фонарика упал на книгу, которая лежала лицевой стороной вверх на грязном тротуаре, и мужчина быстро наклонился , чтобы поднять ее. Я увидел руку, метнувшуюся в луч фонарика, когда я нырнул за книгой. На костяшках пальцев виднелась белая линия шрама. Пальцы почти сомкнулись на нем, когда ноги прохожих внезапно придвинулись ближе, и чья-то нога ударила по нему, подталкивая его ко мне по тротуару. В одно мгновение моя рука сомкнулась на нем.

Я выпрямился, кровь барабанила у меня в ушах. Мужчина сказал: ‘Извините, я боюсь, что это испачкалось’. Я направил на него свой факел, но он исчез в толпе. Этот инцидент оставил у меня неприятное чувство. Либо я был дураком, либо человек, который обыскивал берлогу Шмидта, не смог найти то, что, как он знал, там было, и ждал, придет ли кто-нибудь, чтобы показать ему, что это такое. Я поспешил через Чаринг-Кросс-роуд на Нью-Комптон-стрит. Я вспомнил, как еврей Исаак Лейнстер замешкался у подножия лестницы, ведущей в комнату Шмидта, пока я стоял и ждал его наверху. Я вспомнил также, как он поднимался по лестнице из своей комнаты так тихо, что я слышал его дыхание, а не шаги. Каким бы маленьким он ни был, он был тяжелым человеком, а лестница не была покрыта ковром. И была недружелюбная настороженность дома, каким я его оставил. Было ли это все плодом воображения?

Я повернул ко входу в Хенарос, и в теплом дружелюбии этого места мои страхи растаяли. Заказывая ужин, я подумал о том времени, когда мне было страшно в Дартмуре без всякой видимой причины. Все может показаться любопытным, если ваши чувства настроены на неверное истолкование. Я тщательно выбирал свой ужин. Затем, стерев грязь с обратной стороны книги, я открыл ее и начал просматривать в поисках какой-нибудь пометки, которая указала бы на то, что я ожидал найти.

Там ничего не было. Страницы были такими же нетронутыми, какими были, когда Шмидт купил книгу, хотя и запачканными по внешним краям там, где она упала на тротуар. Там не было карандашных пометок, и хотя я усердно просматривал его от корки до корки, одновременно пытаясь адекватно разобраться с курсами, как они были разложены передо мной, я не смог увидеть никаких признаков каких-либо пометок или булавочных уколов под выделенными словами. В конце было несколько пустых страниц, но на них не было ни пометки. К тому времени, как я добрался до the sweet, я решил, что единственное, что можно сделать, это дочитать книгу до конца. В написании должен быть какой-то ключ. Я обратился к заголовкам глав и просмотрел их, чтобы посмотреть, подсказывают ли они что-нибудь. Некто по имени Крэнстон развивает сообщение, казавшееся многообещающим.

Я доел "забальоне" и, заказав к кофе "Гран Марнье" и закурив сигарету, уселся, чтобы выяснить, что именно Шмидт хотел, чтобы я нашел в книге. В своем роде это было хорошо, и хотя я погрузился в это ближе к середине, вскоре я был поглощен поисками представителя M.I.5 по имени Крэнстон, поскольку он был уверен, что сообщение было оставлено для него неким Барри Хэнсоном, который был убит. Единственная зацепка, которая была у Крэнстона, была дана ему в телефонном разговоре, который состоялся у него со своим другом несколько дней назад. Хэнсон сказал ему, что он взялся за что-то довольно крупное, и что, если его уберут, Крэнстон найдет все подробности у Подставного лица Востока. Барри Хэнсона должным образом прикончили, и Крэнстон рысцой помчался в свою берлогу, чтобы найти Номинального главу "Востока". И именно здесь я начал видеть сходство между моим собственным опытом и опытом Крэнстона. Конечно, Крэнстон собирался покинуть раскопки Хэнсона, так и не найдя того, что хотел, как вдруг ему на глаза попалась книга под названием Подставное лицо Востока . Он просмотрел его, и в конце были пустые страницы. Он отнес его обратно в M.I.5 и поместил чистые страницы под лампу с парами ртути. Сообщение, которое было написано в растворе антрацена и было невидимо невооруженным глазом, затем стало флуоресцирующим, и его можно было сфотографировать. Все это было о секретной организации, возглавляемой персонажем, описанным как Лицо из Барбакана.

Я отложил книгу и обнаружил, что мой кофе остыл. Я медленно потягивал ликер, а затем, отметив отрывок карандашом, перешел к концу книги. На меня смотрели чистые страницы, на которых не было никаких пометок. Возможно ли было, что, если бы их поместили под ртутную лампу, были бы видны невидимые письмена? Технически я предполагал, что это вполне возможно. Но все это было слишком абсурдно. У меня было то безмятежное чувство благополучия, которое приходит после хорошей еды. Шмидт признался в интересе к криминологии. Принимал ли его интерес форму чтения триллеров и детективных историй, а затем попыток перенести их в реальную жизнь? Это был своего рода перегиб, с которым может столкнуться человеческий мозг. Я почти мог бы быть Крэнстоном, рыщущим по чужим берлогам с чувством, что меня могут убить в любой момент.

Я подумал о Дэвиде Шиле, который управлял фотостудией и фотолабораториями на Шафтсбери-авеню. Это было всего в нескольких минутах ходьбы. И у меня возникло внезапное желание посмотреть, дошел ли Шмидт до того, что действительно написал что-то на этих чистых страницах, и, если да, то что он написал. Я встал, взял пальто и оплатил счет. Затем, надежно засунув книгу в карман пальто, я вышел на Нью-Комптон-стрит и направился к Кембриджской площади.

У меня больше не было ощущения, что за мной следят, но я пытался притвориться, что было. Мой мозг был взволнован, и я не хотел упускать ни малейшего ощущения приключения, следуя подсказкам, которые мне были даны.

Пять минут спустя старый лифт, пошатываясь, поднимал меня на верхний этаж дома 495 по Шафтсбери-авеню. С помощью ассистента и секретаря Дэвид выполнил большую часть фотографической работы в студии. Он ездил повсюду, снимая фильмы по своему желанию, и кинокомпании побуждали его, и в более прозаические моменты он брал напрокат камеры, выполнял любую неподвижную работу, которая попадалась ему на пути, и открывал свои темные комнаты всем без исключения. Благодаря браку моей сестры с приграничной семьей, технически он был моим племянником, но он никогда не проявлял никаких признаков уважения по этому поводу, и он был скорее другом, чем родственником. Много веселых вечеров я провел на несколько богемных вечеринках, которые беспорядочно распространялись из его комнат в студию. Он арендовал весь верхний этаж и жил в помещении, отчасти потому, что его служба проката камер работала круглосуточно, а отчасти потому, что это было дешевле и удобнее.

Древний лифт резко остановился, и я вышел в пустой коридор. В конце была стеклянная дверь с надписью "Фотографический центр Дэвида Шила’, написанной на ней черной краской, а у стены под ней в ряд стояли четыре пустые бутылки из-под молока. Он сам ответил на мой звонок и издал радостный возглас при виде меня. ‘Тот самый человек", - сказал он. ‘Проходи прямо сейчас, Эндрю. Если и был какой-то человек, которого я мог бы пожелать увидеть, то это был бы адвокат.’

‘Я адвокат", - напомнила я ему, когда он втащил меня в комнату. Он был большим медведем, мужчиной с длинными темными волосами и широким дружелюбным лицом.

‘Какое, черт возьми, это имеет значение?’ сказал он, помогая мне снять пальто. ‘Вы, так сказать, разбираетесь в юридических тонкостях, и мне нужен совет. Как выманить деньги из компании, которая менее доходна, чем камень?’ Он подошел к бочке, которая была постоянным офисным атрибутом, и вернулся с кружкой пенящегося пива. ‘Вот, выпей это и скажи мне, что я делаю. Я получил красную квитанцию от телефонистов. Они собираются уволить меня, если я не заплачу им до 23—го числа - это пятница. И эти ублюдки должны мне сотню фунтов, и они не заплатят.’

‘В чем дело?’ Я сказал. ‘Ты на мели?’

Он уткнулся лицом в свою кружку и пожал плечами. Дела идут довольно плохо, и это место съедает деньги, учитывая арендную плату, Мириам и телефонные счета. Джон вступил в армию — он младше призывного возраста, это одно из благословений. Если я смогу продержаться еще шесть месяцев, со мной все будет в порядке. Будет много работы, когда американские запасы иссякнут, и это будут исключительно британские фильмы. Но, в то же время, я не могу продолжать без телефона. Это заставляет тебя проклинать, когда ты должен большую часть из четырехсот фунтов и не можешь получить деньги , потому что люди слишком ленивы, чтобы платить. Между тем, у меня не хватает наличных, а это значит, что с камерой придется расстаться, и какую цену она будет стоить сейчас? У меня нет ни одного в прокате.’

Я сказал: "Дайте мне их адрес, и я посмотрю, что я могу сделать. За что они вообще вам должны деньги?’

‘Это очень мило с твоей стороны, Эндрю. Я снялся для них в нескольких фильмах. Компания называется Calboyd Diesel. Я отправился в их Oldham works, чтобы сделать снимки в рекламных целях. Они сбили меня до паршивой цены, какой она и была.’

‘ Калбойдс, ’ пробормотал я. Казалось, это рука Судьбы. Тогда я сказал: "Послушай, Дэвид, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал". Я вытащил Лицо Барбакана из кармана своего пальто. ‘Знаете ли вы, что существует раствор, который можно использовать как невидимые чернила и который становится видимым только при освещении паром ртути?’

‘Несколько", - последовал ответ. ‘Но я никогда не слышал, чтобы их использовали в качестве невидимых чернил. Они относятся к роду смол и растворимы в бензине. Они становятся флуоресцирующими под воздействием ультрафиолетовых лучей.’

‘И ртутная лампа испускает ультрафиолетовый луч?’ Я спросил.

‘Конечно’.

‘Тогда я хотел бы спросить, не могли бы вы поместить чистые страницы в конце этой книги под ультрафиолетовый луч?’ Я передал ему книгу, он открыл ее и взглянул на чистые страницы. Затем он посмотрел на меня.

‘Итак, - сказал он, - вы главный разум, стоящий за британской секретной службой?" Я всегда знал, что ты на самом деле не можешь быть адвокатом. Или, возможно, ты шпион? В любом случае, мы сможем обсудить это, когда найдем то, что написано в Книге Книг.’ Он осушил свою кружку. ‘Боже мой!’ - сказал он, взглянув на название. "У вас отвратительный вкус на триллеры". Затем он взглянул на меня. Он внезапно стал серьезным. ‘Ты действительно хочешь сказать, что здесь что-то написано?’

Я кивнул.

Он поднялся на ноги. ‘Что ж, скоро мы увидим, является ли это одним из растворов бензина", - сказал он и повел меня в самую большую темную комнату.

Вскоре он поместил первую из чистых страниц под увеличитель. Затем он выключил свет и включил ртутную лампу увеличителя. Мгновенно чистая страница покрылась параллельными светящимися линиями, как будто по ней взад и вперед двигалась улитка. ‘Клянусь Богом, да, - сказал Дэвид, - у нас здесь действительно что-то есть". Я наклонился ближе, вглядываясь в страницу, так что от ее яркости у меня заболели глаза. Я мог видеть, что светящиеся линии были письменами, но это казалось нагромождением неразборчивых букв.

‘Первое, что нужно сделать, это сфотографировать газету", - объявил Дэвид. ‘Тогда мы сможем увидеть, что все это значит’.

Он достал Leica и принялся за работу. Когда он сфотографировал все шесть чистых страниц, он сказал: ‘Выйдите на улицу и выпейте немного пива. Я собираюсь разработать их сейчас.’

Я покинул темную комнату, очень уверенный в его способностях в его работе. Полагаю, раньше я всегда принимал его фотоцентр как должное. Я никогда не был здесь, когда он действительно работал. Моим единственным четким воспоминанием об этом человеке было то, как он разгуливал в самой потрясающей одежде, пил огромное количество пива и рассказывал грязные истории. Но я слышал от друзей, как он построил бизнес с нуля, начав с единственной камеры в подвальном помещении офиса на Фрит-стрит. Я знал также, что он сам оформлял студию с помощью чудаковатого плотника.

Это была большая комната, тянувшаяся по всей длине фасада, и она была обшита панелями из хорошей дубовой фанеры. Темные комнаты находились на внутренней стене. Их было четверо, хорошо оборудованных, с собственными раковинами, увеличителями, светильниками и телефонами. Помещение было завалено аппаратурой. Я, конечно, знал, что он должен быть способен самостоятельно стоять на ногах в такой ненадежной профессии. Просто я не осознавал этого раньше. Я принял его таким, каким нашел, - добродушным дружелюбным парнем, который вел довольно своеобразную жизнь и управлял несколько необычным бизнесом.

Теперь, когда я увидел его за работой, я посмотрел на него под другим углом. Он был, как я уже сказал, человеком-медведем. Широкие плечи и красивая голова с гривой темных волос делали его поразительной фигурой. На нем были старые коричневые вельветовые брюки, темно-зеленый свитер поло и сандалии. Но хотя его рост и ширина были поразительны, я обратил внимание на его руки. Это были прекрасные руки с длинными и тонкими пальцами. Это были руки художника, но умелые руки.

Когда он повесил пленки в сушильный шкаф, он подошел туда, где я сидел, послушно попивая пиво. ‘Теперь, - сказал он, - пока это подсыхает, может быть, ты расскажешь мне что-нибудь о том, что все это значит — или это смертельный секрет?’

‘Нет, это не совсем секрет", - сказал я. "В любом случае, я расскажу вам кое-что из того, о чем идет речь’. Итак, я рассказал ему ту часть истории Шмидта, которая была непосредственно связана с книгой. Я не сказал ему, кто был моим посетителем. Но я рассказал ему достаточно, чтобы объяснить книгу. И когда я закончил, он покачал головой и сказал: ‘Мон, если бы я не знал, что ты настоящий шотландец, я бы сказал, что ты был пьян. Все это звучит очень мелодраматично, но, по крайней мере, у вас есть записи в книге, подтверждающие вашу историю.’ Затем он встал, подошел к сушильному шкафу и достал негатив. ‘Теперь давайте посмотрим на это в увеличитель’. Он повел нас обратно в темную комнату и закрыл за нами дверь. Затем он включил увеличитель, и квадрат света упал на печатный стол. Он вставил конец негатива в прорезь под объективом прибора, и сразу же на белой бумаге, прикрепленной к печатному столу, появились размытые очертания фотографии. Он переместил его в нужное положение, а затем отрегулировал увеличитель. И вдруг фотография оказалась в фокусе, а под ней проступили печатные строчки, написанные небрежно ручкой.

Но это не имело никакого смысла вообще. Первая строка гласила: SDGME DOLI R BXONSOVCO NGN XCOH BSOH. И все остальное было тем же нагромождением бессмысленных букв. И все же, даже в этих печатных буквах, как мне показалось, я мог различить аккуратный почерк Шмидта. Дэвид переложил негативы к следующей фотографии. Все они были почти такими же, как первый, хотя последний негатив был пустым, а предыдущий заполнен только на две трети. Он пропустил целлулоид по всей длине через увеличитель, и на всех пяти страницах, с их строчками мелко напечатанных слов, не было ни одного, которое имело бы смысл.

‘Твой дружок либо разыгрывает тебя, - сказал Дэвид, - либо это зашифровано. Ты что, ничего не знаешь о кодах?’

Я покачал головой. ‘Немного", - признался я. ‘Но одну вещь я точно знаю, и это то, что, если вы не знаете ключа, для взлома хорошего кода специалистам требуется от трех до шести месяцев напряженной работы’.

‘Хорошо, я сделаю отпечаток каждого из них, а потом мы посмотрим, сможем ли мы что-нибудь из этого сделать’.

Но мы не смогли. Я скопировал первые несколько строк первой страницы с изображения, полученного при свете увеличителя, и работал над этим, пока Дэвид делал распечатку. Но это было бесполезно. Я кое-что знал о теории кодов и попытался разложить ее по полочкам обычным методом, выбрав наиболее часто встречающиеся буквы и заменив их на наиболее часто используемые. Но к тому времени, когда Дэвид закончил печать, у меня ничего не получилось. Я решил, что ключ, вероятно, был в книге. Я пролистал страницы , чтобы посмотреть, не указал ли автор в какой-либо момент метод взлома кода. Ряды бессмысленных заглавных букв довольно четко выделялись бы на фоне обычного шрифта. Но там не было ничего подобного, и я понял, что единственное, что можно сделать, это прочесть книгу. Я так и сказал Дэвиду, и он хмыкнул. Он был поглощен, как и я последние полчаса, попытками разобраться во всем самому.

Я прочитал эту книгу от начала до конца, и во всей истории не было ни единого упоминания о кодах. Когда я закончил, я с отвращением отбросил это от себя. Дэвида больше не было в студии, и я услышал дребезжание чайных чашек в задних помещениях. Принт, над которым он работал, лежал среди кучи старого инвентаря и гипо-посуды. Я закурил сигарету. Мгновение спустя он вошел с чаем. Он взглянул на книгу, лежащую на боку на диване. ‘Похоже, ты добился не большего успеха, чем я", - сказал он.

‘Я сыт по горло этой штукой", - свирепо ответил я.

‘Неважно, - сказал он, наливая чай, - я так понял, тебе понравилась книга. Пока я работал, я услышал несколько одобрительных смешков.’

Это было достаточно правдиво. Книга мне понравилась. Но, как это часто бывает, возвращение к реальности вызвало у меня депрессивное настроение. Я был убежден, что предполагаемый код не имел никакого значения, что Шмидт был сумасшедшим и в реальной жизни разыгрывал мелодраму. Я так и сказал Дэвиду, и он пожал плечами. ‘Тебе виднее’, - сказал он. ‘Но разве вы не знаете никого, кто разбирается в кодах? Я имею в виду, в конце концов, мы работаем над этим совсем недолго, и мы не эксперты. Я кое-что знаю о них, и я далеко не исчерпал возможности. Я попробовал код Playfair — вы знаете, тот, который зависит от ключевого слова, и вы складываете буквы по пять вместе с остальным алфавитом, а затем работаете с прямоугольниками. Это один из немногих, который вы не можете взломать, поместив букву, которая повторяется чаще всего. Я попытался использовать лицо из Барбакана в качестве ключевого слова, но это не имело особого смысла. Если в словах есть какой-то смысл, то это должен быть подобный код. Я не могу поверить, что человек, который просто записывал бессмысленные буквы, мог продолжать это на целых пяти страницах.’

‘Возможно, ты прав, - сказал я, - но я все еще сыт по горло всем этим бизнесом’.

‘Ну, это твое дело, не мое. Но разве вы не знаете никого в Министерстве иностранных дел? У них есть эксперты по расшифровке.’

Я потянулся и с трудом поднялся на ноги. ‘Да, я полагаю, это стоило бы попробовать. Есть Грэм Эйткен, он мог бы заставить их взглянуть на это для меня.’

‘Тогда все в порядке. Если нет, то в Министерстве внутренних дел есть мой крестный отец, сэр Джеффри Карр. В любом случае, оставь книгу у меня, и, если ты зайдешь в любое время после, скажем, завтра в одиннадцать, у меня будет для тебя несколько хороших отпечатков. Я хочу переписать две страницы, поскольку они вышли не очень хорошими.’ Он поднял гравюру, над которой работал, с подстилки, в которой она лежала. ‘Возможно, ты захочешь взять это с собой в постель. Нет ничего лучше, чем спать над головоломкой.’

Я кивнул и сунул его в карман пальто. Затем я поблагодарил его и сказал, что зайду где-нибудь после одиннадцати. Я не помню, как выходил из студии. От пива на ужин меня сильно потянуло в сон. Но холодный воздух Шафтсбери-авеню вскоре разбудил меня. Я решил вернуться в свои комнаты пешком и свернул на Лестер-сквер, где почти полная луна безмятежно плыла над деревьями и темными очертаниями башни Одеон.

Вернувшись в свои комнаты в Храме, я обнаружил, что прогулка прогнала мою сонливость. Я лежал в постели и непрерывно боролся за ключ к коду. Вместе с моей сонливостью я обнаружил, что моя недоверчивость также исчезла. Я прокрутил в голове весь вечер и снова начал задаваться вопросом, было ли то, что этот человек выстрелил в меня из пушки на Чаринг-Кросс-роуд, просто случайностью. Если бы случайно не случайный прохожий, его рука сомкнулась бы на книге, и я задался вопросом, вернул бы он ее мне. Мои мысли вернулись к самому Шмидту, и я попытался сделать вывод из того, что он мне рассказал, был ли он сумасшедшим. Его история была убедительной, и я, конечно, вернулся к мелодраматическому завершению интервью.

Я услышал, как он еще раз сказал: "Не могли бы вы зайти ко мне домой и забрать Лицо из Барбакана". Что ж, в этом не было ничего фальшивого. Лицо из Барбакана действительно было там, и, более того, его комнаты были обысканы. Но тогда Лейнстер мог обыскать их в поисках ценностей. Я начал чувствовать сонливость. Мой мозг, уставший от волнений этого вечера, начал ходить кругами. Что сказал тогда Шмидт? ‘Ты умен. Ты поймешь.’ И тогда-

Внезапно я полностью проснулся. Я вскочил с кровати и поспешил накинуть халат. Я включил свет и электрический камин и вышел в холл, где на стуле лежало мое пальто. Я вытащила из кармана фотографию, которую дал мне Дэвид, и поспешила обратно в свою спальню. Затем, скрючившись у огня с карандашом и бумагой, я попробовал код Playfair.

То, что сказал Шмидт, было: "Ключ - это конусы руннела’. Почему конусы руннела, я не знал. Это всегда казалось немного глупым и, вероятно, по этой причине не закрепилось в моей памяти. Но суть кода Playfair заключалась в ключевом слове или словах, и вот оно. Я написал "КОНУСЫ" и под "FRUL", которые были буквами в "of runnel", которые еще не были указаны в "конусах". Затем я добавил A к этой строке и продолжил с буквами алфавита, которые еще не использовались, расположив их блоками по пять, опустив Y, который, как я помнил, считался i. Таков был результат:


Затем я записал начальные буквы сообщения парами, таким образом: SD GM ED OL IR BX На SO VC. Начиная с самого начала, я взял прямоугольник, созданный в коде, сформированном SD, и транспонировал вертикально противоположные буквы прямоугольника, получив 10. GM, находясь в вертикальной строке, я взял ближайшие буквы к каждой, сделав uw, ED сделал HO, OL сделал RE и soon.

Полученные буквы я проставил без пробелов, а не так, как они были в коде. Результатом было: IOUWHOREADTHESENOT. Мое волнение было огромным. Читая Y вместо i, я обнаружил, что у меня получилось: ‘Вы, кто читает это не ...’

Затем я взялся за работу по-настоящему серьезно, и после получасовой упорной работы я полностью расшифровал эту первую страницу. Я откинулся на спинку стула и прочитал результат.

‘Вы, кто читает эти заметки, ’ гласило оно, - должны решить для себя, есть ли достаточные доказательства для передачи дела в руки властей. Боюсь, однако, что я не доживу до завершения моего дела.’ Я вспомнил, что именно это он сказал мне в прошлый понедельник. ‘Сейчас за мной наблюдают, и это только вопрос времени. Почему я сам не обратился к властям? Меня разыскивали за убийство. Если бы я пошел к ним и сказал, что компания Calboyd Diesel контролируется Германией, а убийство было совершено их агентами, меня сочли бы сумасшедшим. Но день за днем я буду дополнять эти заметки, и по мере того, как мои расспросы будут выявлять новые факты, я буду надеяться, что к тому времени, когда это попадет в ваши руки, во всяком случае, будет достаточно доказательств, чтобы убедить вас в моем здравомыслии и серьезности положения, в котором я оказался.

‘Вероятно, я уже объяснил вам, как Калбойдс дискредитировал меня в Министерстве авиации. Это не должно быть сложно проверить. Когда я скажу вам, что дизельный двигатель, над которым я работал и который сейчас достиг стадии заключительных испытаний, весит на треть меньше обычного дизеля и развивает почти вдвое большую мощность, чем современные двигатели, при пятистах оборотах, вы начнете понимать его важность в военное время. Я могу с уверенностью заявить, что та сторона, которая первой получит этот двигатель и произведет его в больших масштабах, будет обладать превосходством в воздухе. Эти претензии были представлены в Министерство авиации в июле прошлого года. Калбойдс сказал им, что я чудак. Они пытались заставить меня раскрыть секрет специального сплава и дизайна. Те, кто контролирует компанию, хотели двигатель для Германии.

‘Вы скажете, что это фантастика. Но я слышал, что в начале лета этого года Британия в больших масштабах переходит на дизельные двигатели. Для этой цели расширяются фабрики Calboyds, и для компании строятся две теневые фабрики. Они будут единственными производителями, и двигатели будут их собственной разработки. Конструкция превосходит ту, что используется в "Хейнкелях" и "Дорнье" в настоящее время. Но он определенно уступает двигателям, которые устанавливаются на новейшие немецкие бомбардировщики и истребители , которые еще не поднялись в воздух. Я полагаю, что заказ на десять тысяч их дизельных двигателей будет передан Calboyds в течение следующих нескольких месяцев. Если этот заказ пройдет и Calboyds разрешат начать производство, Британия будет ...’

Я откладываю газету. Остальным придется подождать до завтра, когда Дэвид получит отпечатки оставшихся страниц. Но того, что я прочитал, было достаточно, чтобы заставить меня задуматься. Возможно, этот человек сумасшедший, но если Калбойдс действительно контролировался Германией - об этом невыносимо думать. Единственное, что я мог проверить, и это то, получит ли Calboyds крупный заказ на дизельные авиационные двигатели. Крэбшоу из Министерства снабжения мог бы рассказать мне об этом. Но это было фантастически. Шмидт был прав, когда сказал, что его сочли бы сумасшедшим, если бы он обратился к властям с подобной историей . Это было слишком невероятно. Старина Кэлбойд был промышленной фигурой. Предположим, я рассказал эту историю Криш-Му или написал премьер-министру? Они бы подумали, что я схожу с ума, хотя я вел совершенно безупречную жизнь. И почему был убит Ллевеллин? Было глупо подставлять человека, убивая другого.

Я бросил это занятие и вернулся в постель, положив фотографию и бумагу, на которой я расшифровал ее, в карман своего пиджака.

Мой мужчина разбудил меня, как обычно, в восемь. Я принял душ и, наскоро позавтракав, поехал на такси в студию Дэвида. Его секретарша, Мириам Чандлер, открыла мне дверь. Дэвида я застал уже за работой над некоторыми кадрами. ‘ У вас есть другие отпечатки? - спросил я. Я спросил. Мне не терпелось расшифровать остальную часть сообщения.

Он сказал: ‘Извините, вы намного раньше, чем я ожидал. Дело в том, что я должен забрать их все снова. Я оставил этот негатив вон там, на столе. Я этого не заметил, но рядом с ним была бутылка с соляной кислотой. Я пришел этим утром и обнаружил, что он опрокинут на бок. Ужасный беспорядок. Посмотрите на линолеум там, и негатив, конечно, был полностью уничтожен. Я полагаю, это был тот чертов кот.’ Он указал на потертый черепаховый панцирь, мирно свернувшийся калачиком на диване. ‘Это отпугивает мышей, но в процессе всегда что-то расстраивает. Хотя я не буду долго. Дай ему сигарету, Мириам, и погладь его по разгоряченному лбу, он выглядит так, как будто у него была плохая ночь. Тебе снились коды и перепутанные буквы, как мне, всю ночь?’

‘Нет, я разгадал это", - сказал я торжествующе.

Он резко повернулся от большой раковины. ‘Ты разгадал это? Что ж, великолепно — молодец. Как ты до него добрался?’

Я рассказал ему, и он добродушно проклял меня. ‘Какого черта ты не сказал, что этот парень сказал это? Могу я взглянуть на это?’

Я покачал головой. ‘Нет", - сказал я. ‘Подожди, пока ты получишь другие распечатки, а я расшифрую остальное, тогда, может быть, я расскажу тебе всю историю’. У меня была идея, что его находчивость могла бы пригодиться, если бы я счел необходимым самостоятельно провести дальнейшие расследования, прежде чем передать его властям.

Он сказал: "Тебя достаточно, чтобы свести человека с ума’. Затем он вошел в большую темную комнату, забрав Лицо с Барбакана с собой. Я внезапно вспомнил, что обещал помочь ему выудить деньги из Calboyds, и попросил Мириам предъявить переписку. Когда я ознакомился с этим, мое решение было принято. Провидение не всегда достаточно любезно, чтобы преподнести вам все на блюдечке. Это послужило бы хорошим предлогом для того, чтобы съездить в Олдхэм и увидеть Калбойдс своими глазами.

Дэвид внезапно появился из темной комнаты. ‘Забавно", - сказал он. ‘Сейчас эти страницы кажутся абсолютно пустыми’.

Я пересек комнату и вошел в темную комнату. Чистые страницы книги лежали под светом, но флуоресценции не было. Они были просто пустыми. Он перелистнул на другую страницу. Оно было пустым. ‘Это та же самая лампа?’ Я спросил.

‘Конечно’.

У меня возникло внезапное чувство беспокойства, такое чувство возникает у человека, когда он потерял казначейский билет и знает, что это была просто беспечность. Я сорвал книгу с подставки, к которой она была прикреплена. Обратная сторона книги была измазана грязью, но когда я пробежал страницы, ища отмеченный мной отрывок, я не смог его найти. После тщательного поиска по главе, в которой, как я знал, это должно быть, я в конце концов нашел отрывок. Но против него не было пометки карандашом.

Я повернулся к Дэвиду. ‘Это не моя книга", - сказал я.

‘Не говори глупостей", - ответил он. "Наверху каждой страницы лицо Барбакана’.

‘Да, но это не моя копия’. Я объяснил ему о карандашных пометках и показал ему отрывок.

"Вы уверены?" - спросил он. ‘Прошлой ночью тебе ужасно хотелось спать’.

‘Да, я уверен, что все в порядке", - сказал я. ‘Это не моя копия. И ту бутылку с соляной кислотой опрокинул не кот. Куда ты положил негативы, когда ложился спать?’ Я спросил его.

Он нахмурился. ‘Я не знаю", - сказал он. ‘Думаю, там, где я нашел их сегодня утром’.

‘А что насчет соляной кислоты — она была совсем рядом с ними?’

Он покачал головой. ‘Честно говоря, старина, я не знаю’. Он подошел к двери темной комнаты. ‘Мириам, ’ сказал он, - ты можешь вспомнить, была ли та бутылка с соляной кислотой на столе прошлой ночью?’

‘Я не знаю", - ответила она. ‘Зависит от того, воспользовались ли вы им после того, как я ушел вчера. Я прибрался, как обычно, и оставил его вон там, на полке, где ему и место.’

‘И я его не вытащил’. Он повернулся ко мне. ‘Нет, я не использовал его прошлой ночью. Вы правы — кто-то сдвинул эту бутылку с полки вон там, у окна, и намеренно пролил содержимое на эти негативы.’


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


КОРНУОЛЛЬСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Я знал, где я был тогда. История Шмидта, какой бы фантастической она ни казалась, была правдой. В этом больше не было никаких сомнений. ‘Как они проникли внутрь?’ Я спросил. Мой голос звучал ровно. Я думал о четырех других страницах.

‘Полагаю, с крыши", - сказал Дэвид. ‘Если вы готовы немного рискнуть, вы можете получить блокировку по всей длине’. Я последовал за ним в коридор. Он открыл дверь в конце и поднялся по грубой деревянной лестнице к другой двери. Он повернул ключ в замке, и мы вышли на крышу. Затем он наклонился и осмотрел замок снаружи, а я посмотрел поверх крыш на купол театра "Глобус". Все крыши были соединены, и проворный человек мог появиться из любого здания в квартале.

‘Я так и думал", - сказал Дэвид. ‘Смотрите!’ Я наклонился. ‘Видишь эту отметину, где металл блестит, на внутреннем краю замочной скважины? Вот где царапнули клешни нашего друга, когда он взялся за конец ключа и повернул его. Он выпрямился. ‘Я полагаю, он пришел через тот дом с высокими трубами. Это бордель. Несколько месяцев назад по соседству произошла кража со взломом, и сержант полиции сказал мне, что грабители, вероятно, таким образом забрались на крышу. Они, конечно, ничего не смогли доказать. Девушки не собираются расставаться. Лишний фунт или два пригодятся, если ничего не нужно для этого делать, кроме как пустить парня на крышу. Давай, спустимся вниз, и тогда, возможно, ты расскажешь мне что-нибудь об этом бизнесе.’

Когда мы вышли в коридор, я сказал: "Ты не возражаешь, если мы пройдем в твою комнату?’ Я решил рассказать ему всю историю. Мне нужно было с кем-то поспорить об этом. Вместо ответа он толкнул дверь. ‘Устраивайтесь поудобнее’, - сказал он. ‘Я просто скажу Мириам, чтобы она держала оборону’. Через мгновение он вернулся с двумя кружками пива. ‘А теперь, ’ сказал он, опускаясь в мягкое кресло и начиная наполнять большую изогнутую шиповниковую кружку, - я надеюсь, вы собираетесь поиграть в мяч. Могу я увидеть результаты твоих полуночных трудов, или это смертельный секрет?’

Я сказал: "Я думаю, нам лучше разобраться с вещами в надлежащем порядке’. Затем я рассказал ему, как Шмидт приходил ко мне в понедельник на прошлой неделе и как он ворвался в мой кабинет как раз в тот момент, когда я освежал в памяти факты этого дела. Когда я сидел там, пил пиво и смотрел на дымовые трубы Сохо, я снова увидел того пожилого еврея с усталым лицом, сидящего напротив меня за моим столом, и отблески камина играли на его морщинистом лице. И я снова услышал его тихий голос, рассказывающий мне свою историю.

Я рассказал это Дэвиду точно так же, как он рассказал это мне. ‘Моего отца звали Фредерик Смит", - начал он. ‘И он, и моя мать были англичанами — он был евреем, вы понимаете. Вскоре после их женитьбы мой отец уехал в Австрию в качестве агента Западной компании по производству алюминия и металлических сплавов. Я родился в Вене зимой 1882 года. Вскоре после этого мой отец, купив долю в местном металлургическом концерне, решил обосноваться в Вене и натурализовался. Он стал Фредериком Шмидтом, а я, которому при рождении дали имя Франк, стал, как и я сейчас, Францем Шмидтом. Мой отец вырос и стал довольно крупным человеком в металлургическом бизнесе, и это повлияло на то, что я сделал карьеру инженера. После обучения я поступил в бизнес моего отца. За восемь лет до 1914 года я был ответственен за открытие нескольких прочных сплавов и путешествовал по всему миру для группы. Я провел почти год в Англии, где встретил девушку из Уэльса, и, хотя она была не моей расы, я женился на ней. Я помню, как мой отец пришел в ярость, когда услышал, но она была прекрасной, веселой и неотразимой. Она умерла четыре года назад. У нас был один ребенок, девочка. Она родилась в 1913 году. Затем началась война. Мой отец продал бизнес и уехал жить в Италию в те дни, когда Италия все еще была нейтральной. Война была для него большим ударом. Он умер два года спустя.

‘Когда война закончилась, Олвин и я вернулись в Вену. Металлургические компании были в ужасном состоянии. Я купил хороший бизнес по дешевке и в течение четырех утомительных лет пытался его построить. Но это было бесполезно. У меня не было деловой хватки моего отца, и условия были против меня. Потеряв практически все деньги, которые он мне оставил, я продал бизнес за ту сумму, которую могли принести здания и завод. Затем последовал очень сложный период. Вы знаете, какой была Вена после войны, и у меня не было средств переехать. Но в 1924 году я получил место в Металлургическом институте. Использование лаборатории позволило мне возобновить мои эксперименты с прочными сплавами. В течение года я открыл сплав из твердой стали. Я продал его группе Фрица Тессена. Они заинтересовались моими экспериментами и освободили меня из своих лабораторий на заводе M. V. Industriegesellschaft в пригороде Вены. Затем последовали самые счастливые годы моей жизни. У меня была работа, которую я любил. И у меня была моя семья — маленькая Фрейя росла. Вена тоже снова становилась гейской. У нас никогда не было недостатка в деньгах. Я открыл новые сплавы и разработал их для использования в производстве, сначала автомобильных, а затем авиационных двигателей. Я потратил много времени на дизельный двигатель. Это важно для того, что последует дальше. Я был поглощен своей работой и оставил все свои деловые договоренности моему старому другу на бирже. Политика меня не интересовала. Я жил в своем собственном мире, в который проникало мало событий извне. Внешний мир не имел большого значения рядом с моими экспериментами.’

Он смотрел в огонь и внезапно повернулся ко мне, его лицо было измучено воспоминаниями. ‘Вы когда-нибудь жили в своем собственном мире?" - спросил он. Затем он пожал плечами. ‘Конечно, ты этого не сделал. Ты практичный человек. С вашим собственным миром все в порядке, пока в него не ворвется этот внешний мир. Тогда... ’ Он развел руками, приподняв плечи. ‘Я был достаточно предупрежден, но я был слишком поглощен. Было убийство Дольфуса. И вскоре после этого мой друг-брокер вызвал меня в свой офис и убедил разрешить ему разместить часть моих денег в Англии. Я, конечно, знал, что мои соотечественники переживают трудные времена в Германии, но я пожал плечами и сказал, что считаю это излишним. И я вернулся к своей работе, и сгущающиеся грозовые тучи прошли мимо меня, когда я продолжил эксперименты с дизельным двигателем, которыми я был поглощен.

‘Фрейя была моим единственным интересом вне работы. Она окончила университет, блестящий математик со склонностью к научным исследованиям. Я отправил ее в Берлин продолжать учебу. Три месяца спустя она написала мне из Лондона, сообщив, что стала ученицей профессора Гринбаума в Лондонском университете. В то время я ничего не думал об этом. Я никогда не спрашивал ее об истинной причине, по которой она покинула Берлин. Но два месяца спустя, в декабре 1936 года, я пришел домой и обнаружил, что моя жена не вернулась из похода по магазинам. Я позвонил своим друзьям, в больницы и, наконец, в полицию. Я бродил по улицам, обезумев. Я так хорошо помню ту ночь. Как я проклинал себя за свое пренебрежение к ней! Она достигла трудного возраста, но никогда не упрекала меня, потому что моя работа всегда была на первом месте.’

Он на мгновение замолчал. В комнате становилось темно, и отблески камина играли на его лице, подчеркивая глубокие морщины на лбу и щетину на подбородке. Я спешил с улицы на улицу, улицы, которые были знакомы с детства, улицы, которые я с гордостью показывал ей, когда привозил ее обратно в маленький дом на Гринцингералле. Я расспрашивал бесчисленных незнакомцев и каждого полицейского, которого встречал, и я решил уделять меньше времени своей работе и больше тому, чтобы сделать ее счастливой, вернуть утраченный дух нашей юности. Но мои решения были бесполезны.’ Он вздохнул. ‘Я вернулась домой ранним утром, и вскоре после шести мне позвонили из больницы B ürgerspital, чтобы сказать, что она была доставлена полицией, страдающей от облучения. Когда я добрался до нее, она была в бреду, и из ее бредового бормотания я узнал, что на нее напала банда нацистов. Они дразнили ее тем, что она жена еврея. Она — она сравнила мою работу с их, и один из них ударил ее за то, что она осмелилась отстаивать науку как более великое искусство, чем травля евреев. Очевидно, они побоялись оставить ее там, на улице, поскольку полиция обнаружила ее лежащей на заднем дворе большого жилого дома. Я остался у ее постели и узнал, как эти издевательства стали почти ежедневным явлением. Она никогда не упоминала об этом при мне. Она умерла той ночью. Причиной была двойная пневмония.’

Он снова на мгновение замолчал. Затем он повернулся ко мне и сказал: ‘Извините, вам, должно быть, интересно, когда я подхожу к сути. Но я хочу, чтобы вы поняли, чтобы вы поверили тому, что я вам говорю.’

Я сказал: "Пожалуйста, продолжайте", - это помогло ему рассказать мне историю, и понимание, которое это дало мне в развитии характера этого человека, очаровало меня. Я толкнул свой портсигар через стол. Он взял один автоматически. Я прикурил для него, и он с минуту сидел, нервно попыхивая сигаретой.

‘В то время казалось, что ничто больше не может тронуть меня", - продолжал он. ‘И все же это было только начало’. Он бросил сигарету в огонь. Его голос был совершенно бесцветным, когда он сказал: ‘Я вернулся к своей работе с энтузиазмом человека, который хочет забыть. Но теперь я был чувствителен к атмосфере, которая меня окружала. Я осознавал растущее презрение к моей расе. Я убедил Фрейю остаться в Англии. Она сообщила новость о смерти Олвина своей семье в Суонси и оставалась с ними в течение нескольких недель, с энтузиазмом описывая их доброту. Затем внезапно М. В. Industriegesellschaft сообщила мне, что я больше не могу пользоваться их лабораториями. Я не совсем сожалел. Насмешки больше не скрывались. С этого момента я больше не получал авторских отчислений от группы.

‘Однако это не имело значения. У меня было много денег. Я купил небольшую мастерскую на окраине Вены и оснастил ее всем необходимым. И там я обосновался, чтобы продолжить свои эксперименты. Я жил в помещении и почти никого не видел. Мои эксперименты с дизельными двигателями достигли той точки, когда я увидел возможность огромного успеха. Фрейя вернулась на время и работала со мной в магазине. Она была полна энтузиазма. Но, хотя она с головой ушла в работу, я мог сказать, что она не была счастлива. Она была молода и не довольствовалась, как я, жизнью отшельницы. Вена была неподходящим местом для дочери еврея, и я боялся, что она разделит судьбу своей матери. В январе 1938 года я убедил ее вернуться в Лондон, якобы для того, чтобы пробудить интерес одной из крупных британских фирм к нашим экспериментам. Два месяца спустя я стоял на обочине дороги и наблюдал, как бронированные колонны нацистской Германии въезжают в Вену. Я знал, что мне пора уходить.

‘Но я оставил это слишком поздно. Граница была закрыта. Вывести деньги было невозможно. Я простоял десять часов в очереди в британском посольстве. Это было бесполезно. Они ничего не могли сделать. Нацисты прочесывали Вену в поисках евреев. В газетах я прочитал о смерти тех немногих моих старых друзей, которые еще не бежали из страны. Я вернулся в свою мастерскую и уничтожил двигатели, которые я построил. Два дня спустя я был в недавно построенном концентрационном лагере. Мне повезло больше, чем большинству. Фрейя связалась с самим Фрицем Тессеном. Она дала ему некоторое представление о стадии, достигнутой в наших экспериментах. В те дни он все еще был силой, стоящей за нацистской партией. Он был достаточно заинтересован, чтобы добиться моего освобождения. Меня отправили под конвоем с тремя другими в Германию. Но я был очень слаб из-за начинающейся пневмонии. Попытка дойти до станции доконала меня. В жару кареты я потерял сознание. И поскольку в моих документах об освобождении стояло имя Фрица Тессена, меня отвезли в больницу в Линце, которая была следующей остановкой. Там мои охранники оставили меня, так как им нужно было доставить других заключенных.

‘Они вернулись через три дня и обнаружили, что я умер. Две недели спустя, все еще очень слабый, я пересек границу Швейцарии и отправился в Англию.’

‘Я не совсем понимаю", - сказал я.

Тень улыбки промелькнула на его губах. ‘Мне повезло, вот и все. Один из врачей больницы Линца был моим другом. Я помог ему, когда ему и его жене было плохо. Случилось так, что в ту же ночь погиб румын. Он был примерно моего телосложения и отрастил бороду. Доктор поменял нас местами и перевязал мне голову, пока я отращивал вот это. - И он указал на маленький темный пучок бороды, который был виден на фотографии. ‘Я надеюсь, они никогда не узнают, как я сбежал. Но ради этого человека я должен был бы работать на Германию, и Германия удержала бы господство в воздухе."Он сделал это заявление довольно спокойно. Это прозвучало из его уст как неоспоримый факт. ‘Нацисты более восприимчивы к новой идее, чем англичане. Фриц Тессен признал бы ценность моей работы. В этой стране, на земле моих предков, меня не узнают. За мной охотятся, как за преступником, за преступление, которого я не совершал. Но я не должен был быть счастлив в Германии. Не было бы Фрейи, и жизнь не была бы легкой.’

Я затушил сигарету в пепельнице сбоку от себя и посмотрел на Дэвида, который вытянулся во весь рост на своей кровати, зажав в зубах незажженный шиповник. ‘Что ж, - сказал я, - это история, которую он мне рассказал. Это достаточно странно, но я думаю, что именно его необычность убедила меня больше, чем что-либо другое. Вряд ли такую историю стал бы выдумывать мужчина — слишком много деталей.’

‘А как насчет бизнеса по производству дизельных двигателей?’ - Спросил Дэвид.

‘Да, ’ ответил я, ‘ именно в этом я не был так уверен. Я подумал, что его мозг, возможно, стал неуравновешенным. Его заявление было экстравагантным. Однако его дочь Фрейя поверила в это, и на основании этого Тессен добился освобождения из концентрационного лагеря. И когда он прибыл в Англию, Шмидт отправился прямиком к Ллевеллину в Суонси, приглашение было связано с разговорами Фрейи с ее дядей. Ллевеллин, по-видимому, был полон энтузиазма. Он предоставил в распоряжение Шмидта один из своих магазинов и сделал все возможное, чтобы помочь ему. Кстати, Шмидт сохранил за румыном имя, которое было Пол Северин. Фрейя также заинтересовала Калбойдса в его работе. Но Шмидт не позволил никому увидеть ни металл, ни чертежи, и на какое-то время компания потеряла к нему интерес.

Однако этот интерес внезапно возродился вскоре после того, как двое мужчин, которые представились представителями иммиграционных властей, навели о нем справки. Они обратились к старшей миссис Ллевеллин, и поскольку она недолюбливала Шмидта и не доверяла ему с тех пор, как умерла ее дочь, она рассказала им все, что знала. Это было в июле прошлого года. К тому времени Шмидт, работая с деньгами, которые его друг-брокер из Вены вложил в Англии несколько лет назад, практически завершил разработку нового движка. Калбойдс подошел к нему и предложил приобрести дизельный дизайн и секрет нового сплава для очень солидной фигуры. Они также предложили ему королевское жалованье за его услуги. Этот Шмидт отказался, имея очень проницательное представление, как он выразился, о ценности своих открытий и не желая быть привязанным к какой-либо одной фирме. Вскоре после этого в его комнатах был проведен обыск. Однако он носил секрет в своей голове, и искатели ничего не получили. Но к этому времени он начал понимать, что тайна его личности просочилась наружу, и именно тогда он узнал о визите сотрудников иммиграционной службы к старой миссис Ллевеллин. Он перенес почти готовый движок в безопасное место. На его место он поставил движок старого типа. Две недели спустя этот движок исчез в одночасье. К этому времени он обратился в Министерство авиации, проинформировав их о вероятной работе двигателя. Но он получил птицу. Ллевеллин был в ярости и, зная кого-то в Министерстве, он узнал причину. К Калбойдсу обратились за мнением, и он описал Шмидта как чудака. Затем Ллевеллин начал длительную переписку с Министерством авиации, пытаясь добиться проведения испытаний двигателя. Тем временем финансы Шмидта были исчерпаны, и Ллевеллин поселил пару в своем собственном доме и финансировал работу.’

Я закурил еще одну сигарету. ‘Что ж, Дэвид, ’ сказал я, ‘ это его история. Он говорит, что нашел Ллевеллина мертвым, и после того, как зашел в офис и увидел открытый сейф, он понял, что его подставили, и выбрался, пока все шло хорошо.’

‘Почему они должны идти на все эти хлопоты, чтобы подставить его? Почему они просто не убили его?’

‘Это то, чего я не мог понять", - ответил я. ‘Это и мелодраматическая манера, в которой он завершил интервью, заставили меня задуматься, не был ли он немного неуравновешенным’. И я пересказал ему слово в слово то, что сказал Шмидт, когда он встал, и в его глазах вспыхнул свет костра.

‘Конусы руннеля", - пробормотал Дэвид и шумно затянулся своей трубкой. ‘Это забавные ключевые слова для кода. Возможно, это имеет еще одно значение.’ Он тяжело поднялся с кровати и встал лицом ко мне. ‘Все это чертовски забавно", - сказал он. ‘Я бы не поверил ни единому слову из этого, я бы сказал, что он определенно чокнутый, если бы не знал, что прошлой ночью меня ограбили, книгу заменили другой, а негативы уничтожили. Могу я взглянуть на страницу, которую мы расшифровали?’

Я опускаю руку в карман своей куртки. Думаю, я знал, чего ожидать, за долю секунды до того, как мои пальцы коснулись гладкой кожи моего кошелька. Больше в кармане ничего не было. Я посмотрела на Дэвида. ‘Нас обоих ограбили", - сказал я.

‘Ты уверен, что положил его в тот карман? Его нигде нет в ваших комнатах?’

Я покачал головой. Это было бесполезно. Я вспомнил, как накануне вечером положил его в карман и с тех пор на него не смотрел.

‘Ну, и что нам теперь делать — звонить в полицию?’ он спросил.

В его тоне слышалась нотка сарказма, и я представила, как рассказываю все это Криш-Му. ‘Я не думаю, что мы сможем это сделать", - сказал я. ‘Во всяком случае, пока нет’. И я дал ему краткую r éсумму é страницы, которую я расшифровал. Когда я закончил, я сказал: ‘Шмидт был прав. Как раз перед тем, как он ушел, он сказал, что, по его мнению, я не сочту это делом для полиции — поначалу.’

Дэвид набил свою трубку и раскурил ее. Он слегка нахмурился. "На кого похожа эта девушка Фрейя?’ Он задал вопрос в абстрактной манере. Он думал о чем-то другом.

‘Я не знаю", - ответил я. ‘Почему ты хочешь знать?’

Он повернулся ко мне. ‘Ну, разве она не ключ ко всему этому? Как ты думаешь, где она?’ он спросил.

Эта мысль уже приходила мне в голову.

"У меня есть подозрение, что конусы руннела - это не только ключ к коду, но и ключ к тайнику, где находится этот дизельный двигатель. Кто-то должен добраться до Фрейи Шмидт, прежде чем эти парни, кем бы они ни были, обнаружат эти ключевые слова.’ Он подошел к телефону, который стоял на столике у его кровати. ‘Соедини меня с Центром 0012, хорошо, Мириам?’ Он повернулся ко мне. ‘Если мы потерпим неудачу здесь, нам придется обратиться к тому парню-профессору, о котором ты упоминал’.

- Гринбаум? - спросил я.

‘Да’. Зазвонил телефон, и он снова поднял трубку. ‘Это ты, Микки? Здесь Дэвид Шил. Не могли бы вы дать мне фотографию Фрейи Шмидт? Да, именно так — дочь. О! Они не отследили ее? Ты так думаешь? Что ж, возможно, ты прав. Нет, мой приятель на Записи только что позвонил мне, чтобы узнать, могу ли я достать для него один. Приветствую, старина.’ Он положил трубку обратно. ‘Не повезло", - сказал он. Агентствам не удалось раздобыть ни одной ее фотографии, и полиция, похоже, не в состоянии ее отследить. Они думают, что Шмидт, возможно, убил и ее тоже. Отличные мозги у этих мальчиков! Я полагаю, Шмидт действительно мертв? Я имею в виду, предположим, вы хотите, чтобы кто-то обратил внимание на ваше изобретение, разве это не было бы хорошим способом сделать это?’

‘А что насчет Ллевеллина?’ Я сказал. ‘Это никуда не годится, Дэвид. Я просмотрел все дело от начала до конца, и есть только один вывод, и это тот, на который намекал Шмидт. Шмидт может быть мертв, а может и нет. На данный момент это несущественно. Каким-то образом мы должны найти эту девушку.’

‘Возможно, ты прав. Но я все еще не понимаю этого убийства. Это не имеет смысла. Возможно, вы делаете поспешные выводы?’

‘Такого рода игры - моя работа’, - сказал я немного натянуто.

‘Что — ясная дедукция?’ Он вопросительно посмотрел на меня. Затем он расхохотался. ‘Четкая дедукция, моя нога! Ваша задача - заставить любых двенадцать ваших сограждан поверить во все, во что вы хотите, чтобы они поверили.’

‘Возможно, - сказал я, ‘ но это дело серьезное. С самого начала было только два взгляда на это. Либо Шмидт говорил правду, либо он был сумасшедшим. После того, что произошло ночью, я совершенно уверен, что он не сумасшедший. Ты печатаешь?’ Он кивнул. ‘Хорошо! Тогда, возможно, мы могли бы поставить пишущую машинку сюда. Первое, что нужно сделать, это выписать выписку, которую я могу оставить в своем банке.’

‘Ты собираешься заняться этим сам, не так ли?’ Он колебался. Затем он добавил: ‘Если все, что говорит Шмидт, правда, это что-то довольно крупное’.

‘Вот почему первое, что необходимо, - это заявить о том, что мы знаем’.

‘Да, но не лучше ли было бы обратиться в полицию?’

Я покачал головой. ‘Пока нет", - сказал я. ‘Полицейские расследования ничего не могут дать в случае с такой фирмой, как Calboyds. Если бы мы знали, что Шмидт изложил на тех четырех других страницах, там могло бы быть достаточно доказательств, чтобы что-то доказать. Как бы то ни было, мне придется действовать дальше самостоятельно.’

‘Но, Боже милостивый! - сказал он, ‘ ты будешь отмеченным человеком с первого взгляда’.

‘Возможно", - сказал я. ‘Но не забывайте, что, если я исчезну, полиции придется принять к сведению мое заявление’.

Дэвид кивнул и принес пишущую машинку из студии. ‘У нас будет точная копия", - сказал я, когда он уселся перед ней.

Мне потребовалось больше часа, чтобы закончить это заявление. Когда это было закончено, я подписал копию и вложил ее в обычный конверт, адресовав инспектору Криш-Му. В сопроводительном письме к моему банковскому менеджеру я сказал ему, что оно должно быть передано инспектору Криш-Му лично, если когда-либо пройдет больше недели, а от меня не будет вестей. Я подчеркнул, что Криш должен был прочитать это в своем кабинете, и я дал ему подробное описание сотрудника Ярда. Я не хотел рисковать. Когда я подписал это письмо и поместил его вместе с заявлением в конверт большего размера, я спросил Дэвида, есть ли у него запасной выход.

‘Насколько я знаю, нет", - ответил он.

‘ Значит, пожарная лестница?

‘Нет, крыши было сочтено достаточно’.

‘Конечно, крыша. Вы знаете людей по соседству, не так ли — людей, которых ограбили? Будет ли открыта их дверь на крышу?’

‘Я бы так не думал. Но они на верхнем этаже. Если я постучу в их окно в крыше, я ожидаю, что они придут и откроют его.’

‘Вы знаете их достаточно хорошо, чтобы попросить их отнести это в мой банк и молчать об этом?’

‘Ну, я не очень хорошо их знаю, но Харрисон кажется довольно хорошим парнем. Я ожидаю, что он это сделает. Ты думаешь, за нами следят?’

‘Я работаю над этим предположением. И пока ты будешь этим заниматься, я собираюсь удостовериться и в то же время позвонить Криш.’ Я протянул ему конверт. ‘И больше не пользуйся этим телефоном для наведения каких-либо справок", - сказала я, когда он направился к двери. ‘Есть только шанс, что его могли прослушивать’.

Он рассмеялся. ‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘Ты не недооцениваешь их’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я уже играл в эту игру раньше. Мошенники - это одно, а иностранные агенты - совсем другое, особенно если они немцы. Не забывай, я служил в Разведке во время последней войны.’

‘Вы стары, отец Уильям’.

Я кивнул. Я был хорошо осведомлен об этом факте. Я был не так быстр, как раньше в сквоше. Но я был достаточно здоров, и у меня все еще был гандикап в два мяча для гольфа. ‘Может быть", - сказал я. ‘Но возраст компенсируется опытом. Держись подальше от этого телефона.’

‘Очень хорошо, сэр’. Он ухмыльнулся и вышел через дверь.

Я взял машинописный текст заявления и вложил его в другой конверт, адресованный Криш-Му. Это я положил в свой карман. Затем я взял шляпу и пальто и пошел к лифту. Не было никаких сомнений, что за нами наблюдали. Когда я вышел на Шафтсбери-авеню, я заметил, что продавец сэндвич-панелей ускорил шаг.

Я остановился в пробке на площади Пикадилли и увидел, что мужчина все еще идет по моему следу. Но после пересечения Цирка я потерял его. Тем не менее, спускаясь по Лоуэр-Риджент-стрит, я чувствовал, что за мной следят. Срезав Джермин-стрит и остановившись, чтобы заглянуть в витрину "Симпсона", я смог идентифицировать своего преследователя как человека оборванного вида, бредущего по сточной канаве в поисках окурков. Я не должен был обращать на него внимания, но, проходя мимо меня, он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Чувство осознания прошло между нами. это было почти неловко. Казалось, он тоже это почувствовал, потому что пробормотал: ‘Не пожалейте медяка, сэр’. Я порылся в кармане и подошел к нему с двумя пенни. Я неуклюже вложил их в его протянутую руку, так что одна из них упала на тротуар. Он наклонился, чтобы поднять его, и я заметил, что, хотя его лицо было темным от грязи, задняя часть шеи под воротником была довольно чистой. Я также заметил небольшой шрам на тыльной стороне его правой руки. Рана была очень маленькой, просто тонкая полоска плоти на костяшках пальцев. Но я вспомнил руку, высунувшуюся в свет факела, когда она схватила книгу.

Я перешел дорогу и срезал путь по Дюк-оф-Йорк-стрит к Пэлл-Мэлл. В святилище моего клуба я направился в кабинет секретаря. Я вручил ему конверт и попросил положить его в сейф. ‘Я буду черкать тебе строчку или телеграфировать каждые несколько дней", - сказал я. ‘Если вы не получите от меня известий в течение целой недели, попросите инспектора Криш из Скотленд-Ярда зайти и отдать ему конверт. Он должен прочитать это в вашем офисе.’ Секретарь не выказал удивления, если не считать легкого поднятия бровей, и я оставил его размышлять над особенностями членов клуба.

Затем я подошел к одной из телефонных будок и позвонил Криш. Меня заставили ждать некоторое время, но в конце концов я дозвонился до него. Я рассказал ему о договоренности, которую я заключил, но прервал его вопросы. "И еще кое-что", - сказал я. ‘Я полагаю, вам все еще нужен Шмидт? Что ж, вы можете взять след на Греческой улице, 209. Возможно, это немного устаревшее место, но он жил там как Фрэнк Смит примерно до середины прошлой недели. Владелец заведения, некто Айзек Лейнстер, мог бы обратить на себя внимание.’ И снова мне пришлось обуздать его любопытство. "И не пытайся связаться со мной, пока не найдешь Шмидта", - предупредил я его и положил трубку.

Затем я позвонил своему банковскому менеджеру. Заявление дошло до него и уже было помещено в хранилище. Мой следующий звонок был в крупное издательство в Городе. Бернард Маллард был моим старым другом. ‘ Ты что-нибудь знаешь о Калбойдах? - спросил я. Я спросил.

‘Определенное количество — почему?’ - последовал осторожный ответ.

‘Я хочу знать, кто контролирует компанию", - сказал я.

‘Никто конкретно, насколько я знаю’, - ответил он.

‘Моя информация говорит об обратном", - ответил я.

‘Ну, я думаю, что ваша информация неточна. На самом деле, мы очень внимательно изучили положение компании около трех лет назад. Мы надеялись, что сможем справиться с их большой проблемой. Существует ряд номинальных владений, но они невелики. Все крупные холдинги оформлены на имена акционеров, и ни один из них по отдельности не является достаточно крупным, чтобы составлять контрольный пакет акций.’

‘Можете ли вы назвать мне их имена?’

‘Вот ты меня и раскусил, старина. Кэлбойд был одним из них, конечно. Но я не могу вспомнить остальные, и я не думаю, что мы сохранили детали. Лучше сходи в Буш-хаус, если тебе действительно интересно.’

‘Я сделаю это", - сказал я. ‘Кто в конце концов разобрался с проблемой?’

‘Рональд Дорман — и к тому же чертовски плохой. Он назначил слишком высокую цену и застрял примерно на семидесяти процентах обычных и практически на всех привилегированных.’

‘Он сам написал статью под заголовком, не так ли?’

‘Да. Возможно, имело место какое-то дополнительное страхование, но я полагаю, что основная часть проблем осталась за фирмой.’

‘Откуда у Дормана капитал?’

‘Ну вот, ты меня и раскусил. Не забывайте, что он был довольно успешным в 1935 и 36 годах, и, вероятно, у него был приличный запас. Предполагается, что Дорман довольно богат.’ Он издал тихий смешок. ‘Те, у кого есть деньги, обычно могут их найти’.

- Вы имеете в виду, что у него могла быть поддержка?

‘Ну, в любом случае, он каким-то образом прикрыл то, что подписал. Ему, должно быть, понадобилась большая часть из четырех миллионов, так что я не думаю, что он смог бы найти все это сам.’

‘Где он, скорее всего, мог его раздобыть?’

‘Послушай, Эндрю, есть предел вопросам, на которые я могу ответить. Что случилось с этим парнем? Если вы подозреваете его в том, что он рэкетир, я предупреждаю вас, что весь бизнес по выдаче - это рэкет. И весь город, если уж на то пошло, ’ откровенно добавил он. ‘Или он замешан в деле об убийстве?’

‘Вероятно, он сможет ответить на этот вопрос лучше, чем я", - сказал я. ‘Мне просто любопытно, вот и все’.

‘Что ж, старина, если ты последуешь моему совету, ты выберешь Home Rails. Попробуйте вторую версию “Berwick”. И поиграй со мной как-нибудь в гольф.’

‘Я сделаю это", - сказал я. ‘Но как раз сейчас я занят. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали ’. И я повесил трубку, задаваясь вопросом, знал ли Бернард Маллард, кто покровительствовал Дорману.