# Удерживая ноль

Джеральд Сеймур

Джеральд Сеймур


Удерживая ноль


Пролог


Чего он боялся больше всего, так это огня.


Он был зажат в неглубоком пространстве между небольшим углом жестяной кровли и балками, к которым были прибиты грубые доски потолков комнаты.


Темнота вокруг него была абсолютной.


Если бы хижина была подожжена, если бы пламя лизнуло вверх и повалил дым, он был бы выброшен, поджарен или задохнулся до смерти.


Он думал, что место, куда они его поместили, было самым драгоценным и секретным местом в деревне, где почетный гость был бы спрятан от опасности. Он лежал на их тайнике с винтовками, угловатый и твердый под его телом, и был прижат к острым очертаниям ящиков с боеприпасами. Поскольку он был гостем, его – одного – подталкивали их руки, когда его ноги цеплялись за их плечи в скрытой полости. Ему было предоставлено их гостеприимство, и поэтому его жизнь была важнее, чем их собственная.


Он мог слышать голоса вокруг хижины, некоторые повышенные и оскорбительные, а некоторые льстивые и умоляющие.


Было уже поздно после общей трапезы, которую он разделил с деревенскими мужчинами, когда джипы подъехали по голой каменной дороге к деревне, их фары освещали горный кустарник, обрамляющий дорогу. Будучи гостем, он сидел, скрестив ноги, справа от своего друга, потягивал налитый для него сок, опускал пальцы в железный котел в поисках кусочков мяса, зачерпывал ладонью в миску с рисом, а затем прибыли джипы. Через несколько мгновений после того, как они услышали двигатели, как они увидели огни, его подняли и потащили, как тряпичную куклу, прочь от ковра, на котором он сидел, и группа мужчин вокруг него втолкнула его в хижину, открыла люк и втолкнула его в маленькую полость. Ловушка была закрыта, и он услышал, как скребущие пальцы размазывают грязь и уголь по контурам отверстия. Темнота была вокруг него, и он лежал так неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Он слушал и молился, чтобы хижина не была подожжена.


Он слышал ругань солдат, мольбы деревенских мужчин, крики женщин и одиночные выстрелы. Он не знал языка солдат или деревенских мужчин, но он понял звуки женских криков и послание, посланное выстрелами.


Солдаты должны были прибыть из гарнизонного города Амадия на западе или из лагеря в Равандизе на юге. За вознаграждение была бы предоставлена информация о том, что он был в деревне. Он был бы призовым захватом. Его изобразили бы как шпиона, а не как безобидного гостя горного народа. Он понял, лежа на животе на их старом огнестрельном оружии и на их ящиках с боеприпасами, что солдаты кричали на деревенских мужчин и оскорбляли их, чтобы заставить их раскрыть его тайник. Мужчины будут умолять, что они не знали, не видели иностранца, шпиона, и их избили, забрали из основной группы, сжавшейся в комок, в то время как женщины кричали, спасая свои жизни, когда в них стреляли.


Из других хижин в тесно расположенной деревне, которая возвышалась над лоскутным одеялом полей и ниже фруктовых садов, доносился запах огня и его потрескивание. Несколько хижин, выбранных наугад, были сожжены, но ночь была тихой и прохладной, и пламя не перекинулось с них на соседние.


Солдаты были в хижине, двигались под ним. Он услышал, как они роются в постельном белье, и раздался треск разбивающихся тарелок, когда опустошали буфет. Он затаил дыхание. Как шпиона, его могли повесить или расстрелять, его могли подвергнуть пыткам, и его заверения в простой дружбе были бы проигнорированы. Когда солдаты покинули хижину, в которой он прятался, звуки хаоса, который они устроили, продолжались. Любой из осужденных деревенских мужчин или их женщин мог бы спастись, донеся на него и показав солдатам замаскированный люк. Он был в их руках, они держали его жизнь.


Он пролежал на крыше всю ночь, и его не предали.


Джипы выехали на трассу и направились обратно в гарнизон в Амадии или лагерь в Равандизе. Он был в долгу, он был обязан своей жизнью молчанию жителей деревни.


Люк был открыт.


Свет зари озарил его одеревеневшее, дрожащее тело.


Ему помогли спуститься. Он вышел под низкие лучи раннего утреннего солнца.


Они уже начали рыть могилы на могильнике рядом с пастбищным лугом, который был ближе всего к деревне. Он видел бисеринки пота на лицах и груди мужчин, которые размахивали кирками, чтобы разбивать твердую, как бетон, почву, в то время как другие убирали каменистую землю. Женщины держали в руках головы мертвых и выражали свою скорбь. Он обошел выброшенные гильзы и лужи подсыхающей темной крови, которые были пролиты ради того, чтобы он, их гость, остался в живых.


Бремя обязательств раздавило его.


Он сказал своему другу: "Скажи им, что я всегда буду помнить ценность, которую они придали моей жизни, и глубину их жертвы, что пролитие их крови за меня - это то, чего я никогда не забуду до своего последнего, умирающего дня. Скажи им, что я, и я не знаю, как и когда, верну долг кровью и жизнью.’


Его друг перевел, но повторение его слов на их родном языке, казалось, не было услышано людьми в их горе. Затем его друг тихо сказал ему: ‘Пора уходить, уважаемый Бэзил, время уходить’.


"Я имел в виду то, что сказал’.


‘Конечно, уважаемый Бэзил, конечно, но вы не сказали, как и когда’.


Его посадили в старый, проржавевший грузовик и увезли из деревни, где тлело несколько хижин, подальше от углубляющихся могильных ям. Они бы подумали, что его слова были пустыми, а его обещания ничего не стоили. Они поехали в сторону Нимруда, где он оставил свою машину на попечение археологов, прежде чем отправиться в горы на грузовике своего друга. К ночи он вернется на базу у реки Евфрат, в офицерскую столовую, как раз вовремя, чтобы отпраздновать третью годовщину восшествия его королевы на престол той ночью, и разговоры вокруг него будут о здоровье премьер-министра Черчилля, и повышении налогов на родине, и ухудшении ситуации с безопасностью в Кении, и новом фильме Боба Хоупа. Он ничего не сказал своим коллегам-офицерам о том, где он был, и о долге, который он задолжал.


Много раз, когда они спускались по тропе, он оглядывался на спирали дыма и уменьшающиеся фигуры мужчин, которые размахивали кирками, и он думал о крови, которая засохла на земле, и ярком блеске гильз.


Он дал свое слово.


Глава первая


Их дом представлял собой здание с одной комнатой, в котором семья могла жить, есть и спать.


Огастес Хендерсон Пик сидел, скрестив ноги, на утоптанном земляном полу в кругу женщин вокруг костра.


Камни стен, некоторые грубой формы, а некоторые округленные потоком в ущелье под домом, удерживались на месте с помощью грязи, заменяющей цемент или раствор. Местами были промежутки, через которые ветер с гор проникал острыми ударами.


Окон не было, а дверь из грубо обтесанных деревянных досок была закрыта на ночь, но ветер сотрясал ее, и проникающие взрывы разгоняли дым от костра внутри круга. Он устремился вверх к стропилам комнаты из ветвей деревьев с отслаивающейся корой. Над ними был прибит лист хлопающего белого пластика, и сквозь разорванные пластики он мог видеть высохшую нижнюю сторону дерна, которым была покрыта крыша.


В центре крыши было отверстие, через которое выходил дым.


У одной стены стоял старый матрас, покрытый разбросанными мешковиной и одеялами, и он подумал, что на нем будут спать родители детей. Детские кровати стояли у стены лицом к закрытой двери, на них было больше мешковины и одеял, но без матраса; четверо детей тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться, и каждый из них, в свою очередь, прерывался глубоким кашлем, вырывающимся из груди и горла. Свет в помещении, при котором работали женщины, исходил от единственной вонючей масляной лампы, которая отбрасывала скачущие тени женских голов и плеч на верхние стены и на потолок , где собирался дым, прежде чем найти выход из отверстия.


На стенах не было ни гобеленов ручной работы, ни фотографий, но на стене перед ним, на крючке, с которого легко можно было снять, висела штурмовая винтовка со снаряженным магазином.


Позади него, у двери, мужчины молча наблюдали и ждали, когда женская работа будет выполнена.


Скрюченные пальцы со сломанными ногтями и заляпанными грязью морщинами сражались с иголками, собирая обрывки одежды. Когда-то это был комбинезон, который мог бы носить механик; он был тускло-оливково-зеленого цвета. Две женщины были заняты пришиванием к передней части толстой брезентовой полосы, вырезанной из старого брезента. Другой потянул за колени и локти, чтобы пришить к ним меньшие квадраты холста. Другой пришил к передней части капюшона вуаль из мягкой сетки песочного цвета, которая уже была прикреплена к воротнику. Еще три женщины царапали спину, плечи, туловище, ноги и руки, куда бы он ни указал, и пришивали к ним ремешки из мешковины с короткими петлями. Предмет одежды перебрасывали из рук в руки над тлеющим огнем из мокрых дров, мимо и вокруг масляной лампы hurricane. Каждый раз, когда ремешок был на месте и хлопок лопался, глаза смотрели на него, и он снова указывал на место, где поверхность не была нарушена, мешковинный ремешок разрывался на необходимую длину, и иглы погружались и вспыхивали на свету. Они тихо переговаривались между собой. Это был язык, о котором он ничего не знал, но когда они поймали его взгляд, женщины постарше захихикали, разинув рты от удовольствия, а те, что помоложе, которые были немногим старше девочек, опустили головы и захихикали.


Огонь давал мало тепла, только дым; лампа давала слабый свет и много теней.


Дым попал ему в глаза, они слезились, а запах масла из лампы был у него в носу и во рту.


Форма комбинезона менялась. Четкие линии тела, рук и ног постепенно искажались путаницей мешковинных ремней; четкость очертаний была нарушена в сотне мест. Стрелки метнулись, исчезли, затем снова поднялись. Каждый раз, когда новая рука натягивала предмет одежды, дым поднимался из-под него и обдувал их лица и его. Это была хорошая работа, и он не смог бы выполнить ее сам. Когда они закончили, он поблагодарил их. По всей комнате раздался смех, когда он встал и прижал одежду к своему телу.


Мужчина шагнул вперед и потянул его за руку, как бы говоря ему, что его время вышло.


Гас развязал шнурки старых походных ботинок, которые он принес с собой, затем сбросил их. Он натянул свободный комбинезон поверх джинсов, рубашки и свитера. Он извивался и трясся в одежде, поднял молнию от промежности до горла. Женщина разорвала круг вокруг костра, подошла к кровати с матрасом, достала маленький осколок зеркала из пластикового пакета со своими сокровищами и протянула ему. Он встал во весь рост, его голова была близко к покрытому пластиком потолку, и дым клубился вокруг него. Он посмотрел в зеркало, чтобы изучить переднюю часть, затем отвел его в сторону на расстоянии вытянутой руки и наклонил голову так, чтобы видеть часть своей спины. Он натянул капюшон с капюшоном и опустил вуаль на лицо. Раздалось еще больше смеха.


Он сказал им, что в его собственной стране это называется ‘костюм джилли’, и он сказал, что это лучшее, что он когда-либо видел, и что, моля своего Бога и их, он будет невидим для врага их всех – и они, казалось, не поняли ни слова из того, что он сказал. И он поблагодарил их. Руками и глазами он поблагодарил их, и послышался одобрительный шепот. Старшая женщина, страдающая артритом, поднялась со своего места у камина и коснулась его руки нежным, широким движением, как будто теперь его поняли.


После того, как он зашнуровал ботинки, старшая женщина взяла у него зеркало и держала его так, чтобы он мог лучше всего в него смотреться. Он поднял вуаль, затем наклонился, чтобы достать маленькие тюбики с камуфляжным кремом из своего рюкзака. Он нанес линии охры, черного и зеленого на свои руки и горло, нос, щеки и подбородок.


Дверь позади него открылась. Ветер с воем ворвался в комнату, потушил огонь, разнес дым и раскачал лампу. Дети съежились под своей палаткой из мешков и одеял.


‘Пришло время, мистер Пик? Ты готов?’


‘Да, Хаким, я готов’.


Опустившись на колени рядом с рюкзаком, он положил тюбики с кремом обратно в боковую сумку и посмотрел вниз на винтовку, вокруг которой уже была намотана мешковина. Линза телескопического прицела замерцала в свете лампы. Он резко застегнул замаскированную сумку с подкладкой, в которой хранилась винтовка. Он повернулся к двери.


С ними было бы покончено сейчас. На стрельбище Стиклдаун опустилась бы тяжелая ночь, его коллеги из Исторической Ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия ушли бы. Они бы допили свое последнее пиво, беспокоились о своих рейтингах, упаковали свои машины, заперли свои фургоны и по переполненным дорогам разъехались бы каждый своей дорогой по домам. Он сомневался, что они пропустили бы его… Совы, должно быть, сейчас летают над тишиной пастбища, охотясь на кроликов, которые должны были появиться, как только смолкнет грохот старых винтовок. Он тяжело вздохнул, затем медленно покачался на ногах, прежде чем перекинуть ремень сумки через одно плечо, а петлю рюкзака - через другое. Его тень метнулась от штурмовой винтовки на стене к детям, дрожащим на своей кровати. Он задавался вопросом, знает ли кто-нибудь из тех, кто сидит в своих машинах в конце дня после стрельбы по мишеням, истинную силу страха. Но прийти сюда было его выбором, его решением… Не оглядываясь, он вышел через дверь.


Мужчины были вокруг него. Ветер ухватился за лямки из мешковины и поднял полы его костюма gillie. Он подумал о Ли Энфилде № 4 Mark 1 (T) в надежном домашнем шкафу и коллекции серебряных чайных ложек, присуждаемых за меткую стрельбу на соревнованиях, в ящике буфета. Он направился к огням транспортных средств.


Вокруг него была темнота, запах сражающихся людей и аромат борьбы


... Это было его собственное решение, его собственный выбор.


Это место, которое является запоздалой мыслью истории.


Горы Тарус и Загрос являются ядром этого региона и его народа. Естественными границами, признаваемыми только жителями суровой, продуваемой ветрами земли, являются равнины под горами на юге и востоке, верховья великой реки Тигр на западе и берега Черного моря на севере. Современные границы, искусственно созданные давно умершими дипломатами в далеких канцеляриях, разделили территорию множеством границ, оставляющих шрамы на этом ядре. Современные национальные государства Сирии, Турции, Ирана и Ирака теперь неуверенно управляют возвышающимися горами, острыми, как бритва, хребтами, протянувшимися между ними и скалистыми долинами внизу, и ревниво охраняют свои суверенные права с помощью самолетов, артиллерийских орудий, бронетехники, пехоты и теневых агентов тайной полиции.


Народом этой произвольно разделенной земли являются курды. У них древняя история, уникальная для них культура, их собственный язык и никакой страны. Их мечта о государственности поддерживается только тогда, когда они полезны для получения большего политического преимущества перед аутсайдерами, или когда их жалкое поражение задевает совесть иностранцев.


Большинство дней недели, большинство недель в году, большинство лет десятилетия, большинство десятилетий столетия, их мечта и их борьба игнорируются слепыми глазами и глухими ушами. Они не арабы, не персы, не турки; они не подходят друг другу по размеру.


Война идет прерывисто в той части курдского центра, которая номинально находится в территориальных границах Республики Ирак. Это похоже на беспокойный сон человека, иногда пробужденный и сильно дергающийся, иногда дремлющий. Врагом сегодняшнего дня, каким он был на протяжении двадцати лет, является президент в своем дворце в Багдаде Саддам Хусейн.


Со времен войны в Персидском заливе современная армия Саддама не допускалась на курдскую территорию из-за угрозы воздушных действий американских и британских военных самолетов, базирующихся на турецкой базе НАТО в Инджерлике. Армия ждет удобного случая. Это уравновешенная кобра, подстерегающая момент слабости жертвы.


Некоторые курды говорят, что жизнь в постоянном ожидании удара кобры не стоит того, чтобы жить, что было бы лучше незаметно подобраться к рептилии и лечь под ее защиту. Другие курды говорят, что слова утешения из Вашингтона и Лондона пусты, произносимые беззубыми ртами. И несколько курдов говорят, что настоящее время дает последнюю надежду на военный удар, чтобы вернуть свою старую столицу Киркук.


При слабом свете маленького фонарика рядом с дорогой, ведущей на юг, в Киркук, был похоронен ребенок, ноги которого были оторваны противопехотной миной V69 итальянского производства, заложенной саперами иракской армии.


Ноги девушки были отрезаны по колено, когда ее бегущие шаги привели к срабатыванию растяжки. Она резво бежала впереди своего отца к лугу с пожелтевшей травой, где паслись четыре семейных козы. Он знал, что рядом с небольшим скоплением домов, из которых состояла деревня, были мины, но это был первый день апреля, прошло одиннадцать дней после редкого празднования курдского Нового года, Новруза, и зимний корм для коз был исчерпан. Они должны сами находить себе пищу, если хотят наполнить свое вымя и дать семье молоко жизни. Если бы поблизости была больница, если бы в деревне был полноприводный автомобиль, чтобы отвезти туда ребенка, тогда жизнь могла бы быть спасена. Как бы то ни было, ребенок умер от травмы и потери крови.


Ее отец и братья остановились у ямы, которую они вырыли рядом с дорогой под прикрытием побитых штормом тутовых деревьев без листьев. Отец проскользнул в отверстие на его заднице, и старший из братьев взял у матери маленький сверток и передал ему. Слезы текли по щекам отца, капали с дождем на его лицо, и все это время мать плакала панихиду, которая была знакома всем женщинам, всем матерям в северном Ираке.


‘Саддам! Саддам! Почему вы сеете мины на наших полях?


‘Почему вы вешаете наших сыновей, почему вы сносите бульдозерами наши деревни?


"Почему вы хороните нас заживо?"… Мы умоляем тебя, Америка!


‘Мы умоляем вас, Организация Объединенных Наций! Мы умоляем тебя, Боже!


‘Помоги нам и спаси нас…


‘Ибо наши жизни разрушены, и мы стали нищими’.


Небольшая колонна транспортных средств проехала мимо нее, когда она сидела, покачивая плечами и выкрикивая свою песню. Ее руки были крепко сложены на пустой груди, где она держала своего мертвого, оскверненного ребенка. Машины медленно ехали по изрытой колеями трассе с приглушенными боковыми огнями. Фонарик, который освещал похороны ее ребенка, с ослабленной, вышедшей из строя батарейкой, отбросил широкий конус серого света на первый выкрашенный в серый цвет, покрытый грязью грузовик, который проехал мимо нее. Она не узнала мужчину, который был за рулем, или мужчин, втиснутых в два ряда места позади него, но она узнала молодую женщину, сидящую рядом с водителем. Мать никогда прежде не видела молодую женщину, но она узнала ее по слухам, распространившимся по деревням. Это было принесено, так же верно, как осенние листья, сорванные с садов, кочевниками. Она увидела лицо молодой женщины, боевую форму на верхней части ее тела, винтовку у плеча и нагрудный ремень, к которому были прикреплены гранаты. Все матери в ее деревне слышали перешептывания о молодой женщине, которая пришла с севера, за много дней ходьбы отсюда, где горы были самыми высокими.


Она закричала на пределе своего голоса: ‘Накажите их. Накажи их за то, что они сделали со мной.’


Проехало еще больше машин.


Отец и братья ее ребенка заталкивали комья влажной земли и камни обратно в яму. Затем отец встал и поднял факел, чтобы братья могли лучше видеть камни, которыми нужно засыпать неглубокую могилу, чтобы защитить ее от диких собак и лисиц.


Там должен был быть человек Божий, но они жили слишком далеко от любой мечети, чтобы получить это утешение. Там должны были быть соседи, друзья и двоюродные братья, но они находились слишком близко к позициям иракских убийц и передовой линии их бункеров, чтобы кто-либо, кроме самой близкой семьи, рискнул отправиться в темноту. Мальчики ахнули под тяжестью камней.


Свет факела их отца осветил последнюю машину в колонне. У него была закрытая кабина и открытая задняя часть, в которой сидели люди в боевой одежде, прижимавшие оружие к телу. Мужчины увидели мать, они увидели отца и братьев, они увидели камни, которыми была отмечена могила, и все, кроме одного, подняли сжатые кулаки в жесте сочувствия.


Один человек, сидевший на корточках в задней части последней машины, был другим. Он пристально посмотрел на мать, но его руки твердо оставались на лямках разноцветного контейнера, зеленого и черного, белого и мертвенно-желтого, и его рюкзака. Луч фонарика осветил размытые линии на его лице. Он был другим, потому что не принадлежал к их народу. Мать увидела странную одежду, которую носил мужчина, громоздкую, покрытую маленькими полосками мешковины в цветах холмов и земли, листвы и камней, среди которых она жила. Она думала, что он пришел издалека.


‘Убейте их’, - крикнула она в ночь. ‘Убей их в отместку за то, что забрали моего ребенка’.


И линия огней уплыла вдаль. Она ничего не знала ни об истории, ни о политике, но она знала все о страдании, и она знала, что говорили ей слухи о молодой женщине, которая приехала с далекого севера.


Когда его постель была холодной, еще долго после того, как его женщина покинула ее, пастух выполз из-под одеял.


Он услышал звук пульсирующего генератора и почувствовал аромат крепкого кофе, который она уже положила в кофейник для подогрева. Огонь был разожжен, но его тепло еще не распространилось по комнате. Вместе с кофе шел аромат выпечки хлеба. Она усердно заботилась о нем, но он заслуживал хорошей женщины, потому что он принес ей генератор электроэнергии и топливо для костра, молотый кофе и сахар, еду и деньги, чтобы потратить их на базаре в Киркуке, за пределами контрольно-пропускных пунктов и дорожных заграждений. Он дал ей денег на покупку ковров для полов, а также постельного белья и штор для стен, которые были сухими под крышей из нового рифленого железа.


Он помахал ей, и она поспешила от плиты к окну и отдернула занавеску. Он увидел медленно движущиеся облака на фоне светло-золотого рассветного неба. Он знал цвет золота, самого лучшего золота, потому что иногда ему удавалось купить его на базаре в Киркуке. Это была плохая ночь, но шторм, обрушившийся на его дом, прошел дальше. Пастух обычно хорошо спал. Он был довольным человеком. У него был прекрасный дом, прекрасное стадо овец, у него был генератор электричества, у него была еда, у него была старая жестянка из-под печенья, набитая динаровыми банкнотами, выпущенными Центральным банком, которую он держал у стены под своей кроватью, а в коробочке поменьше рядом с ней лежали четыре цепочки из восемнадцатикаратного золота… и у него было их оборудование.


Забрав их снаряжение, пастух продал себя.


Он натянул свои брюки свободного покроя, завязал шнурок на талии, затем стянул через голову рубашку, снятую на этой неделе, и толстый шерстяной свитер, аккуратно расправив там, где в него впились шипы, затем тяжелое пальто. Он сел на кровать и влез в свои все еще мокрые ботинки. Он небрежно намотал тюрбан на голову. С крючка рядом с дверью он снял автомат Калашникова и бинокль, которые прилагались к снаряжению. Она подала ему первый за день кофе в щербатой чашке. Он хмыкнул, выпил его, рыгнул и вернул чашку ей. Он поднял с пола старый телевизор – провода змеились от него через всю комнату и взбирались по стенам, прежде чем исчезнуть в потолке, – нажал на кнопку и подождал, пока сформируется изображение. На нем черно-белым была изображена долина с крутыми склонами, а на дне ее виднелись выбитые линии автомобильного следа. Каждый день и каждую ночь было одно и то же - пустынно. Но он проверял это много раз каждый день. Пастух был добросовестным, потому что он ценил вещи, которые ему дали, когда он продал себя.


Он вышел на рассветный свет. Он срезал вдоль стены своего дома, прикрывая глаза от низко падающих солнечных лучей, и поспешил к небольшому зданию из бетонных блоков, которое выступало с торца однокомнатного дома. Он трижды постучал в деревянную дверь - сигнал, услышал шаги внутри, затем скрежет отодвигаемого засова. Дверь была открыта. Как он делал каждый день в конце ночного дежурства, его сын обнял его, расцеловал в обе щеки.


Пастух шагнул внутрь. В комнате не было окон. Генератор тарахтел в углу. В тусклом свете циферблаты военной радиостанции ярко светились.


Телевизор на столе рядом с радиоприемником показывал ту же картинку дна долины.


Его сын пожал плечами, как бы говоря, что, как всегда, ночью на дорожке внизу ничего не изменилось, затем побежал к двери. Его сын всегда сначала шел в яму сзади, чтобы посрать, а затем к своей матери, чтобы поесть в последний раз за день; его сын спал в дневные часы, а с наступлением ночи возобновлял дежурство.


Это было за несколько минут до того времени, когда пастух должен был сделать свой утренний звонок по радио. С наступлением сумерек будет еще один звонок, но, конечно, была частота, которую он мог использовать в экстренном случае. Он нажал переключатель, который отключил телевизионное изображение, и второй переключатель, который управлял альтернативной камерой, способной к тепловизионному отображению, и последний переключатель, который управлял звуковыми датчиками на дне долины. Он не знал возраста оборудования или его происхождения, но люди из Эстихабарата научили его обращаться с ним в штаб-квартире военного командования в Киркуке. Все, чем он владел – золото, деньги в жестянке из-под печенья, плита, свежий кофе, печь для выпечки хлеба, его стадо – принадлежало ему, потому что он согласился работать на оборудовании, которое они ему дали.


Он вышел на улицу и запер за собой дверь на висячий замок.


На южной стороне долины, над отвесным утесом, находилось плато с хорошей травой для выпаса, занимающее площадь чуть более одиннадцати гектаров. Хотя у него не было образования, чтобы измерить это, пастух находился примерно в 150 метрах над дном долины, по которой проходила неровная дорога. Слева и справа от плато были более высокие, непроходимые скалы. В трех километрах вниз по трассе, за двумя крутыми изгибами в узком проходе долины, находился ближайший иракский контрольно-пропускной пункт. На скалу под плато можно было взобраться с большой осторожностью уверенному в себе человеку, если он шел по тропам, используемым пастушьими животными. Овчарка была растяжкой, системой раннего предупреждения для войск на контрольно-пропускном пункте.


Он не знал, что вершина долины на дальней стороне находилась ровно в 725 метрах от входной двери его дома, но он знал, что это расстояние намного больше, чем способен выстрелить автомат Калашникова. Он считал себя неприступным, в безопасности от собственного народа, и у него было большое радио, чтобы поддержать его, если люди попытаются подняться по овечьим тропам на плато.


Он стоял у двери своего дома, вдыхая воздух. Он наблюдал за орлом, медленно описывающим круги над вершиной дальней стены долины. У него было сильное, ясное видение. Дальняя сторона долины была такой же, какой была, в точности, накануне и за день до этого. Он окинул взглядом пейзаж из пучков желтой травы, серого камня, коричневой обнаженной земли и ярко-зеленых листьев черники. Если бы что-то изменилось, если бы человек или животное были на вершине через пустоту, пастух увидел бы это. Его желудок заурчал, призывая он возвращается в дом, принимает свою первую за день еду и еще кофе. Но он задержался еще на несколько мгновений и смотрел на простой мир вокруг него. Позже, пока его сын спал, он вел овец к западу от плато, но у него всегда была с собой винтовка и бинокль, он всегда мог видеть тропу на дне долины, и он был в нескольких секундах тяжелого бега из комнаты бетонных блоков и радио в прямом эфире. Он потерял орла из виду. Он моргнул, когда солнце ударило ему в глаза… а затем наступила темнота. Он ничего не услышал.


Пастух почувствовал себя так, словно его ударили огромным железным молотом прямо в центр груди. Он, против своей воли, соскользнул на короткую, подстриженную овцами траву перед дверью.


Его жизнь прошла в течение секунды. Он не знал о пуле калибра 338, выпущенной с расстояния 725 метров и раздробившей его позвоночник между вторым и третьим грудными позвонками. Он не мог знать, что его жена и его сын будут прятаться под столом в своем доме и будут слишком напуганы, чтобы открыть дверь, подбежать к радио и послать кодированный сигнал, вызывающий немедленную помощь. И он не знал, что, когда рассвет осветит тропинки, проложенные его овцами по краю обрыва, люди будут карабкаться вверх по высотам, сломай его радио, разобей его телевизор, перережь кабели к камерам, выпей его кофе, найди его жестянку из-под печенья и коробочку поменьше, в которой были четыре золотые цепочки, и он не мог знать, что эти люди сделали с его женой и сыном – джахш, маленькие ослы, курды-предатели, которые перешли на сторону Саддама. И он не знал бы, что среди мужчин была молодая женщина, вспотевшая и задыхающаяся от напряжения при подъеме, которая собрала слюну во рту и плюнула на его все еще открытые глаза.


Первый час дневной смены был самым загруженным для техников в Киркуке, работавших на радиостанциях Эстихабарат аль-Аскария. Ранним утром новая смена обработала объем контрольных звонков и радиосигналов, отправленных в Службу военной разведки. В конце дня новая ночная смена была бы завалена таким же количеством звонков. Были передачи, которые классифицировались как важные, и были регулярные проверки, которые имели низкий приоритет, потому что о них никогда не сообщалось ничего стоящего. В отсеке-кабине четверо зевающих, почесывающихся и курящих техников вяло отмечали принятые радиовызовы и погружались в скуку.


Роль, возложенная на региональное отделение Эстихабарата в Киркуке, заключалась в предоставлении военной разведки о вооруженных курдских группировках к северу от линии обороны армии и внедрении в группировки таким образом, чтобы командир пешмерга не мог нагадить, не мог трахнуть свою жену, без того, чтобы об этом не стало известно и об этом не доложили по линии национальной штаб-квартиры в районе Аладхамия в Багдаде. Низкий приоритет, удар по дну ствола, был присвоен позывному 17, сектор 8.


Поступили сообщения о позывных с 1 по 16, ничего существенного. Позывные с 18 по 23 были получены при четкой передаче. Только позывной 17 в секторе 8 не был отмечен галочкой.


Техник, который должен был принять вызов, предупредил своего руководителя, когда передача опоздала на сорок восемь минут.


‘Наверное, пас овец’, - сказал надзиратель и ушел. ‘Он придет вечером’.


Но техник, призывник, который должен был пройти военную службу с курсом электроники в высшем учебном заведении в Басре, не был удовлетворен, пока он лично не проверил файл на наличие позывного 17. Позывной 17 был выдан с помощью радиостанции российского производства R-107. У него был радиус действия от четырех до шести километров, что означало, что он полагался на усилительную антенну в горах.


Радио, по мнению техника-призывника, было плохим, а антенну ночью могло повредить штормом, который бушевал над возвышенностью к северу от Киркука. Он сделал пометку передать это технику, который сменит его в конце дня. Конечно, овечий покер имел низкий приоритет, иначе ему дали бы более сложное оборудование, чем радио R-107.


На рассвете того дня в многослойных линиях обороны, отделяющих курдский анклав от их духовной столицы Киркука, появилась небольшая трещина, и это не было замечено ни техником, ни его начальником.


Все они сыграли свою роль в перемещении буквы. Написанный паучьим почерком Хойшара, отца Джамала, тестя Фаимы и дедушки Меды, он начал свое путешествие шестью неделями ранее, когда в северных горах и долинах все еще шел снег.


Сейчас, на восемьдесят пятом году жизни, замечательный возраст для человека, который большую часть своей жизни прожил в деревенской общине, где дома прилепились к крутым склонам, недалеко от Биркима, в горах курдского Ирака, Хойшару стоило больших усилий написать старому другу, которого он ценил как брата.


В регионе не было почтовой связи, и у Хойшара не было доступа к факсимильному аппарату или спутниковому телефону. Письмо двигалось от руки, становясь все более грязным, накапливая отпечатки пальцев людей, которых Хойшар не знал. Молодая женщина, Меда, начала свой марш из северных крепостных возвышенностей на той неделе, когда было написано письмо. Все те, кто перенес его, проснулись в то утро, не подозревая о небольшой трещине, открывшейся на внешней оконечности линии обороны иракской армии.


Старик передал письмо Саре, австралийке, работающей в северном Ираке в детской благотворительной организации, поддерживаемой Лондоном. Она была в горах, расследуя сообщения об эпидемии дифтерии, и письмо было зажато у нее в руке… В то утро, через час после того, как одиночная пуля просвистела над пустотой долины с крутыми склонами, она страдала от мучительного похмелья после прощальной вечеринки в честь ее регионального директора…


Она передала письмо.


Джо забрал его у работника по оказанию помощи. Он родился в Шотландии, одно время служил в королевских инженерных войсках и был в северном Ираке для разминирования минных полей. Она умоляла, объясняла, и он засунул его в свою заплечную сумку и вернулся на землю вокруг деревенского колодца, где на собственном примере и практике научил местных мужчин, как опускаться на колени и искать противопехотные мины… В то утро со своими телохранителями, переводчиком и тремя новобранцами-курдами он забивал колья вокруг поля с V69, POMZ 2M и Type 72A, которые были заложены в саду с гранатовыми деревьями… Три дня спустя он передал мне смятый конверт.


Лев взял письмо, ему рассказали его историю. Все знали толстого и лысеющего русского. Его одинаково любили и ненавидели: любили, потому что он мог сглаживать пути и обеспечивать комфорт, ненавидели из-за его развращенной аморальности… В то утро он отдавал приказы своему слуге, который отнес в багажник "Мерседеса" два ящика бурбона, видеокассетный магнитофон и компьютер Apple Mac… Он сунул конверт в задний карман брюк, где он застрял между толстой пачкой американских долларовых купюр, и доставил его в конце недели.


Айзеку дали письмо, и он, конечно, вскрыл конверт на пару. Если бы это его не заинтересовало, оно отправилось бы в пластиковый пакет с измельченной макулатурой рядом со столом, где были сложены банки с оборудованием для мониторинга. Он был израильтянином, сотрудником Моссада, отвечающим за самую богом забытую должность, предлагаемую любому агенту, посланному из Тель-Авива. Его оборудование, его тарелки, его антенна в высокогорной, пустынной местности к югу от дороги Эрбиль-Равандиз могли прослушивать каждое сообщение между штаб-квартирой армии в Багдаде и штаб пятой армии в Киркуке, и сигналы Эстихабарата, и он мог контролировать операции SIGINT и ELINT Проекта 858. В результате странных союзов северного Ирака он был защищен в своем гнезде взводом турецких десантников. В то утро он прослушал позывные 1-16 и 18-23 в секторе 8, передававшие в Киркук новости ни о чем, и он отметил, что позывной 17 не смог выйти на запланированный контакт. Затем он начал слушать переговоры по радио между командирами бронетанковых корпусов в районе Мосула… Вертолет турецких ВВС "Блэкхок" без навигационных огней раз в неделю по ночам заходил в маленькую LZ, сотрясая крышу его здания и дергая палатки десантников.


Вертолет забрал письмо, запечатал заново.


Письмо, с которым обращались работник гуманитарной помощи, разминировщик, предприниматель и агент разведки, было доставлено через четыре недели после того, как оно покинуло горную деревню и попало в дом священника на юге Англии, и ни один из его курьеров еще не знал о последствиях своих действий.


Иногда их голоса повышались, в других случаях они тихо препирались. Гас Пик не знал причины спора. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене сарая, с картой и планом, которые они нарисовали у него на коленях. Они были в пределах слышимости, но вне поля его зрения, за краем сарая и за колючим загоном, где были козы. Он также не знал, почему преимущество от его единственного удара не было использовано. Он видел в свой бинокль, как люди столпились на склоне утеса и побежали к зданию, перед которым лежало тело. Он видел, как выбили главную дверь дома, и он слышал крики, крушение оборудования изнутри. И она спустилась обратно со скалы, спустилась проворно, легко, как олень, и позже она достигла того места, где он ждал. Он не понимал, почему они сразу не двинулись вперед. Он попытался выкинуть из головы спор, бушевавший рядом с ним.


Гас поработал над планом бункеров, который они ему дали, и соединил их со старой картой. Он использовал компас для измерения расстояния, потому что ему сказали, что он никогда не должен полностью полагаться на технологию своего бинокля. По карте он попытался найти выгодную точку среди завитков контуров, к которой он мог бы подойти, используя мертвую местность. Он признал, что в то утро ему сопутствовала удача, что чистое поражение с дистанции 785 ярдов без прицельного выстрела было более чем удачным. У него было немного самомнения и еще меньше высокомерия. Он верил в себя и свои способности, но он редко был менее реалистичным.


Ему повезло, более чем повезло. Он попытался найти точку на карте, до которой он мог бы добраться в темноте, которая обеспечила бы ему укрытие и защиту и дала бы ему дальность не более 650 ярдов.


Их голоса снова были сердитыми. Он представил их, лицом к лицу, глазное яблоко к глазному яблоку. Некоторые из мужчин остались на плато, некоторые спустились, и они сидели в тени деревьев, где были спрятаны транспортные средства, вокруг небольшого костра. Их лица были бесстрастны, как будто они ничего не слышали и не видели из спора.


Он не знал, была ли карта точной, или же предоставленный ему план бункеров был нарисован нечетко или в точном масштабе. Затем он услышал тишину. Линии на карте, казалось, подпрыгивали у него перед глазами. Она уходила, пересекая открытую местность, огибая группу деревьев, где сидели мужчины и были спрятаны машины.


Он увидел, как она опустилась, и ее голова упала на руки. Внезапно запах коз показался мне отвратительным. Он свернул карту, бросил план в сумку рюкзака, бросил туда же свой калькулятор и компас. Он пнул камень и наблюдал, как он полетел к трассе.


‘У тебя проблема?’


Хаким, прихрамывая, сделал последние несколько шагов от угла сарая к тому месту, где сидел Гас, и использовал приклад своей винтовки в качестве опоры, пока неуклюже спускался вниз.


‘Только то, что я не знаю, что происходит. Я не знаю, зачем мы здесь. Я не знаю, о чем все спорят. Я не знаю, почему она не разговаривает со мной ...’


‘Почему мы не идем вперед, мистер Пик? Потому что мы ждем больше людей. Я пытаюсь сказать ей, а она оскорбляет меня. Почему мы ждем больше мужчин? Потому что очень мало тех, кто последует за мной, и много тех, кто следует только приказам своего ага. Да, благодаря ей, потому что простые люди верят в нее, неграмотные люди, люди, у которых есть старые винтовки, чтобы отгонять медведей и собак от своего скота, она может собрать армию, которая будет уничтожена пулеметами, артиллерией и танками. Нам нужны обученные люди, знакомые с тактикой боя, которые будут получать и выполнять приказы, которые знают, как пользоваться оружием.


Люди, которые нам нужны, пешмерга, что на вашем языке означает “те, кто смотрит смерти в лицо”, контролируются двумя ага курдского народа. Они пообещали нескольким людям, всего нескольким. Они хотят вести войну, да, но только если они верят, что выиграют эту войну.


Таким образом, снабжение мужчинами будет как капельное питание. Каждый раз, когда мы будем продвигаться, будет отправляться еще несколько человек. Я не могу это изменить. Я должен дождаться еще людей… Она не понимает


... Говорю вам, мистер Пик, иногда я могу на нее разозлиться.’


‘Меня позвали, я пришел, а теперь меня игнорируют’.


‘Также, я говорю вам, что без нее мы бы не начали маршировать, у нас не было бы мечты. Без нее не было бы ничего. Быть проигнорированным - небольшая цена, которую приходится платить… Я опытен в войне. У нее нет опыта, но на каждом шагу она будет задавать мне вопросы. Но без нее ничего не возможно, и я верю, что ты это знаешь.’


‘Спасибо тебе’.


‘Мы выдвигаемся с последним светом… Вы хотите поторопиться с войной, мистер Пик. Ты будешь там достаточно скоро. Через неделю или две недели, скажи мне тогда, если ты все еще хочешь поторопиться ...’


Уносимый ветром, он слабо услышал звук бешено набирающего обороты автомобиля далеко вниз по трассе, вокруг пологого откоса, который поднимался к стене утеса долины, за пределами его поля зрения. Хаким напрягся, поднял голову, чтобы лучше слышать, затем приподнялся со своей винтовкой. Он холодно сказал: "Когда вы встретите цель, которая может стрелять в ответ, мистер Пик, тогда вы найдете войну’.


Первые пожары этого дня подняли завесу висячего дыма, который смешивался с выхлопными газами автомобилей, которые утолщающимся ковром закрывали его вид на пробуждающийся Багдад.


Он оставался слишком долго, должен был уйти до восхода солнца. Для него было самоубийством оставаться там до тех пор, пока над городом не забрезжит рассвет.


Он оставался слишком долго, потому что на пятую ночь цель не появилась. Его охватило разочарование. Он должен был уйти, по крайней мере, на час раньше, пока тени все еще окутывали улицы. Хотя раннее тепло солнца согревало плоскую крышу рядом с резервуаром для воды, майор Карим Азиз дрожал. На протяжении последнего часа он знал, что вероятность приближения цели уменьшается с каждой минутой, и все же он остался.


Его ноги были сведены судорогой и одеревенели, все ощущения исчезли. Его глаза слезились от долгих часов вглядывания в отверстие объектива прицела. Его плечи болели от того, что он так долго держал приклад винтовки у плеча. Он осознал, что в течение последних пятнадцати минут, когда дым и испарения образовали облачную дымку, он едва мог видеть подъездную дорожку, ступеньки и дверь, на которую был нацелен его оптический прицел.


Он в последний раз взглянул в прицел, выругался, затем начал быстро собирать свое снаряжение. Он завернул прицел в свободное полотенце, щелкнул кнопкой спуска приклада и уменьшил длину оружия, чтобы оно легко поместилось в спортивную сумку anonymous, затем в его бинокль, затем в его бутылку с водой и коробку для салата и хлеба, затем в большую бутылку, плотно закупоренную, для хранения мочи, выделенной ночью. Он свернул тонкий резиновый коврик, на котором неподвижно пролежал одиннадцать часов, бросил его внутрь, застегнул сумку и встал. Как он вычислил по городским картам, расстояние от переднего края резервуара для воды в здании до входной двери составляло 545 метров, через которые, вверх по которым, через которые он теперь ждал целых пять ночей, когда появится цель.


Он осмотрелся вокруг себя. Его жизнь и жизни тех, кого он любил, зависели от тщательности, с которой он проверил бетон крыши рядом с водонапорной башней на предмет клочков бумаги и капель мочи или воды.


Снизу доносились звуки радио, крики детей и хлопанье дверей. Он натянул капюшон своей армейской ветровки на голову, чтобы скрыть черты лица, и поспешил к служебной двери на крышу квартала. За его спиной открывался вид на жилые дома между улицами Рашид и аль-Джамун, мимо площади Вахтба, через нижние кварталы между улицами аль-Джамун и Кифа-стрит и в промежуток на дальней стороне Кифа-стрит, из небольшого окна которого открывался вид на несколько ярдов подъездной дороги к вилле.


Он преодолел грубые бетонные ступеньки для обслуживания, перепрыгивая через три за раз, прогрохотал по ним. Он провел неделю в поисках своего наблюдательного пункта, заходя в здание за зданием, получая доступ с помощью своей военной формы, называя вымышленное имя в поддельном удостоверении личности, утверждая, что ищет жилье для себя и своей семьи. Он сделал большой круг вокруг виллы, к которой, как он был уверен, прибудет цель, и обнаружил только одну крышу семиэтажного здания, которое находилось между 400 и 700 метрами от виллы и из-за окружающей стены открывался вид на короткий путь, который цель должна пройти между его заминированной машиной и входной дверью.


Возможно, пенис ублюдка недостаточно чесался: когда он чесался, когда его нужно было поглаживать, сосать, тогда ублюдок кончал. Он прошел мимо двух курящих, сплетничающих горничных на служебной лестнице. Они увидели его, мгновение смотрели на его армейскую куртку, затем прижались к стене и отвели взгляд. Они бы предположили, что у него тоже зудел пенис, и они не осмелились бы говорить о свидании армейского офицера из-за страха избиения со стороны Военной службы безопасности… Все дело было в президентском зуде и визитах на виллу его нынешней любовницы.


Майор Карим Азиз вышел из бокового пожарного выхода здания и присоединился к толпе на тротуаре, направлявшейся к мосту Шухада, который пересекал Тигр.


Он шел быстро, воображая, что все глаза устремлены на него, веря, что каждый глаз находится в голове агента режима. Вес спортивной сумки ударил его по бедру. На каждом шагу он ожидал, что чья-то рука схватит его, тело преградит ему путь, а сумку выхватят и откроют. Он пересек мост над широкой, медленно текущей грязно-коричневой рекой, вздувшейся от таяния снега в горах далеко на севере. Усталость породила фантазии об опасности.


Он дошел до Хайфской улицы, пересек ее недалеко от центрального железнодорожного вокзала и пришел к своему дому.


Дом майора Карима Азиза был скромным двухэтажным домом с грязным садом перед домом, где розы, за которыми ухаживала Лейла, расцветут через месяц, где Вафик и Хани играли в футбол, где ее родители проводили летние месяцы. Они все были на кухне. Мальчики собирали свои книги для школы. Его жена перебирала бумаги, которые ей понадобятся в течение дня на работе в больнице. Ее отец слушал выпуск новостей по радио, а ее мать убирала со стола. Его собственное место было накрыто: кусочек дыни, ломтик хлеба, кусочек сыра. Они все отвернулись от него, и он не дал никаких объяснений относительно того, почему он в пятый раз отсутствовал ночью из своего дома. Для него было невозможно дать что-либо.


Он резко поцеловал мальчиков, коснулся руки своей жены и кивнул ее родителям.


Они бы увидели усталость в его глазах, и они бы посмотрели вниз и задались вопросом, что он носил в своей спортивной сумке.


Для него было слишком поздно спать.


Он принял душ, побрился. К тому времени, как он переоделся в чистую форму и вернулся на кухню, мальчики ушли в школу, а Лейла отправилась в больницу, где ухаживала за детьми. Ее отец уставился на радио, пока ее мать мыла тарелки в раковине; они бы не поняли, даже если бы он смог им рассказать. Он подумал, что было лучше, что он не пришел домой раньше. В прошлый раз он проскользнул в свой дом, как вор в ночи, и прижался к ее спине, зная, что она только притворяется спящей, и он слышал, как ворочаются в кроватях его сыновья, кашель ее отца, а затем страх перед последствиями, которые он может причинить им, опустошил его разум.


Азиз взял семейный автомобиль, старый Nissan Micra, на свое рабочее место в Багдадском военном колледже.


Глава вторая


После того, как двигатель дальней машины заглох, он увидел, как они выезжают из-за поворота откоса. Там были двое мужчин с винтовками, эскорт, а также мужчина и женщина, которые были безоружны и являлись европейцами. Когда они миновали небольшую группу мертвых за зиму деревьев, женщина указала на дым костра рядом с трассой и впереди них, и их темп ускорился. Они бы увидели спираль дыма, затем автомобили, припаркованные на деревьях рядом с сараем.


Они начали убегать. Безоружный мужчина, европеец, бежал плохо, как будто у него была вывихнута спина, но женщина повернулась, без церемоний схватила его за руку и толкнула вперед, чтобы он не отставал от нее. Он споткнулся и, казалось, закричал, но она только сильнее потянула его.


Собираясь с силами, чтобы подняться на другую сторону долины и увидеть результат своего выстрела, Гас сел на солнце у стены сарая. Пот мелкими капельками стекал по его коже под тяжестью костюма gillie. Женщина увидела, что Меда сидит один в траве на пастбище, выпустила свою ношу, позволила ему поскользнуться, а затем упасть, и помахала ей. Он услышал широкое звучание ее сильного австралийского акцента.


‘Господи, как я рад тебя видеть. Мы в дерьме, Меда… Ты мог бы быть просто чертовым ангелом… Я пытаюсь доставить моего регионального директора на границу. Слишком много ирландского прошлой ночью -


Господи, неужели у нас похмелье. Водитель, придурок, свернул не туда – алкогольное отравление - его чертова проблема. Упрямый ублюдок не признает, что он взвел курок. Мы находимся на задворках чертова нигде, и разве иракцы не за горами? Христос… Мы пытались развернуться, но чертов Крейсер застрял на чертовой скале. Ты веришь в это? У нас нет ни одной чертовой веревки ни на борту, ни на запасном. У тебя есть веревка? И, может быть, какие-нибудь органы помогут? Если я не доставлю его до границы, это испортит все, все расписания, выездную визу, рейсы, все чертовы вещи ...’


Она смеялась, и Меда вместе с ней.


‘Я имею в виду, Меда, этот засранец вел нас на контрольно-пропускной пункт иракской армии. Господи, они бы подумали, что это чертово Рождество.’


Она была измазана грязью, ее светлые волосы развевались на ветру. Меда вела ее к сараю и кричала своим людям под деревьями. И поскольку она указала на сарай, а мужчины побежали впереди нее к тому месту, где он сидел, европеец быстрее заковылял к нему.


Он не знал, что ему следует делать. Он сидел как вкопанный, прижавшись спиной к стене. К нему приближалась давка. Он услышал шепот Хакима, но не ответил. И затем он увидел, как европеец смотрит на него яркими, пристальными глазами. Он носил костюм Джилли так много часов, что он больше не казался особенным.


Кулак Хакима сомкнулся на его плече. ‘Садитесь, мистер Пик, убирайтесь с глаз долой’.


Его подняли, швырнули внутрь сарая без окон и поползли к дальнему углу, в темноту, где были его рюкзак и винтовка, которую он чистил ранее.


Возможно, ему следовало поспать, возможно, он не осознавал необходимости использовать любую возможность, чтобы поспать. Он был слишком очарован спокойной красотой долины и парящим полетом орла, и слишком разозлился, что Меда проигнорировала его. Теперь, измученный, он не знал, почему его швырнули в заднюю часть сарая.


Дверной проем был переполнен, луч факела блуждал по полу из утоптанной грязи и козьего помета. Прежде чем они нашли кусок веревки среди ящиков с боеприпасами и груды бронебойных гранат, луч фонарика обнаружил его. Он не мог видеть лицо европейца, который стоял в дверном проеме, освещенный ярким солнечным светом позади него. Луч осветил его и винтовку, прислоненную к стене рядом с ним.


‘Мистер Пик? Это по-английски, по-американски?’


Не задумываясь, он пробормотал: ‘Английский’.


‘Долгий путь от дома. Где дом?’


Все еще не думая: ‘Гилфорд’.


Хаким плюнул в него: ‘Не показывай им свое лицо. Заткнись. Ничего не говори.’


Он был поражен ядовитостью приказа, инстинктивно вздрогнул, повернул голову так, что луч фонарика упал на его шею, затем подошел к винтовке и задержался на камуфляжных полосках из мешковины, намотанных на ствол и оптический прицел.


Затем он отскочил, потому что был найден моток веревки. Сарай опустел так же быстро, как он наполнился. Он сидел в темноте. Его разум прояснился. Ему не нужно было говорить, что он допустил ошибку, но он знал, что, когда автомобиль работника гуманитарной помощи будет выведен обратно на трассу и уедет, Хаким вернется и обрушится на него с критикой.


Когда он вылез из кабины грузовика, который привез его из Гилфорда на юго-востоке Англии в Диярбакыр на юго-востоке Турции десять дней назад, он сказал бы, что сможет справиться с изоляцией. Он бы так же твердо сказал девять ночей назад, когда его везли по маршруту контрабандистов через горы, границу и в северный Ирак, что одиночество на него не повлияло. Он сидел в темноте, опустив голову – он хотел поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, по-английски и о доме, о том, что было безопасно. Он сжал кулаки и вонзил ногти в ладони, чтобы боль стерла чувство вины за небольшую ошибку… а затем он закрыл глаза.


Речь шла о визуализации. Речь шла о каждом ползущем движении к огневой позиции, каждом моменте подготовки и каждом контролируемом вдохе, когда он целился в передний бункер, который был на нарисованном для него плане, и о каждом контуре карты, над которым пролетит пуля калибра 338.


Но ему было трудно стереть память об ошибке.


Региональный директор, Бенедикт, подождал, пока они не вернутся на открытую дорогу.


‘Ты видел того человека?’


‘Какой мужчина?’


‘ Позвал Пик. Сказал, что он англичанин, из Гилфорда.’


‘Я его не видел’.


‘Он был профессиональным солдатом’.


‘Я вижу то, что мне полезно видеть – и я продолжаю свою работу’.


‘У него там была снайперская винтовка’.


‘Это не мое дело’.


‘Это мое чертово дело. Не смейся надо мной, черт возьми, я беспокоюсь о тебе больше, чем о ком-либо другом из полевых работников "Защити детей". Это честно, больше, чем у парней в Афганистане или Сомали. Да, тебя защищают головорезы, но мы все знаем, что это просто показуха. Иракцы могут захватить вас в любой день, когда захотят.’


‘Ты сегодня чертовски веселый парень, Бенедикт. Будет лучше, если ты забудешь об этом.’


‘Ни за что. Если британские военные размещают опытных снайперов на севере Ирака, это ставит под угрозу безопасность нанятых британцами гуманитарных работников.’


‘Оставь это’.


‘Я подниму крышу, когда вернусь’.


Она отвернулась, закрыла глаза. Ее голова пульсировала. Это было хорошее место, чтобы напиться, жаль, что это случалось недостаточно часто. Она слышала, как его дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.


Она знала, что он поднимет чертову крышу, и она знала, что иракцы могли похитить ее в любое время, когда они захотят.


‘И кто была эта женщина?’


Она не открыла глаза. ‘Тебе не нужно знать, так что не спрашивай’.


Они столпились вокруг Гаса.


Хаким сказал, что все они видели снайперские винтовки российского производства, но никогда не видели оружия такого размера, как то, которое он носил.


Руки потянулись к нему, но он не позволил никому из них дотронуться до него, опасаясь, что они могут сдвинуть крепление оптического прицела.


За четыре дня до этого он навел прицел на ноль. Он ушел один на плоский, защищенный от ветра луг, поросший травой и весенними цветами. Он отошел на расстояние 100 ярдов и оставил там картонную коробку с быком, закрашенным чернилами. Он отошел еще на 100 ярдов и оставил еще одну картонную коробку, а последнюю - на 300 ярдах. Он вернулся на свою огневую позицию, переключил кнопки на дальномер прицела в положение возвышения на 100 ярдов, выстрелил, осмотрел цель в бинокль, обнаружил, что выстрел был низким, внес коррективы прицелился, выстрелил еще раз, проверил в бинокль, где пуля задела верхний край четырехдюймового "булла", внес дополнительные корректировки, выстрелил и остался доволен. Затем он перешел к 200-ярдовой мишени, а затем к 300-ярдовой. Только когда он был полностью удовлетворен точностью своей стрельбы, он убрал винтовку. Затем, час спустя, он встретил Меду. Никаких разговоров, никакой благодарности, никакого любопытства относительно того, как он совершил великое путешествие, ничего о семье, никаких воспоминаний о прошлом. Она передала его Хакиму и с тех пор с ним не разговаривала.


Гас позволил им посмотреть на винтовку, но он не позволил им трогать, чувствовать или держать ее.


Он насчитал сорок два из них. Там был сорок один мужчина и мальчик. Он был худым, с запястьями, похожими на палки, и тонкой шеей. На гладком лице его щек и верхней губы был пушок, как будто он пытался отрастить мужскую бороду. Большинство мужчин были среднего возраста, некоторые бритые, некоторые бородатые, некоторые в камуфляже, а некоторые в одежде своего племени. Был один, который прижался ближе остальных – в тюрбане, в старой рваной клетчатой рубашке под серо-голубым анораком, с лицом, скрытым щетиной, и опасно бегающими глазами. Это были плохие, враждебные глаза, и они вонзились в него. У его рта были узкие губы, между которыми язык поворачивался и перекатывался во рту, чтобы собрать слюну. Он был направлен вниз между его ботинками. Прозвучало единственное прохрипевшее слово, произнесенное с презрением: ‘Американец’.


Гас снова посмотрел в лицо мужчине, покачал головой и сказал: ‘Английский’. Он увидел, как глаза и рот расслабились, затем мужчина повернулся к нему спиной.


Он думал, что они гордые люди, но с общими чертами жестоких глаз и грубых ртов. Его дед описал бы их, на языке давних времен, как


‘злодеи’. У них были штурмовые винтовки и гранатометы; у одного был ручной пулемет, и он был обмотан поясами с боеприпасами. Затем, через мгновение, он больше не был в центре внимания, потому что они увидели ее, Меду.


Они были вокруг нее. Она говорила мягко, с сиянием в глазах. Они зациклились на ее словах. Тот, кто плюнул, его рот был широко открыт, как будто мерзкий старый ублюдок увидел Божий свет и был загипнотизирован. Гас думала, что они танцевали для нее.


Хаким, стоявший у него за плечом, сказал: ‘Я могу рассказать им о тактике лобовой атаки, и о расчистке траншей гранатами, и об огне из окружения, и они меня терпят.


Она говорит им о судьбе и свободе, и они последуют туда, куда она поведет. Я боюсь, куда она нас заведет, мистер Пик.’


‘Когда мы уезжаем?’


Хаким тупо сказал: "Мы идем, когда она говорит’.


‘Я насчитал сорок два новых человека – этого достаточно?’


‘Сорок один мужчина и мальчик, мистер Пик. Сорок один боец и мальчик, чтобы стирать и готовить для них. И нас было восемнадцать, и ты, и она. Вы отправляетесь на войну, мистер Пик, с пятьюдесятью девятью мужчинами, мальчиком и ею… Это то, что у нас есть, этого должно быть достаточно. Я говорил тебе, что это будет капельное питание. Сегодня ага Бекир прислал нам сорок одного мужчину и мальчика из лагерей трущоб Сулеймании. В Эрбиле ага Ибрагим будет наблюдать, добьемся ли мы успеха. Если это так, он не захочет терять статус и пошлет сотню человек, которые также будут отбросами из трущоб. Я говорил тебе, как это будет.’


Ее руки двигались, вытянутые, когда она говорила. Они казались способными нести вес мира. Он наблюдал за силой, с которой она держала их, затем нырнул внутрь сарая.


Когда он вышел, с рюкзаком и сумкой для переноски на плечах, Меда шла впереди, и они поднимались по узким тропинкам на склоне утеса, которые проложили поколения овец. Он услышал их пение, тихими, хриплыми голосами. Хаким был впереди него, карабкаясь по камням. Он поднимался медленно и осторожно, никогда не оглядываясь ни назад, ни вниз. Вокруг себя он слышал песни мужчин, отправлявшихся на войну.


Сара стояла у двух "лендкрузеров", телохранители столпились вокруг нее. Таможенники на сирийской стороне реки настойчиво махали ему, чтобы он поторопился, а человек на пароме кричал ему. Ее региональный директор неловко поцеловал ее в щеку. Она не знала, верила ли она в то, что он сказал, что он беспокоился о ней больше, чем о ком-либо из других своих сотрудников на местах. Когда он вернется в свой лондонский дом, со своей женой, партнером или бойфрендом, будет ли он беспокоиться о ней? Визиты были маленькими светлыми линиями в темноте ее повседневной жизни, но они выбивали ее из колеи. Потребовалась бы неделя, чтобы восстановить ее существование, вернуться к рутине изоляции и подверженности страданиям, которые были обычным явлением.


‘Береги себя, Сара’.


‘Передавай привет офису от меня", - сказала она категорично.


‘Я собираюсь сделать то, что я сказал, что сделаю’.


- Что это? - спросил я.


‘Британские снайперы угрожают вашей безопасности… поднимите шумиху.’


Под ярким послеполуденным солнцем он спустился по рельсам к парому.


Она беспорядочно махнула рукой. Она смотрела, как он поднялся на борт, и паром перевез его через Тигр, на сирийскую территорию, к безопасности. Завтра она вернется в высокогорные деревни и будет беспокоиться о детях, у которых нет школы, клиники и надежды. Что мог бы сделать один снайпер, каким бы гребаным экспертом ни был, какой бы большой ни была его гребаная винтовка, чтобы дать детям надежду, клинику и школу? Паром достиг дальнего берега реки, и он побежал к машине, которая должна была отвезти его на взлетно-посадочную полосу для вспомогательного рейса в Дамаск.


Она крикнула ему вслед: ‘Надеюсь, к утру твоей спине будет лучше. Не говорите им в офисе, что вы сделали это, вернув Cruiser на дорогу. Скажи им, что ты убегал из батальона Республиканской гвардии...’


Гас поднялся на дальнюю сторону долины, которую пересекла его пуля.


Только однажды до этого он стоял, молча, и смотрел вниз на мертвых. Тогда, более девяти лет назад, он взял себя в руки, выпрямился, стал высоким и принял озабоченное выражение.


Чьи-то руки дернули за рукава его пальто и повели его между скоплениями завернутых фигур. Тогда он попытался закрыть уши от непрекращающихся рыданий живых.


Мужчины плакали, а женщины рыдали от боли, и слезы катились по щекам детей. Тогда он мог вспомнить, что беспокоился о том, как они будут хоронить так много тел, потому что между выступами скал было мало земли, и она замерзла под редкими участками снега. Он мог вспомнить бесконечную вереницу людей, спускающихся по дорожке на дальнем склоне к раскачивающемуся веревочному мосту со своими узлами, сумками, кейсами и другими мертвецами. Иногда, это было ясно в его сознании, ткани, в которые были завернуты трупы, разматывались, чтобы он мог видеть лица мертвых, как будто для тех, кто выжил, было важно, чтобы он разделил с ними агонию их потери.


Они умерли от голода, жажды, холода, истощения, от ран, в которые гангренозный газ распространил инфекцию, и от жестокости эксцентричных несчастных случаев. Она была с ним, когда он осматривал панораму мертвых, всегда позади него и никогда ничего не говорила, никогда не прерывала своего отца и дедушку, никогда не плакала, никогда не вскрикивала. Ее взгляд был бесстрастен, когда ее отец откинул одеяла и мешковину, чтобы показать раздавленные лица ее сестры и брата, убитых поддоном с мешками зерна, сброшенными с парашютом с американского рейса милосердия. Он был свидетелем ее силы.


Тогда, перед тем как они ушли, на горный склон с палатками и пластиковой пленкой, дрожащими живыми и замерзшими мертвецами, он произнес бездумные слова, которые произносил несколько раз до и с тех пор. У дверей английских крематориев и у ворот кладбищ он брал за руки матерей, вдов и дочерей и шептал: ‘Если я могу чем-нибудь помочь, абсолютно чем угодно, тогда свяжитесь с нами, и я сделаю все, что в моих силах ...’ Это была достойная фраза. Пустые слова, сказанные перед тем, как он повернулся спиной и поспешил к границе, машине, отелю и чертовски отличной выпивке, все это давным-давно, и шанс выкинуть мертвых из головы.


Он снова увидел мертвых.


Снова цепкие руки потянули его вперед.


Мухи были на лице. Они летали, жужжали, оседали вокруг разинутого рта и широко раскрытых глаз, а также над щетиной, проросшей на матовой коже. Он увидел, как муха залетела мужчине в рот, в то время как другая села ему на глазное яблоко.


Гаса подвели ближе.


Он хотел стряхнуть с себя их руки, но не сделал этого, не мог. На груди была лужа крови и еще больше крови, которая ранее просочилась из отверстия в спине трупа. Это тоже было фокусом безумного поедания мух. Пальто и рубашка, которые живое тело натянуло бы на утренний холод за несколько минут до смерти их владельца, были откинуты назад, открывая спутанные волосы на груди и аккуратно просверленное отверстие, в которое был вставлен карандаш или шариковая ручка, размером менее. диаметр 338 мм, подошел бы удобно. Он вспомнил момент, в который он выстрелил, когда мишень, казалось, выгнула спину, а его голова запрокинулась, чтобы повернуться лицом к небесам и своему богу, чтобы насладиться свежестью воздуха. Мужчина обхватил себя рукой за плечо и захихикал, сжимая свою плоть, как будто поздравляя с точностью выстрела. Он думал, что принадлежит. Пуля 338 калибра, летящая со сверхзвуковой скоростью, убивающая, завоевала ему уважение людей, столпившихся рядом с ним.


Под гул голосов вокруг него его отвели в жилище каркаса, через дверь, которая была выбита. Стол был опрокинут, еда втоптана в пол: там были тела женщины и молодого человека, а мухи были еще хуже.


Они поднимались стаями из окровавленных ран на горлах трупов. Он понял, почему были убиты женщина и молодой человек: они не должны были унести новости о нападении через плато на военные позиции. Он знал, почему их зарезали: если бы они были убиты выстрелами, грохот выстрелов мог бы разноситься в тишине раннего утреннего воздуха через холмы к бункерам.


Гас подумал о Колючем Пухе. Там было бы тихо после стрельбы предыдущего дня, мишени были бы опущены, а флажки опущены. Поймет ли кто-нибудь из тех, кто стрелял из старого оружия днем ранее, его друзья и коллеги-энтузиасты, другие сумасшедшие, что он сделал, что привело его в это место?


Возможно, люди вокруг него видели, как он покачивался на носках, возможно, они видели, как бледность разлилась по его лицу… Они вывели его на улицу и обошли вокруг здания, через безумно висящую дверь в пристройку. Ему показали разбитый экран телевизора, перерезанные кабели и радио. Грязные пальцы тыкали в отпечатанные листы бумаги, на которых, как он предполагал, были кодовые слова, частоты и графики передач.


Снаружи, когда солнечный свет падал на его лицо, он тоже пил воздух, наслаждался его чистотой.


Они ели из железной кастрюли, которую мальчик разогрел на последних углях в печи внутри. Пальцами он схватил рис со вкусом шафрана и зачерпнул сочную массу из помидоров и лука. Дважды он находил маленькие кусочки мяса, козлятины или баранины.


Она не ела с ними.


Когда свет померк, они двинулись прочь.


Она была впереди.


В середине беспорядочной колонны мужчин был мальчик, обремененный сумками с едой и пустым железным горшком. Он скакал между мужчинами, все время разговаривая, и оставался с каждым, пока их терпение не иссякло и его не увели в наручниках, чтобы он легко танцевал к своей следующей жертве.


Гас тащился рядом с Хакимом в конце колонны и понял, что мусташару, командиру, тяжело преодолевать камни и кустарник, неглубокие ущелья и подъемы по скальным склонам. Он увидел боль на поседевшем лице Хакима с тяжелыми костями и то, как он прикусил нижнюю губу, чтобы заглушить ее. Когда Хаким споткнулся и протянул руку, чтобы предложить помощь, ее оттолкнули. Он пожалел, что не поспал больше днем, когда была предоставлена такая возможность. Они выступали вечером, затем он и Хаким шли вперед ночью. Солнце было ослепительно яростным и начало опускаться ниже края гранитной скалы.


Уже дважды Хаким останавливался и приходил в себя, тяжело дыша, затем вздыхал и шел дальше. Во главе колонны он увидел, как Меда спускается в овраг, недалеко от последнего гребня. Он остался с Хакимом. Он не знал, должен ли он настаивать на том, чтобы нести часть груза, сбалансированного в рюкзаке, на позвоночнике Хакима. Колонна впереди ждала их в овраге.


Гас не видел, как мальчик обернулся, когда он материализовался из-за камней и согнутого ветром кустарника рядом с ними. Все то время, что он шел рядом с Хакимом, вглядываясь в заходящее солнце, иногда ослепленный им, он не видел, как мальчик бросился обратно к ним. Мальчик ничего не сказал, подошел к Хакиму, снял рюкзак, поднял его вместе со своей винтовкой, пакетами с едой и котелком, и не было никакого протеста.


Затем, снова, когда солнце ударило ему в лицо, когда оно съежилось за гребнем, он потерял мальчика из виду между серыми скалами и темнеющими деревьями.


Хаким бросил ему вызов. ‘Ты думаешь, я не способен?’


‘Я ничего не думаю".


‘Я способен’.


‘Если ты это говоришь, значит, я тебе верю’.


‘Ты, ты - причина беспокойства’.


‘Почему я беспокоюсь?’


"Я сомневаюсь в твоей силе. Может, у меня и сломано колено, но у меня есть сила. Когда я смотрю вниз на тело, на человека, которого я убила, мой желудок не переворачивается, я не девушка. Позвольте мне сказать вам, мистер Пик, то, что вы видели, было ничем по сравнению с тем, что иракцы сделали бы с любым из нас и с вами. Ты знаешь это?’


‘Да, я это знаю’.


‘Сегодня для тебя это просто. Возможно, завтра это будет легко. Послезавтра ничего не будет просто, ничто не дается легко. Послезавтра ты не будешь смотреть на меня как на престарелого калеку, достойного твоего сочувствия, ты посмотришь на себя.’


Первые тени тьмы окутали их, когда они двинулись ко второй цели.


Он принял душ с холодной водой, чтобы не заснуть, поел с семьей и вышел в вечернюю темноту.


Майору Кариму Азизу снова захотелось подать какой-нибудь знак своей жене относительно того, почему он вышел в своей тяжелой непромокаемой тунике и со спортивной сумкой в руке. Не было ничего, что он мог бы ей сказать. Он мог бы солгать о "Специальных операциях’ или придумать оправдание, включающее "продолжение ночных учений", но она всегда знала, когда он лжет. Она сделала все, что могла, готовя для семейного ужина, и ее мать потратила бы часы на свои медленные старые ноги, обходя прилавки открытого рынка в поисках овощей, которые они могли себе позволить, и немного мяса. Он встал из-за стола, обошел его и поцеловал по очереди ее родителей, своих мальчиков и свою жену. Затем он оделся на ночь и оставил их.


Более холодный ночной воздух развеял дым и смог. Его вид на край подъездной дорожки, ступеньки и главную дверь виллы был кристально четким благодаря прицелу.


Как профессиональный солдат, которому доверяют, с двадцатишестилетним боевым опытом за плечами, майор Карим Азиз имел доступ к любому оборудованию, которое ему было нужно. Это было бы куплено за границей и контрабандой доставлено грузовиком из Турции или Иордании в Ирак. Но его потребности были простыми. Он сказал офицерам и старшим сержантам, которых он преподавал в Багдадском военном колледже, что в области пехотных операций искусство снайпера было таким же старым и неизменным, как и любое другое. Им следует остерегаться самых современных технологий. Он сказал бы, что если бы ребенок научился считать только с помощью карманного калькулятора, а затем пошел на экзамен по математике без него, он бы провалился - но ребенок, который научился складывать, вычитать и делить в уме, сдал бы этот экзамен. Он изучил измерение расстояния как примитивный навык и никогда не просил бинокль для определения дальности.


Расстояние от ствола винтовки до цели было критическим, но он был удовлетворен тем, что произвел точное измерение. При правильной настройке высоты прицеливания пуля была бы на два метра выше точки, в которую он целился, прежде чем упасть для убийства. Слишком большая оценка расстояния, пуля пролетела высоко, и цель выжила; слишком низкая, пуля упала слишком далеко, и цель получила несмертельное ранение… но он был удовлетворен своей оценкой расстояния. Беспокойство вызывал усиливающийся ветер, дувший из-за края резервуара для воды на крыше.


При дневном свете он мог бы наблюдать, как развевается белье, вывешенное на крышах многоквартирных домов, выходящих окнами на улицы Рашид, аль-Джахун и Кифа.


В свой бинокль он увидел бы мираж из пыли и насекомых, переносимых ветром, и там были бы клубы дыма и смога. Ночью, вглядываясь сквозь черную завесу темноты в освещенное окно на подъездной дорожке, ступеньки и входную дверь, он не мог точно определить силу ветра по тому, как он обдувал передний край резервуара для воды. На таком расстоянии его пуля будет находиться в воздухе одну с четвертью секунды; один порыв ветра - двести или триста расстояние между зданиями изменило бы полет пули на несколько сантиметров и сделало бы разницу между убийством и пропажей без вести. Но, с его опытом, ему не требовался калькулятор, чтобы произвести настройку прицела PSO-1. Интуиция подсказывала ему компенсировать направление ветра в 75 градусов при силе десять километров в час, а его настройка на башенку управления парусностью означала, что его фактическая цель, если цель появится, будет примерно в одиннадцати сантиметрах левее.


Если он ошибся, пуля промахнется, и если пуля промахнется, черный ад обрушится на заговорщиков и на их семьи. Чего майор Карим Азиз боялся больше всего, так это того, что он выстрелит и потерпит неудачу.


Но он верил в себя, в свои способности, в уверенность своей интуиции. Если бы он этого не сделал, его бы не выбрали.


Через час после того, как он занял свою позицию, он увидел, как фары автомобиля описали полукруг на подъездной дорожке в 545 метрах от него. Радио, подключенное к его наушнику, оставалось безмолвным. Он напрягся – на случай, если рация вышла из строя, – прицелился и положил палец на спусковой крючок. Он наблюдал, как женщина поднялась по ступенькам и вошла в дверь виллы. По бокам от нее были мужчины, но она была высокой, и они были на шаг позади нее.


Он видел через линзу прицела густоту ее каштановых волос и гордый разворот плеч. Она несла сумки из бутика… Цели рядом с ней не было, и его палец соскользнул со спускового крючка. Специально для нее вечером был бы открыт магазин импортной итальянской или французской одежды. Платья, которые она носила в сумках, каждое стоило бы больше, чем он зарабатывал, будучи армейским майором, за полные двенадцать месяцев. Не то чтобы она заплатила, не то чтобы последнюю любовницу ублюдка попросили покопаться в ее кошельке в поисках банкнот.


Если бы у нее была новая одежда, чтобы похвастаться, тогда, возможно, этот ублюдок пришел бы.


Азиз лежал на животе на коврике, и скованность расползалась по его конечностям.


Вилла на боковой дороге за улицей Кифа была закрыта за дорожными блоками. Пешеходам Багдада было отказано в доступе к этой боковой дороге и к другим в городе, где жили высокопоставленные лица или содержали своих женщин. В конце боковой дороги, когда майор Карим Азиз производил рекогносцировку, он увидел стену, патрулирующую пару часовых и прочные ворота. Не было никакого шанса установить взрывное устройство на улицах в обоих концах боковой дороги, и еще меньше шансов подвести стрелка ближе.


Однажды он достиг цели в Басре, на третий год войны с Ираном. Он стоял в очереди и ждал в течение часа, был подвергнут тщательному досмотру на предмет оружия агентами "Амн аль-Хасс". Он пожал безвольную мокрую руку и мгновение смотрел в холодное властное лицо, затем посмотрел, как отъезжает бронированная машина. Азиз считал себя патриотом, но многие бы осудили его как предателя.


Рация оставалась включенной. В его ухе был постоянный шум статических помех. Если цель приблизится, в его ухе раздастся трехтональный звуковой сигнал. Мужчина с рацией находился над мясной лавкой на улице Кифа, напротив боковой дороги.


Ночь продолжалась, и улицы под ним постепенно пустели. Все это время его кожа прижималась к щечке на прикладе его винтовки. Именно благодаря своему опыту и мастерству он мог полностью сосредоточиться на небольшом, ярко освещенном участке, окруженном оптическим прицелом.


Концентрация притупила масштаб риска, на который он пошел, рискуя своей жизнью и жизнями своей семьи.


‘Все, что я могу вам сказать, это то, что в северном Ираке нет британского военного персонала – я повторяю, нет – дислоцированного’.


‘Ты называешь меня лжецом?’


Как только он добрался до телефона-автомата в международном аэропорту Дамаска, региональный директор позвонил в посольство и потребовал от дежурного офицера, чтобы кто-то в ранге первого секретаря был в аэропорту в течение часа.


‘Вам лучше слушать внимательно – в северном Ираке нет британского военного персонала, и точка’.


‘Я видел его своими собственными глазами. Семь часов и десять минут назад я видел снайпера в камуфляжной форме со снайперской винтовкой. Его зовут Пик, и он сказал мне, что родом из Гилфорда, графство Суррей… Мой народ живет там на краю. Они выполняют гуманитарную роль в обстоятельствах трудностей и огромного личного риска. Я несу ответственность за своих людей, которые находятся вне досягаемости помощи, особенно когда британский стрелок – я предполагаю, что он из спецназа – свободно разгуливает по их территории. Если у меня не будет вашей немедленной гарантии действий, то по прибытии в Лондон я буду обзванивать все бульварные газеты.’


‘В этом не будет необходимости. Надеюсь, у вас хороший полет.’


Они лежали рядом друг с другом, ожидая рассвета, среди скал.


Хаким сказал, что он не знает, будет ли на позиции, сети бункеров и траншей, установлено тепловизионное оборудование.


Пройдет еще два часа, прежде чем они впервые увидят разбросанные очертания бункеров, радиоантенны и вымпела подразделения. Они могли наблюдать за единственным проблеском света, как будто одна лампа горела в низком цементном бункере и была видна через окно для стрельбы. Там были высокие звезды по форме – он узнал некоторые из образований, – но Луны не было. Перед ним был свет единственной лампы с бесконечной полосой черноты вокруг нее. Где-то, близко к свету, был офицер, на которого, как сказал ему Хаким, он нацелится. Он думал, что мужчина будет молод, все еще в первом расцвете юности, и он будет спать, и в его уме будет образ девушки, или его матери, или его дома. Он никогда не думал, лежа неподвижно и окоченев, чувствуя, как влага проникает через резиновый коврик, через усиленные брезентовые наколенники и налокотники комбинезона с мешковинными лямками, что цель будет метаться на раскладушке в ужасе кошмара страха.


Когда он закрывал глаза, чтобы дать им отдых, когда Хаким не ворчал и не нарушал тишину, в его голове возникали галлюцинации о череде людей, ушедших до него, призраках его профессии.


Он нарисовал их фантастические картинки, чтобы дополнить запомнившиеся слова, которые он прочитал.


Он лежал рядом с индийским бойцом Тимом Мерфи, который застрелил британского генерала Фрейзера в долине реки Гудзон. Рядом с ним был майор Уэйд из 2-го 95-го стрелкового батальона, стрелок, который удерживал стену амбаров фермы Ла-Хей-Сент при Ватерлоо. Рядом с ним был Джим Гвоздарь на импровизированных парапетах вокруг резиденции в Лакхнау ... и был Хескет-Причард, его любимец, охотник на крупную дичь, ставший снайпером, который сказал, что к немцам в их окопах следует относиться просто как к ‘опасной мягкокожей дичи’… и там был Билли Синг, австралиец, который расстрелял 150 турок в Галлиполи.


Был морской пехотинец на Сайпане в Тихом океане, который уничтожил японское пулеметное гнездо с расстояния 1200 ярдов из своей старинной винтовки Springfield, и солдат в Хюэ во Вьетнаме, который, как видели, добил врага с дистанции 1400 ярдов. Они были повсюду вокруг него, все ближе и ближе к нему. Наследие передавалось ему из рук в руки, от винтовки к винтовке, от мишени к мишени. Заботился ли бы кто-нибудь из них в предрассветной тьме, в холоде медленного ожидания, о том, спокойно ли спит выбранная цель или ее трясет от кошмара?


‘Я Кэрол Мэннинг. Это капитан Уиллет.’


‘Который час?’


‘Если это имеет значение, то без восьми минут пять. Не допускайте никаких навязчивых идей о том, что мне нравится вставать с постели в это время ночи. Юридически будет проще, если вы пригласите нас войти.’


‘Кто ты такой?’


‘Я из службы безопасности, он что-то вроде солдата. Ты приглашаешь нас войти?’


‘Если я этого не сделаю...’


‘Тогда моя нога остается в дверях, пока мы звоним в полицию, чтобы приехали с ордером на обыск. Я бы не советовал этого – тогда все сломается.’


‘Почему ты здесь?’


‘Потому что список избирателей говорит нам, что это дом Огастеса Хендерсона Пика’.


‘Да, это дом Гаса’.


"Ты приглашаешь нас войти?" Спасибо, это разумно.’


Она отступила в сторону, чтобы дать им пройти. Уиллет совершал рейды на рассвете в старые времена в Белфасте.


Замешательство женщины, отказ потребовать верительные грамоты и надлежащие объяснения, его не удивили.


‘ Вы жена Пика? - спросил я.


‘ Не совсем.’


‘Тогда кто ты? Арендатор, квартирант, гражданский, партнер?’


‘Подружка, я полагаю, ты бы назвал это, может быть, просто друг. Меня зовут Мэг. Если это имеет значение, я разведен, у меня нет детей, я учитель младших классов.’


‘Это не важно. Где он? Где Пик?’


‘Я не знаю. Не имею ни малейшего представления.’


Наконец, как это было всегда, в глазах женщины зажегся маленький огонек. Кен Уиллет, капитан, откомандированный из своего полка на службу в Министерство обороны, услышал, как мисс Мэннинг тихо выругалась. Ночная рубашка женщины висела на ее теле подобно тяжелому, громоздкому савану.


‘Может быть, мне стоит приготовить чашку чая", - сказал Уиллет.


‘Нет, мы будем’.


Это была инструкция. Мисс Мэннинг повернулась и посмотрела на него. Он понял. Кухня для женщин, а для него обыск в гостиной и спальнях.


Уиллет никогда раньше не работал бок о бок со Службой безопасности. Его телефон отключился час и тридцать пять минут назад. Речь шла о снайпере, как ему сказали в ночном дежурстве, а он немного разбирался в снайперской стрельбе – хотя и не так много, как хотелось бы, – и его бы взяли. Натягивая одежду, он услышал гудок клаксона на улице.


Он ожидал увидеть вонючую старую негодницу в грязном плаще, свой имидж офицера контрразведки, а она протянула руку, открыла для него дверцу, затем ускорилась, прежде чем он сел, прежде чем пристегнулся. Она всю дорогу ворчала по поводу задания, времени, состояния машины, ее уровня оплаты, погоды ... Но она водила хорошо и быстро.


Он начал искать. Он услышал свист чайника и стук кружек. Кэрол Мэннинг была экспертом в своей работе, и разговор уже начался. Он услышал бормотание женского голоса.


‘Все в жизни Гаса сводится к стрельбе по мишеням из этой старой винтовки. Я не жалуюсь, но я кончаю после съемки, намного позже… Я полагаю, мы нужны друг другу. Мы ходим в кино, мы смотрим телевизор, мы едим вместе. Иногда я остаюсь на ночь, иногда нет – никогда в пятницу, потому что это ночь перед стрельбой, никогда в субботу, потому что это чистка винтовки после стрельбы. Я просто рядом, замечает он это или нет. Это устраивает и меня, и его, но главное - стрельба.’


Серебряные ложки были небрежно брошены в дальнюю часть ящика, и он не думал, что их полировали с того дня, как они были вручены в качестве призов.


‘Он коротко подстригся четыре года назад, не потому, что я попросил его об этом, а потому, что однажды он неудачно выстрелил и подумал, что ветер, разметавший волосы по лицу, отвлек его. Три года назад он бросил курить за одну ночь, не потому, что я этого хотел, но он думал, что это повлияло на характер его дыхания в момент прицеливания и стрельбы. Мы бегаем трусцой три вечера в неделю, но это потому, что стрелок по мишеням должен быть в отличной физической форме. Смотри, там, наверху, есть список диет. Он почти ничего не ест перед стрельбой, чтобы его желудку было удобно. Он живет ради своей стрельбы. Для чистого счастья ему следует просто поставить палатку на пастбище Стиклдаун, в Бисли, и жить там. Он состоит в этом клубе, Исторической Ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия, и они стреляют из этих старых винтовок. Есть "Мартини-Генри" и "Маузер", Мосин-Наган М1891, "Гаранд", а секретарь стреляет из автомата заряжания Sharp. Я знаю, как они называются, потому что я беру пикник и хожу с ним большую часть времени, не то чтобы со мной разговаривали. Они забавные люди – с ними все в порядке, они порядочные – и они одержимы этими винтовками, которым сто лет. Все, о чем они говорят, когда стреляют, - это отклонение от ветра и влажность, которые влияют на падение пули, качество боеприпасов и удержание нуля. Ты знаешь?


Они были очень расстроены, когда он не появился на последней клубной съемке. Дженкинс, это секретарша, позвонила мне – как мне показалось, довольно агрессивно, – чтобы узнать, где Гас, почему его там не было. Был ли он болен? Почему он не позвонил? От группы поступали жалобы на то, что они плохо сняли, потому что Гаса там не было. Они стреляют на восемьсот ярдов, вплоть до тысячи, а Гаса там не было, никаких объяснений, и они не смогли выступить – и в этом была вина Гаса. Он лучший среди них, вы видите, безусловно лучший, и они нуждаются в нем. Я бы не назвал их друзьями, но они опираются друг на друга. Они все немного грустные, на самом деле, для постороннего человека – не то, чтобы они так думали.’


В глубине другого ящика, не спрятанного, была пачка фотографий, на которых были изображены позирующие группы мужчин, которые держали старые винтовки и стояли или преклонили колени в знак товарищества. Они не были отсортированы, не по порядку, как будто они были неважными и на них редко смотрели.


‘Он очень обычный – это не критика – не заинтересован в том, чтобы производить впечатление. Я познакомился с людьми, с которыми он работает, на прошлогодней рождественской вечеринке. Я думаю, они были весьма удивлены, увидев, что он появился с женщиной… Я не сказал им, и никто из них не упоминал о стрельбе, не знал об этом. Он вряд ли делится этим со мной. Мы дрейфовали на лодке по каналу, а потом пришло письмо – ты знаешь о письме, не так ли?’


Сначала он обнаружил брелок для ключей, свисающий с тонкого гвоздя на нижней стороне деревянной ножки кровати, затем оружейный шкафчик, прикрепленный болтами к стене в задней части шкафа. Он узнал "Ли Энфилд № 4" с оптическим прицелом и коробку патронов спичечного качества с цельнометаллическим кожухом из медно-никелевого сплава. Он запер шкаф, вернул связку ключей в потайное место.


‘Я встретил его после работы, на Ньюлендз-Корнер. Там хорошо бегать – это замечательно, потому что ты можешь пробежать много миль, высоко, когда на тебя дует ветер, а внизу горят деревенские огни. Ты лучше бегаешь в темноте, это освобождает. Он был довольно разговорчив по дороге домой, и я подумала, что останусь. Мы не очень хороши, ни один из нас, в сексе, но в некоторые ночи это лучше, чем в другие – зачем я тебе это рассказываю? Его стойка была на мате. Там было письмо от его дедушки, и еще одно письмо вместе с ним. Он просто сидел в своем кресле и перечитывал другое письмо снова и снова, и никогда не показывал его мне. Я даже не стала готовить, в этом не было смысла, и я вернулась к себе.’


В старой папке на незапертом столе, скрепленные выпуклой скрепкой, были таблицы подсчета очков. Под заголовком ‘ОБЩАЯ ДИАГРАММА ОЧКОВ Для ДАЛЬНОБОЙНОЙ ЦЕЛИ’ были таблицы отклонения от ветра, погодных условий и кругов прицеливания.


На outer, inner, magpie или bull не было аккуратных крестиков. Все кресты на каждой таблице подсчета очков были в виде V-образного круга диаметром шестнадцать дюймов, а дистанции для карт составляли восемьсот ярдов, девятьсот ярдов и тысячу ярдов.


Он испытывал чувство уважения.


‘Он собрал вещи, это было похоже на то, что он заканчивал свою жизнь здесь. Я никогда не выдвигал требований к Гасу, конечно, я никогда не приставал к нему с вопросами, но я спросил: “О чем это?


Откуда оно, это письмо?” Он не ответил. Я знаю, что на следующий день он пошел навестить своего дедушку, но это все, что я знаю, и это ничего… Он оплатил все свои счета. Он справлялся со всем выдающимся. Он проводил все больше и больше времени вдали, прежде чем, наконец, отправился в путь. Я был бы здесь, и иногда он приходил поздно и оставлял свои вещи в холле, иногда свой портфель, а иногда рюкзак. Пожилые люди делают это, не так ли, когда они собираются лечь в больницу, разбираются со всем? По стандартам других людей у нас была не слишком удачная жизнь, но, Боже, я скучаю по нему.’


В холле, на вешалках за ширмой, висели старые, высохшие, измазанные грязью брюки и залатанное всесезонное пальто, которое не было в чистке. На крючке висела широкополая бесформенная шляпа. Он заметил, что на полу под вешалками не было ботинок. Конечно, мужчина забрал бы свои ботинки… Позже он нашел налоговые документы на имя Пика, Огастеса Хендерсона, а также счета за электричество, телефон и газ, корешки чековой книжки и банковские выписки. Он отметил последнее снятие средств и удивленно присвистнул про себя – снято восемь тысяч фунтов, а депозитный счет почти опустошен.


‘Я пришел в себя две недели назад. Я подумала, что если бы он был здесь, я могла бы приготовить для него ужин. Он собирал вещи. Это был не чемодан, а рюкзак, и все, что он туда положил, было старым, его следовало выбросить много лет назад. У меня так и не нашлось времени что-нибудь приготовить.


Мы занимались любовью на кровати рядом с рюкзаком, и я все это время плакала – это не твое дело, но это была лучшая любовь, которую мы когда-либо любили. Казалось, он нуждался в этом. Я проснулась рано, а он ушел… Я не знаю почему, потому что он не сказал мне, и я не знаю, где он.’


Музыка рядом со стереосистемой была пресной, популярной классикой, которую легко было слушать. Все книги на полках были томами по технической стрельбе. Фотографии были анонимными отпечатками скучных, заезженных видов сельской местности. Он думал, что меткая стрельба по мишеням из исторической винтовки отняла у человека жизнь, но Кену Уиллету, судя по тому, что он изучил и увидел, нечего было рассказать о душе этого человека. Но должно было быть что-то большее, иначе он был бы здесь, а не тащился в пропавших ботинках по северному Ираку.


‘Он просто милый человек, хороший человек. Я больше ничего не могу тебе сказать.’


Они бросили ее.


Кэрол Мэннинг уехала на машине по дороге под собором из тесного и ничем не примечательного мезонета с двумя спальнями.


‘ Ну? - спросил я.


‘Что ты хочешь знать?’


‘Он что, военный подражатель – увлекается всем этим дерьмом Рэмбо?’


‘Нет. Он стреляет по мишеням из исторического оружия и с большим мастерством. Его винтовке пятьдесят с лишним лет. Он энтузиаст.’


‘Чертов анорак? Как один из тех идиотов на платформе, записывающих номера поездов?’


Уиллет спокойно сказал: ‘Он стреляет очень метко. Он выигрывает призы за попадание в мишени на расстоянии до тысячи ярдов.’


‘Одно дело поражать цели. Как насчет убийства людей?’


‘Я не нашел ничего, что указывало бы на то, что у него есть хоть малейший интерес к военной ситуации в ...’


‘Так какого черта он там делает?’


‘Она сказала, что письмо было передано его дедушкой. Спроси его.’


‘Не могу сегодня. Служба охраны труда говорит, что мы имеем право на полный выходной после ночного вызова. Завтра у меня день замены. Должно быть, послезавтра.’


‘Я думал, это срочно’.


‘У нас действительно есть права. Разве армия не такова?’


‘Не возражаете, если я возьму сигарету?’ Уиллет полез в карман пиджака за пачкой и зажигалкой.


‘Согласно политике обслуживания, в наших автомобилях запрещается использовать сигареты, сигары или трубки’.


Уиллет весело сказал: ‘Разве нам не повезло? Там, где он сейчас, топая по северному Ираку, пассивное курение, казалось бы, занимает последнее место в списке проблем.’


Это было дешевое очко. Он должен был, но не извинился. Он хотел, довольно отчаянно, узнать больше о человеке, который сложил свою жизнь и ушел без подготовки и без военного опыта, чтобы сражаться на чужой войне.


‘Я бы хотел, мисс Мэннинг, быть с вами в этом деле и довести его до конца. Я хотел бы узнать о нем побольше.’


Ее глаза не отрывались от дороги. Она грубо спросила: ‘Сколько времени ты даешь ему?’


‘Недолго. Извини, совсем недолго, но он был бы идиотом, если бы не знал этого. Если он отправится сражаться на передовую, в качестве снайпера, вместе с нерегулярными войсками, против обученной современной армии, тогда он не выживет. Вообще никаких шансов.’


Глава третья


‘Я должен покинуть вас, мистер Пик", - прошептал голос ему на ухо.


Гас не думал ни о Мэг, ни о офисе в "Дэвис энд Сыновья", ни о своих родителях и старом командире крыла (в отставке), который приходился ему дедушкой, и он не думал о команде "Колючего пса". Все они были стерты из его памяти, как будто их заменила новая жизнь.


Ему было все равно, спала ли Мэг той последней ночью в постели у себя дома или она была в его постели. Он не учел, что его родители, возможно, провели прошлую ночь и недели до этого, беспокоясь за его безопасность, или что они считали его дедушку ответственным за его уход.


"У вас есть то, что вам нужно, мистер Пик. Ты знаешь, что ты сделаешь?’


Его взгляд сквозь тонкую сетку на лице простирался от скалистого выступа, где он лежал с Хакимом, на склон, поросший пожелтевшей травой, в которой были разбросаны кустики ярких цветов, лиловых, белых и голубых. Затем был горный хребет, где ветер размыл почву и обнажил больше серого камня, затем ущелье долины, из которого он мог слышать журчание ручья, затем дальнейший склон долины, усеянный большим количеством обнажений и цветочными гроздьями. Солнце было у него за спиной, и на фоне нежно-голубого неба выделялся единственный военный вымпел. У Гаса был момент сомнения.


‘Что, если он не придет?’


Гас мог видеть четко вырезанную низкую щель в облицованной бледно-серым бетоном стене переднего бункера, а еще дальше была похожая форма, над которой развевался вымпел. Между передним бункером и "вымпелом" был узкий столб дыма, беспорядочно дрейфующий, но вымпел давал Гасу представление о силе ветра в момент окончания полета пули, если бы у него была цель, в которую нужно было целиться. Когда его взгляд был оторван от прицела, он наблюдал за окраской цветов и движением пучков травы, потому что колебание лепестков и колыхание стеблей травы подсказали ему, каким будет отклонение пули, когда она вылетит из ствола со скоростью 2970 футов в секунду, при 2640 оборотах в секунду, если у него будет цель.


‘Я знаю, как ведут себя офицеры. Каждое утро, каким бы младшим он ни был, если на нем лежит ответственность, он будет проверять все свои позиции.’


"Что, если я его не увижу?" Что, если он спускается низко через траншею связи?’


‘Он офицер иракской армии. Он не позволит своим солдатам видеть, как он съеживается.’


- Радио? - спросил я.


"Ты думаешь, мне больше нечего делать, кроме как поставить тебя на место?" Конечно, есть радио. Моя проблема - это радио, провод, мины, и моя проблема в том, чтобы задаться вопросом, добьетесь ли вы успеха. У тебя есть один шанс. Все зависит от того, воспользуешься ли ты этим шансом.’


Рука Хакима ухватилась сзади за капюшон и зажала его волосы, как тисками, затем ослабила их. Это не было жестом дружбы или поддержки. Гас подумал, что мужчина пытался подкрепить то, что он сказал. Они зависели от него, и у них был бы единственный шанс с одним выстрелом. Если бы Гас промахнулся, секунды бы не было. Радио будет использовано для вызова подкрепления; преимущество внезапности будет утрачено.


Другой человек, из прошлого Огастеса Хендерсона Пика, возможно, сломался бы под бременем такой ответственности. Но прошлое было стерто. Один мужчина рассказал ему о позитивном мышлении – "могу", "хочу", "должен" – о критической важности ментальной обусловленности и разрушительном воздействии стресса. У него не было времени погрязать в прошлом. Сначала, на рассвете, он оценил расстояние, затем подтвердил свою оценку с помощью бинокля дальномера, и все это время он изучал цветы и листья травы, дым и вымпел на ветру. Его разум был таким же непроницаемым, как и зрение благодаря десятикратному увеличению прицела. Один, распластавшись среди камней за винтовкой, сосредоточившись только на прозрачном окне в линзе прицела, Гас так и не увидел, как пастух и его стадо медленно продвигаются далеко вправо.


Пастух разбирался в оружии. На крючке поперек его спины висел российский карабин SKS46, серийно выпускавшийся полвека назад. Его изношенный ствол был неспособен к точной стрельбе. Если бы дикая собака преследовала его коз, он мог бы отогнать ее, выстрелив поверх нее, но, чтобы попасть в нее, он должен был бы находиться в пределах пятидесяти шагов, и он мог бы бросить камень так далеко. Но винтовка была такой же его частью, как нож на поясе или тяжелая обувь, в которой он передвигался по высокогорным пастбищам; это была часть его мужественности. Его более чем двадцатилетняя дружба с пастухом была наиболее вероятным источником нового оружия.


У его друга был доступ к влиянию и оружию. В течение последних нескольких недель пастух подбирался к прямой просьбе к своему другу, чтобы ему нашли винтовку – не новую, а работающую замену его карабину.


Предыдущим утром он услышал одиночный выстрел. Он был в часе ходьбы со своей паствой от дома своего друга, когда первые лучи дневного солнца коснулись его лица, когда он услышал долгое, пульсирующее эхо. По звуку переноски он понял, что пуля пролетела большое расстояние, дальше, чем был способен выстрелить "Калашников" его друга. Он оставил коз в небольшой долине, идущей под уклоном, и полз на животе к скоплению камней, которые давали ему выгодную позицию над домом его друга.


Его зрение было таким же острым, как и слух. С прохлады раннего утра, в дневную жару и до вечернего холода он наблюдал за домом своего друга, за телом своего друга и за убийцей. Он видел винтовку, которая унесла жизнь его друга, и установленный на ней прицел. Он ждал в своем тайном месте, пока убийца и убийцы вместе с ним не ушли в сумерки.


В темноте, удерживая коз при себе, используя тростниковый свисток, на который они реагировали, он медленно и тихо направился к военным бункерам. Он чувствовал гнев, вызванный кровавой вендеттой – и если ему повезет, и он принесет хорошую информацию, ему могут дать новую винтовку.


Вымпел вяло развевался над бункерами, и он бил своих коз по спинам и ляжкам короткой палкой каждый раз, когда они находили редкую траву для кормления. Он поторопил их вперед, чтобы он мог сообщить о том, что он видел.


Лейтенант был разбужен.


Он злобно выругался на призывника, не моложе его самого, который разбудил его и не принес свежего кофе. Он накинул форму, натянул ботинки, затем накричал на солдата, что ботинки не были вычищены, и что для него не была приготовлена свежая рубашка.


Он наклонил голову, вышел из сырых теней своего бункера и зашагал вдоль траншеи, соединяющей его с командным пунктом. Только лейтенанту, в силу его ранга и образования, разрешалось пользоваться радио. Он делал и принимал все передачи. Прибор издал звуковой сигнал, красная лампочка замигала, привлекая внимание.


Он надел наушники и щелкнул переключателями. Он ответил на звонок из Киркука. Было беспокойство. Передний наблюдатель под кодовым названием Позывной 17 пропустил уже три передачи: вероятно, неисправность, или, возможно, шторм повредил усилительную антенну. Ему было приказано проверить причину неисправности, восстановить радиоприемник, если он считает, что неисправность именно там, или посетить усилительную антенну на вершине к западу, если это была вероятная область проблемы. Он, конечно, отреагировал бы на приказ, и немедленно. Он закончил передачу.


Лейтенант снова выругался. Чтобы добраться до местоположения позывного 17, он должен идти пешком.


Между его собственной позицией и местоположением позывного не было пути, доступного для транспортного средства. Это было шесть километров по пересеченной местности, и это будет шесть километров назад. Чтобы преодолеть двенадцать километров по этой каменистой местности и болоту, где он мог споткнуться и содрать кожу на коленях о камень или утонуть по бедра в скрытой грязи, потребовался бы целый день в компании крестьян, которыми он командовал. Ему был двадцать один. Он был старшим сыном в семье племени тикрити. У него было будущее, такое же светлое, как у его отца который командовал артиллерийским полком в районе Басры и его дядя, который возглавлял бронетанковое подразделение Республиканской гвардии, стоящее перед кувейтской границей. Но будущее, яркое и сверкающее и, возможно, однажды предлагающее ему место в подразделении "Хиджаз Амн аль-Хасс", которое охраняло президента, было отложено до завершения года военной службы на севере. Он ненавидел это место. Было холодно, сыро, сурово, и он был заперт в небольшом комплексе сырых бункеров в компании одних идиотов. Он надеялся, что однажды, в скором времени, президент, лидер племени Тикрити, отдаст им приказ сесть в бронетранспортеры и отправиться дальше на север, прямо к границам, и вернуть ублюдочных курдов под власть Багдада.


На этой должности был старый капрал, вдвое старше его, единственный человек, с которым он мог поговорить, и каждый раз, когда он говорил капралу о своей надежде, что однажды президент отправит колонны бронетранспортеров на север, капрал смотрел на него так, как будто он был дураком и ничего не знал. Когда его служба закончится, когда его отправят обратно в Киркук, он увидит, что капрал пострадал за свою молчаливую дерзость.


Он вышел из командного пункта. Четверо мужчин отправятся с ним к месту расположения позывного 17, оставив четверых и капрала в бункерах.


Теперь был кофе, дымящийся, но не способный улучшить его настроение, и лейтенант сказал, что позавтракает, когда осмотрит позицию, а затем отправится в поход по пересеченной местности. И ленивые ублюдки вместе с капралом проспали бы весь день без него, который подстрекал бы их продолжать работу. Свет раннего утра бил ему в лицо и высвечивал маленькие бриллианты яркости на проволоке, которая окружала участки перед позицией, где были установлены мины, и с флангов от нее.


Капрал повел его на утреннюю инспекцию. Капрал всегда сновал вперед, как спешащая крыса, вдоль траншей коммуникаций. Он был в Кувейте девять лет назад, во времена "Матери всех побед".


Лейтенант ни разу не согнул спину. Было неправильно, что офицер племени тикрити съежился, и он знал, что никакая опасность не грозит ему, когда он шел вдоль траншеи.


Он завернул за угол, укрепленный мешками с песком и камнями. Солдат положил свою винтовку в грязь и мочился на край траншеи. Со всей силы лейтенант ударил мужчину кулаком в затылок, увидел, как тот пошатнулся и пополз прочь.


Он направился к переднему бункеру из грубого бетона, вокруг которого были защитные мотки проволоки, где мины были заложены наиболее плотно. Он вошел внутрь. Он думал, что у солдата на посту в бункере там было дерьмо. Он чувствовал это по запаху. Свеча низко оплывала, отбрасывая тени к огневому отверстию, через которое струился утренний солнечный свет.


Он бы горел всю ночь. Было категорически запрещено зажигать свет внутри бункеров в темное время суток. Он подошел к часовому сзади, заглянул через его плечо и выглянул наружу через орудийный порт. В крайнем правом углу он увидел отдаленное движение пастуха и его животных. Слева и впереди не было ничего, только скала, зеленая трава на болотистых участках и примятые ветром маленькие голые деревья. Он выровнялся и сильно пнул часового. Когда часовой, скуля, упал на пол бункера, он снова пнул его, связал руки, закрывавшие пах часового, ремнем, затем пальцами выдавил пламя свечи.


Он знал, что они ненавидели его, включая капрала. Его отец сказал ему и его дяде, что его люди должны бояться его больше, чем любого врага.


Он вышел из бункера. Он снова выругался, потому что теперь дерьмо часового было у него на ботинке. Он не думал о доме, или о дочери двоюродного брата своего отца, или о своей матери, или о музыке на дискотеке, которую он слушал по радио у своей кровати, или о светлом и сверкающем будущем… но из-за дерьма на его ботинке.


Капрал шел дальше по траншее, согнувшись, вприпрыжку.


Лейтенант умер, не славно, когда вытирал дерьмо часового со своего ботинка, распластавшись на мешке с песком.


Пуля вошла ему в широкую спину, создала мгновенную гидравлическую ударную волну через его жизненные органы, разверзла грудную полость и разрушила форму его сердца, проделав дыру размером с хорошо выжатый апельсин, когда она вырвалась из пуговиц его мундира. Деформированный, кувыркающийся, он пролетел мимо головы капрала и шлепнулся в глинобитную стену в задней части траншеи связи.


Его жизнь продлилась несколько секунд, прежде чем он умер. Его последними ощущениями были жгучее онемение в верхней части тела. Его последним взглядом было то, как капрал повернулся и уставился на него широко раскрытыми от шока глазами. Последним, что он услышал, был грохот начинающего стрелять пулемета. Его последней мыслью было, что без него крестьяне сломаются и побегут.


Он был будущим режима, любимым сыном, и он умер с дерьмом часового на ботинке.


Пастух услышал одиночный выстрел, как он слышал его днем ранее. На мгновение он замер на месте, и установилась тишина, затем заработал пулемет.


Он наблюдал, как яркие линии трассирующих пуль описывают дугу по открытой местности и падают на крыши и стены бункеров.


Он резко свистнул и бросился бежать. Настойчивый свист пастуха, грохот пулемета и выстрелы отдельных винтовок, ведущих автоматический огонь, заставили его животных броситься за ним в погоню, как будто он был их спасением.


Он пустился в долгое путешествие по бездорожью на максимальной скорости, которую мог развить на козлах. Ему потребовалось бы все утро и большая часть дня, прежде чем он добрался бы до следующего армейского подразделения, дислоцированного ниже возвышенности, в Городе Победы, где он продавал свой козий сыр и их мясо.


Чувство вины захлестнуло его, морские волны раскаяния захлестнули Гаса.


Он видел лицо цели, плечи и верхнюю часть груди, прежде чем цель спустилась в передний бункер, и это было лицо молодого человека. Гладкокожее лицо с темными усами и нечесаными волосами, как будто он только что встал с постели. Все время, пока он ждал, пока цель находилась внутри переднего бункера, пока прицел был зафиксирован на нескольких футах земли за пределами входа в бункер, он был не в состоянии выбросить из головы это лицо, и он проигрывал картинки с жизнью офицера – видела, как он гордо стоял в дверях дома, видела, как его мать целовала его, как отец пожимал ему руку, видела, как девушка стояла в стороне, застенчивая, но со светом любви в глазах, видела, как он уходил из дома с большим рюкзаком за спиной, махая на прощание. Он видел слезы в глазах матери, отца и девочки.


Офицер вышел из бункера и остановился. Гас целился ему в спину. Это было так, как если бы цель перестала моргать на солнце после темноты внутри бункера. Он выстрелил. Винтовка была оснащена дульным тормозом, который сводил отдачу и рывок ствола к минимуму. Его обзор через прицел был постоянным. Он мог проследить за полетом пули. Некоторые называли вихревой путь пули ‘промывкой’, другие - ‘инверсионным следом’. Что бы это ни было, он мог видеть это, вихрь и возмущение, которые колебали воздух. Он видел след пули на всем пути через долину, и он видел, как она попала. Руки поднялись высоко в воздух, и цель упала.


Затем началась трескотня пулемета.


Он пытался и пытался снова выкинуть лицо офицера из головы… Пулемет, который установил Хаким, открыл огонь по бункеру, над которым находилась радиоантенна. Был спорадический ответный огонь. Он понял, почему Хаким оставил его одного с его чувством вины, чтобы вернуться и установить пулемет. Без офицера только очень храбрый человек рискнул бы подставить себя под обстрел бункера пулеметными очередями. Пешмерга продвигались вперед неровной линией.


Он наблюдал за ней, затем потерял ее, когда она спускалась в долину, и увидел, как она бежит вверх по дальнему склону к гребню, проволоке и вымпелу. Через оптический прицел он мог видеть, как она подтолкнула мужчин вперед диким взмахом руки. Он двинулся назад по земле, через линию мужчин, с которыми бежал мальчик, затем вышел на открытое место и увидел Хакима, хромающего позади них. Когда они были рядом с проволокой и собирались в группы, чтобы пройти по коридорам между минами, сокращая обзор в его оптический прицел, он увидел солдат в бегстве из своих бункеров. Оружие и шлемы были брошены на землю. Они забрали с собой своих раненых, но не труп своего офицера.


Она была на крыше командного бункера, срывая вымпел. Именно тогда чувство вины умерло, когда он, Огастес Хендерсон Пик, избавился от последних следов раскаяния.


Она стояла на плоской крыше бункера, с триумфом вдыхая чистый воздух вокруг себя.


Он чувствовал отчаянное возбуждение, и это его не смущало. Раз за разом, когда пешмерга собирались вокруг нее и под ней, она поднимала кулак к небесам.


Линии прицела были на ней в момент ее победы. Если бы такой меткий стрелок, как он сам, прицелился в нее, то она была бы мертва. Он собрал свое оборудование, встал и помассировал мышцы ног, чтобы восстановить кровообращение, и потянулся, выгибая спину, чтобы ослабить скованность.


Медленно, неровной, нетвердой походкой Гас направился к бункерам.


Жизнь капрала висела на тонком волоске.


Если бы ему поверили, его бегство было бы прощено. Если бы это было не так, его бы расстреляли как дезертира.


Через бесконечную пустыню скалистых равнин и болот, вверх по крутым утесам, вниз в овраги с разлившимися ручьями он привел своих людей в безопасное место. К заходу солнца он достиг деревни и подразделения механизированной пехоты численностью в роту.


Он сидел в коридоре перед комнатой капитана в самом большом доме в деревне, который режим классифицировал как Город Победы. Крики двух его раненых эхом разносились по коридору. Он сел на пол, обхватив голову руками. Если его руки двигались, охранник пинал его. Он снова и снова повторял в уме историю, которую он рассказал капитану.


‘Я часто говорил ему, что он должен всегда использовать прикрытие траншей коммуникаций. Я не хочу плохо отзываться о герое-мученике, но он не слушал. Майор Азиз из Багдадского военного колледжа может подтвердить, что я посещал его курс два года назад. Он рассказал нам о снайпере. Это было то, что он называл “треск и стук”. Вы слышите треск рядом с вами, затем вы слышите глухой удар с огневой позиции. Если треск и глухой удар совпадают, значит, снайпер близко. Майор сказал, что вы будете знать, как далеко был снайпер к моменту между треском и глухим ударом. Это заняло от одной до двух секунд - так что, я думаю, это около семисот метров. Мы все стреляли, но никто из нас, даже с хорошим драгуновым, не мог поразить цели на таком расстоянии. Только он, и он лучший, был точен. Лейтенанта убил очень опытный снайпер. Нам запрещено пользоваться рацией, но в любом случае связаться с ней было невозможно, потому что по подходной траншее к этому бункеру велся сильный пулеметный огонь. У нас были раненые, нас собирались окружить.


На нас напало множество диверсантов. Я много раз служил своей стране в северном Ираке, но я никогда не слышал о “примитиве”, который мог бы так метко стрелять на семьсот метров из винтовки. Моим долгом было сообщить об этом.’


Если бы они ему не поверили, его бы снова пнули, ударили прикладом винтовки по голове, вывели из здания, поставили к стене и застрелили. Это была правда: за все годы, что он воевал на севере, он никогда не сталкивался с ‘примитивным’ племенем, которое могло бы с такой точностью стрелять с такого расстояния. Он мог слышать низкие голоса за дверью, когда капитан и два его лейтенанта обсуждали то, что он им сказал. Он не упомянул, что женщина возглавила последнюю атаку на бункеры, потому что в это бы не поверили.


Дверь распахнулась.


Капитан встал над ним, сделал последнюю затяжку от сигареты, затем раздавил ее о лоб капрала. Он закричал. Он услышал, как скрипучий голос назвал его трусом, позором для своего подразделения. Удары приходились быстро и сильно по его телу. Он предал священное доверие иракской армии. Приклад винтовки обрушился на руки, которые защищали его скальп. И затем он почувствовал застарелую вонь животных.


Два солдата вывели пастуха в коридор. Его руки были крепко сжаты.


Капрал подумал, что у него сломаны ребра, и почувствовал кровь на лице. Он прислушался к тому, что пастух сказал капитану, и это была вторая ниточка, на которой держалась его жизнь.


‘Это был рискованный выстрел, в результате которого погиб мой друг, который был настоящим и верным слугой иракской армии, и такой же рискованный выстрел этим утром унес достойную жизнь офицера. Я видел человека, который делает дальние удары. Вчера днем, прежде чем он отправился ночью прогуляться к месту, где застрелил офицера, он сидел возле дома моего друга. У него большая винтовка, винтовка дьявола, больше, чем у меня и у тебя. Я не думаю, что он пешмерга. На нем была одежда, которую я тоже никогда раньше не видел. Ты видишь его, только когда он двигается. Если он не двигается, то он подобен камню или куче земли. Я никогда раньше не видел человека, подобного этому дьяволу.’


Капрал протянул руку вперед, взял пастуха за лодыжку и крепко сжал ее, как бы в благодарность за спасение его жизни.


Он поднялся на ноги, и его не пнули, не ударили. Он услышал, как капитан в своей комнате кричит по радио.


Он прошептал пастуху: ‘Ты не рассказал им о женщине ...’


‘Я сказал им то, чему можно было бы поверить’.


Это был его день рождения, и он забыл об этом.


Когда он проснулся тем утром, после трехчасового сна, дети были вокруг кровати и трясли его, чтобы он мог открыть подарки, которые они ему принесли. Его старший сын подарил ему ручку из чистого серебра, и он развернул белую рубашку, предложенную его младшим сыном. Подарком его жены было узкое золотое кольцо, которое легко сидело на мизинце его правой руки. Он поцеловал каждого из них и хрипло поблагодарил их.


Майор Карим Азиз ушел на работу в свой кабинет в Багдадском военном колледже, а днем запер дверь, опустил жалюзи, положил ноги на стол и проспал два с четвертью драгоценных часа. Когда он спал, пальцы его левой руки сжимали золотое кольцо. Перед тем, как отключиться, он подумал, что Лейла как будто пыталась вернуть его к себе, вырвать из рук дьяволов. Это был хороший, глубокий сон, свободный от снов и кошмаров.


Он вернулся домой отдохнувшим для семейного ужина по случаю своего сорок пятого дня рождения. Дети сменили школьную форму на свои лучшие наряды, его жена надела тонкую блузку из индийского шелка, ее отец был в своем любимом костюме, а ее мать - в платье, которое она доставала из шкафа только по особым случаям. В другое время, в другой день, он бы раскритиковал свою жену за экстравагантность подарков и стоимость подаваемой ею еды, а также за бутылку ливанского вина, которая была ввезена через иорданскую границу. Но вино, налитое для него, осталось в его бокале, потому что он не смел затуманивать свой разум. Он поковырялся в рисе и кусочках говядины с карри и съел немного, потому что не осмеливался набивать свой желудок едой. Что было больнее всего, они все так старались сделать этот день для него счастливым ... А он ничего не мог им сказать.


Он возмущался тем, что они потратили на него. Только на работе, только в Багдадском военном колледже, его жизнь не была подвержена разрушительному разочарованию, вызванному нехваткой. Один американец сказал, что Ирак будет отброшен бомбардировками к каменному веку истории.


И о чем еще можно было поговорить за столом? Любой разговор неизбежно влек за собой продолжение обсуждения дефицита, будь то на уличных рынках, в школе или детской больнице. Он мало ел и ничего не пил, и молчание за столом становилось все более продолжительным.


Зазвонил телефон. Вафик побежал, чтобы ответить на звонок, спеша вырваться из тишины празднования.


Через год после женитьбы его отправили на шесть месяцев в Советский Союз изучать тактику пехоты. Он писал своей жене дважды в неделю, пока был в отъезде, и рассказывал ей о том, что он видел в течение нескольких дней после своего возвращения. Два года спустя он был в долине Бекаа в Ливане, обучая этой тактике ополченцев, и он рассказал ей все, когда вернулся домой. В отпуске с фронтов сражений в Хорремшехре и Сусангерде он написал домой о войне с Ираном – осторожными письмами, которые не оскорбили бы цензоров, – и он разговаривал с ней в отпуске, гуляя по эспланадам у реки Тигр, где его не услышали бы, об ужасе уличных боев. Он ничего не утаил о своих временах в Киркуке, Мосуле и Эрбиле на севере. Всем, что он увидел в Эль-Кувейте, в начале и в конце, когда он бежал от наступления американских танков по дороге, ведущей к кладбищу, через перевал Мутла, он поделился с ней, потому что любил ее. Теперь ему не о чем было говорить, и он клевал свою еду, а ее глаза не отрывались от кольца, которое она ему подарила.


Мальчик вернулся, сказал, что звонок был для него.


Он отодвинул тарелку, отодвинул стул и вышел в коридор. Он поднял телефонную трубку и назвал свое имя.


Звонок был от дежурного офицера военной разведки Эстихабарат в лагере аль-Рашид. Ему было приказано прибыть в лагерь аль-Рашид в девять часов следующего утра. Вызов был завершен.


Он покачнулся на ногах. Это была знакомая схема, о которой знал каждый офицер его ранга и опыта, но о которой никогда не говорили. Эстихабарат всегда вызывал подозреваемого в казармы аль-Рашида, но всю ночь наблюдал за его домом, чтобы увидеть, сбежал ли он, и заблокировать его, если он это сделает. Он знал о таких звонках и о столах, освобожденных на следующий день незнакомцами, затем занятых новыми людьми, и об офицерах, которых больше никто не видел после того, как они отправились в комплекс аль-Рашид.


Майор Карим Азиз тяжело дышал, и пот стекал по его животу и пояснице.


За столом, вне его поля зрения и досягаемости, его семья – все, кого он любил, – ждали его возвращения и задавались вопросом, почему он так обеспокоен.


Он пошел в спальню, снял свое тяжелое пальто с крючка на двери и опустился на колени, чтобы вытащить спортивную сумку из-под кровати. Из маленького шкафчика рядом с кроватью, всегда запертого от глаз жены и сыновей, он достал автоматический пистолет Махарова и единственную ручную гранату. При планировании генералу было возможно пересечь границу, если бы он использовал свою власть, или своих родственников, или высокопоставленного лица, но для майора Багдадского военного колледжа со своей семьей это было бы путешествие исключительной сложности. Он сунул ручную гранату под рубашку, затянул ремень так, чтобы она не могла соскользнуть, и убедился, что его пальцы могут нащупать петлю чеки.


Он вернулся в столовую. Стол был убран. Лейла выходила из кухни с тортом, который ее мать испекла в тот день. Он был покрыт глазурью, украшен, это был бы приторно-сладкий торт, который он любил больше всего. Он поцеловал Вафика, и мальчик уставился на свое место за столом; затем он поцеловал Хани, и слезы потекли по щекам ребенка; затем его жену; затем ее мать и отца.


Он ничего не мог им сказать.


Все они, офицеры, которые отправились по приказу в лагерь аль-Рашида, верили в слабую надежду на выживание, шли с нерешительной невинностью ягнят, которых ведут под нож мясника, обманывая себя, что беспокойство было необоснованным.


Он стоял в дверях кухни, держа спортивную сумку, и смотрел на них. Позади него был коридор, входная дверь, бетонная площадка, где была припаркована машина, тени на плохо освещенной улице. Если бы тревога была обоснованной, агенты Эстихабарата уже были бы в этих тенях, наблюдая за его домом. Иногда тела приносили обратно, если их семьи платили несколько динаров за использованные пули.


Он отвернулся от них, выключил свет на кухне, затем вышел через заднюю дверь. Он проскользнул мимо нового здания, где спали ее родители, и перелез через стену в конце двора.


Он проведет еще одну ночь рядом с резервуаром для воды на плоской крыше. И, если бы они ждали его, если бы они были там, чтобы забрать его, он бы выдернул чеку из осколочно-фугасной гранаты RG-42. Майор Карим Азиз не знал другого пути, которым ему следовало следовать.


Он считал своим долгом, во имя арабского национализма, социалистического модернизма и своей страны, подняться на крышу и молиться, чтобы обо всем не узнали и чтобы ублюдок ступил в полосу света на подъездной дорожке. Он подумал, будут ли они есть торт без него… Он шел быстрым шагом. Один, без ответственности за свою семью, он снова мог прикрываться уверенностью, самоуважением, которые отмечали его как мастера военной науки снайпинга. Именно поэтому его завербовали.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


Профиль субъекта, составленный К. Уиллетом (капитан), прикомандированным к службе безопасности.


Роль К. Уиллета (капитан): Во взаимодействии с мисс Кэрол Мэннинг (Служба безопасности) оценить возможности AHP как меткого стрелка и влияние его присутствия в северном Ираке на военно-политическую ситуацию в этом регионе.


АХП - гражданин Великобритании, родился 25-10-1965. Проживает по адресу: 14D, Лонгфелло Драйв, Гилфорд, Суррей.


Предыстория: Присутствие AHP в северном Ираке засвидетельствовано Бенедиктом Кертисом (региональным директором


Благотворительная организация "Защити детей" зарегистрировала) 14 апреля.


AHP замечен одетым в камуфляжный комплект боевого снайпера, с неопознанной снайперской винтовкой. Никаких известных прошлых или настоящих связей с Министерством обороны или другими правительственными учреждениями.


1. Выводы после обыска в доме AHP (см. Выше). Испытуемый является стрелком высочайшего качества, использующим старинное оружие (Ли Энфилд


№ 4). Судя по его сдержанному образу жизни, я бы счел его человеком спокойного темперамента и не подверженным личному самомнению ; необходимые характеристики чемпиона по стрельбе по мишеням. Я не нашел, однако, никаких признаков того, что он изучал военное снайперство – никаких книг, журналов и т.д. – и никаких свидетельств какого-либо интереса в этой области. Также не было никаких указаний относительно мотивации AHP отправиться в северный Ирак.


На первый взгляд, он представляет собой картину эксцентричной загадки.


РЕЗЮМЕ: Без сильной мотивации, военного опыта и мышления охотника, я бы оценил его шансы на среднесрочное выживание как крайне незначительные.


(Продолжение следует.)


Уиллет выключил свой компьютер. Он недооценил человека? Без мотивации, фона и необходимого мышления Гас Пик был таким же голым, как в день своего рождения.


Что за чертов дурак…


‘Такой серьезный, такой тяжелый...’ В ее глазах был огонек, как будто она насмехалась над ним.


Гас наблюдал за ее приближением. Она тихо и без усилий двигалась к нему по камням. Он разжег небольшой костер, который находился глубоко внизу и был укрыт камнями скалы.


Он был завернут в одеяло. Взошел полумесяц. Она была среди своих мужчин: некоторые тянулись, чтобы коснуться ее руки, некоторые касались пальцами плотного материала ее брюк, и он слышал ее нежные слова ободрения. Хаким последовал за ней, затем мальчик.


‘Может быть, устал’.


Она села рядом с ним. У нее не было одеяла, но она не дрожала. ‘Я так не думаю, я думаю, что зол’.


‘Может быть, разозлился’.


‘Это начало путешествия – зачем злиться?’


‘На самом деле, это конец дня ... И я думаю, что ты, вероятно, причина моего гнева’.


‘Я?’ Она надулась, как будто он забавлял ее. ‘Почему?’


‘Это было просто потакание своим желаниям. Ты стоял на бункере, ты размахивал руками, как ребенок на футбольном поле. Любой в радиусе полумили мог тебя пристрелить.’


Хаким парил позади нее и мальчика. Она отмахнулась от них, как родитель отмахнулся бы от детей. ‘Ты испугался за меня? Именно потому, что я веду, у меня есть сила, чтобы заставить людей следовать за мной.’


‘Во время гражданской войны в АМЕРИКЕ, в битве при Спотсильвании, последними словами, сказанными генералом Джоном Седжвиком, были: “Что, что, люди, уклоняетесь? Мне стыдно за тебя. Они не смогли бы попасть в слона с такого расстояния ”. Он больше ничего не сказал, он был мертв. Кто-то застрелил его.’


‘Кто еще может заставить людей следовать за ними? Хаким? Я так не думаю


... Ага Бекир, ага Ибрагим. Они не будут лидировать. Я веду. Поскольку я впереди, я не испуган, я проведу весь путь к пламени Баба Гургура, которое горит над Киркуком. Простые люди молятся пламени, как будто это Бог, и я поведу их туда. Киркук - это цель. Если мы должны умереть, то мы должны умереть за Киркук. Мы пожертвуем всем, что у нас есть - всем, нашими жизнями, нашими домами, нашими близкими – ради Киркука. Только я могу привести туда людей. Ты мне веришь?’


Ее глаза не отрывались от него. Она не была, подумал он, ни красивой, ни симпатичной. В ней была странная простота. Ему было бы трудно описать это человеку, который никогда ее не видел. Ее нос был слишком выдающимся, рот слишком широким. У нее были высокие, ярко выраженные скулы и челюсть, в которой не было ничего компромиссного. Мужчине, который никогда не встречал ее, он бы рассказал о ее глазах. Они были большими, открытыми, и в центре их были круги мягкого коричневого цвета. Он подумал, что своими глазами она могла завоевать мужчину или уничтожить его. Он видел , как пешмерга сгрудились вокруг нее, чтобы добиться одного короткого спазма одобрения в ее глазах, которые никогда не дрогнули, глядя в его. Гас посмотрел вниз и попытался уловить нотку горечи в голосе.


‘Я должен тебе верить, у меня нет выбора – но “простые люди” не увидят их пламени, если в тебя выстрелят, когда ты гарцуешь на бункере’.


‘Это предел твоего гнева?’


‘Ты игнорировал меня...’


‘О, критика, потому что я забыл свои светские манеры. Это очень серьезная ошибка. Мой дедушка рассказывает мне, что иракские арабы в Багдаде говорили, что все, чему их научили британцы, это “ходить по тротуарам и гладить брюки”, вести себя как они и ты, Огастес Пик. Я приношу извинения за свою грубость. Между моими обязанностями по набору и руководству армией, я должен поговорить со своим новым рекрутом. Не дуйся. Если я провожу с вами время, оказываю вам услугу, то пешмерга считают, что я преклоняю колено перед иностранцем.


Где мы находимся из-за иностранцев? Мы безнадежны, потеряны, обездолены. Иностранцы бросили нас в 1975, в 1991, в 1996 годах – вам этого достаточно? Вы видели в 1991 году, какой была наша судьба, когда мы поверили слову иностранцев – в горах, голодные, умирающие, сражающиеся за еду, сброшенную с неба, в течение нескольких часов вы видели это. Если вы считаете, что вы превосходите других, вам следует уделить особое внимание – простыни для сна, комфорт, еда по вашему вкусу – идите домой. Повернись, возьми свою винтовку, возвращайся и почитай обо мне, когда я поведу своих людей в Киркук. Есть ли какая-либо другая причина для гнева?’


Она отчитывала его мягко, насмешливо, но с мягкой сладостью во рту. Это было так, как будто она манипулировала им и вытягивала из него раздражение.


Гас сказал угрюмо: "Ты плохо обращаешься с Хакимом. Он хороший человек.’


‘Он старый’. Она пожала плечами. "Он показал тебе свою рану?" Рана забрала у него огонь. Он хороший человек в организации поставок продовольствия для людей и боеприпасов, которые они будут использовать, и он знает лучшее место для установки пулемета. Без огня простые люди не последуют за ним. Он всегда осторожен, он всегда хочет сдержаться. Он никогда не приведет нас в Киркук. Я сделаю. Есть еще что-нибудь, Гас?’


Он бы сказал, что превыше всего ненавидит высокомерие – человек с высокомерием не мог стрелять. Иногда на работе ему приходилось иметь дело с высокомерными мужчинами, и впоследствии, в уединении своей машины или тишине маленького офиса, он презирал их. Если бы ее слова были записаны, они отдавали бы высокомерием, и все же…


Ее произнесенные слова, подумал он, были простой правдой. Они все, и он сам, последуют за ней, потому что она с детской простотой верила, что победит. Ее уверенность была гипнотической. Он вспомнил, как впервые встретил ее, девять лет назад, и подумал, что ее молчание угрюмо, не понимал, какую силу дал ей бог.


‘Если вы достигнете Киркука...’


‘Когда– и ты будешь со мной’.


‘Когда вы достигнете Киркука, что вы будете делать тогда?’


‘Возвращайся в мою деревню. Расскажи моему дедушке, что я сделал. И я буду фермером.


У нас там есть козы и свинья. Курдистан будет свободен, моя работа будет выполнена, и я соберу плоды с тутовых кустов и гранатовых деревьев. Я буду фермером.


Могу я тебе кое-что сказать?’


‘Конечно’.


Мальчик подошел с пластиковой миской еды для нее, но она отмахнулась от него. Ее рука легла на плечо Гаса, жест пожилого мужчины неопытному юнцу. ‘Если бы вы не сделали первый выстрел и не убили офицера, если бы вы не пришли, мы бы все равно захватили их бункеры. Несколько человек позади меня были бы убиты, а некоторые были бы ранены, но мы бы все равно захватили бункеры - и независимо от того, будете вы с нами или нет, мы пойдем маршем в Киркук, где пламя горит над нефтяным месторождением. Можем ли мы забыть о твоем гневе сейчас?’


‘Да’. Каждая высказанная им критика была проигнорирована.


‘И ты последуешь за мной в Киркук?’


‘Да’. Гас рассмеялся и увидел, как вспыхнули ее глаза.


‘Не будь таким торжественным. Как здоровье вашего дедушки?’


Глава четвертая


‘Полагаю, мне лучше начать с самого начала. Это был бы упорядоченный способ сделать это.’


‘Да, начните с самого начала", - сказала мисс Кэрол Мэннинг.


Кен Уиллет сел за столик позади нее. Среди тарелок, пустого стакана и чашки с остатками кофе в ней, он открыл записную книжку в дурацком переплете. В верхней части страницы он написал,


‘ВИНГ КО БЭЗИЛ ПИК". Сразу под заголовком страницы он нацарапал ‘ПИСЬМО’, а на полпути вниз страницы "МОТИВАЦИЯ". Настроение мисс Мэннинг звучало мрачно в полночь, когда она позвонила, чтобы сказать ему, что ее день замены откладывается; сейчас улучшения не было.


‘Все началось с Хаббании – не думаю, моя дорогая, что ты когда-либо слышала это имя’.


‘Я не читал, но был бы благодарен, если бы вы продолжили с этим’.


Уиллету показалось, что глаза старика блеснули от скрытого веселья.


Они поднялись по подъездной дорожке к дому викария, обнаружили, что он заперт, ставни закрыты, а одинокая кошка убежала при их приближении. Обойдя затемненное здание в стиле позднего георгианства или ранней викторианской эпохи, они увидели современное бунгало, в котором горел тусклый свет, расположенное среди деревьев за лужайками, покрытыми зимней листвой. Но нарциссы уже взошли и устроили шоу с клумбами крокусов. Было без пяти восемь, когда она нажала на кнопку звонка.


Хаббания находится к северу от Евфрата, примерно в сорока пяти милях к западу от Багдада. Конечно, вдоль реки есть растительный пояс, но там, где мы были, нас окружали пустынные дюны, плоские, ужасные, безжизненные. Сейчас 1953 год, до твоего рождения, моя дорогая, я думаю.


Там была база королевских ВВС. Это было ужасно. Была единственная взлетно-посадочная полоса из укатанного грунта, усиленная перфорированной металлической пластиной. Там было только три постоянных здания: администрация, лазареты и чертовски большая диспетчерская вышка. Все, солдаты и офицеры, вплоть до командира, жили в палатках. Мы были “в ударе” – это просторечие, моя дорогая, в войсках, предназначенных для того, чтобы быть отправленными неизвестно куда. Я был одним из девятисот девяноста девяти "пингвинов" – знаете, как они называют королевские ВВС? Пингвины, только один из тысячи летает… Извини, просто пошутил...’


‘Лучше тебе придерживаться сути", - сказала она.


‘Как пожелаете. Я был командиром крыла, отвечал за передвижения. Контрольная башня была моей. Мы были маленьким островом на враждебной территории. Король и его правительство в Багдаде были марионетками, с которыми играл наш посол, но гражданское население и молодые армейские офицеры все чаще выражали недовольство нашим присутствием


– так мы жили в лагере. Вся еда была доставлена самолетом. У нас было что-то вроде бассейна, навес, опущенный в песчаную нишу, и у нас были спортивные площадки – мы не играли с местными, мы ездили в крикет, хоккей и футбол до Найроби, Адена или Карачи. Чтобы выбраться, если у нас был отпуск на несколько дней, мы добирались автостопом до Кипра или Бейрута – нескольким офицерам и никому из рядовых не разрешалось путешествовать по территории Ирака.’


Ему было восемьдесят четыре года, последние шесть он был вдовцом. Уиллет подумал, что прямая спина у него замечательная. Одетый в поношенные ковровые тапочки, фланелевую пижаму и плотный халат, он впустил их, усадил, затем извинился со старомодной вежливостью. Он вернулся, все еще одетый в тапочки, пижаму и халат, но выбритый и с тщательно причесанными прекрасными серебристыми волосами. Он проверил их удостоверения личности, затем опустился в кресло с высокой спинкой. Он не бросал им вызов, казалось, на самом деле ожидал их.


‘Вы передали письмо своему внуку, Огастесу Пику’.


‘Терпение, моя дорогая, всегда является добродетелью… У нас там было две эскадрильи истребителей-бомбардировщиков "Вампир". Это был неспокойный маленький уголок мира, до советской границы оставалось меньше часа лету, и у нас был транспорт, проходящий через нее. Раньше они приземлялись на Мальте, затем добирались до нас, затем направлялись в Восточную Африку или Красное море, или продолжали двигаться на восток к Сингапуру, Гонконгу и Корее. Большинство транспортов принадлежали "Гастингсу", 53-я эскадрилья.


Они приходили и уходили ранним утром; именно тогда каждый выполнял свою дневную работу. После этого, в разгар – "бешеные псы" и англичане – мы занимались спортом. Вечером, офицеры, в любом случае, мы одевались к ужину, пили, ели, еще раз пили, играли в карты или смотрели фильм в кинотеатре под открытым небом, пили и ложились спать. Нам пришлось надеть наши выпускные пальто поверх пижам, было так чертовски холодно. Один вечер в неделю я нес караульную службу в поддержку полка королевских ВВС, стреляя по теням из наших окопов – арабы крали все, что попадалось им под руку, подкрадываясь и к ним в руки. Это было чертовски скучно. Для меня этого было недостаточно. Все, что я видел о местной культуре, это торговцы у главных ворот, кочевники, пересекающие пустыню, и воры, ищущие брешь в нашей обороне ночью. Какая трата… Барбара – это моя жена – написала мне из дома для супружеских пар в Лайнхеме и указала на то, что находилось прямо за горизонтом. Ну, не совсем - около двухсот миль, на самом деле. Предметы старины. Ты что-нибудь понимаешь в древностях, моя дорогая?’


‘Нет, я не знаю, но я ожидаю, что ты мне расскажешь’.


Миф, передаваемый от дедушки к ребенку, гласит, что Ковчег Ноя сел на мель во время наводнения и упал обратно на вершину горы Куди в современном Ираке, за 4490 лет до рождения пророка Мухаммеда. Выжившие были первыми курдами.


На протяжении всей истории они были народом-воином.


Другой миф, из древних еврейских преданий, повествует о том, что четыреста девственниц были вывезены из Европы дьявольскими духами, которые были изгнаны со двора Соломона, джиннами, в горы Загрос, а их незаконнорожденные дети стали уникальными и изолированными курдами.


Ксенофонт писал об отступлении 10 000 греческих солдат на родину после поражения от персидского царя Кира и о недельной эпической битве на горных перевалах, которую вели свирепые племена кардучи. Победителем над английским королем-крестоносцем Ричардом Львиное Сердце при Хиттине у Галилейского моря был Салах ад-Дин Юсуф, курд, известный в средневековой Европе как Саладин. Курды сражались на обеих сторонах в войне тотального варварства, четыреста лет назад, между Бегом Устаджлу и Селимом Жестоким. Будучи солдатами нерегулярной армии, закаленными физическими трудностями жизни в горах, они время от времени нанимались правительствами Великобритании, Франции и России. Но награда так и не пришла… им никогда не давали их собственную страну. Когда их полезность прошла, они были как кости, выброшенные со стола.


Они были изображением упавших камней из храмов и дворцов, разбросанных предметов старины.


Уиллет видел, как она ерзает. Страница перед ним, под ПИСЬМОМ и МОТИВАЦИЕЙ, была пустой, но он скорее наслаждался историей, и, казалось, не имело значения, что он понятия не имел, к чему это приведет.


‘Я был там, сидел в Хаббании, смертельно скучая, а в шести часах езды на север были разрушенные города Ниневия и Нимруд. Я получил разрешение, взял машину из автопарка с водителем. У нас была пара палаток, немного еды, служебные револьверы и винтовка, и мы отправились – в первый раз. В тот вечер, покоренный ощущением места и времени, я бродил по руинам Ниневии. Я действительно видел – какой–то негодяй взломал и украл это сейчас - алебастровую резьбу в руинах дворца царя Сеннахериба, в его тронном зале, а он умер 2680 лет назад. На следующее утро мы проехали несколько миль до Нимруда. Там я стоял среди упавших камней дворца, где, как говорят, король Ашурнасирпал Второй принимал 69 500 гостей. Я имею в виду, твой разум просто разваливается на части в таком месте. Там есть обсерватория, где они изучали звезды в девятом веке до нашей эры. Мы должны были вернуться, и, по закону дерьма, чертова машина не заводилась.


Поднял капот, но не смог выжать из нее ни искры жизни… Мимо проходил местный житель, совершенно не похожий по одежде и осанке на арабов в Хаббании, немного понаблюдал за нами, затем подошел вплотную. Водитель подумал, что он собирается что-то украсть из машины, и вытащил свой чертов револьвер. Нет, он не стрелял в него. Я не механик, но местный мастер немного покопался – кое-что почистил, вернул все на место, затем забрался на водительское сиденье, завел ее, и она была такой же милой, как новенькая. Он не взял бы никаких денег. Он был первым курдом, которого я когда-либо встречал. Его звали Хойшар.’


Уиллет думал, что они добрались туда, в собственное время старика.


‘Я пару раз возвращался туда с водителем. Это было чистилище для бедняги. Его совершенно не интересовало, что я копаюсь среди камней, помогаю трем немецким археологам в Нимруде – это стало моим любимым. Он обычно находил какую-нибудь тень и садился с комиксом, и этот мужчина, моего возраста, Хойшар, всегда был там, и он работал над двигателем и полировал кузов так, что он блестел, никогда не брал никаких денег… В третий раз, когда я хотел поехать, водитель заболел, и больше никого не было рядом. У меня было разрешение идти самостоятельно. Хойшар ждал. У курдов чертовски странный язык, экстраординарный, но есть английские корни. “Земля” - это erd,


“новое” есть новое, “капля” воды - это затяжка. Мы получили возможность разговаривать друг с другом; это было немного похоже на комедийный скетч, но мы понимали, что говорил другой. Он отвез меня обратно в Хаббанию, вел превосходно, и сел на автобус домой, в горы. Это стало рутиной. Каждые две недели я выезжал из автопарка к главным воротам, он был там, и он ехал до самого Нимруда, а затем он снова привозил меня на юг.


‘К четвертому или пятому разу, когда я поднялся туда - и я был тогда единственным женатым офицером, который когда-либо обращался с просьбой о продлении срока его службы в Хаббании, – я перестал ходить на кухню за упакованными обедами. Хойшар принес всю еду, в которой мы нуждались. Йогурт, абрикосовый джем, потому что я был важен, хлеб, козий сыр, вяленое мясо… Он был достаточно взрослым, чтобы помнить, как ВВС бомбили его деревню, заставляя племена подчиниться перед Второй мировой войной, но, похоже, не держал на меня зла. Он всегда отказывался от денег, поэтому я обычно приносил ему книги. Если бы вы сейчас зашли в его дом, вы, вероятно, нашли бы стопку книг с грифом “РАФ ХАББАНИЯ: БИБЛИОТЕКА”, в основном по военной истории. Ночью, когда было слишком темно, чтобы работать на стройплощадке с немцами, мы сидели снаружи палаток. Я бы узнал о его народе, а он узнал бы о моем. На седьмой или восьмой раз он принес мне одежду, чтобы я переоделся, те мешковатые брюки, которые они носят, и свободные рубашки. Я собирался немного походить на туземца… Вот и все, днем рылись в поисках осколков керамики, осколков стекла и золота из ожерелий и серег, а ночью разговаривали… Знаешь ли ты, моя дорогая, что король Тиглат-Пилесар Третий из Нимруда правил завоеванной им самим империей, которая простиралась от Азербайджана до Сирии и Персидского залива? Подумайте об этом, о масштабах цивилизации – а мы носили шкуры и жили в пещерах… Раньше, каждый раз, когда я был там, я чувствовал себя привилегированным, и вдвойне привилегированным быть с таким человеком, как Хойшар.’


Уиллет заметил, что глаза старика слегка увлажнились. Он моргнул, как будто пытаясь прояснить это.


‘В конце, перед тем как я отправился домой, меня отвезли в его деревню. Никто из его семьи, и никто из других тамошних курдов, никогда не видел европейца. Я спал в его постели, а он и его жена спали на полу. Мне показали хвостовые плавники бомбы, которую королевские ВВС сбросили на деревню двадцать с чем-то лет назад. Если бы я не был с Хойшаром, мужчины деревни перерезали бы мне горло, вероятно, отрезав придаток… Он самый великий человек, которого я когда-либо знал, мой друг Хойшар. Я не зашоренный арабист, и я надеюсь, что никогда не опустлюсь до покровительства “благородному дикарю”.’


Старик сделал паузу, зажмурил глаза, открыл их, снова закрыл, затем шевельнул веками. Его угловатая челюсть выпятилась. Влажность прошла, момент слабости изгнан. Уиллет понял, что какая-то травма была раскрыта в разговоре о простых деталях ночи в деревне. Он не думал, что бывший командир крыла унизит себя ложью, но он думал, что тот способен скупиться на правду. Он задавался вопросом, должен ли он прервать и исследовать, но он не был обученным допрашивать. Она была.


Он уже начал сомневаться в своем первом инстинкте к тому времени, когда самообладание вернулось и голос продолжил рассказ.


‘Чего он хотел, так это свободы для себя, своей семьи и для своего народа. Будучи зрелым мужчиной, в возрасте тридцати одного года, он стоял в Круге посреди Махабада, что по ту сторону иранской границы, и видел, как Кази Мухаммеда повесили за преступление провозглашения Первой Республики Курдистан. У меня хорошая память, я помню, что я читал. Сотрудник Министерства иностранных дел написал в кровавом Уайтхолле об их свободе: “Их образ жизни примитивен.


Они неграмотны, необразованны, обижены на власть и лишены какого-либо чувства дисциплины.


Соединенное Королевство не должно поощрять бесплодную идею независимости курдов ”. Мы привыкли говорить о свободе.


"Я вернулся в Лайнхэм, затем в Германию, затем вышел на пенсию. Я писал ему по два письма в год до 1979 года, и получал два письма в ответ, затем я снова поехал туда, чтобы повидаться с ним. Получить визу было довольно сложно, но Британский музей помог. Все изменилось…


Этот проклятый человек захватил власть. Повсюду были солдаты. Я почувствовал порабощение людей. Французская команда вела раскопки в Нимруде, и мы помогли им. Это было не то же самое, была атмосфера ненависти и страха. Мы продолжали обмениваться письмами. Я становился старше, и визы было исключительно трудно получить во время ирано-иракской войны, почти невозможно, затем была война в Персидском заливе и подлые послания, посланные американцами курдам, чтобы они восстали против диктатора. Они сделали, обещанная помощь так и не пришла, они сбежали.


‘Я подумал о Хойшаре и его семье, беженцах в горах. Комфорт моей сумеречной жизни показался мне непристойным. Мой сын не захотел сопровождать меня, сказав, что он слишком занят работой. Мой внук пришел со мной. Я слышал, как его мать, моя невестка, сказала Гусу перед тем, как мы отправились в путь: “Следи за ним, он полный псих, когда дело касается этих несчастных курдов. Не позволяй ему выставлять себя дураком”. Я бы все равно ушла, ему не обязательно было быть со мной. Мы изначально были странной парой: я в семьдесят, а он на целых пятьдесят лет моложе. У них есть поговорка: “У курдов нет друзей, кроме гор.”Вот где мы их нашли, в их горах, в снегу. Это было невероятно, маленький кусочек судьбы, что среди ста тысяч людей мы нашли их. Его сын только что похоронил двух внуков Хойшара. Все, что они пытались сделать, это отнять то, что для нас естественно, их свободу.’


Уиллет поднял глаза от страницы. Он заполнил все пространство под заголовком "МОТИВАЦИЯ". В окно позади старика падал слабый солнечный свет, но он мог видеть яркую смелость цветов на лужайках.


‘Когда пришло письмо?’ Мисс Мэннинг быстро спросила.


‘Месяц назад… В тот день в горах Гас встретил моего друга и семью моего друга, и он познакомился с Медой, которая тогда была подростком. Когда в прошлом месяце пришло письмо, в нем говорилось о свободе для далекого народа. Как ты думаешь, моя дорогая, я заслужил перерыв на кофе?’


Она приготовила кофе, пока Уиллет убирал со стола тарелку, чашку, стакан и столовые приборы и мыл их. Взгляд капитана был прикован к скрученной фотографии, приклеенной клейкой лентой к кухонному прибору. На склоне холма, за тысячью размытых лиц позади них, мужчина с седым лицом сидел на камне с девушкой позади него, ее руки лежали у него на плечах. Вызов сверкал в ее глазах, которые были неотразимы и эротичны в своей силе.


Мисс Мэннинг отнесла кофейные кружки обратно в гостиную.


‘Хорошо, итак, пришло письмо, и вы показали это письмо своему внуку ...’


Они пересекли возвышенность, голую землю. Иногда, редко, их прикрывали продуваемые ветром купы деревьев, но в основном колонна двигалась по небольшим долинам и оврагам, образовавшимся в результате многовековых ливней и таяния снега. Пока они не достигли плоского хребта, усеянного выступами скал, они были одинокими обитателями дикой местности.


Гас плелся сзади, отягощенный рюкзаком и сумкой для винтовки. Ветер разбавлял солнечное тепло, и ему было трудно поддерживать темп пешмерга, потому что ему мешал объемный костюм Джилли. Он был позади Хакима, который, даже с поврежденным коленом, казалось, легче передвигался по зазубренным камням и небольшим, скрытым болотам. Гас почувствовал жжение от волдыря на правой пятке. Меда была в лидирующей группе, двигалась быстро, никогда не оглядываясь назад, чтобы посмотреть, как он справляется.


Он сформировал в своем уме то, что хотел сказать.


Мужчины и Меда расположились на земле, среди камней с подветренной стороны хребта.


Некоторые жевали пищу, некоторые тихо препирались, некоторые тихо смеялись, как будто им рассказали старую и любимую шутку, некоторые набирали воду из родника, некоторые лежали ничком с закрытыми глазами. Хаким добрался до них, сел на камень и помассировал колено. Гас двигался медленнее, и разрыв в коже на его правой пятке открывался. Мальчик наблюдал за двумя мужчинами, когда они чистили казенную часть своего тяжелого пулемета…


Никто не вернулся, чтобы помочь ему, когда он с трудом продвигался вперед. Он купался в жалости к себе. С его винтовкой и его мастерством, он был критически важен для них. Ему не обязательно было быть там…


Гас снял рюкзак со спины и осторожно опустил его на землю, на пучковатую желтую траву и выветренный камень. Он развязал шнурки на своем правом ботинке, стянул носок и осмотрел покрасневший рубец от волдыря. Он порылся в своем рюкзаке в поисках маленькой аптечки первой помощи и выбрал квадратик эластопласта, чтобы прикрыть поврежденную кожу. Он позволил свежести воздуха омыть его босые ноги.


‘Надень свой носок и ботинок обратно’.


Он не слышал приближения Хакима, не осознавал его, пока тень человека не упала на него.


‘Ему нужно дышать’.


‘Надень их обратно’.


‘Когда мы будем готовы двигаться’.


‘Тебе нужно сделать это сейчас’.


‘Почему?’


‘Если иракцы устроят нам засаду, мы не будем просить их остановиться и подождать, пока один из нас снова натянет носок и ботинок’.


Он чувствовал себя обиженным, как будто униженным. ‘Да. Правильно.’


‘И, мистер Пик, вы не подвергаете сомнению то, что я вам говорю’.


"У меня болит нога’.


‘Вы видите, как другие жалуются? Если это настолько важно для вас, что у вас болит нога, возможно, вам не следовало приходить.’


Опустив голову, Гас натянул носок и ботинок. Хаким отворачивался. Гас сказал: "Я хочу, чтобы кто-нибудь был со мной, помог мне’.


‘Чтобы нести твой мешок? Неужели всем людям уже не хватает сил нести?’


Гас спокойно сказал: "Я хочу, чтобы кто-нибудь был со мной, когда я стреляю’.


‘Я выберу кого-нибудь’.


‘ Нет. ’ голос Гаса повысился. ‘Я делаю это, это должен быть мой выбор’.


‘Ты придаешь себе большое значение’.


‘Потому что это важно’.


‘Тогда позже, когда мы остановимся на следующий привал’.


- Спасибо. - Гас закончил завязывать шнурок на ботинке.


Колонна снова двинулась вперед. Он взвалил свой рюкзак, закинул винтовку в чехле на плечо и осторожно перенес вес на правую ногу.


Когда шеренга людей прошла через небольшой овражек, который сломал хребет, перед ними открылась великолепная перспектива. Взгляд Гаса скользнул по наклонной местности, нижним хребтам, далеким завиткам дыма над далеким скоплением зданий и дальше, к единственному огню, ярко горящему в светло-серой дымке. В двадцати милях отсюда, и это все еще был маяк, пламя в Киркуке. Он посмотрел вниз, на землю, которая должна была стать полем битвы, за которое он будет сражаться.


И снова цель не появилась ночью.


Ярким, свежим утром, еще до того, как спала дневная жара, майор Карим Азиз добрался до лагеря аль-Рашид.


Он показал свое удостоверение часовым у ворот, его имя вычеркнули из списка, и ему показали, где припарковаться.


Он знал многих, кто приходил сюда таким же ярким, свежим утром в своей лучшей униформе, кого забирал лагерной транспорт и кого больше никогда не видели.


Он выбросил из головы картину исчезнувших мужчин и их семей.


Транспорт остановился рядом с его машиной. Он выехал в аль-Рашид в оцепенении от усталости, а теперь во сне добрался до фургона.


После бомбардировки 1991 года лагерь был восстановлен, обломки убраны, воронки засыпаны. Фургон повез его мимо многочисленных комплексов Эстихабарата. Там были здания, занятые штабным персоналом заместителя командующего, генерал-майора штаба, те, кто поддерживал связь с региональными штабами, те, кто контролировал административную секцию, политическую секцию, Специальный отдел и Подразделение безопасности.


Он увидел батареи зенитных орудий и скопления ракет класса "земля-воздух".


Фургон остановился возле приземистого здания. Из множества окон он мог видеть толщину железобетонных стен, выкрашенных в камуфляжные цвета, а на крыше была ферма антенн и спутниковых тарелок. Вооруженный охранник открыл перед ним дверь и улыбнулся. Он подумал, всегда ли охранник улыбается офицеру, вызванному ранним утром в это здание.


Когда он снова добрался домой после ночи на плоской крыше, он ненадолго прильнул к своей жене, затем она оттолкнула его. Это было невысказано, но она обвинила его в фиаско празднования его дня рождения. Дети ушли в школу, ее родители остались в своей пристройке в задней части дома. Его жена, даже не оглянувшись на него, отправилась на автобусе в больницу. Затем, один у себя дома, он проверил каждый предмет в спортивной сумке под кроватью, чтобы убедиться, что там не можно найти ничего компрометирующего… Он не знал, как он будет сопротивляться пыткам…


То, что могло повредить им, ему, он закопал в саду.


На стойке внутренней охраны здания его попросили ввести свое имя. Последовала еще одна улыбка, и палец ткнул в сторону его пояса. Он расстегнул застежку, перекинул ремень через стол, а вместе с ним и кобуру с пистолетом Махарова.


Его повели по коридору, затем вверх по лестнице, затем в другой коридор.


Ему пришлось приложить усилие, чтобы выставить ноги перед собой. Паника нарастала, желание развернуться и убежать было настойчивым, но поворачиваться было некуда и бежать было не к кому. Он услышал грохот своих ботинок по гладкой поверхности пола коридора.


С каждым шагом к закрытой двери в дальнем конце он вспоминал путь, которым он шел к вступлению в заговор. В феврале два генерала и бригадный генерал пришли на стрельбище, чтобы понаблюдать за его успехами в обучении меткой стрельбе своих учеников, младших офицеров и старших сержантов. Курс, как и большая часть тактики, изучаемой в иракских вооруженных силах, был основан на старых руководствах британской армии. Пока он это делал, студенты использовали снайперскую винтовку Драгунова СВД российского производства. Это была не лучшая винтовка, доступная на международном рынке, но у него была любопытная и почти эмоциональная привязанность к оружию, которое было с ним на год меньше, чем за два десятилетия. У его учеников были хорошие броски на дистанции 400 метров, но на дистанции 500 метров ни один из них не попал во внутренние "буллы" на мишенях, картонной форме размером с человека, хотя вероятность попадания должна была составлять 80%.


Возможно, они еще больше занервничали из-за присутствия генералов и бригадного генерала.


Затем он выстрелил из своего собственного "Драгунова", но с 700 метров. Из-за его спины генералы и бригадный генерал наблюдали за его стрельбой в телескопы. Шесть выстрелов, шесть попаданий, когда вероятность ‘убить’ составляла всего 60 процентов, и после каждого выстрела он слышал удивленное хрюканье из-за телескопов.


Он достиг двери в конце коридора.


Его сопровождающий постучал с тихим уважением.


Он услышал, как гравийный голос приглашает его войти.


Через три недели после стрельбы майору Кариму Азизу позвонил более высокопоставленный из двух генералов. Его пригласили на встречу – не в апартаменты генерала, не на виллу в пригороде Багдада, а в военную машину, которая в течение часа колесила с ним, генералом и двумя полковниками по городским дорогам, расположенным вдоль реки Тигр. Он предполагал, что мог бы сказать, что его не заинтересовало предложение, сделанное ему в машине. Он также мог солгать, оказать им свою поддержку, а затем на следующее утро отправиться в Эстихабарат, в это здание, в этот лагерь, и осудил их. Им нужен был меткий стрелок. Он согласился быть тем стрелком. Генерал сказал, что бронетанковая бригада на севере взбунтуется и двинется на юг, но только после того, как будет получено известие о том, что ублюдок, президент, мертв. Ему рассказали о вилле, о новой женщине ублюдка. Эта задача была возложена на него – но без смерти их уважаемого лидера бронетанковая бригада не двинулась бы с места. Генерал говорил об эффекте домино в рядах регулярной армии, как только ублюдок был убит.


Генерал был крупным и крепко сложенным мужчиной, но он запинался, как нервный ребенок, когда объяснял план. Азиз согласился тогда, там; только впоследствии, когда его высадили из машины, он подумал, что его, возможно, подставили, ужалили, и его вырвало в канаве. Он отбросил эту мысль, потому что был свидетелем мер предосторожности, принятых для сохранения тайны встречи, и видел нервозность офицеров в машине.


Он несколько дней следил за виллой и нашел место, с которого можно было стрелять.


Он снова встретился с генералом, проехал тот же маршрут в той же машине, и генерал обнял его.


Он вошел внутрь. Его желудок был расслаблен, а мочевой пузырь полон. Он пытался держаться гордо, притворяться, что его не запугали, был патриотом, окруженным трусами. Он думал о своей жене и своих детях и о боли от пыток.


Полковник стоял спиной к двери и смотрел на карту на стене, но обернулся при его приближении.


‘А, майор Азиз. Я надеюсь, в твоем расписании не было ничего важного, что пришлось бы отменить.’


Он поднял глаза на фотографию улыбающегося, всемогущего президента. Он, заикаясь, ответил. ‘Нет, мой график был четким’.


‘Ты меткий стрелок, снайпер, это верно?’


‘Да, это моя дисциплина’.


‘Ты разбираешься в навыках снайперской стрельбы?’


Он не знал, был ли он игрушкой для их развлечения, играл ли с ним полковник. ‘Конечно’.


‘Двое убитых, выпущено два снаряда в течение нескольких дней подряд, каждый с расстояния не менее семисот метров в Пятом армейском секторе. Что это говорит тебе о снайпере?’


‘Что он обучен, профессионален, эксперт’. Он почувствовал, как напряжение покидает его. Он был безвольным, как тряпка на бельевой веревке.


‘Как вы противостоите профессиональному снайперу, майор?’


‘Не переворачивая камни артиллерией, танками или тяжелыми минометами. Ты посылаешь своего снайпера, чтобы противостоять ему.’


Полковник резко сказал: ‘Вы отправляетесь завтра, майор Азиз, в Киркук’.


‘Север? Курды не снайперы.’ Ему захотелось громко рассмеяться, когда легкость ворвалась в тесноту его разума. Он бурлил: ‘Они не могут поражать цели на расстоянии ста метров’.


‘Я из народа Тикрита, майор. Вчера сын моего двоюродного брата был застрелен с семисот метров на оборонительной позиции недалеко от Киркука. Возможно, виноват иностранец.’


‘Независимо от национальности, лучшая защита от снайпера - это всегда контрснайпер’.


‘Тогда будь контр-снайпером. Ваши приказы будут ждать вас, когда вы доберетесь до гарнизона в Киркуке.’


Азиз отдал честь, ловко повернулся и вышел из комнаты. Снаружи, с закрытой за ним дверью, он мог бы свернуться калачиком на полу и выплакать свое облегчение. Он оперся на руку своего сопровождающего и пошел прочь.


Несколько мгновений спустя теплый воздух коснулся его лица, смывая с него страх.


Гас сел на камень и осмотрел землю перед собой в бинокль, высматривая движение.


Это было лучшее место, которое он смог найти, оно имело наибольшее сходство с местностью Коммон в Девоне. Это была практика, но все равно это было важно. Споры, наконец, закончились, закончились, когда Хаким ударил мужчину и сбил его с ног, когда сверкнул нож, и Хаким выбил нож из руки мужчины. До этого спор был жестоким. Меда решила не вмешиваться, но сидела в стороне с довольной улыбкой на лице. Ему нужен был наблюдатель, который помогал бы ему с дистанцией и парусностью и, что наиболее важно, вел бы его по следу к целям впереди и разрабатывал маршруты отхода после каждого бекаса. Это не мог быть Хаким – слишком медлительный и слишком погруженный в путаницу стратегических и тактических проблем.


Аргументы были вызваны тем, что каждый человек в колонне, старый и молодой, верил, что он лучший в перемещении незамеченным по открытой местности. Горечь была вызвана гордостью, когда Хаким выбрал дюжину человек из сотни в колонне - из людей ага Ибрагима или из людей ага Бекира. Мужчины постарше, которые сражались больше всего лет, или молодые, у которых больше ловкости, чем опыта. Большая группа, не выбранная, сидела позади Гаса и хмурилась или наблюдала за уклоном местности впереди с угрюмой покорностью.


У него было четверо ‘ходячих’, как он видел это на Пустоши. Каждый раз, когда он видел, как человек, увеличенный в бинокль, ползет, Гас кричал ближайшему "ходоку" и показывал пальцем, и ‘ходок’ стучал человека по голове и устранял. Каждый раз, когда мужчина выбывал, из-за спины Гаса раздавалось рычание ревнивого одобрения.


Гас сосчитал тех, кого он заметил и устранил. Некоторые выбрали очевидный маршрут для своего преследования, вдоль извилистой речной тропы, некоторые направились к единственному дереву в центре открытой местности, некоторые попытались использовать беспорядочное скопление зданий справа.


Река, дерево и руины были очевидными точками для преследования и поэтому были выбраны неудачно… Он увидел последнего мужчину: его голова и грудь были опущены, но ягодицы приподняты. ‘Ходок’ направился к нему, и последний человек встал.


Он требовал от них слишком многого. Он пытался перенести чуждую культуру ведения войны из Коммон на юго-западе Англии в предгорья гор Загрос. Он попросил их проползти, скрываясь, через тысячу ярдов открытой местности, и ни один не достиг финишной черты, которую он установил. Гас выругался. Было ли лучше брать лучшее из неудач, или лучше было работать в одиночку? Он заставил себя подняться.


‘Это моя вина, моя чертова вина", - сказал Гас Хакиму.


Раздался одиночный выстрел, высоко над ним раздался треск, затем последовал глухой звук. Звуки раздались почти одновременно. Позади него на короткое время воцарилось столпотворение. Когда наступил момент тишины, он услышал скрежет взводимого оружия.


Дюжина мужчин вышла вперед и направилась обратно к нему, и он опознал ту же самую дюжину. Он поднес бинокль к глазам и осмотрел землю, луга, скалы, узкие промежутки между стволами деревьев, камни в руинах и из них, но он все еще не мог разглядеть человека, который стрелял. Это был лучший бинокль, которым он когда-либо пользовался, и он ничего не увидел.


Гас сказал Хакиму: "Скажи ему, чтобы встал’.


Хаким кричал в пустоту перед ними. Затем снова воцарилась тишина. Сначала Гас почувствовал волнение, но оно сменилось раздражением, потому что ничего не двигалось. Он снова осмотрел землю, чтобы увидеть очертания лица, форму плеча.


На Коммон сказали, что выстрел не засчитывается, если снайпер не имел четкого представления о своей цели, когда он стрелял… Какой-то умный ублюдок в укрытии, выпускает в воздух.


‘Крикни еще раз’.


Хаким закричал, и голос эхом отразился от склона холма. С чистой земли, земли, на которой не было ни камней, ни деревьев, ни упавших зданий, подальше от маленькой реки, мальчик поднялся на ноги.


На голове мальчика был комок земли с растущей из него травой, квадрат дерна.


Мальчик, ухмыляющийся, как обезьяна, достиг финишной черты. Гас подсчитал, что он пять-шесть раз осмотрел этот участок травы в бинокль, но так и не увидел его.


‘Я заберу мальчика’.


‘Ты не можешь", - сказал Хаким.


‘Почему бы и нет?’


‘Мальчик не является важной персоной’.


‘Я доберусь до него, потому что он лучший сталкер’.


‘У него нет связи – ни отца, ни семьи. Это вызовет негодование.’


‘Я доберусь до него, и когда это станет труднее - а это будет, ты скажи мне, и я тебе верю, – тогда я буду стрелять лучше’.


Он думал, что уже стал более твердым человеком, как будто камни в потоке били по его телу и вытесняли из него мягкость, чем он был три недели назад на Пустоши. Им нужно было продвинуться дальше до наступления сумерек. Он шел в центре колонны и не обращал внимания на волдырь на правой пятке. Мальчик вприпрыжку бежал рядом с ним и предложил взять его рюкзак, но Гас отказался.


Они прошли мимо руин деревни. Крыши из бетона и жести были разрушены внутри осевших стен, и Гас знал, что каждое здание было взорвано динамитом. Трава выросла между обломками, брошенными убегающими людьми, кастрюлями, сковородками, одеждой, поблекшей от ветра, дождя и солнечного света. Старая деревня была разрушена так, что ее жителям не к чему было возвращаться. Позади него были убиты двое мужчин, но, проходя мимо руин деревни, Гас впервые почувствовал, что он был участником ссоры. Он был другим человеком, и в угасающем свете ему казалось, что пламя далеко впереди разгорается ярче.


Израильтянин, находясь в своем гнезде, где дули ветры, при резком свете звезд и в сорока милях в северном Ираке от турецкой границы, услышал радиопередачу из лагеря аль-Рашид в офисы Эстихабарат при штабе Пятой армии в Киркуке.


Компьютеры в здании, расположенном низко на вершине горы, давным-давно расшифровали иракские военные коды. Предыдущим вечером Айзек Коэн прослушал сигнал, сообщавший о действиях снайпера, действующего в районе к северу от сектора Пятой армии. Теперь в Киркук отправляли контрснайпера, человека с репутацией. Старый человек из Моссада усмехнулся. Он работал с самым современным электронным оборудованием, которое могли производить заводы в Хайфе и Негеве, и до назначения в Моссад он служил в капитан в танковом подразделении, которое хвасталось высочайшей технологией в области датчиков, которые искали врага… Сообщения рассказывали об архаичной войне – мужчина против мужчины, винтовка против винтовки, двое мужчин, ползающих на животах, чтобы оказаться в пределах досягаемости другого. Не пращи и камни, не луки и стрелы, а винтовки, которые лишь незначительно увеличивали дистанцию боя. Но по мере того, как вечер подходил к концу, веселье Коэна поутихло. Как снайпер мог быть настолько важен, что против него послали контрснайпера?


Айзек Коэн был методичным человеком. Когда вокруг него опустилась ночь, он начал просматривать сообщения, хранящиеся в его компьютерах. Звонки, сделанные на рассвете и в сумерках за последние сорок восемь часов, проложили линию к оборонительным рубежам Пятой армии к северу от Киркука, через них и за их пределами. Он увидел следы вторжения, и дешифровальная мощь его компьютеров взломала разговоры по спутниковому телефону, по которому разговаривали ага Бекир в Эрбиле и ага Ибрагим в Сулеймании, время и место встречи.


Он больше не смеялся. Маленькая армия прошла маршем по забытой богом дикой местности. Поговорка Моссада гласила: ‘Враг моего врага - мой друг’.


И тогда он задался вопросом, какой урон может нанести врагу один человек с винтовкой.


За дверью спальни заскулила собака.


Майор Карим Азиз со своей семьей ужинал и разговаривал. Он говорил о футболе со своими детьми и их играх в школе; со своей женой он шутил о каникулах, которые они могли бы однажды провести в северных горах, с палатками и пикниками; с ее родителями он смеялся над их непрерывной и нескончаемой охотой за продуктами на открытых рынках. Он говорил, шутил и смеялся, потому что в ту ночь он не возвращался на плоскую крышу, и он чувствовал, как будто огромный груз упал с его плеч. Он предположил, возможно, правильно, возможно, нет, что генерал и два полковника должны были слышать, что майор Карим Азиз из Багдадского военного колледжа был направлен на север.


И у него не было маршрута, по которому можно было бы передать им какое-либо срочное сообщение. Он пережил посещение лагеря аль-Рашид, что удавалось немногим, и там к нему относились как к ценному эксперту.


На него не пало никаких подозрений; тень ареста, пыток и смерти не лежала на нем.


Собака поскреблась в дверь спальни.


Это был привычный опыт для солдата-ветерана. Он ел в окружении своей семьи, и до рассвета следующего утра его не было. Он мог бы перечислить каждый раз, когда он в последний раз ужинал с семьей – перед поездкой в Москву, или Бекаа, или на линию фронта в иранских городах Хорремшехр и Сусангерд, где бои шли в подвалах и канализационных коллекторах, на север для участия в операции "Аль-Анфаль" против курдских диверсантов, в Эль-Кувейт для первого удара, а затем возвращения в последние дни, снова на север для продвижения в Эрбиль и к Сулеймания – для него это была привычная рутина. Позже, перед сном, он зашел бы домой к своим родителям и сказал бы своему отцу, вышедшему на пенсию государственному служащему Иракской железнодорожной компании, и своей матери, что он уезжает и что у них нет причин для беспокойства. Он выпил больше, чем было обычно для него, потому что груз свалился с его плеч.


В спальне, вместе с собакой, был его набитый рюкзак и тяжелая деревянная коробка, в которой он всегда носил винтовку Драгунова, когда отправлялся на войну.


Когда на город упал свет, Азиз пошел забрать собаку. Оно было передано его двоюродному брату на два месяца - более двух лет назад, с тех пор как родители его жены переехали жить в его дом. Его обвинили в обострении астмы у ее отца. Это был коричнево-белый спрингер-спаниель, которому сейчас девять лет, быстрый, подтянутый и обученный со всем терпением, на которое он был способен. Отправиться на войну без собаки означало бы отправиться в путешествие без ее глаз и ушей.


За столом, с теплотой его семьи рядом с ним, о севере не говорили. Его ненависть к северу, к курдам, имела мало общего с политикой и все, что было связано с кровью. Младший брат ее отца погиб там в 1974 году, в дюжине километров от того места, где он, молодой лейтенант мотопехотной бригады, служил, и он видел тело и то, что с ним сделали. Племянник его двоюродного брата был убит там в 1991 году, попал в плен после падения штаба военной разведки в Эрбиле, его вывели на улицу, застрелили, а его тело протащили по площади с заднего сиденья джипа; это тело он тоже видел, когда город был отбит. Но за столом об этом не упоминалось.


Позже, когда он проводил спаниеля до дома своих родителей и усадил его рядом с их кроватью, когда его жена была в его объятиях, мастер-снайпер сказал ей, что у нее нет причин для беспокойства. В ту ночь у майора Карима Азиза не было ни малейших сомнений в том, что он обнаружит, выследит и убьет врага. Он не допускал мысли, что может потерпеть неудачу, что его место в постели рядом с ней останется холодным, пустым.


Он сказал, что его зовут Омар.


Он говорил с пронзительным американским акцентом и рассказал свою историю.


У него не было ни матери, ни отца, ни семьи, ни дома. Его мать умерла на горных склонах турецкой границы, замерзнув до смерти вместе с его сестрой. Его отец умер месяцем ранее, убитый иракскими солдатами в Эрбиле. Он не знал, где были его дяди, тети и двоюродные братья. Дома его семьи были снесены бульдозерами в 1991 году. Он сказал, что американские военнослужащие, доставлявшие гуманитарную помощь в лагеря в горах, нашли его и заботились о нем.


Гас лениво представил, как солдаты, объединенные общим чувством сострадания, находят полумертвого ребенка, онемевшего от холода и голода, и забирают его обратно в свои палатки, к еде и теплу, как они забрали бы бездомного симпатичного кота. Они бы суетились над ребенком, баловали его и учили его своему языку. Когда они переехали обратно через границу, успокоенные хорошей работой, они бы свалили его на работников гуманитарной помощи. Гас подумал об Омаре, слоняющемся по офисам иностранной благотворительной организации в Эрбиле, Сулеймании или Захо, отправляющем сообщения, ворующем, когда у него безвозвратно отняли детство. Когда большинство агентств по оказанию помощи бежали в конце лета 1996 года, ребенок бы присоединился с силой, подобной пиявке, к боевому подразделению пешмерга, помогал бы переносить еду и боеприпасы к ослабевшей линии фронта и возвращать раненых обратно.


Гас подумал о своем собственном детстве, о его спокойствии и безопасности. Сирота увидел бы ужас и в результате стал бы диким.


Парень вонял. Его подушкой был камень. Он лежал на земле, без одеяла, чтобы укрыться, рядом со спальным мешком Гаса, а винтовка с приклеенными друг к другу двойными магазинами лежала поперек его живота. На нем была серая форма американской армии, порванная и все еще слишком большая для него, и пара желтых кроссовок, сбившихся на носках. Он принес Гасу еду из кастрюли и смотрел, как он ест, пока Гас не передал ему миску.


Он проглотил остатки еды и вылизывал миску, пока она не засияла в лучах вечернего солнца.


В лагере было тихо, и Гас тихо заговорил. ‘Человек, которого мы должны помнить, - это Герберт Хескет-Причард. До него были другие, но что касается нашей армии, то он действительно был отцом снайпинга. Он был охотником на крупную дичь до первой войны с Германией – он стрелял львов и слонов, и он применил эти навыки, чтобы стрелять в немцев.


Он отправился во Францию, где шла война с немцами, и взял с собой охотничьи ружья для крупной добычи и телескопы. Поначалу никто из генералов не хотел его слушать, но он продолжал подчеркивать важность качественного снайпера на поле боя. Снайпер был более эффективен в подрыве морального духа противника, чем артиллерийский обстрел. Убейте офицера, убейте его корректировщиков, убейте его пулеметчиков, и ваши войска почувствуют себя хорошо, они будут жить. Почти все, что мы знаем сегодня, основано на том, чему Хескет-Причард научил своих снайперов восемьдесят пять лет назад...’


Мальчик, Омар, храпел во сне.


Глава пятая


Вертолет появился с первыми лучами солнца, летя низко, как ястреб на охоте, прижимаясь к контурам земли. Он плавно прошел над горным хребтом на севере, все время высматривая овраги, вдоль которых можно было бы пролететь, затем завис. На мгновение это был хищник, черный и без опознавательных знаков, над добычей. Добычей была Меда ... и она отмахнулась от него.


Четверо мужчин немедленно выпрыгнули из открытого люка в фюзеляже. У двоих были автоматы, у одного - штурмовая винтовка, а у другого - гранатомет; все были одеты в обычную униформу из джинсов, анораков, масок для лица и бейсбольных кепок, и они рассредоточились, чтобы оцепить территорию по периметру вокруг большой птицы. Гас подумал, что после охранников следующий человек, который выйдет, тоже американец. Под ветровкой его галстук задрался у горла, когда он наклонился, чтобы уберечься от нисходящего потока лопастей, у него была туалетная щетка из коротко подстриженных седых волос, и он нес карты в пластиковой обложке. Он небрежно пожал руку Меде, затем повернулся и помог еще двум мужчинам, курдам, спуститься из люка.


Американец, курды и Меда расположились среди камней, карты были разложены у них на ногах, и Гас увидел, как мужчины передали термос. Меда отказался пить из него.


Пилоты продолжали включать турбины. Там, где ему было сказано оставаться, с пешмерга, мальчиком и Хакимом, Гас находился в полных трехстах шагах от места встречи и вертолета.


Хаким с горечью сказал: "Я недостаточно важен, чтобы участвовать в переговорах’.


Гас наблюдал за ними в свой бинокль. Он мог распознать язык тела курдов – один в костюме, а другой в застиранной, но старой одежде племени. Американец был между ними, проводник. Гас почувствовал глубоко укоренившееся подозрение. Меда повернулась к ним лицом, и ее руки чередовались между жестами разочарования и более мягкими движениями убеждения.


Он передал бинокль Хакиму.


Хаким сказал: ‘Ага Бекир в костюме, одетый как человек с Запада, которым он хочет быть. Он контролирует запад анклава. Я доверяю ему, как скорпиону. Через три недели после иракского нападения 1991 года, в результате которого его люди были убиты, обречены на голодную смерть в горах, по багдадскому телевидению показали, как ага Бекир обнимал Саддама, как будто он был любимым кузеном. Он ищет только власти и денег. Он переспал бы со змеей, чтобы заполучить их.’


‘Но у него есть люди ...’


‘И у ага Ибрагима больше людей. Он более прост, но и более хитер, вот почему он носит одежду своего народа, и у него больше жадности. Он контролирует север и восток, и поэтому может брать плату за проезд с грузовиков, которые пересекают турецкую границу, чтобы отправиться в Багдад. Он должен знать Саддама, потому что Саддам много раз пытался убить своего отца. Однажды Саддам отправил шиитских священнослужителей из Багдада на переговоры о мире с отцом ага Ибрагима, и Саддам сказал священнослужителям, что они должны носить скрытый магнитофон, чтобы он мог слышать, что было сказано. Когда собрание началось, один из правительственные водители снаружи щелкнули переключателем с радиоуправлением. Магнитофон был бомбой. В тот момент, когда взорвалась бомба, слуга наклонился к отцу ага Ибрагима и наполнил его стакан лимонным соком. Слуга умер, и священнослужитель с магнитофоном, и многие другие. Но отец ага Ибрагима выжил, чтобы рассказать своему сыну о предательстве Саддама. Он слушал? Три года назад ага Бекир и ага Ибрагим вели полномасштабную войну из-за раздела денег, полученных от контрабандистов, и когда ага Ибрагим проигрывал, будучи отброшенным назад, он обратился за помощью к Саддаму . Его спасли танки Саддама. Это было, когда я был ранен… У него много людей, бойцов, потому что у него есть деньги, чтобы заплатить им. Это чудо Meda, которое свело их вместе.’


‘Я думаю, они оба хотят ее трахнуть", - сказал парень.


Хаким нанес удар сзади, но Омар рассмеялся и отпрыгнул назад, как боксер, избегающий удара утомленного противника.


‘Что решается?’ Тихо спросил Гас.


‘Они решают, чем они будут рисковать. Меде снова приходится убеждать их в своем видении.’


Гас забрал свой бинокль и наблюдал за ней. В ней было что-то от девственной невинности. Она улыбнулась и нахмурилась. Ее голова опускалась, как будто она дулась, затем поднималась, и на ее лице появлялось детское счастье. Без нее ничего бы не случилось. Она сплела над ними заклинание. Как будто, подумал Гас, сама ее невинность


– ее энтузиазм, ее оптимизм, ее уверенность – убедили их. Омар, вульгарный маленький негодяй, сказал правду. Она сидела лицом к ним, вытянув ноги в армейских брюках и расстегнув верхние пуговицы туники, так что они могли видеть кожу ее груди. Он так ясно видел плотоядную улыбку Ибрагима и то, как Бекир смотрел ей в глаза. У американца был хмурый вид пожилого мужчины, как будто в нем бушевала тревога – за нее.


После того, как он пожал ей руку, он встал и крикнул охранникам, которые отступили к вертолету и прикрыли землю впереди своим оружием. Держали за руки и пожимали их, затем все ушли в брюхо вертолета.


Она стояла, уперев руки в бедра, несмотря на растущую мощность винтов. Взрыв отбросил назад ее волосы и натянул тунику и брюки на очертания ее тела, стройного и молодого, без страха. Когда вертолет поднялся в воздух, она не помахала им рукой, как бы подтверждая свою независимость.


Он пролетел низко над ними, и Гас увидел лицо американца, смотрящего вниз. Он прижимал винтовку к себе, защищаясь от ударов лезвий.


И наступила тишина… Он испытал чувство огромной потери. Вертолет был спасательным кругом. Это пришло, он мог бы дойти до него, забраться внутрь, мог бы поспорить о том, чтобы занять место, и его перенесли обратно к его дому, его работе и его жизни. Перед ним был предоставлен шанс, а он и не подумал им воспользоваться. Она возвращалась к ним с широкой триумфальной улыбкой на лице.


Мужчины подбежали к ней, и Хаким заковылял за ними. Гас надел на мальчика наручники и сказал, что ему тоже следует пойти, пока он сидел наедине со своими мыслями. Он никогда не смог бы повернуться к ней спиной: она заманила его в ловушку. Все, что было домом, работой, бытом, казалось теперь минимально значимым. Она встала, и они сели перед ней. Он увидел старые и молодые лица, которые были ожесточены жестокостью и страданием, которые были холодными и брутальными, и свет в их глазах. Она поймала их всех в ловушку.


Мальчик вернулся туда, где он сидел.


‘Что она говорит?’


‘Она говорит, что позже сегодня ага Бекир и ага Ибрагим каждый пришлют по сотне своих лучших бойцов, чтобы присоединиться к нам. Утром мы атакуем моджахедов впереди нас – это новая деревня, то, что называют Городом Победы. Она говорит, что когда мы захватим его, придет больше людей, и мы будем сражаться в городе Тарджил – у нас будет больше людей, и мы устроим сражение на перекрестке Багдадской дороги и Сулейманийской дороги. После этого, когда прибудет больше мужчин, она проведет нас мимо пламени Баба Гургура в Киркук. Мы направляемся в Киркук. Ты веришь ей?’


‘Я должен", - сказал Гас.


‘Они верят ей, ага Бекир и ага Ибрагим, потому что хотят ее трахнуть. Они могут трахнуть любую женщину, которую захотят, но они хотят ее, потому что знают, что не могут обладать ею.’


‘Ты отвратительный ребенок’.


‘Вы хотите трахнуть ее, мистер Гас?’


Он схватил мочку уха мальчика, где она выглядывала из-под спутанных темных кудрей, и сильно вывернул ее, так что Омар взвыл, как обиженная собака.


Он начал рассказывать мальчику о роли наблюдателя, работающего в тесной гармонии со снайпером. Все, что он знал о жизни, говорило ему, что за нанесенным ударом неизбежно следует язвительный контрудар. Перед ним был нанесен график войны, места на карте, за которые все будут сражаться, и каждое из них будет сложнее. Он говорил мягко, серьезно о работе наблюдателя, как будто мальчик, Омар, был равен ему, как будто само его выживание будет зависеть от мастерства мальчика, когда counter-strike потерпит неудачу.


Дверь к стареющему Антонову с воем распахнулась на плохо смазанных петлях. Он позволил своим глазам привыкнуть к яркому свету, бьющему с летного поля, и подождал, пока ступеньки поднимутся к самолету.


Другие люди, которых он знал в армии, отказались бы лететь на ветеранском транспорте, но майор Карим Азиз достаточно часто бывал в бою, чтобы страх смерти сменился утешительным фатализмом. Теперь все было позади него.


Он прокричал слова благодарности пилоту. Он был единственным пассажиром на рейсе со своей собакой. Он огляделся вокруг. Прошло три года с тех пор, как он в последний раз служил в армии Киркука. Тогда некоторые из укрепленных бункеров штурмовика все еще находились в ремонте, а диспетчерскую башню окружали деревянные леса. Но теперь не на что было смотреть из-за работы американских бомбардировщиков; строительные леса и рабочие давно ушли.


От башни быстро приближался джип.


Азиз приказал собаке повиноваться и спустился по ступенькам, борясь с весом своего рюкзака и деревянной коробки. Когда подъехал джип, он увидел по взгляду офицера, назначенного для встречи с ним, что его репутация путешествовала раньше него. Его расцеловали в щеки, сделали предложение взять коробку, которое было отклонено. Ящик был основой его репутации, и Азиз не позволял никому другому распоряжаться им.


Он последовал за офицером к джипу. Ни в одном подразделении, с которым он работал, никогда не было любви к снайперу. Его уважали бы за его мастерство, но не любили. Солдаты на линии фронта всегда чувствовали смутное родство с врагом на ничейной земле; иракские солдаты чувствовали то же самое к иранским солдатам - и снайпер принес анонимную смерть человеку в траншее противника. Когда снайпер подходил к спокойной линии фронта, убивал, двигался дальше, ад артиллерии обрушивался на тех, кто оставался позади. И убийство снайпера было преднамеренным и исключало случайный шанс попадания осколков шрапнели, с которыми солдаты могли жить.


Офицер был настороже. ‘ Надеюсь, у вас был хороший полет? - спросил я.


‘Хорошо для меня, но собака была больна’.


Офицер тонко рассмеялся. ‘Не очень хороший компаньон’.


‘О, да, самый лучший’. Он положил свою коробку на заднее сиденье джипа, и собака прыгнула за ней. Они уехали. Он сохранил кличку собаки, Скаут. Ему было четыре месяца, когда он нашел его на третий день своего пребывания в Кувейте. На нем был ошейник с его именем на бирке и адресом. Майор Карим Азиз прилетел на вертолете с первыми штурмовыми отрядами, чтобы захватить один из дворцов эмира, но бои были вялыми. На третий день он бродил по улицам Эль-Кувейта и восхищался помпезностью. Он нашел съежившегося, запуганного щенка, скулящего, когда танки с рычанием проносились мимо. В то время как коллеги-офицеры успешно разграбили это богатство, он отправился по указанному на бирке адресу и обнаружил разрушенный, опустевший дом британского инженера-нефтяника-экспатрианта. Он отвел собаку обратно в отель, где он был расквартирован. Когда две недели спустя он вернулся в Багдад, он испытал чувство стыда за то, что взял с собой собаку, видеокамеру и браслет из знаменитого золотого рынка. Другие забрали новые Mercedes и BMW и загрузили грузовики ‘сувенирами’. Они никогда не пользовались видеокамерой дома, потому что он не крал кассеты в комплекте с ней, а его жена продала браслет за деньги, чтобы купить одежду детям, но он оставил собаку. Скауту было уже девять лет, но у него все еще были ноги и глаза, нос и уши, которые сделали его незаменимым для Азиза, когда он отправился на войну.


Из аэропорта его везли через город.


Киркук был домом для миллиона человек. Джип петлял по переполненным улицам, мимо оживленных тротуаров. Магазины были открыты. Он не увидел ничего, что заставило бы его почувствовать панику, и все же на далеких холмах на севере, за чистым, ярким, высоким пламенем, армия шла на этот город. Гудок джипа расчистил путь через груженые грузовики, повозки, запряженные ослами, и детей, мчащихся на велосипедах и самокатах. Не было атмосферы опасности.


Его доставили на территорию штаб-квартиры Пятой армии, на скорости проехали мимо нарядных часовых, шеренг танков Т-72 и бронетранспортеров BMP.


Сопровождаемый собакой, Азиз отнес свою коробку в командный бункер.


Его представили генералу. Он отдал честь, пожал руку. Позади генерала стоял бригадир, который посмотрел вверх, сквозь него, и вернулся к изучению карты, разложенной на столе. Он знал бригадира, узнал его, но не мог вспомнить, где он его видел.


Он изо всех сил пытался найти его, прежде чем оно вылетело у него из головы.


‘Итак, Багдад прислал нам снайпера’. Генерал говорил презрительно. ‘Один человек с винтовкой может сделать то, чего не может достичь армия с танками, артиллерией и двумя дивизиями пехоты’.


‘Против снайпера лучшая защита - это превосходный контрснайпер’.


Сформировалась усмешка. ‘С собакой и блохами, которых она переносит’.


‘С моей собакой, да’.


‘Что тебе нужно знать?’


‘Мне нужно знать маршрут, по которому пошло вторжение, и точное расположение сил блокирования, которые вы развернули’.


В комнате повисла тишина. Бригадир оторвал взгляд от карты, затем наклонил голову и поиграл карандашом.


‘ Были развернуты блокирующие силы?’


Генерал сказал без выражения: ‘Ваша работа, майор, находится на уровне местной тактики. Не пытайся учить меня стратегии.’


‘Мне нужно встретиться с очевидцами, которые видели вражеского снайпера’.


Они оба уставились на него, прежде чем сказать, когда он сможет допросить свидетелей. Его вывели.


В пустой комнате с маленьким шкафом и кроватью с железной рамой он достал из рюкзака кусок козьей шкуры и постелил его в углу в качестве коврика для своей собаки, затем наполнил собачью миску водой. С фотографии в рамке на стене президент наблюдал за ним, улыбаясь ему сверху вниз.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


2. (Выводы после интервью с командиром крыла ВВС Бэзилом Пиком (в отставке), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг – стенограмма прилагается.) МОТИВАЦИЯ: Главным ориентиром для АХПА в его путешествии в северный Ирак является сильное влияние его деда. Мисс Мэннинг считает, что BP использовала его манипулятивные аргументы, чтобы убедить AHP путешествовать и участвовать самому. Мотивация важна для снайпера на театре военных действий, но эта важность быстро уменьшится, как только AHP будет вовлечен в бой, и в конечном итоге будет иметь мало значения. У BP есть старые, законно удерживаемые винтовки, и поэтому AHP с юности был знаком с обращением с огнестрельным оружием, но BP не смог или не захотел предоставить информацию о необходимом МЫШЛЕНИИ охотника, которое имеет решающее значение для того, чтобы сделать шаг от меткого стрелка к снайперу.


РЕЗЮМЕ: Без такого МЫШЛЕНИЯ AHP потерпит неудачу, и если он потерпит неудачу, он будет убит. Никаких свидетельств военного прошлого. Моя предыдущая оценка остается в силе: шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются незначительными, практически несуществующими.


ТЕКСТ письма, отправленного Хойшаром в BP – смотрите расшифровку выше.


(ПРИМЕЧАНИЕ: Письмо - это начало и, возможно, единственное указание, которое мы находим относительно того, чего AHP надеется достичь в северном Ираке. На мой взгляд, конец - это военная невозможность.)


Уважаемый брат Бэзил, я пишу тебе в то время, когда я не получал ни одного из твоих ценных писем в течение двух лет. Это письмо будет передано САРЕ из организации "Защити детей", и только Бог решит, дойдет ли оно до тебя.


Сейчас, уважаемый брат, кризисный момент в недавней истории нашего народа. Курдский народ, мой народ, в горах, в городах и в деревнях полон отчаяния. Мы больше не верим в желание Запада защитить нас от Великого Убийцы.


Мы думаем, что о нас забыли. Когда о нас забудут, тогда Великий Убийца пошлет свои танки, пушки и самолеты, чтобы уничтожить нас.


Мы понимаем, что у нас осталось очень мало времени. Ты будешь помнить мою дорогую внучку, мою Меду. Теперь у нее есть двадцать пять лет. Для такой юной особы в ее груди горит львиный огонь, и у нее есть власть над мужчинами. Я верю, уважаемый друг, что сила в ней дана Богом.


В течение года она посетила многие деревни в нашем регионе и говорила с женщинами и мужчинами о новом моменте, когда курдский народ восстанет, чтобы отнять свою свободу у Великого Убийцы. Сначала она могла только говорить. Затем, три месяца назад, ее услышал в Росте, недалеко от горы Сар-и-Пиран, военный командир, доказавший свою храбрость, мусташар Хаким. Она очаровала его, как и простых деревенских жителей. Он возил ее в Эрбиль и Сулейманию, и его влияние как воина позволило ей встретиться с ага Ибрагимом и ага Бекиром.


Они хитрые люди, люди обмана. Они сражались с Великим Убийцей и они целовали его в щеки. Они сгибаются, когда ветер против них, и они идут вперед, когда ветер у них за спиной. Они продажные собаки, но у них есть власть. Меда встретился с ними и поговорил с ними о свободе. Она посмотрела в их лица, каждому по очереди, как сказал мне Хаким, и спросила их, хотят ли они жить как слуги Великого Убийцы и в страхе, или как гордые люди, которые привели свой народ к свободе? Они хотели, чтобы их запомнили как трусов или героев?


Она всего лишь молодая женщина, и она потребовала их ответа. Они не могли ей отказать. Она пообещала им, что проведет их мимо пламени Баба Гургура на площадь Киркука.


Уважаемый друг, у нее есть власть над мужчинами, и они не посмели ей отказать. Вначале это будет маленькая армия, но она будет расти.


Каждый раз, когда она выигрывает, ей будет отдано больше мужчин. Рядом с ней будет Хаким, которого я люблю как сына, который будет направлять ее. Она будет на попечении Бога. Я не могу сказать, дойдет ли до вас это письмо. Если это доставлено тебе с успехом, пожалуйста, уважаемый друг, посмотри свои газеты и телевидение и узнай день, когда она прибудет в Киркук.


Это, конечно, не призыв к долгу или к тому, чтобы вы чувствовали, что у вас есть старое обязательство, но любая помощь, которую вы можете предложить, была бы подарком высочайшей щедрости. Это великое путешествие, которое она начинает. Она - последний шанс курдского народа. С гордостью я молюсь за нее.


Для меня, как всегда, честь называть себя твоим другом, Хойшар. *** Кен Уиллет прочитал письмо много раз. Это достигло его, коснулось его. Каждый раз, когда он читал это, просматривал четкий медный почерк, он вспоминал фотографию на кухне, где сидел пожилой мужчина и стояла рядом с ним молодая женщина. Он патрулировал в Северной Ирландии до прекращения огня, он слышал выстрелы, производимые в гневе, но все, что он знал о бою, было тем, чему его научили на тренировочных площадках в горах Уэльса. После назначения в Министерство обороны он перешел бы на административную должность в казарме, а затем, вероятно, попытал бы счастья на гражданке. Он никогда не узнал бы о бое из первых рук.


Он чувствовал, и не стыдился этого, очень большую печаль. Сила слов звучала в его голове: ‘шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются ничтожными, практически несуществующими’.


Он позволил Омару вести его вперед.


Для Гаса это был акт веры, первый шаг.


‘Ты делаешь это хорошо и остаешься со мной, ты делаешь это плохо и возвращаешься к готовке и переноске. Второго шанса не будет, Омар’, - сказал Гас в начале преследования. Он пытался казаться безжалостным и брутальным, но это было не в его характере. Омар ухмыльнулся ему в ответ, затем повел.


Они перевалили через горный хребет и посмотрели вниз на то, что Омар называл муджамма'а, что Хаким назвал Городом Победы, его губы саркастически скривились, и что Гас считал концентрационным лагерем. Далеко за деревней был город, затем перекресток, затем пламя и Киркук, но все это было скрыто полуденной дымкой. Он видел первоначальную деревню, которая была стерта с лица земли взрывчаткой. Теперь он увидел замену, расположенную в центре пустынного плато из камней и болот. Не было ни полей, ни обработанных полос. За проволочным ограждением по периметру были группы овец и коз, трогательно худых, охотящихся в поисках пропитания. За забором, замкнутые им, упорядоченные ряды бетонных блочных домов были связаны только стиральными линиями. Гас нарисовал план ограды, ворот, сторожевых вышек и единственного большого здания, которое доминировало в центре над рядами блочных домов. Не было ни травы, чтобы украсить вид, ни цветов. Ворота были открыты, чтобы пропустить цистерну с водой и грузовик.


Он очень тщательно нарисовал план деревни и начал понимать: она была построена вдали от источника воды и хороших пастбищных угодий, так что жители деревни зависели от своих охранников, которые обеспечивали им жизнеобеспечение. Без этого они голодали. У мальчика было хорошее зрение, и он наслаждался мощью телескопа. Дважды он указывал на небольшие бункеры с мешками с песком, которые пропустил Гас. Все, что он видел, и что Омар нашел для него, Гас отметил на своем плане. Он изучал командный пункт. Он увидел офицера, пулемет, установленный за парапетом на плоской крыше, и очередь из шаркающих жителей деревни, выстроившуюся у главного входа, чтобы получить свои небольшие пакеты с едой. Это было место мрачной определенности, и он думал, что один день будет таким же, как другой ... но не завтра.


Пока он составлял план, он шепотом рассказал Омару о работе наблюдателя. Он не умел делиться даже той малой информацией, которую знал. Все его знания в стрельбе были основаны на том, что он брал на себя высшую ответственность за свои собственные навыки и недостатки. Но завтра он не мог быть один. Он искал точку обзора сбоку, где была достаточная высота, чтобы его взгляд не касался крыш блокгаузов, откуда он мог видеть входную дверь на командный пункт. Слева от него, в нескольких сотнях ярдов от того места, где он и мальчик лежали, был бесплодный склон холма, без видимого укрытия. Если бы они были там и пулемет нашел их, они бы погибли. Если бы они не выжили, атака провалилась бы.


‘Омар, не двигайся, не показывай пальцем, не двигай быстро головой. Холм слева...’


‘Где негде спрятаться, мистер Гас?’


‘Да, там, где негде спрятаться. Ты видишь место для нас?’


‘Возможно’.


‘Не может быть. Да или нет?’


‘Конечно, мистер Гас’.


‘Действительно, да или нет. Который?’


‘Есть места и получше’.


‘Это то, где мы должны быть, Омар. Да или нет?’


Мальчик учился. Он медленно передвинул телескоп, покрытый мешковиной, закрывая линзу сеткой. Затем он успокоился, и его взгляд был прикован к нему. Каждый куст на склоне холма был срублен на дрова, каждое дерево срублено. Склон был из тускло-коричневой, мертвой зимой земли, как будто снег и дождь вытравили из него жизнь.


‘Если мы будем на гребне, над холмом ...’


‘Слишком далеко для меня, чтобы стрелять’.


Между ними повисла тишина. Гас наклонил голову, чтобы следить за каждым движением вокруг командного пункта, как будто каждое мгновение, когда он видел жителей деревни и солдат, топчущихся в грязи вокруг здания, было драгоценным. Цистерна с водой и грузовик уехали. Он сосредоточился на позиции пулемета. Что важнее - офицер или пулемет? Омар потянул его за руку. ‘Есть такое место’.


‘Я не могу этого видеть. Ты уверен?’ Гас навел на него бинокль, но увидел только невыразительный склон холма.


‘Да, мистер Гас...’


‘Омар– ты любишь Меду?’


‘Я люблю ее, мистер Гас - не любовью к траху, а любовью’.


‘Если у вас нет места, если пулемет обнаружит нас, а Меда возглавит атаку, впоследствии это убьет ее… Поэтому вы должны быть уверены.’


‘Совершенно уверен, мистер Гас’.


‘Ты можешь доставить меня туда в темноте, без света, и ты можешь вытащить меня днем?’


Мальчик серьезно кивнул. ‘Думаю, да, мистер Гас’.


‘Если ты не сможешь, Омар, Меда мертва’.


Он знал, что завтрашний день будет отличаться от любого опыта в его жизни. Мысль об этом охладила его. Он задавался вопросом, как он будет спать этой ночью, если он будет спать.


‘Не пытайтесь мне угодить", - сказал майор Карим Азиз каждому из них в отдельности. ‘Не говори мне то, что, по-твоему, я хочу услышать. Не будьте определенны ни в чем, в чем вы не уверены. Я хочу только правду.’


Он слышал, что сказали капрал и пастух, затем он сказал охранникам, что обоих следует накормить полноценной горячей едой, но в разных комнатах, чтобы ни один из них не знал, что сказал ему другой. Пока они ели, он ушел в разведывательное подразделение и потребовал, чтобы они изготовили для него крупномасштабные карты и аэрофотоснимки. Когда он внимательно изучил их, он собрал те, которые могли бы ему помочь, и вернулся, чтобы снова поговорить с каждым из них.


История капрала не изменилась, но пастух видел человека, своего человека. "В моего друга стреляли с другого конца долины, и я не лгу вам, майор. Разрази меня Бог, если я лгу тебе, но я никогда не знал человека, который мог бы стрелять с такого расстояния… Но я видел его, майор. Он сидел в солнечном свете у стены дома моего друга, и винтовка, которую он держал, была больше любой винтовки, которую я когда-либо видел. Он был одет в одежду, которая делала его похожим на землю и кусты. Он не пешмерга, майор, потому что я никогда не видел ни одного из них с такой винтовкой или кто бы так одевался.’


Он отнес карты и фотографии обратно в свою комнату. Он покормил Скаута, и когда тот сел за стол, собака уютно устроилась у его ног. Автомат Драгунова был разложен на столе вместе с картами и фотографиями. Это был, размышлял он, момент, к которому он готовил себя на протяжении двадцати шести долгих лет военной карьеры. Он убил много людей, но в битве окончательный конфликт снайпера против контр-снайпера всегда ускользал от него. Все остальное он теперь выбросил из головы. Это была бы элементарная борьба за превосходство, он сам против эксперта. Один в своей комнате, под храп собаки, успокаивающий его, Азиз и в мыслях не допускал, что человек, противостоящий ему, превзойдет его.


Это было не ради славы, медалей, денежного вознаграждения, ради убийства; это была приманка примитивной борьбы между двумя мужчинами за превосходство в науке полевой работы и мастерстве меткой стрельбы. Он поблагодарил своего бога за предоставленную возможность.


Конфликты начались всерьез еще до нападения. Меда хотел возглавить атаку. Хаким настоял, чтобы она оставалась с ним, в тылу. Меда хотел лобовой атаки. Хаким потребовал, чтобы они атаковали правый фланг деревни. Меда хотели, чтобы их собственный пулемет стрелял по сторожевым башням. Хаким сказал, что концентрация огня должна быть направлена против командного пункта. Меда хотела, чтобы Гас был рядом с ней, стреляя в поддержку ее рывка к заборам.


Хаким сказал ей, что стрелок сам решит, где ему занять место.


Комментарий пришел от Омара. Это было больно для Гаса. Его тщательно нарисованный план деревни был разложен на земле между ними, освещенный затененным факелом. Он думал, что все, что сказал Хаким, имело смысл, но Меда отвергла это, как будто управляемая диким упрямством. Когда его предложение было отклонено, Хаким упрямо, но безрезультатно продолжал его. Это была просто чертова трата времени, и Гас не играла никакой роли в продолжающейся язве их споров – ее высокомерии против опыта Хакима.


‘Я знаю о войне", - сказал Хаким, и Омар прошептал это.


‘Ты знаешь о поражении на войне", - сказала Меда, и Омар захихикал, переводя. ‘Мужчины следуют за мной, не за тобой...’ Позади нее раздался крик, назвали ее имя. Она заставила себя подняться. ‘Я буду вести. Я буду первым у заграждения, первым на командном пункте, и они последуют за мной.’


Она исчезла в темноте.


Гас и Хаким изучили план. Гас почувствовал гнев Хакима из-за унижения, которому она подвергла его. Но он знал, что мусташар не уйдет от нее, как и он сам. Они согласовали позицию, которую должны занять Гас и Омар, угол обстрела из пулемета и направление атаки.


‘И она будет вести?’ - Серьезно спросил Гас.


‘Что я должен делать? Приковать ее к скале? Связать ей ноги? Если она упадет, будет подбита, тогда для нас все кончено.’ Хаким пожал плечами. ‘Что я могу сделать?’


‘Я буду присматривать за ней, насколько смогу’, - сказал Гас.


‘Как я захочу, как мы все будем, насколько сможем, настолько, насколько она нам позволит’.


Позади них нарастал гул голосов. Два огонька незаметно продвигались вверх по склону холма, и оба приняли за маяк центральный оплывающий костер их лагеря. Гас наблюдал. Это из-за нее новые люди прошли по черным пустырям открытой земли и пришли к ним. Фонари, которые они несли, освещали их дикие бородатые лица, а их оружие блестело. Они пришли как скользящие, дикие караваны в ночи, неся винтовки, минометные трубы и ящики с боеприпасами, серебряное мерцание лезвий ножей у их поясов. Она подошла к ним, и Гас увидел, как те, кто был впереди, ускорили шаг, в то время как те, кто был сзади, побежали, чтобы догнать.


Она вытянула руки, и колонны сломались, когда они рассеялись, чтобы собраться перед ней.


Они присели на корточки, и она заговорила с ними. Они выразили свое одобрение.


‘Что она говорит?’


Хаким мрачно ответил: ‘Она говорит, что благодаря их мужеству курдский народ обретет свободу. Что они являются наследниками Салах ад-Дина Юсуфа. И это милосердие проявляет к врагу только тот, кто слаб. Она говорит, что курды не обретут свою свободу, пока не убьют каждого иракского солдата в своей собственной стране. Она говорит


…’


Гас ушел, повернувшись к ней спиной.


Завтра он будет, и он знал это, другим человеком – навсегда другим.


Весь день израильтяне слушали радио, пока они передавали зашифрованные и четкие сообщения из штаба Пятой армии на позиции передового эшелона.


В царстве теней сбора разведданных Айзек Коэн понимал необходимость распознать решающий момент преимущества. Момент может быть микрократким. В борьбе, длящейся годами, момент преимущества может продлиться всего несколько часов. Много раз за карьеру ветерана в Израильских силах обороны, а затем в Моссаде, открывалось окно преимуществ, которое иногда использовалось, а иногда игнорировалось с тяжелыми и долговременными последствиями. Будучи лейтенантом бронетанковой части, он был переброшен через канал в война Судного дня, когда разведка признала преимущество, которое можно получить, попав в петлю между египетской третьей и Первой армиями. Будучи оперативным полевым агентом Моссада, он присутствовал при этих бесконечных дебатах о том, когда следует ликвидировать лидеров-активистов террористической организации Хамас на Западном берегу. Было ли получено большее преимущество от убийства изготовителей бомб, как только они были идентифицированы, или позволить им работать под наблюдением в надежде, что всплывет больше имен или местоположений? Однажды было решено, что человек должен оставаться на свободе, и момент преимущества был упущен: 10-килограммовая бомба в тротиловом эквиваленте убила 13 и ранила еще 170 человек в кровавой бойне на иерусалимском продовольственном рынке. Теперь он находился на своем изолированном посту из-за неспособности его начальства признать, что момент преимущества прошел. Все было ради преимущества.


Теперь он верил, что такой момент существует. Это был просто вопрос его идентификации.


Это было так, как если бы стилет нанес короткий, но не смертельный удар в грудную клетку врага. Нож можно было повернуть – еще двести человек продвигались вперед, как сообщили ему радиоперехваты, – и тогда дыра была бы больше. По мере того, как отверстие увеличивалось, по мере того, как стилет погружался все глубже к уязвимому сердцу, риск для врага возрастал. Но все, что они сделали, это прислали опытного снайпера из Багдада. Почему блокирующие силы не были отправлены на север? Почему Пятая армия не отреагировала на угрозу и не прижгла рану?


Он не понимал причины – но он верил, что сейчас наступил момент преимущества.


Он отправил короткое сообщение в Тель-Авив. Четким языком он сделал предложение относительно того, что ему следует сделать, чтобы воспользоваться моментом.


Он был в хорошей форме для своего возраста, но его все еще пугала перспектива долгого ночного марша. Когда по радио пришел краткий ответ, он уже писал письмо своей жене, которое должно было быть отправлено на следующем вертолете для пополнения запасов. Разрешение было предоставлено.


‘Привет! Ты в порядке, Каспар?’


‘Не так уж плохо, Расти’.


Каспар Рейнхольц был рабом пунктуальности. Было без семи минут десять. Он одобрил молодого человека, который рано пришел на свою ночную смену. Если бы это были Билл или Лютер, они бы вошли, имея в запасе полминуты. Он только что передал свой отчет, и усталость волнами накатывала на него. Он сомневался, что зайдет в столовую, где Билл и Лютер будут общаться с пилотами и наземной командой. Он был не в настроении для светской беседы с ВВС США.


‘Долгий день?’


‘Достаточно долго’.


‘Но был ли это хороший день?’


‘В лучшем случае удовлетворительно’.


Каспар провел рукой по своим коротко остриженным волосам. День, каким бы он ни был, начался в пять, когда рассвет коснулся взлетно-посадочных полос и бункеров базы Инджерлик, где истребители F-16 Falcons ВВС США делили пространство с турецкими самолетами, и вертолет поднял его с четырьмя морскими пехотинцами для непосредственной охраны. Небольшой комплекс бунгало, расположенный внутри периметра безопасности ВВС США, был домашней базой для команды Агентства, ответственной за северный Ирак. Пить пиво с мухами в пене было примерно так же удовлетворительно, как управлять американскими интересами в северном Ираке из-за турецкой границы.


Они прилетели, чтобы забрать жирного кота из Эрбиля, затем, чтобы забрать второго жирного кота из Сулеймании, затем поднялись высоко в горы для страшного полета в страну бандитов.


‘Ты собираешься мне сказать?’


‘Не принимай это на свой счет – все та же старая проблема, – но это нужно знать’.


‘Это не проблема, Каспар. Хочешь кофе?’


"Я был бы признателен за это’.


Расти был крупным, рослым молодым человеком из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Он обладал открытостью, которая была редкостью для новобранцев Агентства, и, казалось, принимал близко к сердцу, когда информация не передавалась. Он бы научился. Давным-давно Каспар выучил все, чему кто-либо мог его научить, и то, что он знал лучше всего, был северный Ирак. Этому учили на горьком опыте. Он был там, в первый раз на службе, в 1974 году – молодой, как Расти, и увлеченный, - когда Агентство с помощью Ирана и Израиля вооружило курдов, чтобы они надрали Багдаду задницу, но дипломаты подписали договор, помощь прекратилась, а репрессии иракской армии против курдских боевиков с холмов заставили бы менее сосредоточенного человека рыдать и упасть на колени. Каспар отправился домой, чтобы найти новые месторождения.


Во время второго тура он снова пересек турецкую границу в 1988 году, когда операция "Аль-Анфаль" наказывала соплеменников, бомбила, травила газом и убивала их. Каспар был отправлен в отставку. Когда он вернулся в 91-м, он успел организовать радиостанцию, которая транслировала призывы к курдам подняться на открытое вооруженное восстание против Багдада. Они добились этого, но обещанная поддержка не пришла: взлетно-посадочные полосы в Инцерлике молчали, и возмездие повторилось.


Каспара отозвали обратно в Лэнгли. Но это место было похоже на чертов малярийный микроб в его кровотоке. Он в последний раз просил и приставал к нему там – в четвертой поездке – и попал в команду Агентства в Эрбиле за месяц до катастрофы, когда танки Саддама пересекли линию прекращения огня и безжалостно гнали курдов на север.


Он никогда не говорил – ни с коллегами, ни с семьей, об ужасе их собственного побега из Эрбила и о том, что они оставили позади. С тех пор он был в "Инцерлике", и оставалось еще пять месяцев, прежде чем они позовут его домой в последний раз. Кофе варился весь вечер, пока он писал, кодировал и передавал свой отчет.


‘Если вы не возражаете, что я спрашиваю, это сработает?’


- Что это? - спросил я.


‘План, сработает ли он?’


‘Я устал – извини, я не хотел тебя обидеть, Расти. Смотри, есть план.


Есть отрезки бечевки, которые нужно связать вместе, чтобы получилась веревка, на которой будет выполнен план.


Они еще не вместе.’


Они назвали план "ОТДАЧА". ОТДАЧА, по мнению автора ее названия Каспара Рейнхольца, подразумевала высвобождение пружины из закаленной стали с усилием, позволяющим отбросить кажущийся неподвижным предмет. Он гордился этим именем. Пружиной давления было восстание, неподвижным объектом был режим в Багдаде. Будучи начальником участка, он единственный из команды агентства в Инцерлике знал важность каждого отрезка бечевки, который необходимо сплести для изготовления веревки.


‘Могу я спросить тебя кое о чем?’


‘Я не обещаю отвечать’.


‘ Ты видел ее? - спросил я.


"Я собираюсь выпить немного кофе?" Да, хорошо, я видел ее.’


Пряди были женщиной… бронированное формирование… акция в Багдаде… движение с импульсом, темпом и блефом. Если один из них изношен, нагрузка плана может не быть перенесена. Женщина должна была дать толчок этому, но каждая последующая часть "ОТДАЧИ" была так же важна, и это до чертиков его беспокоило. Он никогда прежде не встречал молодую женщину того же возраста, что и его вторая дочь, которая производила впечатление такой потрясающей простоты и уверенности. На протяжении всего обратного полета, с обходами, чтобы высадить жирных котов, ее лицо, ее сладость и ее чертово высокомерие были заперты в его сознании. Он был стар, он повидал все, те, кто работал на него, назвали его циничным ублюдком, и он молил Бога, и был трезв как младенец, чтобы он мог последовать туда, куда она вела. Если бы он сказал своим охранникам, или пилотам, или кому-нибудь из присутствующих здесь молодых, что он думает, все они назвали бы его гребаным сумасшедшим.


‘Какая она из себя?’


‘Это напористо, Расти… На самом деле, она замечательная. Она -’


‘Сможет ли она добраться до Киркука?’


Это был стрэнд, о котором Расти знал. Он был в полном неведении относительно других.


‘ Кофе, пожалуйста. Эй, она символ. Она отрывает мужиков от их задниц. Она - часть большой картины, не больше и не меньше. Сможет ли она добраться до Киркука? Я не знаю. ОТДАЧА распространяется дальше Киркука. Прекратите задавать вопросы… Что я вам скажу, я видел, как ее наводил мужчина. Ты был в Форт-Беннинге?’


‘Нет– ты хочешь сахар или подсластитель?’


"У них там есть снайперы", - пробормотал Каспар. ‘Я видел ее снайпера. Вертолет пролетел над ним. Он был в настоящем камуфляже, и он был чертовски хорошим стрелком. Она сказала, что он был важен для нее. Они идут на юг в настоящее дерьмо, в гребаные бои, против опытных танковых подразделений, артиллерийских соединений. Это до того, как они доберутся до Киркука, и она думает, что один парень с винтовкой важен. Эй, Расти, никогда не верь, что хорошие новости приходят из этого места. Это не так, я знаю… Хочешь принести мне кофе или хочешь, чтобы тебя отвезли домой?’


Он сидел в своей комнате и услышал, как Расти тихо насвистывает себе под нос в кухонной пристройке. Она была в его мыслях ... и когда он потерял ее, он, казалось, видел только мрачное лицо человека под траекторией полета вертолета, завернутого в камуфляжный халат, с винтовкой в руках.


"У майора Герберта Хескета-Причарда были друзья среди британской аристократии - это люди с деньгами и влиянием. Как только он принял решение, что справиться с немецкими снайперами можно с помощью наших собственных снайперов, он убедил этих друзей помочь ему


... Ты спишь?’


‘Нет, мистер Гас. Как друзья помогли?’


Леди Грэм из Аррана одолжила ему телескоп с пятикратным увеличением, чтобы он взял его с собой во Францию, а фонд, учрежденный лордом Робертсом, купил еще телескопы, которыми будут пользоваться наблюдатели наряду со снайперами. Лорд Ловат отправил всех своих егерей – людей, которые направляли друзей Ловата в горы Шотландии на охоту на оленей, – в армию, потому что они были лучшими в охоте на открытых склонах гор.’


‘Так же хорошо, как я, мистер Гас?’


‘Конечно, нет, Омар, никто не так хорош, как ты, и никто не так тщеславен, как ты. Так что заткнись и слушай. Лучшим из людей лорда Ловата был капрал Дональд Камерон, которого описывали как “очень хорошего стекольщика”. Наблюдатели заметили цели для снайперов и защитили их от патрулей. Когда майор Хескет-Причард открыл свою школу снайперов в Стинбеке в лесу Ньепе, он всегда готовил снайперов и наблюдателей бок о бок.’


"Это больше не школа, мистер Гас. Расскажи мне об убийстве.’


‘Завтра’. Гас лег на спину и уставился на звезды. ‘Завтра мы поговорим об убийстве’.


Глава шестая


Гас, после долгого наблюдения за ночным небом, наконец-то погрузился в сон, в котором он нуждался, когда его разбудили толчком. Он вздрогнул от прикосновения руки Хакима к своему плечу.


Он услышал голоса и моргнул, чтобы лучше видеть. Омар защитно присел рядом с ним и держал свою штурмовую винтовку так, как будто Гасу угрожали. Хаким пнул Омара в лодыжку, отбросил его назад и поднял Гаса на ноги.


В лицо Гасу светил фонарик.


"Это он?" Это снайпер?’ Голос, глубокий и резкий, с израильско-американским акцентом, исходил от темноволосого, коренастого мужчины, который согнулся под рюкзаком.


Гас откашлялся от скопившейся в горле мокроты и сплюнул ее на землю. ‘Кому нужно знать?’


Дыхание тени затуманило холодный воздух между ними. Мужчина вышел вперед из группы, и когда мужчины позади него последовали за ним, он пренебрежительно отмахнулся от них. Он добрался до Гаса, ткнул пальцем в грудь Хакима и указал в пределы темноты. Возможно, он не видел Омара, который присел рядом со скалами.


Голос понизился. - Ты снайпер? - спросил я.


‘Кто ты такой?’


‘На рассвете вы атакуете город Победы Дарбантак, да?’


‘Возможно’.


‘Я не часто выхожу за пределы своей входной двери. Реже я провожу ночь, гуляя по этим чертовым холмам. Другими словами, для меня это нечто замечательное - преодолеть такое расстояние, когда я мог лежать, свернувшись калачиком, в своей кроватке. Айзек Коэн, который благодаря мудрости и щедрости правительства Израиля находится в этом чертовски ужасном месте. Я устал, я подвернул лодыжку, я слишком много курю, я выполнил для тебя кучу трюков – мы можем поговорить?’


Инстинктивно Гас протянул руку и взял израильтянина за руку. ‘I’m Gus.’


‘Мне нужно многое тебе сказать, и я хочу вернуться в свою постель до рассвета. Ты слушаешь?’


‘У нас есть мусташар и лидер. Разве они не должны слушать?’


‘Ты что, ничего не знаешь? Первый урок здесь: никому не доверяй. Они скажут то, что, по их мнению, вы хотите услышать. Не верьте ничему, что вам говорят, не принимайте ничего, что вы видите. Они окончательно разделены и неспособны к единству, просто наблюдайте. В будущем с тобой будет толпа. Если тебе придется возвращаться, ты не сможешь бежать достаточно быстро, чтобы не отставать.


Итак, отвечая на твой вопрос, я обращаюсь только к тебе.’


‘Зачем ты пришел?’


‘Чтобы рассказать тебе о Дарбантаке. Если ты снайпер, то ты разведал деревню


… ’


‘Да’.


‘Вы видели бронетранспортеры БМП?’


Гас колебался. ‘Нет’.


Коэн усмехнулся. ‘Тогда это стоило того, чтобы я пришел. Ты не объезжал деревню. За командным пунктом в земляных насыпях стоят три БМП. Все они будут оснащены 73-мм основным вооружением 2A20, скорострельностью четыре выстрела в минуту. Также на них будет установлен легкий пулемет. Если вы не умеете обращаться с БМП, вы не сможете приблизиться к месту – и один из них будет оснащен тепловизором ... ’


Израильтянин сбросил с плеч свой рюкзак и ахнул, освободившись от тяжести. Он порылся в боковом кармане, достал сложенную пачку бумаг и отдал их Гасу. ‘Это все здесь. Я бы подумал, что ветеран боевых действий должен знать о БМП.’


Гас тихо сказал: ‘Это моя первая неделя в бою’.


‘Это очень забавно. Ваше знаменитое британское чувство юмора? Возможно, это не так уж и смешно – вам стоит это прочитать.’


Руки зарылись в рюкзак, пальцы работают быстро. Гас наблюдал. Оливково-зеленая тарелка была увеличена до полного размера, а в центре выдвинулась короткая антенна.


Короткие кабели были растянуты на максимальную длину, а штекеры вставлены в гнезда в коробке. Коэн щелкнул выключателем, вспыхнул красный индикатор, и стрелка циферблата прыгнула, затем он отключил питание.


Коэн сказал: "На командном пункте находится радио R-123M AFV, которое будет подключено к усилителю, затем к батальону в Тарджиле, затем по ретрансляции к штабу бригады на перекрестке Сулеймания - Багдад и, в конечном счете, к штабу Пятой армии в Киркуке. Этот блок блокирует передачу R-123M, но он будет работать только на расстоянии ста пятидесяти метров. Итак, вам нужно отойти на сто пятьдесят метров от их командного пункта в Дарбантаке, тогда вы сможете вывести их из эфира. В бункере не будет героя, дающего беглый комментарий к главному штурму, понял меня?’


‘Да’.


‘Это то, что я пришел тебе дать’.


‘Спасибо тебе. Как вы это называете?’


‘Это просто набор трюков. Ты хочешь название для этого? Попробуй “Джозефуса”. Джозефус прекрасно подойдет. Он умер тысячу девятьсот лет назад, и он был большим человеком во время последнего еврейского восстания против римлян. Джозефус будет хорошо работать на вас… Это была шутка, что ты на самом деле не ветеран?’


Гас просто сказал: ‘Я никогда в жизни не делал ничего подобного раньше, да и не хотел’.


Коэн протянул руку, и его пальцы коснулись щеки Гаса. Он держал его достаточно крепко, чтобы причинить боль.


‘Ты выбрал плохое место для обучения. Ваша оппозиция знает о вас и относится к вам серьезно, что не является хорошей новостью для новичка… Я сижу на горе и слышу все. Они послали за тобой человека из Багдада.’


- А они есть? - спросил я.


‘Они послали опытного снайпера выследить тебя. Он Карим Азиз, майор, и они думают, что он один из их лучших парней.’


‘А они?’


‘Он идет, чтобы выследить тебя и убить’.


Гас убрал пальцы со своей щеки. ‘Я надеюсь, ты благополучно вернешься туда, откуда пришел, и я надеюсь, что твоей лодыжке скоро станет лучше’.


Коэн мрачно сказал: ‘Снайпер против снайпера. Обезопасьте свой фронт, свой фланг, свою спину. Я буду слушать тебя, я буду слышать каждый шаг, который делает он и ты, пока он не найдет тебя или ты не найдешь его… Это похоже на что-то из недр истории. Я буду слушать, но я надеюсь, и вам тоже лучше надеяться, что ваш бог наблюдает за вами.’


Он взвалил рюкзак на плечи.


Гас наблюдал за колеблющимся, уменьшающимся светом факела израильтянина. Когда он исчез, он позвал Хакима вперед и повторил все, что ему сказали о ящике, Джозефусе и расположении бронетранспортеров BMP, но он ничего не сказал о человеке, посланном из Багдада, чтобы выследить и убить его.


Холод был вокруг него. Через час он должен был выйти вперед с Омаром. Он испытывал удушающее чувство одиночества.


Они сидели в холодной столовой за столом, и мисс Мэннинг не сняла пальто.


В своем блокноте, вверху пустой страницы, Уиллет написал и подчеркнул слово "МЫШЛЕНИЕ".


‘Его дедушка ничего нам об этом не рассказывал’.


‘Ну, он бы не стал, не так ли?’


После очередного раннего старта, после очередного раннего пикапа мисс Мэннинг, они постучали в дверь дома священника. Генри Пик не был одет, он твердо сказал им подождать. Они просидели в машине пятнадцать минут, прежде чем им разрешили войти. На кухне слышались звуки движения, но их туда не отвели и не предложили чай или кофе.


‘Я не знаю – ты мне скажи’.


‘Мы не несем ответственности за наше происхождение, и я, конечно, не несу ответственности за предрассудки моего отца’.


Генри Пик был более стройным мужчиной, чем его отец, и уже более изможденным. У него было мало той уверенности, которую демонстрировал старик в бунгало за большим домом. Но он заговорил в ответ на назойливые вопросы, которыми его забросала мисс Мэннинг. ‘Тебе придется объяснить’.


Он прикуривал свою третью сигарету. Его вырвало кашлем, затем он запустил. ‘Дедушка Гаса, мой отец, не стал бы говорить с вами о детской склонности своего внука. Он не одобрил, ты меня понимаешь? Я вырос в семье, занимающейся обслуживанием. Я принял кристально ясное решение, и Фиона была права со мной в этом, что Гас не будет воспитан так, как я. Мы позволяем ребенку побегать. Он был свободным духом. Он не был скован диктатом бессмысленных традиций. Только позже, когда моему отцу понадобился Гас, он совершенно бесстыдно втянул его в эту чушь о северном Ираке. Это то, где он сейчас находится, не так ли?’


Они попали в овечью передрягу, которую нашел Омар. Почва была ослаблена многолетними дождями, а затем овцы прошлым летом или позапрошлым воспользовались этой слабостью и своими телами проделали узкую впадину на склоне холма.


Глубина выгребной ямы была достаточным укрытием от летнего шквала для четырех или пяти овец, прижавшихся друг к другу, но едва ли была достаточной для мальчика и Гаса. Чтобы использовать его и при этом оставаться скрытыми за выступом земли, эти двое прижались друг к другу.


В схватке Гас не смог занять свою обычную позицию для стрельбы, расставив ноги позади себя. Он использовал позицию Хокинса, лежа на боку с верхней частью тела, повернутой так, чтобы он мог целиться в крайний левый угол. Это не было ни удобно, ни удовлетворительно, но правилом меткого стрелка было принимать условия такими, какими он их находил. Каждый раз, когда Омар извивался, движение отдавалось эхом по телу Гаса и мешало ему прицелиться, и каждый раз он сильно ударял коленом по задней части ног мальчика и надеялся, что тот это почувствует.


Перед Гасом, увеличенный через оптический прицел, был город Победы Дарбантак. Он мог видеть верхние корпуса и установленные орудия на БМП за их земляными стенами, женщин, начинающих выстраиваться в очередь в здании рядом с командным пунктом, пулеметный расчет на крыше командного пункта, мужчин, суетящихся вокруг своих коз и овец, загнанных в загоны рядом с их бетонными домами, солдат, дрожащих на сторожевых вышках, и детей, играющих со спущенным футбольным мячом за проволокой.


Позади него и справа от него, ожидая его первого выстрела, стояли четыреста человек из пешмерга и Меда. Они были бы пригнувшимися, нервными и суетливыми, крепко держась за свое оружие, ожидая сигнала к его первому выстрелу.


Мальчик был более беспокойным, его движения участились. Гас не мог придраться к тому, как его повели вперед, частично приседая, а затем ползком леопарда. Последние триста ярдов вниз по склону заняли у них целый час, они прочесывали землю в полумраке, потому что израильтянин сказал, что один из бронетранспортеров оснащен тепловизором, и если бы они не были прижаты к земле, то оставили бы заметный след. Мальчик справился хорошо, но теперь смещался чаще, когда прочерчивал телескопом большую дугу местности.


‘Наш подход был хорош, Омар, ’ прошептал Гас, ‘ но теперь мы должны быть терпеливы’.


‘Тогда появляется шанс убить их, мистер Гас’.


‘Где ты научился подкрадываться?’


‘Отправляясь в иракские лагеря и проходя мимо охраны на территорию благотворительных организаций, чтобы забрать ...’


‘Чтобы украсть, Омар’. Гас беззвучно рассмеялся, и его взгляд не отрывался от объектива прицела, который закрывал вход в командный пункт.


‘Жить необходимо, мистер Гас. И чтобы жить, я должен принимать.’


Она проигнорировала вопрос отца. ‘Разве его дедушка не учил его стрелять?’


‘Боже, нет. Он увлекался куропатками и фазанами, полуручными птицами, которых гнали к оружию – он называет это спортом, я называю это убийством.’


‘Ты научил его стрелять?’


‘Никогда ни в малейшей степени не интересовался. Это все из-за Гарри Биллингса, бродяги, который жил в деревне, теперь мертв, и не пролито ни слезинки. Мы, конечно, отослали Гаса в школу, но он был одиночкой, плохо вписывался в общество и немного неуспевал. Я надеялся, что школа-интернат сделает его более общительным. Этого не произошло. Когда он был дома в отпуске, мы его почти не видели. Он фактически жил с Биллингсом, просто приходил домой поздно ночью, чтобы поспать, и снова уходил с первыми лучами солнца. Его дед попеременно говорил, что Биллингса следует выпороть кнутом или посадить под замок, но никогда не казался вполне уверенным в том, как это исправить.’


‘Какова была природа плутовства мистера Биллингса?’


‘Браконьер’.


‘ Прошу прощения? - спросил я.


На лице Уиллета появилась усмешка, которую она бы никогда не увидела. Из ее монологов в машине он знал, что мисс Мэннинг жила в Ислингтоне, что ее родители также были неподалеку, в северном Лондоне, что она посещала местные школы и университет по автобусному маршруту. Она была городским человеком: она знала бы, черт возьми, все о жизни сельского браконьера. Его ручка была наготове.


‘Жалкий невежественный браконьер. Охотничьи птицы, кролики, иногда олени. Это было не совсем незаконно, к северу от деревни есть большая территория общего пользования, где они могли стрелять, но это было явно преступно, когда они были в поместье Ватчери. Тамошний егерь так и не поймал их, хотя и не из-за отсутствия попыток. Этот человек, бывало, полночи просиживал у дома Биллингсов, ожидая, когда старый дьявол приползет домой с фазанами или тушей лани. Была связь между этим неотесанным человеком, у которого не было ни капли образования или амбиций, и моим сын – я должен это сказать, гораздо более тесная связь, чем когда-либо существовала между Гасом, его матерью и мной. У Биллингса был сын, младше Гаса, настоящий маленький непоседа, совершенно неподходящая компания… В любом случае, Биллингс был наконец арестован и приговорен судом к трем месяцам заключения. Полиция остановила его с фургоном, полным фазанов. В то время я благодарил Бога за то, что Гаса не было в школе. Когда его выпустили, вся ужасная семейка уехала, скатертью дорога, о ней больше никогда не слышали. Вы даете свободу подростку и надеетесь, что здравый смысл восторжествует. К сожалению, родители не всегда вознаграждаются.’


Он усердно писал, делая заметки, которые были почти дословными. Для Уиллета это было так, как если бы маленький огонек осветил темноту. Он поднял глаза. ‘Что было главным для вашего сына, мистер Пик, когда он работал с Биллингсом?’


‘Чистый выстрел. Однажды я наорал на него, как отцы на сыновей–подростков - он пришел домой совершенно грязный с полей и канав, и мы пригласили гостей выпить. Его ответ, как будто он разговаривал с идиотом, был: “Ты должен быть готов солгать, папа, чтобы ты получил чистый выстрел на своих собственных условиях. В противном случае все, что вы сделали, это ранили кролика, сломали крыло голубю. Худший звук в мире - это крик кролика от боли, когда ты не можешь до него дотянуться, больно, потому что ты поторопился с ударом, папа. Это должно быть хорошее убийство ”.


У меня сложилось впечатление, что охота была для него важнее, чем бойня, хотя я сомневаюсь, что это относилось к Биллингсу.’


‘Это все, что есть?’ Мисс Мэннинг уже заскучала и растерялась.


“Боюсь, что так. Что еще? Гас закончил школу с довольно средними оценками, и мне удалось потянуть за кое-какие ниточки, устроив его в транспортную фирму в Гилфорде. Я вел с ними дела, и мне были причитающиеся услуги. С тех пор он был там. Я могу говорить только о его молодости, потому что в эти дни мы его почти не видим… Что мне сказать своей жене?’


‘Ваша проблема, мистер Пик, не моя’, - сказала она без всякого милосердия.


‘Что он там делает? Он водит грузовик для оказания помощи?’


‘Он ушел сражаться, мистер Пик", - нараспев произнесла она.


‘Но это же зона военных действий...’ Рот мужчины разинулся.


Гас увидел цель. Он медленно подошел к командному пункту. Его собственная оценка расстояния составляла 750 ярдов, и бинокль подтвердил это на отметке 741. Короткая шеренга солдат вытянулась по стойке "смирно". За мгновение до этого, когда Гас быстро осматривался в бинокль, команда на крыше с пулеметом закрылась за своим оружием, а солдаты на сторожевой башне пригнулись под парапетами из мешков с песком. Т-образное соединение сетки в его оптическом прицеле было нацелено на цель. Он выстрелит в следующий момент, когда его дыхание выровняется.


‘Следи за ударом, Омар. Не двигайся, ни на долю секунды, просто следи за выстрелом.’


Гас глубоко вдохнул, затем медленно, очень медленно, начал освобождать легкие. Когда они были опустошены, он расслаблялся, а затем стрелял. Дым клубился над домами жителей деревни, не было никакой новой поправки на слабую силу ветра. Над грудью цели были золотые знаки различия ранга на плечах цели.


‘Нет’.


- Что? - спросил я. Гас зашипел.


‘Нет. Не надо.’


Гас снова вздохнул, его палец был внутри спусковой скобы.


‘Почему бы и нет?’


‘Это не офицер’.


‘У него есть звание’.


‘Нет, мистер Гас. Солдаты смеются над ним.’


Гас уставился в оптический прицел. Позади фигуры цели, на уровне эмблемы на плече цели, солдат ухмыльнулся, и Гас увидел, как блеснули его зубы, а другой мужчина рядом с ним засмеялся.


‘Это не офицер, это притворство. Они знают о тебе, обманывают тебя. Они не посмели бы смеяться над своим офицером.’


Дыхание покинуло тело Гаса. Он убрал палец со спускового крючка. Он чувствовал себя раздавленным простотой расставленной для него ловушки. Без мальчика, он бы вошел в это, выстрелил в это. В тот момент он увидел свою собственную значимость. Жизнь солдата, с семьей и с матерью, должна была быть уничтожена, чтобы можно было отнять его собственную жизнь.


‘Спасибо тебе, Омар’.


‘Было легко увидеть фокус - да, мистер Гас?’


Он жестоко ударил мальчика коленом. Солнце ползло вверх позади него, над хребтом, где расположились и ждали его силы атаки.


‘Правильно, мистер Пик. Может быть, вам следует обсудить это со своим отцом относительно того, почему ваш сын в настоящее время находится в зоне боевых действий. Хорошего дня.’


Она была на ногах. Уиллет заполнил страницу под заголовком "МЫШЛЕНИЕ". Он положил блокнот в свой портфель. У двери не было рукопожатий. На мгновение Уиллет увидел женское лицо в дверях кухни, серое, морщинистое и измученное. Он бы не знал, что сказать ей, что могло бы хоть как-то утешить. Дверь за ними захлопнулась.


Они пошли к машине.


‘Какой чертов дурак", - сказала она.


‘Кто?’


‘Пик, конечно’.


‘Какой пик?’


‘Сын, этот идиот’.


‘Почему?’


‘За то, что он сделал – за то, что пошел туда, куда он ушел’.


Уиллет почувствовал, как гнев переполняет его разум. ‘В прошлые выходные у тебя был выходной, чем ты занимался? Куда ты пошел?’


‘На самом деле, я был в Сноудонии с группой, восстанавливающей пешеходные дорожки для Национального фонда. Мы все были добровольцами.’


Сквозь стиснутые зубы Уиллет любезно сказал: ‘Это, должно быть, казалось важным, мисс Мэннинг. Я полагаю, что восстановление пешеходной дорожки примерно так же важно, как борьба за свободу порабощенного народа в зоне боевых действий.’


Она с любопытством посмотрела на него. ‘С тобой все в порядке?’


Он сидел, опустив голову, опустив подбородок на грудь. ‘Я в порядке, но что насчет него?’


‘Ветер переменился’.


‘Он приближается’.


Гас ядовито прошипел: ‘Ты мне не сказал, что все изменилось’.


Омар пронзительно настаивал: ‘Офицер идет’.


‘Ветер сменился с юго-западно-южного на западно-юго-западный - вы должны предупреждать меня о подобных вещах’.


"Вы хотите знать о ветре или офицере?" - спросил я.


‘Оба’.


Паника поглотила его.


Ветер усилился от слабого до умеренной силы. Флаг на полигоне Стиклдаун оторвался бы от шеста и вяло развевался бы свободно. Его направление сместилось с нулевого значения на половинное. На таком расстоянии он мог бы подождать, успокоиться, затем подключиться к калькулятору на коврике рядом с ним и вычислить, менять ли башенку на прицеле на полный щелчок или на половину щелчка, или прицеливаться с центра V-образного выступа мишени. Гас увидел офицера. На его плече не было знаков отличия, но люди вытягивались по стойке смирно, когда он проходил мимо. Он был в полудюжине футов от входной двери на командный пункт и шел. Не было времени на расчеты или проведение необходимых вычислений. Он прицелился, его разум лихорадочно искал ответ на уравнение, чтобы компенсировать более свежий ветер и быстрый шаг офицера.


‘Смотри, как падает снаряд", - прошептал Гас.


Но офицер, широкогрудый, в камуфляже, останавливался у косяка двери командного пункта, и это тоже должно учитываться в уравнении.


Гас выстрелил. В тот момент, когда отдача ударила его в плечо, он понял, что схема дыхания была неправильной, и что он слишком быстро нажал на спусковой крючок. Крепление компенсатора винтовки на конце ствола обеспечивало устойчивость прицела. Он увидел размытые очертания одиночных колышущихся стеблей травы и сглаживающийся подъем столбов дыма, и завихрение воздуха, потревоженного следом пули, а затем он потерял полет.


Пуля будет лететь более полутора секунд. Кривая траектории приведет его к вершине на долю более чем в четырех футах над точкой прицеливания перед скользящим падением. Полет к Гасу был бесконечным.


Цель, офицер, у двери командного пункта повернулся и отдавал приказ, тыча пальцем для пущей убедительности. Затем он замер, словно замороженный.


Омар пропищал: ‘Мисс. На один метр вправо. Врезался в стену. Промахиваюсь.’


Гас передернул затвор назад, выпустил потраченную впустую пулю. Они все были прикованы к земле.


Это было то, что ему сказали. Мужчины стояли неподвижно, как статуи, в течение нескольких секунд после того, как пуля была выпущена и не попала в них. Но этот момент должен был пройти. Это пройдет до того, как у него появится возможность вдохнуть, выдохнуть и использовать дыхательную паузу. Он зафиксировал прицел. Его разум произвел настройку на интуицию и инстинкт. Он сделал второй выстрел. Солдат нырнул на землю. Второй съежился, другой упал на колени, как будто лед на этой живой картине растаял. Указующий палец офицера был отведен, и он, казалось, крутил бедрами, чтобы повернуться для безопасности.


Гас увидел, как он крутанулся, одна рука взметнулась высоко в воздух. Он увидел шок на лице своей цели и наблюдал, как тот, сделав пируэт, упал. Офицер лежал на спине, и его ноги дрыгались в воздухе. Никто не пришел ему на помощь, и по открытой местности донесся слабый ржущий звук его крика.


Он передернул затвор, извлек гильзу. Он попытался унять послесъемочную дрожь в руках. Он ненавидел себя за свою неспособность совершить хорошее, чистое убийство и начал анализировать первую полную неудачу и вторую частичную неудачу, как его проинструктировали. И с анализом пришло спокойствие… Он слишком многого потребовал от мальчика, он недостаточно уделил внимания ветру, он не рассчитал темп ходьбы офицера, и он еще немного подумает об этом вечером.


Гас спокойно сказал: ‘Старые преследователи в Шотландии знали это. Они приглашали гостя выстрелить в оленя и промахнулись, а олень всегда остается совершенно неподвижным в течение двух или трех секунд. Затем он запускается. Но, если он крылатый, он убегает немедленно, пока рана не убьет его. Мне повезло со вторым выстрелом.’


Пулемет открыл огонь позади него и справа от него, трассирующие пули описывали дугу по мертвой земле, разбрасывая маленькие узоры погони. Вид через оптический прицел был размытым, текучим месивом, пока он искал позицию на крыше командного пункта. И позади себя он услышал оглушительный рев, когда шеренга людей начала атаку.


Солдат выкрикивал его имя, отчаянно махал ему.


Майор Карим Азиз выгуливал собаку вдоль края высокого проволочного забора.


Он услышал свое имя и побежал к солдату. Собака следовала за ним по пятам, его повели к коммуникационному бункеру.


Бригадир был уже там, генерал ворвался через минуту после него.


Он стоял у центрального стола с картами и слушал. Слова, которые доносились из динамиков, расположенных высоко на стене, перемежались разрывом и воем.


‘... Капитан ранен… Да, капрал Ахмад носил мундир капитана, но в него не стреляли… Капитан Кифаар ранен, он не мертв, но они не могут доставить к нему санитара. Идет общая атака. Мы ждем, когда лейтенант Мухаммад займет место капитана Кифаара на командном пункте.’


В городе Победы в Квадир Беге сломалась передача – их цистерна с водой опоздала. Когда они могли этого ожидать?


Город Победы в Кешдане сообщил о выходе из строя одноступенчатой системы фильтрации воздуха на БМП. Может ли квалифицированный инженер сопровождать следующую колонну пополнения запасами заменой?


‘Уберите этих засранцев с эфира’, - крикнул генерал.


‘... Спереди слышна интенсивная стрельба… Есть жертвы… Лейтенант Мухаммад прибыл на командный пункт… Их ведет женщина. Она с их передовой группой. В нее стреляет пулемет, пока никто не попал, она защищена… Санитар не пришел на командный пункт, чтобы оказать помощь капитану Кифаару. Капитан близок к смерти. Продвигаются ли подразделения, чтобы помочь нам? Во имя Бога, пошли нам помощь.’


Азиз тихо спросил: ‘Пожалуйста, возможно ли узнать обстоятельства ранения капитана Кифаара?" Это было бы полезно для меня.’


Вопрос был передан.


‘... Очень дальний выстрел, дважды. Второй выстрел поразил его. Нам нужна помощь. Они рядом с нами… Никто не знает, откуда был произведен выстрел. Помощь уже в пути?’


Из громкоговорителя донеслись отрывистые звуки стрельбы. Но Азиз получил ответ, которого он ожидал, и, казалось, не услышал глубокого, искаженного ужаса людей под огнем.


Гас ударил человека, который побежал к ближайшему из бронетранспортеров. Он промахнулся еще по одному, который по-змеиному пополз за ним, но следующий выстрел пришелся прямо в орудийный иллюминатор командного пункта. Загорелась бочка с горючим, расположенная рядом с земляными стенами для бронетранспортеров, и темно-красное пламя зажигательной смеси накрыло опускающуюся пелену дыма на большей части деревни, которая отступала к забору. Между порывами ветра в серо-черной стене дыма появлялись просветы, и он мельком видел пулеметный расчет на крыше.


Это была сцена ада. Прижатый к нему мальчик дрожал от возбуждения.


Она была впереди длинной, неровной очереди, приближающейся к забору. У нее не было страха.


Внезапно, как будто мужчина ударил его, пришло осознание ее уязвимости. Он увидел, как она повернулась лицом к шеренге присевших мужчин позади нее и властно махнула, чтобы они следовали за ней.


Гас увидела, как пулемет направляется к ней, затем дым поплыл и стал гуще.


Трассирующие пули пронзили облако, стреляя наугад, ища ее. Хаким был позади нее, неуклюже бежал по неровной земле и прижимал металлическую коробку к груди. Адский котел был маленьким очагом жизни и смерти, в котором она стояла и требовала, чтобы пешмерга следовали за ней.


‘Следи за падением’, - огрызнулся Гас.


Ветер был сильнее: он трепал траву и уносил дым. Он ждал шанса. Она была в сотне ярдов от забора. Он перешел к восьми щелчкам на турели парусности, но стена дыма была плотной, и он не мог видеть сквозь нее. Трассирующие пули роились вокруг нее.


Дым рассеялся без предупреждения.


Он смотрел через оптический прицел на пулеметный расчет. Три варианта: человек, который приказал прицелиться и присел сзади, попыхивая зажатой в губах сигаретой; тот, кто заправлял ремень и чей ремешок шлема был расстегнут и свободно свисал с его щеки; или тот, кто нажал на спусковой крючок?


‘Она ранена’, - выдохнул мальчик. ‘Она упала’.


Гас выстрелил, раз, другой, третий. Дым закрыл ему видимость цели. Он передернул затвор, нажал на спусковой крючок снова, и снова, услышал пустой скрежет затвора и понял, что его магазин пуст.


‘Они у вас, мистер Гас’.


Он поперхнулся. ‘Имеет ли это значение?’


Вокруг него была тишина, как будто темп и шум мира остановились.


Это была тишина памяти.


‘Ведьма повержена’.


Вокруг Азиза раздалось рычание удовольствия, и бригадир ударил сжатым кулаком по другой ладони.


Офицер оперативного отдела поднес микрофон ко рту и прокричал в него: ‘БМП уже задействованы? Давай, чувак, что там происходит?’


Голос вернулся к ним, эхом донесся до них. ‘Они не могут до них добраться. Там есть меткий стрелок. Существует очень большая трудность… Наш пулемет, главная защита, они все мертвы, это стрелок… Помощь приближается? Подождите...’


Азиз почувствовал отстраненное отвращение к такой путанице. Это не имело никакого отношения к войне, которую он практиковал. Хаотичный шум был ему чужд. Он был в ладу с самим собой, он узнал то, что хотел знать. У него не было сочувствия к осажденным солдатам: они были всего лишь испытательным полигоном для его врага. Он жаждал остаться наедине со своим драгуном и собакой на склоне холма, чтобы сразиться с достойным противником.


‘Она встала… ведьма встала. Она...’


Голос терялся в море помех.


В течение нескольких минут техники пытались восстановить связь, отключить мощность оборудования для создания помех, но пульс гарнизона пропал.


Он видел небольшую группу мужчин вокруг нее, видел, как они подняли ее на ноги. Она мгновение стояла, ошеломленная, затем покачнулась и упала бы снова, если бы они не держали ее. Она оттолкнула их. Он потерял ее из виду в стене дыма и перезарядил магазин пятью патронами. Когда он снова посмотрел в прицел, она была близко к проволоке по периметру, на ее бедре виднелось темное пятно.


Гас наблюдал. Она перегоняла мужчин через проволоку. Они потянулись вверх и ободрали руки о изогнутые шипы наверху. Она хватала тех, кто следовал за ней, подталкивая их вперед или помогая поднять. Иногда ее лицо искажалось от боли, и каждый раз она наклоняла голову, чтобы никто не мог видеть. Мужчина бросил свое тяжелое кожаное пальто на катушки, а другие подняли ее, раздвинув ноги так, чтобы она оседлала провод. Еще кто-то подхватил ее, когда она падала на дальней стороне.


Его тело расслабилось, и он убрал руки с винтовки. Сражение было рукопашным, тело к телу. Подобно стае муравьев, пешмерга рассыпались веером, чтобы выследить последних защитников. Он увидел, как солдат выходит из здания, высоко держа белую полоску оторванной простыни, прежде чем рухнуть, его кровь забрызгала белизну. Еще двое бежали, только чтобы быть поглощенными толпой. Он увидел солдата, которого тащили из бункера, и блеск ножей. Одна из БМП кашлянула выхлопными газами и на скорости поехала к воротам, врезалась в них, затем съехала в кювет.


Гасу больше не во что было стрелять. Он начал выбираться из тайника, затем повернулся и методично начал убирать свою винтовку.


Сейчас она была на крыше командного пункта, демонстрируя свой триумф.


‘Давайте, мистер Гас. Если мы не поторопимся, убийство будет закончено.’


Это всегда было одно и то же в каждом бункере связи в тылу, когда терялся контакт с передовой позицией. Ошеломленная тишина, как будто в бункере, погребенном, как в могиле, каждый человек считал последние секунды жизни гарнизона. Затем послышалось шаркающее движение и приглушенные голоса, чтобы показать, что живые живы, а мертвые покинуты.


Генерал хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и рявкнул серию приказов: батальон в Тарджиле должен быть поднят по тревоге и приведен в максимальную готовность; бригада на перекрестке маршрутов Сулеймания и Багдад должна быть предупреждена; отчет о ситуации должен быть подготовлен для его утверждения, прежде чем он будет отправлен в Министерство обороны с копиями командованию аль-Рашид и дворцу Аббасио. За тихой беседой последовали подшучивания, затем шумный смех.


В задней части бункера, вдали от стола с картой, майор Азиз отметил, что не было отдано приказа о продвижении в горы колонны танков и бронетранспортеров ни из штаба Пятой армии, ни из бригады на перекрестке.


Отсутствие этого порядка сначала сбило его с толку, но затем оно вернулось в кучу его собственных приоритетов.


У него было чувство личного, скрытого восторга.


Он хлопнул себя по бедру, жестом обращаясь к собаке, выскользнул из бункера и поднялся по ступенькам на свежесть утреннего воздуха. Не думая о людях побежденного гарнизона, он пошел в свою каюту, чтобы подготовить снаряжение. Его время приближалось.


Когда убивать больше было нечего, Гас привел Омара в деревню.


Недалеко от ворот они добрались до Хакима, который упаковывал кабели коробки. Гас резко кивнул мусташару, должен был поздравить его, но не сделал этого, его должны были поздравить с его стрельбой, но не поздравили. Он учился. Это был не диапазон Стиклдауна: Дженкинса не было рядом, чтобы хлопнуть его по спине. Он прошел через ворота, рядом с тем местом, где на проволоке висело толстое кожаное пальто, сорванное с верхней части. Он прошел мимо часового, чье тело тупо лежало за низкой стеной из мешков с песком.


В овечьей передряге он был защищен от того, что он сейчас увидел.


Он шел мимо домов, построенных из бетонных блоков, Омар следовал за ним. Некоторые были в огне, некоторые тлели, некоторые были испещрены пулевыми отверстиями. Он видел ошеломленных матерей, бесцельно бредущих, держа на руках своих младенцев. Одна мать несла сверток, из которого под изломанным углом торчала только одна крошечная ножка. Другая сидела перед сломанной дверью своего дома и раскачивалась в леденящем душу горе. Перед ней были трупы двух детей.


Справа от него стояли отцы и взрослые сыновья. Некоторые уже копали яму; некоторые присоединились к ним с лопатами на плечах. Рядом виднелась опрокинутая угловая сторожевая вышка, наполовину прикрытая телом упавшего часового.


У Гаса был след, по которому он должен был идти через деревню: след ее голоса. Это привело его по спорадической линии смерти к командному пункту. У тел солдат было отнято все ценное: карманы были вспороты, цепи сорваны с их шей, кошельки выброшены вместе с деньгами, а фотографии их близких втоптаны в грязь. Она была на крыше, издевалась над бойцами пешмерга, и у него не хватило духу попросить Омара перевести. Ему это было не нужно. Он увидел засохшую кровь на бедре ее армейских брюк. Возле двери командного пункта было много трупов, как будто это был последний пункт сбора, когда пешмерга перелезли через забор по периметру.


На земле перед его ботинками, у входа на командный пункт, лицо офицера было едва связано с лицом, которое он видел в оптический прицел. Рвота поднялась в груди Гаса. Первый из пешмерга, кто добрался до него, не прикончил офицера клиническим выстрелом в голову, а перерезал ему горло. Гас вошел в командный пункт и пробрался через обломки сломанных столов и перевернутых стульев, перешагнул через тела, прошел мимо человека, чьи мертвые пальцы были сомкнуты на циферблатах радиоприемника, и поднялся по лестнице на крышу.


Он стоял к ней спиной. Позади него звучала гордость в ее голосе. Медленными шагами он поплелся к углу, откуда был направлен пулемет, и посмотрел поверх голой земли в сторону холма, ища там овечий выгон. Он не мог его найти. Мальчик сделал правильный выбор.


В пулеметном гнезде лежал один человек с сигаретой, все еще зажатой в зубах. Другие были более беспорядочны в смерти. На каждом было узкое входное отверстие спереди и рана большего размера сзади.


Хаким подкрался к нему сзади. "Это не стрельба по мишеням, это война. Для вас это интеллектуальная головоломка о расстоянии и ветре, устойчивости вашей руки и качестве вашей амуниции. Для нас это война. Для вас это означает использование ваших великолепных навыков для борьбы с техническими трудностями. Для нас это выживание… Неважно, ты хорошо стрелял.’


Хаким сказала все, что думал Гас, когда он стоял на плоской крыше, и ее голос звенел у него в ушах. Он отвернулся. На дальней стороне лагеря, где бронетранспортер проложил путь для своего бегства, он увидел груду тел, где люди питали последнюю, безнадежную веру в спасение.


‘Мы должны закалить вас, мистер Пик. Если вы не закалены, тогда вы будете такими же, как они, мертвыми. Не критикуйте нас за то, что мы ведем себя как варвары. Это то, что они делают с нами, чему мы научились у них. В тот месяц, когда вы видели Меду в горах девять лет назад, со ста тысячами других, голодающих, замерзших, без крова, я удерживал перевал с людьми ага Бекира, что дало им время для бегства. Мы отступали камень за камнем, камень за камнем, чтобы выиграть время, и мы не могли забрать с собой наших раненых. Мы оставили их на милость их солдат. Ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, что мы нашли, когда вернулись. Это война.’


‘Она ранена?’


Хаким огрызнулся: ‘Конечно, она ранена’.


‘Она проходила лечение?’


‘Мистер Пик, двадцать наших людей мертвы, но вдвое больше ранено и не может ходить, как она. Есть много людей из деревни, которые пострадали - и есть их мертвые. Она - вдохновение. Может ли она встать в начало очереди и потребовать, из-за ее важности, чтобы ее рану обработали? Если бы она не поднялась, когда ее ударили, атака провалилась бы. Если мужчины не верят, что она может идти вперед, продвижение завершено. Она не может показать слабость. Это цена, которую она должна заплатить.’


Гас спустился по лестнице с крыши, вышел через дверь командного пункта и прошел мимо тела офицера. Он быстро обошел очередь из пешмерга и сельских жителей, некоторые из которых стояли, некоторые сидели, а другие просто лежали в грязи, молчали или плакали от боли. Он направился прочь от могильной ямы и от последних тел. Ее голос позади него был слабым. Он присел на корточки в грязи, спиной к деревне, и уставился сквозь проволоку на склоны холмов и горные гребни.


Из-за его спины Омар спросил: ‘Как вы думаете, мистер Гас, он там, ищет вас?’ *** Бригадир спросил его, куда он направляется. Майор Азиз пожал плечами, неопределенно указал на холмы за пламенем. Поскольку он был отправлен из Багдада по приказу Эстихабарата, ему не нужно было ничего объяснять. Он вышел из бункера; его озадачило, что подкрепление еще не было отправлено, что огромные ряды танков и бронетранспортеров все еще бездействовали. Его еще больше раздражало то, что он не мог вспомнить, где или когда он встречался с бригадиром, но его разум был слишком забит деталями его задания, чтобы он мог продолжать его.


Позади себя, в своей пустой каюте, на полу под фотографией улыбающегося президента, он оставил полированную коробку и свернутый коврик, на котором спала собака. На аккуратно застеленной кровати он разложил всю запасную одежду, которая была в его рюкзаке, когда он летел на север, и сумку с бритвой и зубной пастой. На комоде рядом с кроватью стояла кожаная рамка, в которой были фотографии его жены и сыновей. Он положил свое обручальное кольцо и кольцо на день рождения рядом с рамкой.


Он подошел к джипу, и водитель завел двигатель. Азиз сел рядом с ним, СВД у него на коленях, а собака у его ног. В рюкзаке, разобранном до самого необходимого, были запасные патроны, его телескоп, полбуханки хлеба, четверть килограмма сыра, его наполовину наполненная бутылка воды, сухое печенье для собаки, то, что он называл костюмом Деннисона, карты и папка с аэрофотоснимками. Он взъерошил шерсть на ошейнике собаки, увидел удовольствие на ее морде и почувствовал, как ее подстриженный хвост бьется о его ботинки.


Джип выехал из Киркука и проехал через формирование бригады на перекрестке дорог Сулеймании и Багдада, поднимаясь в направлении города Тарджил. Это было так, как если бы он возвращался домой.


‘Знаешь что? Это моя последняя кровавая зона боевых действий – слава Богу.’


Дин думал, что Майк уже в четвертый раз за эту ночь дает это обещание, Гретхен считала, что это было по меньшей мере в пятый. Неделя совместных вечеров в баре на первом этаже отеля Malkoc, а история, которая привела их в Диярбакыр, все еще была недосягаема. Ходили слухи, что весенняя оттепель предоставит Саддаму Хусейну возможность снова продвинуться в северный Ирак. Но они были в Турции, и граница была закрыта.


‘Единственная зона боевых действий, которую я нашел, - это чертова ванная. “Когда сегодня вечером опустились сумерки, ваш корреспондент стал свидетелем кровавой бойни и разрушений. При мерцающем свете я обозревал, цитирую, сцены, напоминающие худшие ужасы французской революции, конец цитаты, в которых не было взято ни одного пленного. После хорошего сеанса штамповки я насчитал трупы сорока трех тараканов на полу в моей ванной, их жизни были отняты в расцвете сил


...” ’ Дин был странствующим репортером балтиморской газеты и освещал все крупные пожары в регионе за последние семнадцать лет.


‘Это чушь собачья’. Майк развалился в ротанговом кресле, отмахивался от мух и был довольно пьян. Его турецкий оператор был в старом городе, охотясь за женщинами. Майк был ветераном-репортером Би-би-си и быстро приближался к выходу на пенсию.


‘У вас есть зона боевых действий получше?’ Дин ухмыльнулся.


‘Ты вышел сегодня в эфир, Майк?’ Гретхен была настроена примирительно. Ей было сорок, приближалось к пятидесяти, и она работала в группе Der Spiegel из Франкфурта. Она не была для них ни угрозой, ни привлекательностью. В начале каждого задания, которое сводило их вместе, она говорила им, как она скучает по дому и компании своей подруги Аннелизе. Она одевалась как они: ботинки "чукка", брюки со слишком большим количеством карманов на молнии, рубашки с открытым воротом, обнажающие грудь, топы "сафари" с петлями для ручек.


‘Нет. Сегодня вечером меня нет в эфире. Возможно, завтра меня покажут на "завтраке", но я не собираюсь задерживать дыхание. А как насчет тебя, Дин?’


‘Благодарю вас за ваше любезное внимание. Я был отброшен – “давление пространства”.


Гретхен, как они восприняли твой фильм?’


‘Взял его, возможно, уже использовал – для чистки туалета. Я “на удержании в ожидании привязки”.’


Майк и его оператор пытались заснять турецкую армию на улицах Диярбакыра, и их окружили люди из службы безопасности в штатском. Дин подал в суд на скандал с разрушением средневековых мечетей города. Гретхен написала шесть тысяч слов о детском труде на фабриках по производству пота. Все они пытались оправдать свое существование, ожидая разрешения, которое так и не пришло, чтобы пересечь границу, которая оставалась решительно закрытой. Северный Ирак был близок и недостижим.


‘Если бы я использовал слово “интровертный”, а затем слово “одержимый собой", о ком бы я говорил?’ Майк допил свой напиток и со стуком поставил стакан на стол, привлекая внимание официанта.


‘Вы, конечно, говорили бы о наших уважаемых редакторах’.


‘Это моя последняя зона боевых действий’.


‘Пятый раз’.


‘Неверно, шестой, легко’.


‘Зона последней военной операции – идите вы оба нахуй – если я когда–нибудь доберусь до нее, если - потому что моему любимому и обожаемому редактору не хватает интереса’.


‘Кажется, я где-то слышал эту запись, которую играли раньше. “Извини, Дин, но именно фондовый рынок сейчас играет по-крупному”.’


Майк снова стукнул своим стаканом по столу, громче, сильнее. ‘Извини, приятель, но нам действительно нужно что-то, что зацепит зрителя, например, визит знаменитости – это если ты не можешь предоставить нам кадры боевых действий. Должен быть угол, Майк ”. Проблема в том, что я разоткровенничался, сказав им, что танки вот-вот покатятся ... И я не слышал, что Джулия Робертс приедет с орангутангом или Голди Хоун на слоне.’


‘Вы, ребята, шутите’.


‘Или, Гретхен, мы бы заплакали", - сказал Дин.


Она упорствовала. ‘Это серьезно. Дома всем наплевать. Редакторы рассказывают все как есть. Мы считаем, что люди дома заинтересованы и обеспокоены миром за их входной дверью. Мы старомодны, мы не “новенькие”. Когда я прихожу домой, мои соседи вежливы и спрашивают, где я был. Я говорю им, что я ездил в Сомали, Иран или Судан, где люди страдают, и им стыдно ...’


‘Не существует технологий для возбуждения, нет видеороликов с умными бомбами, нет кибервойны. Вот почему процентные ставки распределены незначительно. Меня это не смущает – слава Богу, в последний раз ...’


‘И он продолжает’.


‘Пошли вы оба. Затем я отправляюсь выращивать розы и плавать на лодке – и я буду, я честно обещаю, зоной, свободной от анекдотов. Не то чтобы кто-нибудь слушал.’


‘Я не понимаю, почему людям все равно. В богатых обществах, где жизнь в безопасности, забота является долгом.’


Майк думал, что она всегда была самой грустной, когда была серьезной. "Забудь об этом, Гретхен. Просто наслаждайтесь пивом, расходами и ослепительным блеском компании вокруг вас.’


Дин сказал: ‘Мы все в одном дерьме, но атакуем его по отдельности. Обычно я не делюсь.’


Майк крутился и подавал знак официанту. ‘Когда дело доходит до дележа ваших денег, у вас зашитые карманы’.


‘Я бы ни за что не стал делиться, даже если бы у меня была хотя бы половина шанса трахнуть вас, бездельники. Я делюсь, потому что я не могу, как и вы, пересечь эту границу.’ Его голос понизился, больше по привычке, чем из-за близости турецких полицейских в штатском за соседним столиком со стаканами апельсинового сока. ‘Я разговаривал с одним из водителей грузовика-турка, который ездит через Границу, перевозит продукты для ООН. Я предложил ему пятьсот баксов, чтобы он взял меня с собой.’


‘Ты хитрый ублюдок’.


‘Ты бы оставил нас здесь?’


‘Чертовски верно, я бы так и сделал. Не принесло мне никакой пользы. Знаешь, что он сказал, большой ублюдок без зубов? Он спросил меня, откуда я знаю, что он не высадит меня на чертовски пустынной дороге, где иракский агент мог бы хорошо позаботиться обо мне и подбросить до самого Багдада. Он сказал, что получит десять тысяч долларов в качестве вознаграждения за американского нелегала – то же самое для британца. Извините, для немецкой леди это было бы меньше. Вроде как прекратил переговоры.’


"Эта история куда-нибудь движется?" Если это не так, я ухожу, чтобы силой засунуть наш чертов заказ в глотку маленькой заднице-Персику.’


‘Он сказал, что ходили слухи о боях на юге, на линии прекращения огня’.


‘Всегда ходят такие слухи.’ Гретхен почесала подмышку.


‘Сегодня днем он сказал, что курдскую армию ведет на юг женщина’.


Майк громко рассмеялся. ‘Ты меня заводишь?’


‘Молодая женщина, симпатичная, с сиськами и задницей’.


‘Господи, хотел бы я тебе верить’.


‘Почему не женщина?’ Гретхен нахмурилась. "Почему бы женщине не возглавить армию?"


Почему женщина не может руководить мужчинами?’


Майк торжественно сказал: ‘Потому что это Курдистан, прекрасная леди, потому что это каменный век. Потому что женщины находятся дома, чтобы готовить, убирать и раздвигать ноги субботним вечером. Я бы вел бюллетень, может быть, даже сделал бы из этого что-то особенное.’


Гретхен рассмеялась. ‘Я бы взял обложку и десять страниц внутри’.


Дин встал. ‘После целой жизни злоупотребления алкоголем, Майк, ты полный гребаный неудачник в заказе напитков. Ты хочешь чего-то в этой жизни, ты должен сделать это сам.’


‘Эй, это всего лишь эротический сон, потому что граница закрыта. Что за способ уйти из последней зоны боевых действий. Итак, никаких тебе Пулитцеров. Майк схватил американца за руку и передразнил его акцент. ‘Когда сумерки опустились сегодня вечером на картину резни и разрушений, ваш корреспондент стоял рядом с новым генералом, чтобы противостоять устрашающей силе Саддама Хусейна. Она женщина мягкой красоты, которая сказала, что ее героем был герцог Веллингтон


…”’


‘Неправильно… Шварцкопф – без вопросов.’


‘Мне бы хотелось думать, что это правда – два бренди, один неразбавленный скотч, двойной. Давай, поторопись, попробуй здесь что-нибудь предпринять. Женщина, возглавляющая армию, вот это была бы отличная история ...’


В ночной тишине она подошла к тому месту у провода, где сидел Гас.


‘Лучшая история в книге майора Герберта Хескет-Причарда - о коте. Там была немецкая траншея, которая считалась заброшенной, но этот лейтенант из Королевского Уорикширского полка – в свою подзорную трубу – увидел, как кошка греется на солнышке.’


‘Он спит, Гас’. Послышался звон ее тихого смеха. ‘Я думаю, кошку придется оставить до завтра’.


Он знал, что мальчик спит. Он рассказывал историю для себя, для утешения.


Она села рядом с ним. Он легонько обнял ее за плечи и вспомнил, что почувствовал, когда парень сказал ему, что ей плохо.


Глава седьмая


‘Без твоего дедушки, его дружбы к моему дедушке, я был бы крестьянином’.


- Твою рану обработали? - спросил я.


‘Без его книг я бы не смог читать. Я была бы в деревне с детьми, животными, небольшим полем и мужчиной – и у меня бы ничего не было.’


‘Прекрати говорить на мгновение и ответь мне. Кто-нибудь осматривал твою рану?’


Вокруг них была ночь и тишина. Скудный лунный свет мерцал на проволоке забора перед ними. Гас свободно держал ее за плечо, как будто она была сестрой или любимой кузиной. Дома у него не было ни того, ни другого. Он почувствовал запах застарелого пота ее тела и сырости ее одежды. Позади них не играло радио, и он не слышал голосов. Гас думал, что деревня затихла от траура и истощения.


‘Я знаю из книг, Гас, о работе двигателя самолета транспортного командования "Гастингс" и о вооружении реактивного бомбардировщика "Вампир". Я не думаю, что многие крестьянки обладают такими знаниями. Я знаю историю войны на полуострове и кампанию британцев в Северной Африке. Я знаю о жизнях Монтгомери и Хейга, Китченера и Веллингтона, и почему Уильям победил при Гастингсе, а Генри при Азенкуре.


Я хорошо прочитал книги, которые твой дедушка подарил моему дедушке. Как я мог быть крестьянином?’


‘Если ты ранен, это нужно осмотреть и вылечить’.


‘Как я мог работать в поле, убирать за детьми, готовить, следить за козами и овцами, когда я прочитал множество книг, подаренных Хойшару? Я думаю, это была судьба, Гас.’


‘На это нужно взглянуть’.


‘Я почувствовал слабость, когда упал. Божьей милостью было то, что очень немногие из мужчин видели, как я был ранен. Если они узнают, что я ранен, поверят, что я не могу идти вперед, они уйдут к утру. Это было бы концом судьбы. Ты что, не понимаешь, Гас? Я не могу пойти на лечение там, где видна рана.’


Он тихо спросил, прошептав ей на ухо: ‘Ты позволишь мне взглянуть на рану?’


‘Но ты бы не сказал? Ты не должен...’


В ее голосе была ярость, когда она говорила о судьбе. Когда она заговорила о ране, в ней была, Гас признал это, робкая легкость. Рана сделала ее молодой, испуганной. Он понял. Судьба понесла бы вперед холодных, жестких, безжалостных людей пешмерга – боль от раны и ее страх заставили бы их уйти.


Если бы она не могла идти вперед, тогда он сам повернул бы. Он бы вернулся к своему дедушке, обратно к Мэг, обратно в Stickledown Range, обратно в офисы Davies and Sons; он чувствовал бремя, которое она несла.


Гас сказал: ‘Извините, я очень мало знаю о медицинском лечении. Я сделаю все, что смогу.’


‘Но ты не скажешь?’


‘Я обещаю’.


Он убрал руку с ее плеча и пошел по мертвой, потемневшей земле между проволокой и домами из бетонных блоков. Он споткнулся о тушу мертвой овцы, вывалявшуюся в грязи канализации, прошел мимо низких домов, где горел приглушенный свет. Он вошел в командный пункт, где Хаким склонился над захваченными картами. Он сказал Хакиму, чего тот хотел, и увидел, как страдание исказило лицо бойца, старя его.


Хаким неловко встал, как будто боль снова поселилась в его старой ране и прошла. Если ее травма была серьезной, если она жила в долг, все было кончено.


Гас сидел среди темных обломков командного пункта. Все закончено, напрасно… Минуты пролетали незаметно. Он вернулся бы домой, и единственная вещь в его жизни, которая казалась ему важной, потерпела бы неудачу. Он унесет эту неудачу с собой в могилу. Хаким вернулся.


Гас вынес кастрюлю с кипяченой водой, запечатанный полевой бинт, небольшой комок ваты, узкий рулон бинтовой марли и фонарик в ночь.


Он положил факел, опустился на колени рядом с ней и сделал то, чего не делал ни один мужчина. Его пальцы дрожали, когда он залез под ее тунику, расстегнул пояс ее брюк и потянул вниз молнию. Она смотрела ему в лицо, и он увидел там доверие. Он обнял ее за талию, приподнял, чтобы стянуть с нее брюки, и почувствовал, как ее скрутил спазм боли. Он увидел чистую кожу ее бедра, запекшуюся кровь и багровый цвет синяков. Он оторвал маленькие кусочки ваты, окунул их в воду и начал отделять кровь от синяков.


Три года назад Гас был первым водителем, попавшим в автомобильную аварию – травмы грудной клетки от удара о рулевое колесо. Он пробежал сотню ярдов до ближайшего дома и потребовал, чтобы вызвали скорую помощь. Он вернулся к машине, держал женщину за руку, пока не прибыли парамедики, и поклялся заменить свое невежество базовыми навыками. Он уехал с благими намерениями на уме и никогда не записывался на вечерние курсы оказания первой помощи.


Он вытер кровь, поднял руку повыше на ее бедро, чтобы удержать ее неподвижно, когда она извивалась от боли, и нашел рану. На дюйм левее, и пуля прошла бы мимо нее; на дюйм правее, и она задела бы артерию или раздробила бедренную кость.


Он работал быстрее по мере того, как вода остывала. Рана представляла собой глубокую борозду в мякоти ее бедра. Хуже всего для нее было, когда вата коснулась раны, а затем он обнял ее крепче, но она ни разу не вскрикнула.


Он вытащил из раны последние нити брючной ваты. Полевое обмундирование было старым излишком британской армии и было бы продано иракским военным по бросовой цене. Когда он обнимал ее и причинял ей боль, тепло ее груди прижималось к его лицу, и из прокушенной губы текла кровь. Он прочитал выцветшие инструкции на повязке, затем снял ее и закрепил. Он поднял небольшой вес ее бедра выше и обернул бинтом повязку.


Позади него раздался гортанный кашель.


Гас натянула брюки до бедер и молниеносно застегнула их. Она отодвинулась от него и легла на спину.


Он поднял факел, и луч пронзил темноту. Мужчины молча сидели широким полумесяцем, спиной к нему и к ней. Ни один мужчина не смотрел на нее, не видел ее наготы.


Мягкость ушла из ее глаз. Доверие было воспоминанием. Она подтянулась и подняла факел.


Меда свободно ходила среди них и держала фонарик у своего лица, чтобы они могли видеть, что она не чувствует боли.


Он был привязан к ней. Куда бы она ни пошла, он последует за ней.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


3. (Выводы после интервью с Генри Пиком (отцом AHP), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг – стенограмма прилагается.) МЫШЛЕНИЕ: В детстве, проведенном в одиночестве, AHP получил образование в области сельского хозяйства и охоты. Он научился бы убивать и, что более важно, познакомился бы с основными техниками преследования и выслеживания. На мой взгляд, снайпер не может успешно действовать, если у него нет МЫШЛЕНИЯ охотника. Тем не менее, моя оценка шансов AHP на выживание в среднесрочной перспективе (незначительных или вообще отсутствующих) на театре военных действий в северном Ираке не изменилась. НАСТРОЙ хорош, насколько это возможно, но способность подростка стрелять в кроликов и голубей не компенсирует отсутствие ВОЕННОЙ ПОДГОТОВКИ. Кроме того, у меня нет доказательств того, что AHP обладает необходимым ТЕМПЕРАМЕНТОМ, который отличает снайпера от меткого стрелка.


Кен Уиллет перечитал это про себя в тишине своей лондонской гостиной. Через несколько часов это было бы на столе линейного менеджера мисс Мэннинг, было бы прочитано, а затем отправлено в пыльное забвение.


Четырьмя годами ранее он провалил курс снайперской подготовки в пехотной школе в Уорминстере. Это была единственная незначительная неудача в его армейской карьере, и в то время это было больно. Больше нет. Итоговый экзамен состоял из пяти частей, и он сдал две из них, камуфляж и сокрытие наряду с наблюдением, и провалил три, меткую стрельбу, преследование и оценку дистанции. Чтобы выиграть значок снайпера, ему нужны были проходы во всех дисциплинах. С подростковых лет у него уже был определенный склад ума, он также был хорошим стрелком против кроликов и голубей, но на второй из пяти недель курса понял, что его темперамент неадекватен. И он пока не нашел ничего, что могло бы убедить его, поскольку характер Огастеса Пика был раскрыт, что у этого гражданского был темперамент, способный противостоять физическому и психологическому давлению, которое обрушилось бы на него.


Кен Уиллет провалил дистанцию вместе с девятью другими из дюжины стартующих. Он быстро выпил пива и отъехал от школы подготовки пехотинцев. Сорок восемь часов спустя он вернулся со своим взводом в Белфаст. Легко. Если Пик проваливался, не было ни пива, ни соболезнований, ни выезда. Он был бы мертв на кровавом чужом поле.


Направляясь ко сну, Уиллет подумал, что этот человек, должно быть, чертовски самонадеян, если воображает, что без снайперского темперамента или подготовки он может ввязаться в далекую войну и что-то изменить.


Они оставили Омара и мусташара позади, надутых и обиженных. Никаких объяснений не последовало, она вышла из деревни с первыми лучами солнца. С ней был только Гас. Дюжина мужчин протиснулась вперед, бормоча, что они должны пойти с ней, и она сверкнула своей широкой улыбкой, затем сказала им, что они не нужны.


Они шли два часа, затем поползли вперед. Она хорошо ходила, но ползти было тяжело. Они пересекли два хребта и разделяющую их долину. Следующая долина, теперь впереди, была с крутыми склонами и усеяна камнями. Она должна была быть в постели или, по крайней мере, отдыхать, но он не потрудился сказать ей. Однажды она споткнулась, рана приняла на себя силу ее падения на каменистый выступ, и издала пронзительный крик. Когда они ползли вперед на коленях, она дважды поднимала зад в воздух, чтобы удержать свой вес от раны, и каждый раз Гас без церемоний стягивал ее ягодицы ремнем .


Они были на грани. Внизу, на дне долины была колея, недостаточная для транспортного средства, возможно, используемая козопасом или пастухом, но не с прошлого лета. Он впитывал дикую тишину этого места и маленькие кустики цветов.


‘Жди меня’.


Это была инструкция. Он больше не был тем мужчиной, который ухаживал за ее раной. ‘Что я ищу?’


‘Если есть угроза для меня, чтобы схватить меня, тогда стреляй’.


‘Да’.


‘Твое обещание, Гас, если они попытаются меня схватить, пристрели меня’.


‘Я обещаю’.


‘Пристрели меня – обещай это, клянусь жизнью твоего дедушки’.


‘Я застрелю тебя, Меда. Не двигайся, стой спокойно, не нарушай мой прицел. Не усложняй мне чистое убийство.’


Мог ли он застрелить ее? Обстоятельства изменились еще раз. От убийства врага до стрельбы в друга. И каждый раз, когда они менялись, он был вовлечен еще больше. Она не сказала ему, кто может ее похитить, или в чем заключалась угроза. Мог ли он измерить расстояние, отрегулировать парусность, найти ее тело на Т-образном соединении прицельной сетки в оптическом прицеле, ровно держать руки и нажать на спусковой крючок?


Она ускользнула. Он отполз влево, затем начал медленно осматриваться в бинокль, чтобы найти положение, где он мог бы лечь. Она заскользила вниз по наклонной стене долины, поднимая пыль, небрежно осыпая камни на своем пути. Там было место, покрытое старой пожелтевшей травой – довольно далеко от пня, который был очевидным местом укрытия, в двух дюжинах шагов от небольшой группы камней, которая была второй по видимости. Он потратил несколько минут на то, чтобы вырвать похожие пряди травы и вплести их в петли из мешковины своего костюма Джилли, через спину, плечи, на капюшон, а последние кусочки вложил в мешковину, перевязывающую винтовку.


Он взвел винтовку и нажал на предохранитель. Она была на дне долины, сидела на гладком камне с невинностью ребенка. Она срывала крошечные цветочки, и он увидел, как она провела ими по носу. Единственное, чего она боялась, подумал он, это захвата. Его привели с ней, потому что она не могла показать мужчинам или мусташарам ни малейшего признака страха… Она встрепенулась, уже не ребенок. Он наблюдал, как она снова превратилась в воина. Он не мог видеть, кто подошел к ней. Как он и сказал ей, она не сделала ни шага вперед. Взгляд был прикован к ней. Она была несгибаемой, великолепной. Палец Гаса лег на спусковую скобу.


Руки в перчатках первыми появились в туннельном видении прицела, потянувшись к ней, затем Гас увидела руки в тускло-военной оливково-зеленой форме, затем знаки различия на плечах, а затем желтоватое лицо с черной щеточкой усов, берет.


Палец Гаса лежал на холодном металле спускового крючка. Он наблюдал, как старший офицер иракской армии поцеловал Меду в щеку. Они сели рядом, и между ними открылся футляр с картой.


Его мальчик-повар пришел с двумя ведрами, наполненными сухой землей, когда Лев Рыбинский распутывал шланг сбоку от своего дома-бунгало. Вода хлынула, он вылил ведра, забросал грязью свою машину и послал мальчика-повара за добавкой.


Его машиной был седан Mercedes 500SL. Старой газетой Рыбинский размазал грязь по панелям, фонарям, бамперам и стеклам. Когда ему принесли еще грязи, он бросил ее на кузов машины. За день до этого мальчик-повар провел весь день, убирая и полируя "Мерседес", но это было до того, как до Рыбинского дошли слухи, распространяемые шепотом.


На машину вылилось восемь ведер грязи, прежде чем он убедился, что все следы полировки были удалены. Рыбинский протер небольшую часть ветрового стекла, достаточную для того, чтобы видеть сквозь него, крикнул мальчику-повару следовать за ним и вернулся в бунгало. Холл и гостиная были заполнены упаковочными ящиками. На кухне их было еще больше, на каждой были отпечатаны названия организаций по оказанию помощи. Он обошел их, вышел на задний двор и отпер тяжелый висячий замок на стальной двери бетонного сарая. Две его овчарки прыгнули на него со своих цепных привязей.


Из сарая, с помощью мальчика-повара, он вынес новый, ни разу не стрелявший ДШКМ


12,7-мм тяжелый пулемет. Мальчик-повар брал на себя большую часть веса и возвращался в сарай, чтобы принести боеприпасы, в то время как у Рыбинского были легкие колеса в качестве второго груза.


Готовясь отправиться в путешествие, Рыбинский обычно заправлял свой Mercedes маслом, ящиками с тушенкой, мешками с макаронами или мукой, пакетами компьютерных чипов или ящиками виски. У него было все это, но из-за слухов он взял только пулемет, который имел эффективную дальность стрельбы 1500 метров и способность пробивать броню толщиной 20 мм, из арсенала военного оружия, хранящегося в сарае.


Он наблюдал за тем, как пистолет и его колеса поднимались на заднее сиденье "Мерседеса", где были разложены лекарства, с которыми он всегда путешествовал. До шестидесятилетия Льва Рыбинского оставалась неделя; его жена, его дети должны были находиться в своем доме в Волгограде, когда выпадет эта дата. Он проверил карманы своей куртки – ему нужно было четко представлять, где именно находятся документы. На левой стороне он хранил пропуска и доверенности, предоставленные ему ага Бекиром, а на правой были бумаги, данные ему ага Ибрагимом. Он похлопал себя по выпуклой ягодице и почувствовал уверенность в виде рулона банкнот, американских долларов. Как трейдеру, поставщику, дойной корове, нужному всем и никем не любимому, рулон банкнот дал ему доступ, влияние и способность торговать. Слух, который он услышал, предлагал возможность крупной коммерческой возможности. Он оставил короткое письмо для своего младшего партнера Юргена в гостиной на сложенных ящиках, в которых лежал рентгеновский сканер для больницы, подаренный итальянской благотворительной организацией, и, подумав, прихватил пачку сигарет Marlboro.


Если бы слухи были правдой, это было бы долгое путешествие. Он уехал на своей забрызганной грязью машине навстречу далекой войне.


Старый израильтянин сказал ему никому не доверять, не верить ничему, что ему говорили, и не принимать ничего из того, что он видел. Гас наблюдал, как Меда пожимает руку офицеру, как будто она была ему равной.


Карты были сложены, и офицер исчез из поля зрения.


Гас сгорел. Она говорила о судьбе. Из-за нее пешмерга атаковали пулемет. Он наблюдал, как хоронили мертвых и раненых, которых везли на трясущихся носилках на север, – и она встретила иракского офицера. Она взбиралась по склону стены долины, медленно и с усилием, и он увидел маленькое пятнышко у нее на бедре, там, где ныла рана. Слезы гнева в его глазах затуманили его взгляд на нее. Он думал о предательстве, когда соскользнул со своей огневой позиции и пополз к дальней стороне хребта, чтобы перехватить ее.


Меда перелезла через край и посмотрела ему в лицо.


В ее голосе звучала надменность: "В чем твоя проблема, Гас?’


‘Не моя проблема, ’ выпалил он, ‘ проблема мужчин, проблема Хакима, проблема жителей деревни. Может быть, только у мертвых нет проблем.’


Она вспыхнула. ‘Потому что я встретил иракца?’


‘Потому что ты тайно отправляешься на встречу с иракцем’.


Ее руки ухватились за петли из мешковины на его плечах. ‘Должен ли я рассказывать тебе, как ребенку, все? Ты скажи мне! Почему деревня не была укреплена? Почему в Тарджил не были отправлены новые танки и бронетранспортеры? Если ты не можешь сказать мне, тогда ничего не говори.’ Ее настроение резко изменилось: она снова была невинной. ‘Если бы он попытался заманить меня в ловушку, чтобы забрать меня, ты бы застрелил меня?’


‘Я стараюсь выполнять свои обещания’.


‘Ты знаешь, как они меня называют?’


‘Я полагаю, они называют тебя другом’.


‘Он сказал, что в Пятой армии меня называют ведьмой’.


Он быстро зашагал обратно к деревне и ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, насколько точно она следует за ним.


Майор Карим Азиз вернулся в место, которое было для него как дом. Это была старая земля, знакомая территория.


Водитель отвез его в Тарджил. В полицейском участке он изучил карты, поговорил с командиром, поспал на полу, прижавшись к своей собаке, и покинул город задолго до рассвета.


Сначала он двигался на север, к реке Литтл-Заб, держась в тени дороги Эрбиль-Киркук, держась с подветренной стороны линии хребта.


Прошло двадцать пять лет с тех пор, как его впервые направили в регион, и он вернулся туда в пятый раз. Ничего не изменилось, за исключением того, что деревья, которые он знал, были выше, а Города Победы, которые он обходил, были более постоянными и выветренными, корпуса брошенных бронетранспортеров были более ржавыми.


Он проскользнул мимо небольшого ущелья, где подразделение было блокировано в ходе операции аль-Анфаль одиннадцать лет назад. Они смогли продвинуться вперед только после того, как он опознал, а затем застрелил командира диверсантов.


Ранним утром, с возвышенности, он увидел трассу, где двадцать один год назад три бронетранспортера попали в засаду. Он был с силами поддержки, которые прогнали ублюдков, когда они грабили машины, и они нашли тела экипажей машин; он мог видеть заросшую канаву рядом с охристыми остовами, где его вырвало, когда он увидел изуродованные тела.


К середине утра он смотрел вниз на пастушью хижину из камня и рифленого железа с той же позиции, что и девять лет назад. Это была самая дальняя точка продвижения диверсантов, когда они устремились на юг в надежде, что американцы прилетят на поддержку. Хижина была ночным убежищем для разведгруппы; из своего Драгунова он застрелил их командира, когда тот вышел из хижины и растянулся на солнышке. Выстрел был на пределе дальности стрельбы Драгунова, один из лучших, которых он когда-либо достигал, и привел к ранению в живот. В своем сознании он все еще мог слышать крик вождя, когда он лежал снаружи хижины в течение часа, в то время как никто не осмеливался показаться, чтобы затащить его внутрь.


К позднему утру он достиг развилки пастушьих троп и направился на запад, но четыре года назад форсированным маршем двинулся по восточной тропе в неудачной попытке перехватить убегающих американских шпионов, покинувших свою базу Эрбил Вилла. Все, что он видел, каждый сделанный им шаг, было таким, каким он его запомнил. Земля размылась, но каждый шаг отдавался эхом в его памяти.


Он занял позицию и успокоился. Собака хорошо двигалась с ним. Оно бежало, когда он бросился вперед, скользило на животе, когда он пополз, неподвижно лежало, когда он остановился, опустившись на колени, чтобы осмотреть землю впереди. В руководствах Советов, британцев и американцев было написано, что снайпера всегда должен сопровождать наблюдатель.


За долгие годы службы в армии Карим Азиз не встретил человека, которому он доверял бы настолько, чтобы тот сопровождал его; но собаке он доверил бы свою жизнь.


Позиция, которую он выбрал, была среди камней произвольной формы, которые открывали ему ясный обзор местности между городом Победы Дарбантак и городом Тарджил.


Позади него виднелись плотно забитые дома, минарет мечети, смутные очертания коммуникационного оборудования на крыше полицейского участка. Еще дальше позади него, едва различимые, были палатки бригады на перекрестке, горящее пламя и городской округ Киркук. Впереди него был Дарбантак, в пяти километрах, с небольшими столбами дыма, чтобы идентифицировать его. Вокруг него были холмы и долины, и тишина.


Майор Карим Азиз был спокоен.


Покой пришел, потому что он был далеко от Багдада – от темпа и испарений, шума и ритма жизни города. Он был безымянным в Багдаде, фигурой пигмея. Даже бесконечно ожидая на плоской крыше с Драгуновым, он так и не смог собрать ощущение силы, которое было с ним сейчас. В городе он был одним человеком против миллиона, одним человеком против режима, одним человеком против армии. Здесь это был охотник против охотника, один стрелок против одного стрелка. Это была его территория, на которую забрел незваный гость.


Он посмотрел в сторону Дарбантака через склоны долин и через вздувшиеся, заполненные водой овраги. Ярко-зеленые участки земли, окруженные пожелтевшей травой, обозначали торфяные болота. Собака тихо зарычала, шепот сорвался с ее горла.


Он был осторожен с телескопом и накинул маленький квадратик серой ткани на край стекла объектива. Солнце палило прямо на него. Если он зацепил стакан, то его позиция была предана. Он мог видеть крыши Дарбантака, дым и бронетранспортер, съехавший с трассы, ведущей в деревню. Иногда он мог видеть фигуры, движущиеся между зданиями. С последним рассветом, когда солнце садилось у него за спиной, он подходил ближе.


Он отложил подзорную трубу, положил ее рядом со своей винтовкой и медленно повернул голову. Не должно быть резких движений, которые могли бы нарушить рисунок его камуфляжа. Он отвел руку назад, взъерошил шерсть на загривке собаки и почувствовал вибрацию рычания. Работа наблюдателя заключалась в том, чтобы прикрывать спину снайпера от атаки с фланга или тыла. Собака лежала, отвернувшись от него, и рычала. Он лежал на животе, голова между передними лапами, уши прижаты, нос указывает ему дорогу.


Там была решетка из маленьких долин. Один шел с севера на юг, другой проходил по параллельной линии, а третий - с востока на запад. Он осмотрел каждую из них и дальние долины, прежде чем заметил движение, которое насторожило собаку.


Одинокий человек двигался по следу пастуха на скрытой скорости во второй долине от него.


Он потянулся за своей подзорной трубой.


Мужчина был одет в офицерскую форму. На плечах, увеличенный в тридцать раз, был золотой знак отличия высокопоставленного бригадира.


Конечно, Азиз уточнил у командира полка в Тарджиле, что в секторе не будет патрулей. Бригадир не стал бы лично проверять передовые позиции, не пошел бы пешком и не был бы один. Мужчина наполовину бежал и оглядывался назад, как будто его преследовали демоны.


Он вспомнил… Бригадный генерал в центре связи штаба пятой армии, и никаких развернутых подкреплений, ряды неподвижных танков и бронетранспортеров… Демонстрация силы стрельбы на стрельбище. Два генерала и бригадный генерал пришли на стрельбище и стали свидетелями того, как он получил шесть попаданий из шести выстрелов с 700 метров, когда вероятность поражения на этом расстоянии составляла всего 60 процентов. Он увидел, что бригадир спешит по дороге на дне долины. Он потерял его… Через три недели после демонстрации на полигоне он получил приглашение на встречу.


Он сидел в машине генерала, и ему было сделано предложение об убийстве.


Он был опутан щупальцами заговора. Он услышал отдаленный вой двигателя джипа и лег на живот, оцепенев.


‘Ты видел армию?’


‘Что это за чертова армия?’


Джо Дентон стоял со своими телохранителями и местными парнями, которых он обучал, и изучал падение хорошо заросшего луга между деревней и дорогой. Это был лучший луг, доступный деревне, но на краю лужайки было небольшое возмущение земли, где ребенок потерял ногу. Вокруг луга должна была быть проволочная изгородь, но какой-то чертов жадный идиот из деревни забрал предупреждающую проволоку, чтобы загнать своих животных в загон. Эта глупость стоила детской ноги, а может быть, даже и жизни ребенка. Это мог быть 72A, мог быть POMZ 2M, но, скорее всего, взорвалась гребаная противопехотная мина V69.


Британская благотворительная организация хорошо платила Дентону за разминирование старых иракских шахт, около пятидесяти тысяч фунтов стерлингов в год, без уплаты налогов, но это была чертовски одинокая жизнь. Если бы это было не так, он бы никогда не общался в клубе ООН в Эрбиле с таким мошенником, как Лев Рыбинский. Покрытая коркой грязи машина остановилась на дороге позади него.


‘Джо, друг мой, ты видел армию, возглавляемую женщиной?’


‘О чем ты говоришь, Лев? Обычная старая чушь?’


"Ты называешь меня дерьмом, когда хочешь сигарет, Джо, когда хочешь виски?" Эй, ты видел женщину, возглавляющую армию?’


‘Нет’.


Машина уехала вниз по дороге. Дентон невесело рассмеялся: женщина возглавляет армию в северном Ираке, а на следующей неделе летят свиньи. Он подумал о том, сколько мин было зарыто там, на какой глубине, какой плотности, и он начал рисовать план луга.


‘Ты видел армию?’


‘Что, если бы я сделал?’


‘Возглавляла ли армию женщина?’


‘А если бы это было так?"


Сара находилась в координатах, переданных по радиосвязи, потому что в сообщении говорилось, что нужно встретить раненых детей. Заляпанный грязью автомобиль остановился на обочине позади небольшой колонны пикапов, которые она организовала для встречи.


Большая борьба была за то, чтобы заставить доктора покинуть клинику на Кои Санджак и приехать с ней. Она построила эту чертову клинику. То, что у доктора была клиника, в которой он мог работать, было чертовски хорошо для нее и Защиты детских фондов – так что она сказала ему, что он может, черт возьми, оторвать свою задницу и пойти с ней.


‘У меня есть морфий’.


‘Тогда побудь здесь, Лев’.


‘И у меня есть пенициллин’.


‘Устраивайтесь поудобнее. Это то, что ты обещал мне несколько недель назад?’ Она рассмеялась, диким горьким смехом. Последний груз медикаментов, перевозимый на грузовике через границу, был остановлен на блокпосту пешмерга из группировки ага Ибрагима и, черт возьми, угнан.


Грузовик был выведен из строя. Во втором грузовике к еде не притронулись, а третий грузовик со строительными инструментами проехал. Она достаточно часто думала об этом, о том, что северный Ирак был самым одиноким уголком земли для экспатрианта, именно поэтому она знала Льва Рыбинского и пила с ним в баре ООН. Если бы она встретила это дерьмо дома, в Сиднее, она бы посмотрела прямо сквозь него, прошла прямо мимо него и не заметила.


‘ Как ее зовут, Сара? - спросил я.


‘Меда’. Сара увидела, как у Льва Рыбинского потекла слюна, и его желудок задрожал.


- Где она? - спросил я.


‘Получу ли я пенициллин и морфин?’


Он выскочил из машины и поспешил к багажнику. Она считала его отвратительным. На нем была, как она предположила, шелковая рубашка итальянского производства, неряшливая, верхняя пуговица расстегнута, галстук свободно болтается, и костюм из Милана, который был ему по меньшей мере на размер мал; пиджак не застегивался, а пупок брюк болтался. Щетина на его лице была заломлена вдоль линии подбородка, а лысая макушка блестела на солнце.


Он был отвратителен, но она нуждалась в нем, как и все остальные. Он достал из багажника две картонные коробки и отнес их ей. Она увидела, что этикетки доноров были сорваны.


Она не знала, были ли они из "Защити детей" или из другой чертовой благотворительной организации.


Вероятно, они принадлежали ей с самого начала.


Она мило улыбнулась и указала. ‘Вон там, наверху. Вот где она находится.’


Там был склон и далекая четко очерченная линия хребта. За ним были еще три, слегка подернутые дымкой, едва различимые на большой высоте. Она надеялась, что он разинет рот и съежится, но его пухлое лицо озарилось торжеством.


За ближайшим гребнем материализовалась шеренга людей. Она положила коробки с морфием и пенициллином в свой пикап, и Лев позволил ей глотнуть виски из бардачка "Мерседеса". Ей всегда требовалось виски, когда раненые были детьми. Колонна людей спускалась по склону с потерями в бою.


Один раз в месяц вертолет прилетал в эйри на севере Ирака, забирал Айзека Коэна, переправлял его обратно через турецкую границу на базу в Инджерлике, а вечером возвращал его в уединение его дома в горах. В тот единственный день он был допрошен офицерами Моссада, размещенными в Анкаре, которые прилетели, чтобы встретиться с ним. Контакт был ценным и нарушил безличную монотонность радиоперехватов, но еще лучше была возможность полежать в ванне с теплой водой и поесть хорошо приготовленной пищи. Целый месяц он тосковал по удобствам этого единственного дня. Вертолет не прилетит еще в течение двадцати четырех часов, но он уже был упакован, готовый к его прибытию.


Хаким сказал: ‘Он змея, но змея, в которой нет яда. Я спросил его, какова цена автомата, и он сказал, что это подарок. Я спросил, почему он хотел проделать такой долгий путь, чтобы сделать подарок, и он сказал, что подарок был доказательством его дружбы.’


Нарушая правило, установленное Хакимом, Гас лежал на солнышке у забора и промывал мозоль на пятке, когда увидел возвращение людей, которые вынесли раненых. Среди них был пожилой гражданский с избыточным весом, которого несли на одних из носилок, которые использовались для пострадавших. Позади него еще несколько человек несли на носилках тяжелый пулемет и боеприпасы. У разбитых ворот деревни мужчина тяжело сполз с носилок, вытер пот со лба и взял на себя управление пулеметом. Он вкатил его в деревню, кряхтя от его веса, и Хаким встретил его.


‘Это Лев Рыбинский, русский. Он не знал бы о дружбе. Все для него - переговоры ради влияния и финансовой выгоды. Там, где есть закрытая граница, у него есть доступ, потому что он купил охрану, он владеет таможенниками сирийцев и турок и, возможно, иракцев. Ты хочешь цистерну с топливом, он достанет ее для тебя.


Вы хотите фрукты из Америки, он их поставляет. Вы хотите артефакт древности из Ниневии или Самарры, он предоставляет его. Теперь он приходит к нам с подарком дружбы и не будет говорить о цене.’


‘У него была бы адская поражающая сила’.


‘На расстоянии тысячи метров он может пробить броню любой части бронетранспортера. Конечно, это полезно, но я спрашиваю, какова цена? Чего он хочет, что мы можем ему дать?’


Они наблюдали.


Русский потащил пулемет к командному пункту, из которого вышел Меда. Он остановился, вытер старым носовым платком голову и лицо, поправил галстук, затем изысканно поклонился Меде. Она смеялась, и он потянулся вперед, коснулся ее руки, как будто хотел убедиться, что она настоящая. Хаким отвернулся.


‘Ты знаешь, Гас, что завтра мы атакуем Тарджил?’


‘Да’.


‘Вы понимаете, что для атаки на Тарджил мы должны спуститься еще ниже с гор?’


‘Да’.


‘Настоящие друзья курдов - это не человек, который приносит пулемет, или человек, который приносит снайперскую винтовку. Они и есть горы. И теперь мы оставляем наших друзей позади нас.’


‘Что мне делать в Тарджиле?’


‘В сумерках состоится брифинг, тогда вам все расскажут. Тогда, возможно, мне скажут.’


‘Да’.


‘Где ты был этим утром, когда ты ходил с Медой?’


‘Не спрашивай меня, потому что я не могу тебе сказать’.


Он увидел сияющее лицо русского среди плотно сжатых плеч мужчин и услышал голос Меды. Он видел обожание мужчин по отношению к ней, и солнечный свет играл на ее губах, которые в глубокой тайне поцеловали в щеку старшего иракского офицера. Ее руки выразительно поднялись высоко, и они пожали руку офицера.


Он сел на землю и начал разматывать рулон мешковины с корпуса винтовки, чтобы снова отвлечься от ее чистки.


Сержант сказал: ‘Я из Басры, майор, и со мной здесь мой младший брат и мой двоюродный брат. Нападут ли диверсанты утром? Хорошо, что вы здесь, майор, со своей винтовкой.’


Карим Азиз отвернулся от него. Он все еще был в шоке от масштабов заговора и изо всех сил пытался осознать то, что он видел. Его ноги болели после долгого дня ходьбы, но собака все еще прыгала рядом с ним. Темноту на улицах Тарджила нарушали пятна света от занавешенных окон или ставен и от костров, зажженных солдатами возле своих бункеров. Он видел блеск уверенности в глазах людей, стоявших позади сержанта, когда они заметили его измазанное краской лицо и тяжелую камуфляжную куртку, а винтовка балансировала на сгибе его руки.


Старик поспешил из тени, неся небольшую канистру с топочным маслом, затем увидел его и преградил ему путь.


‘Я сейчас в отставке, майор, но я был профессором экономического факультета Университета Мосула. Это мой дом. Моя жена умоляла, чтобы мы бежали на юг, я сказал, что армия защитит нас. Рад видеть вас, майор, с вашей винтовкой.’


Мужчина поцеловал его в щеку и, спотыкаясь, побрел дальше, в темноту. В последних лучах дня, прежде чем Азиз повернулся, он был недалеко от деревни Дарбантак – в четырехстах метрах от нее - и лежал на животе с собакой рядом с ним и наблюдал. Он видел ее – ведьму – однажды, но она была окружена толпой и быстро пересекала промежуток между рядом домов и командным пунктом. Он наблюдал, как пузатый европеец принес в деревню крупнокалиберный пулемет ДШКМ. Он заметил, как люди сидели тихими группами, как всегда делали мужчины за несколько часов до того, как они отправлялись в бой. Он увидел часть тела офицера у входа на командный пункт и наклонил голову, чтобы изучить местность, с которой должен был быть произведен выстрел. Он обнаружил на достаточной высоте, чтобы очистить крыши, царапину на склоне, оставленную овцами. Он вернулся назад, его разум был в смятении.


Бродя в одиночестве по улицам города, который подвергнется нападению на рассвете, сбитый с толку и обеспокоенный, мечущийся между крайностями лояльности и заговора, он, казалось, стал маяком, к которому тянулась надежда напуганных людей.


‘Вы мастер-снайпер, майор. На протяжении всего полка о вас и вашем мастерстве говорят. Багдад о нас не забыл, майор, если они послали вас и вашу винтовку. Стреляй в нее! Пристрелите ведьму.’


Если бы он сражался, он бы стрелял против заговорщика, к которому присоединился. Если бы он не сражался, он бы предал доверие тех, кто зависел от него. Он медленно шел через город, мимо позиций с мешками с песком и машин, которые были перегнаны через улицы, чтобы построить баррикады, прячась в тени и укрывая свои мучения.


У мужчины не было лица.


Он лежал, прислонившись к скале, но у него не было лица. Или он был в канаве, или вырыл туннель в укрытии, или вернулся на деревья, похороненный в тени… но никогда не было лица, которое придало бы этому человеку характер.


Собрание продолжалось.


Ему нужно было посмотреть этому человеку в лицо. Он не знал, было ли оно холодным или несло теплый юмор, было ли на лице милосердие или скупость. Он не знал, было ли лицо мужчины бородатым, усатым или чисто выбритым, было ли оно покрыто волосами, светились ли глаза безжалостно или добротой. Этот человек приехал на север, чтобы найти его и убить, и он не мог показать ему лицо.


Меда, разложив перед собой карту, говорила, а мужчины слушали.


Он не мог отвлечься от своих поисков лица. Утром мужчина будет ждать его. Он пришел на север, чтобы забрать одну жизнь. Гас не слышал ни слова из того, что сказала Меда. Ничто из того, что ему говорили, что он читал, что он испытал, не подготовило его к мрачной уверенности в том, что в этот момент мастер-снайпер готовился к утру.


‘Гас?’


Весь день ему удавалось отгораживаться от мыслей об этом человеке, но не больше.


Его, лемминга, тянуло к утесу, к Тарджилу, где его ожидала своего рода судьба.


Холод пробежал по его телу.


‘Гас, все в порядке?’


Кто бы сказал его дедушке, его отцу и матери? Кто бы сказал Мэг? Кто уберет с его стола? Кто бы сказал Дженкинсу? И остановились бы они на полигоне Стиклдаун, чтобы вспомнить его?


Меда рявкнула: ‘Гас, ты слушаешь?" Ты согласен?’


Он вонзил ногти в ладонь своей руки. Он тихо попросил, чтобы она повторила это еще раз, чтобы он был уверен, что понял.


‘Это битва против целого полка. Меня интересует нечто большее, чем то, что ты должен сделать.’


Хаким кисло взглянул на него. ‘Я объясню это ему позже’.


Когда совещание закончилось, и командиры разошлись веером в темноту, чтобы проинструктировать свою небольшую группу людей, Хаким пошел с ним. Ему рассказали о городе с населением в три тысячи душ, расположенном на плоской земле прямо под выступом холма. В центре города находилась самая большая мечеть, а рядом с мечетью находился полицейский участок, который был штабом полка механизированной пехоты.


‘Полк не был усилен, - говорит она. Она не говорит мне, откуда она знает.


Если она права, то там будет гарнизон из четырехсот человек, если она права.’


Гас рассказал ему о человеке без лица. Гас рассказал Хакиму, испуганному тем, что его прервали, о том, что сказал ему израильтянин, и он увидел, как в мусташаре закипает ярость.


‘Мы идем в ряд, потому что она так говорит. Мы не делаем ложный выпад влево, избегаем предсказуемого, затем атакуем справа. Наш маршрут - прямая линия, а по ту сторону линии находится Тарджил, где размещен полк. Они отстояли позиции. Завтра ты будешь лежать на животе. Вам разрешается задержаться. Что насчет мужчин, которым приходится пересекать открытую местность? Что из них? Сколько будет убито? Сколько человек проживет без рук, ног, глаз, яичек? Думай о ней, думай обо мне, думай о мужчинах, идущих против защищаемых позиций. Не смейте, мистер Пик, думать о себе.’


Гас опустил голову.


Колонна мужчин проходила через ворота деревни, нагруженная оружием. Он увидел их усталые, серьезные лица и задался вопросом, сколько из них выживут на следующий день.


Он нашел Омара у провода среди небольшой горы старых газет, который смешивал листы бумаги в металлической ванночке при свете фонаря.


Мальчик радостно улыбнулся ему.


‘Покажи мне’, - приказал Гас.


Омар радостно поднял смятую бумагу из ванны. Гас сомневался, что мальчик за свою короткую детскую жизнь когда-либо играл с папье-маше. В детстве ему было отказано. Вода стекала по рукам мальчика и на его боевую форму, и он поднял очертания мужской головы… Лицо было без черт.


‘Кот, мистер Гас – пока он сохнет, прежде чем мы его покрасим – расскажите мне о наблюдателе и коте’.


‘Майор Хескет-Причард хотел написать о важности наблюдателя. Он думал, что снайперу уделялось слишком много внимания, а наблюдателю - недостаточно.’


‘Я наблюдатель, поэтому я важен’.


‘Не перебивай. Я думал, ты хотел это услышать. Этот молодой лейтенант Королевского Уорикширского полка наблюдал за немецкой траншеей, которая, как считалось, была заброшена, и он увидел эту большую кошку. Это был панцирь черепахи, оранжевый, черно-белый, прекрасное упитанное животное, и оно сидело на мешках с песком, греясь на солнышке. Многие другие изучали этот участок траншеи, но лейтенант был первым, кто увидел кошку и осознал ее важность.


Крысы наводнили британские траншеи так же, как и немецкие. Лейтенант решил, что этот прекрасный кот мог принадлежать только старшему офицеру, по крайней мере майору, и его привели в траншею убивать крыс. Если кот принадлежал майору, то бункер, над которым грелся кот, должен быть командным пунктом. Лейтенант обратился к артиллерии, и на следующее утро был обстрелян из гаубиц, бункер был взорван, а все находившиеся в нем офицеры убиты. Это показывает важность хорошего наблюдателя, Омар… О, майор Хескет-Причард сказал, что кот выжил, он не был убит.’


‘Я думаю, что завтра, мистер Гас, многие будут убиты’.


Он посмотрел на высыхающие черты фигуры, которая к утру превратилась бы в нарисованное лицо.


Глава восьмая


При свете ураганного фонаря Омар намазал высохшее лицо красками, найденными в разрушенном школьном здании: серая, красная и белая для кожи лица, коричневая для усов и бровей, розовая смесь для губ, серая и голубая для глаз.


Когда краска застыла, Гас послал его найти шарф цвета хаки или оливково-зеленый, хорошую прочную палку и боевую рубашку. Мальчик исчез в темноте. Гас должен был спать, отдыхать и восстанавливать силы, которые ему понадобятся утром. Он задавался вопросом, спит ли Меда или Хаким. За проволокой, перед ним, ночь хранила свое безмолвие.


Пока мальчик корчил рожицу и пока он рассказывал ему, как ее нарисовать, он думал, что разыгрывается великая игра, но что он был лишь маленькой ее частью. Нарисованное лицо не принадлежало его врагу, оно было его собственным.


‘Итак, я нахожу снайпера..." - прогремел голос, затем последовал взрыв смеха. Гас оглянулся и увидел русского.


‘Мне сказали, что вы англичанин. Я кланяюсь английскому джентльмену.’


‘Чего ты хочешь?’


‘Чтобы скоротать ночные часы в обществе цивилизации’.


Гас зарычал: "Найди это где-нибудь в другом месте’.


‘Ты напуган?’


‘Я не боюсь’.


‘Позвольте мне рассказать вам, мистер джентльмен, о себе. Затем, когда вы выслушаете меня с английской вежливостью, я задам вам вопрос снова. Я из Волгограда, но тогда он носил имя нашего великого лидера, Сталина. Мне было два года, когда немцы вошли в Сталинград. Мой отец и мой дядя сражались там, моя мать была в подвалах со своим маленьким сыном. Это была битва без этикета или правил, борьба за выживание… Возможно, вы верите, что если эта битва закончится плохо, вы все еще сможете вернуться на зеленую приятную землю Англии. Моему отцу, моему дяде и моей матери не было пути к отступлению из Сталинграда. По ту сторону реки находилось пятнадцать тысяч солдат, чьей военной задачей было не допустить отступления – они расстреливали тех, кто отступал.’


‘Меня не интересует битва за Сталинград’.


‘Послушай меня. Поле битвы воспитало великих снайперов истории и отличный спорт для тех, кто наблюдал. Что бы вы предпочли увидеть: боксерский бой, гонку по стадиону, футбольный матч или двух мужчин с винтовками, охотящихся друг на друга? Спорт в Сталинграде состоял в том, чтобы наблюдать за поединками снайперов и делать на них ставки – полбуханки на русского, четверть плитки шоколада на немца. Лучшие из них были известны во всех своих армиях. Как только снайпер становился знаменитым, его выслеживал враг, который тоже был знаменитостью… И ты говоришь мне, что не боишься. Вы , мистер английский джентльмен, уже знамениты. Слухи распространяются здесь, как в Сталинграде. Полмиллиона человек на третьем месяце битвы наблюдали за смертельной схваткой двух лучших снайперов.’


‘Ваша история для меня не имеет отношения’.


‘Ты знаменит. Мужчина придет, потому что он слышал о вашей славе. Великая дуэль была между майором Конингсом и Василием Зайцевым. Зайцев был охотником с Уральских гор, который убил триста немецких солдат в битве за Сталинград.


Конингс, майор, возглавляющий снайперское отделение Школы пехотной тактики в Вунсторфе, был доставлен самолетом в бой из Берлина, чтобы восстановить равновесие между смертями.


‘Сталинград был поворотным сражением войны, мистер английский джентльмен. Можно сказать, что это был поворотный момент в истории века, но в самой точке его опоры была дуэль между Зайцевым и Конингсом.’


‘Да ладно, как это закончилось?’ Рядом с ним мальчик завязал шарф вокруг головы из папье-маше, воткнул палку ему в горло и застегнул тунику на шее.


Рыбинский улыбнулся. ‘Ты делаешь лицо на бумаге – старая тактика. Целую неделю Зайцев находился рядом с тем местом, где были застрелены его друзья, Морозов и Шейкин, смотрел и ничего не видел. Зайцев взял с собой Куликова в качестве наблюдателя, но они не смогли определить позицию Конингса. На седьмой день четвертой недели месяца после того, как Конингс прибыл в Сталинград, Куликов увидел вспышку от осколка стекла в развалинах ничейной земли – телескопа или прицела на винтовке, – но они не могли видеть Конингса. Они использовали старую тактику, такую же старую, как и та, которую используете вы. Куликов поднял свой шлем на палке. Возможно, Конингс устал, возможно, ему было неудобно, возможно, он хотел отлить, но он допустил ошибку и выстрелил в шлем. Если бы шлем только откинулся назад, Конингс не выдал бы себя – но Куликов закричал, как будто его ударили.


Ошибка Конингса заключалась в том, что крик пробудил его тщеславие. Он думал, что убил Зайцева. Он поднял голову, чтобы увидеть свой успех. Это было все, что нужно было Зайцеву… Вы напуганы тем, что не знаете, кто вы - Зайцев или Конингс?’


Гас заставил себя подняться. За его спиной послышался гул голосов, звуки взводимого оружия и визг колес, на которых стоял тяжелый пулемет.


Он сказал: ‘Извините, мистер Рыбински, но я не хочу придавать себе такого значения’.


"Он там?" - спросил я. Майор Конингс прибыл из Берлина?’


Гас тяжело вздохнул. ‘Да. Да, он путешествовал. Если ты останешься здесь, у тебя будет место на трибуне.’


Гас и Омар присоединились к огромной молчаливой колонне, удаляющейся в ночь, и далеко впереди них горело яркое пламя.


Майор Азиз сидел в дверном проеме перед магазином скобяных изделий. Дверь позади него, как и все остальные двери в городе, была заперта на засов.


Он посмотрел на улицу перед собой: как и любая другая улица в городе, она была забаррикадирована и пуста.


Он сидел, положив винтовку на колени, кормил печеньем свою собаку и ждал.


Кен Уиллет взял ключ, который ему передали.


Мисс Мэннинг уперлась ягодицами в очищенный стол. Ее руки были скрещены на груди, и она вызывающе оглянулась на источник тирады, которая была прервана на короткое время, чтобы предложить ключ.


‘Я не знаю, какое давление вам, людям, призракам и кому бы то ни было, приходится терпеть, но если вы думаете, что к тому времени вы уже устали, тогда попробуйте провести здесь полдня’.


Вокруг очищенного стола звонили телефоны, и две женщины пытались остановить волну хаоса. За пределами офиса, на широком асфальтированном дворе, гигантские грузовики с прицепами заводились и маневрировали по направлению к главным воротам. Каждый раз, когда дверь офиса открывалась на громкий вопрос водителя, владелец прерывал свою лекцию мисс Мэннинг. Уиллет отпер дверцу сейфа и потянул ее назад.


‘Если бы он был здесь, прямо сейчас, Гас бы позаботился о гамбургской партии, которая под угрозой срыва, потому что чертовы немцы подали неправильную таможенную декларацию – нельзя опаздывать, потому что грузовик должен вернуться, разгрузиться, затем быть в Бирмингеме, чтобы забрать оборудование для Милана – а в Милане на заводе не хватает времени, потому что у них нет этого оборудования, и я нахожусь на штрафе, если не уложусь в график. У меня двое водителей заболели гриппом, настоящим, без пропусков, но я перетасовываю остальных, чтобы не пострадал наш контракт с супермаркетом. У меня еще один грузовик с дороги с неисправностью коробки передач, скоропортящиеся продукты, которые нужно вывезти из Барселоны, три грузовика в очереди в Дувре, потому что чертовы французы бастуют ... и пустой чертов стол, за которым должен сидеть мой менеджер по транспорту.’


Уиллет достал бумаги из сейфа, аккуратно сложил их рядом с коленом и начал читать.


‘Я могу владеть этим чертовым местом, грузовиками, владеть чертовым овердрафтом, но я не управляю этим офисом. Был бы в больнице с коронарным инфарктом, если бы пришлось. Гас управляет этим – или управлял им до трех недель назад. Он сказал, что хочет поехать в Турцию с одним из водителей. Это распродажа запасных частей к сельскохозяйственному оборудованию и возвращение джинсов. Сказал, что хотел лучше понять проблемы водителей, но он не вернулся с джинсами. В Анкаре он разгрузил себя… Бог знает, что он задумал, потому что он спрятал под сиденьем снаряжение, которое не было показано таможне. Он сказал водителю, что сам доберется домой. С тех пор я его не видел и не слышал о нем.’


‘Что это была за передача?’ - Решительно спросила мисс Мэннинг.


Уиллет, лежавший на полу с бумагами, мог бы ответить.


Владелец отрезал: "Это был рюкзак, - сказал водитель, - и длинная сумка для переноски. Водитель сказал, что он был замаскирован. Это было контрабандой, так что одному Богу известно, что в нем было. Если бы таможня нашла это, Христос… Не сказал, куда он направляется, как долго он будет. Наименьшая из моих проблем прямо сейчас. Мои проблемы - это давление, и здесь нет чертова менеджера по транспорту, чтобы их уладить.’


‘Он хорош в своей работе, не так ли?’


Уиллет, перебирая бумаги, просматривая их в быстром темпе, не думал, что она понимает свою способность насмехаться над вопросом.


"Ты хорош в своей работе?" Если ты хоть вполовину так же хорош в своей чертовой работе, как он, то мои налоги потрачены не зря. Конечно, он чертовски хорош. Давление его не смущает, в отличие от меня.


От чертового Эдинбурга до Истборна, от Кардиффа до Кельна могут быть провалы, и он их впитывает. Я не получаю истерик или криков от Гаса, я разбираюсь с просчетами. Он не обзывает девушек, не кричит на водителей. Он сидит там, где твоя задница, и сортирует это. Он делает это самостоятельно. Спокойствие – как раз то, чем я не являюсь… Так что, не лезь ко мне на рожон и предоставь мне разбираться с этой неразберихой на дороге.’


В самом низу бумаг на полу лежала шестнадцатистраничная цветная рекламная брошюра.


Уиллет сунул его в свой портфель и вернул остальные бумаги в сейф, захлопнул дверцу и повернул в ней ключ.


Владелец не проводил их. У каждого уха у него было по телефону, секретарши пытались привлечь его внимание, а водитель и перепачканный маслом механик маячили у него за плечом. Уиллет последовал за мисс Мэннинг из унылого маленького офиса, и они оставили позади беспорядок и девчачьи календари, разосланные шинными компаниями.


‘Какой ужасный человек’, - сказала она.


‘Платит налоги, не так ли, с наших зарплат?’


Она одарила его диким, презрительным взглядом. Он задавался вопросом, как она выживет в беспощадном мире частного предпринимательства. Они остановились, когда мимо них проехал джаггернаут. Резкий запах дизеля просочился ему в нос.


‘Мы зря тратим время", - сказала она. ‘Мы тратим их на чертову идиотку с желанием умереть’.


‘Ты ошибаешься’.


‘Неужели? Тогда просвети меня.’


Они шли к ее машине.


Уиллет сказал: ‘Мы не тратим наше время впустую. Мы оцениваем возможности Пика как снайпера. Это то, что нам было поручено сделать, и это то, что мы делаем. Мы учимся. Мы пока не знаем, каковы эти возможности. Если у него нет этих способностей, тогда да, он чертов дурак, которого убьют. Если они у него есть, горизонты меняются.’


Насмешка вернулась. ‘Один человек? Ни за что.’


Они были у ее машины. Уиллет встал перед дверью, блокируя ее.


Снайпер может изменить ход сражения – ни у одного другого солдата нет такого влияния.


Я расскажу вам, на что способен снайпер. Маневр размером с бригаду, на котором я присутствовал на равнине Солсбери


... аббревиатура - TESEX, это упражнение по тактической оценке и симуляции. Все оружие способно стрелять лазерным лучом, и у каждого человека на форме есть устройство, которое регистрирует лазер. Винтовка стреляет лазером, и если происходит попадание, устройство издает звуковой сигнал. Со мной до сих пор? Бригадный генерал, летчик высокого полета, отвечал за атакующую часть учений, планировал их неделями, возможно, месяцами. Обороняющиеся силы, которыми командовал полковник с должным чувством юмора, выдвинули снайпера вперед к командному пункту бригадира. Это должны были быть трехдневные учения, и бригадный генерал думал, что это повысит его до генерал-майора. Через пять минут первого из трех дней снайпер “застрелил” бригадира. Старый звуковой сигнал пошел


... все планирование выброшено из окна, все надежды на повышение отброшены. Бригадир закричал: “Это не может случиться со мной”, но диспетчер-наблюдатель сказал ему, что это могло случиться, и так оно и было. Он кричал и спорил, но это ничего не меняло. “Вы знаете, кто я?” было его последним броском, и диспетчер-наблюдатель сказал ему: “Да, вы пострадавший, и вас отправят в мешок для трупов, сэр”. Атака провалилась.’


Он отступил в сторону. Она отперла дверь.


‘Это нелепая история – просто мужчины, играющие в детские игры’.


‘Настоящая война, это та же игра. Это то, чего он может достичь, если он достаточно хорош, вот почему Пику стоит поучиться. Не унывай, все выглядит радужно: мы собираемся провести день на море.’


"У вас есть что-нибудь, о чем я должен знать?’


Они оба слишком долго были в профессии, чтобы устраивать ритуал ухаживания, как павлин и курица; они не стали бы тратить время друг друга.


‘ Что ты ищешь? - спросил я.


Айзек Коэн лежал в ванне, его дряблый живот выступал из моря мыльной пены.


Каспар Рейнхольц видел, как приземлился вертолет, как это всегда случалось в это число месяца, смотрел через окна своего офиса, как человек из Моссада шел из американских жилых помещений в баню с полотенцем через руку. Израильский диспетчер прибудет в Инджерлик в ближайшие полчаса, и тогда Коэн будет вне досягаемости.


‘Женщина, аванс, все, чего у меня нет’.


‘Они взяли Дарбантак’.


‘Я так и думал, что они так и сделают’.


‘И не взваливали на себя бремя заключенных’.


‘Предсказуемо’.


‘Прямо сейчас они бьют по Тарджилу’.


‘Об этот орех можно сломать зубы’.


Если бы их хозяева в Лэнгли или Тель-Авиве знали о контактах между Исааком Коэном и Каспаром Рейнхольцем, был бы немедленный приказ прекратить их. Отношения между Моссадом и Агентством были омрачены подозрительностью. Но это было достаточно сложно на поле боя, не позволяя препирательствам их хозяев помешать случайному обмену информацией.


‘Тарджил не получил подкрепления’.


‘Об этом позаботились’. Рейнхольц лениво присел на сиденье унитаза рядом с ванной.


Понимающая улыбка Коэна стала шире. Он провел губкой по своей груди. ‘Бронетехника не выдвинулась из Киркука’.


‘Расскажи мне что-нибудь новенькое’.


‘Это будет трудный бой в Тарджиле, Каспар, со свежими доспехами или без них".


‘Она должна пройти через Тарджила, или она умрет в воде. Чтобы начать большую игру, она должна пройти весь путь до Киркука.’


‘Это большая игра – я тебя слышу?’


‘Говорю это откровенно, Айзек, настолько серьезно, насколько это возможно. Это она, бронетехника и снайпер?’


‘Он казался хорошим парнем, снайпер, я встретил его’.


‘Я так не думаю, Айзек. Я не говорю о парне в колонке – я тоже с ним встречался.


Это очень конфиденциально. В Багдаде есть снайпер...’


- У тебя есть имя? - спросил я.


"Это очень деликатная информация конфиденциального характера. Я хотел бы поделиться этим, но ...’


Израильтянин пристально посмотрел в глаза американцу. ‘Aziz? Майор? Багдадский военный колледж?


Главный инструктор по снайпингу? Майор Карим Азиз? Извини, Каспар, его нет в Багдаде. Его перевели в Пятую армию три дня назад. Это важно? Я бы не хотел портить тебе день, но разве это не меняет твой план?’


Американец раскачивался на сиденье унитаза. Его руки поднялись к лицу, как будто он хотел отгородиться от новостей. Его тело тряслось. Он встал, бросил полотенце израильтянину, чтобы тот поймал, и направился к двери ванной, его щеки были пепельного цвета.


‘Ты мог бы просто сказать, Айзек, ты испортил мне день. Ты здорово облажался.’


Коэн уставился на краны, услышал, как открылась, затем закрылась дверь, и задался вопросом, не разваливается ли первая часть большого плана. *** Для Гаса это был простой удар. Любой из любителей воскресным утром на стрельбище Стиклдаун мог бы нанести удар.


За час до рассвета он последовал за Омаром к дому, который стоял в стороне от дороги, ведущей в город. Там было пусто, но свет горел, на столе все еще стояла еда, а игрушки валялись на кухонном полу. Дверцы шкафа наверху были открыты. Он думал, что отец, наконец, решился на побег после того, как детей уложили спать, и что родители лихорадочно упаковывали все, что могли унести с детьми, в машину.


Он поднялся по лестнице, ведомый Омаром, и втиснул голову из мятой бумаги в угол окна главной спальни, чтобы казалось, что черты лица смотрят на город, и положил бинокль на подоконник непосредственно под головой.


Они отодвинули крышку потолочного люка и взобрались на стропила. До рассвета он сдвинул черепицу с крыши для огневой позиции, затем снял вторую черепицу для телескопа, которым будет пользоваться Омар.


Гас смотрел вниз, на поле боя, окутанное серым туманом. Когда он рассчитался, он сказал Омару выбить еще минимум пятнадцать плиток и услышал, как они бешено заскользили вниз, в желоб.


Дом, который он выбрал, был расположен на обширном участке. Земля была уже вскопана и пропахана, и первые овощи проросли. За низкой проволочной изгородью, у которой лежали детские велосипеды, был сад следующего дома, у которого была более низкая крыша. В сотне ярдов дальше по дороге грузовик был перевернут поперек, как баррикада. Затем дома образовали тесно расположенные улицы, а над ними возвышались минареты и унылый оштукатуренный фасад полицейского участка, увенчанный коммуникационной тарелкой. Перед полицейским участком, где дорога расширялась, была еще одна баррикада из трех перевернутых автомобилей.


Он прицелился. Дистанция была четыреста ярдов. Сигнальная ракета была выпущена из-за их спин, описала дугу над крышей, затем взорвалась над первой баррикадой.


Гас выстрелил.


Тарелка связи на крыше полицейского участка развалилась, и ее каркас разрушился.


Он ждал.


Это было так, как если бы он бросил перчатку в грязь на пути своего противника или ударил его по лицу.


Хлопья краски и металлические осколки упали на него, когда тарелка была сбита.


На крыше полицейского участка был парапет высотой по пояс, но на двух углах были более высокие огневые точки из мешков с песком, которые прикрывали дорогу в город и две баррикады, блокирующие ее. Азиз выбрал центральную точку стены, обращенную к дороге, и, когда он лежал на животе, ему было видно через канаву с дождевой водой. Самый дальний дом от него, вдоль дороги, был в поле зрения Драгунова.


Он услышал треск, а секундой позже глухой удар. Огневая позиция находилась между 350 и 450 метрами от него. Сначала, по дороге, он рисовал в уме футбольные поля и сосчитал четыре. На расстоянии прицеливания было два дома, ближайший был ниже, и он не верил, что предложил высоту, чтобы преодолеть парапет и все еще попасть в тарелку связи. Он начал изучать следующий дом. Он возвращался из оврага, не представляя собой никакой цели. Он произвел дальнейшие вычисления по вертикальным линиям в сетке прицела, которые были эквивалентны росту человека среднего роста, затем пересчитал рост человека в высоту окна. Размер окон подсказал ему, что дом находится в 400 метрах от него. Не было другого здания достаточной высоты, из которого мог быть произведен выстрел по тарелке связи.


Он увидел нарисованную голову и бинокль.


Он насчитал семнадцать отверстий в кровле, где была сорвана черепица.


Его глаз не отрывался от прицела, а палец с бесконечной нежностью оставался на спусковом крючке Драгунова, и он тихо заговорил с собакой.


‘Он говорит нам, что знает, что мы пришли охотиться на него. Может быть, ему сказали американцы или сионисты, может быть, они услышали это по радио. Он хочет, чтобы я знал, где он. Ты находишь это странным, маленький человек? Это старая игра. Вы устанавливаете фиктивную цель, и снайпер стреляет в нее, а затем вы ищете его и убиваете. Очень старый, и даже не очень хороший руководитель. У него нет достаточного уважения к нам...’


Пулеметы по обе стороны от него начали стрелять. Битва началась. На краю круга его оптического прицела были видны первые бегущие и ползущие колонны людей, приближающиеся к самой дальней баррикаде. В ответ раздался раскат грома, повторявшийся снова и снова, из тяжелого пулемета, и большие куски отлетели от парапета стены. Если бы Азиз немного сместил прицел, среди колонн были бы отличные мишени, но его взгляд был прикован к семнадцати отверстиям в крыше дома.


Он мог видеть, как люди за баррикадой снуют между разными позициями для стрельбы.


Два пулемета с крыши полицейского участка стреляли поверх баррикад на дороге, лениво пробегая трассерами, которые погибли среди двух колонн пешмерга, прижавшихся к канавам по обе стороны от асфальта.


Для Гаса было бы легко выбить пулеметные расчеты на крыше полицейского участка или разрушить оборону передней баррикады. Он придержал свой огонь. Он искал снайпера среди крыш и окон, высоких точек полицейского участка и минаретов, куч щебня и мусора у дороги. Он видел, как падали люди, некоторые с секирами, некоторые корчась, в атаке на баррикаду. Он увидел, как люди, с которыми он ходил бок о бок, ел, мылся, спал рядом – мужчины со знакомыми лицами - встают и взрываются отступают на стрельбу из-за баррикады, затем вскидывают руки, как беспомощные идиоты, и сдаются. Он увидел ее… На голове у нее была бандана из рваной ткани, чтобы уберечь волосы от глаз, к телу были привязаны гранаты, и она несла штурмовую винтовку. Она выбралась из правого кювета и, пригибаясь, побежала через дорогу к другой стороне, по которой велся наиболее интенсивный огонь. Она нырнула в канаву, где были прижаты мужчины. Он увидел, как она схватила двоих, троих за рубашки и толкнула их вперед. Она перешагнула через тех, кто упал в канаву, и тех, кто размахивал руками в агонии.


Он наблюдал, как Меда, дрожа, бросилась к баррикаде, и стрельба ослабла. Он видел, как солдаты сломались. Снова и снова ее рука взмахивала над головой, призывая колонны двигаться вперед. Гас мог бы застрелить нескольких бегущих солдат, целясь им в спины, но вместо этого он искал позицию снайпера.


Битва велась вокруг него, но майор Карим Азиз не играл в ней никакой роли.


Это было под ним, рядом с ним, но его внимание было сосредоточено на доме. Он смотрел на грубую голову в верхнем окне и просматривал недостающие плитки, которые были разложены на разной высоте по всей длине крыши. С его возвышенности, защищенной парапетом, было много целей, которые он мог бы поразить. На таком расстоянии он мог бы уничтожить достаточное количество пешмерга, чтобы замедлить, если не остановить, продвижение. Он был пойман в ловушку навязчивой идеей найти и убить противостоящего ему снайпера. Он мог бы открыть прикрывающий огонь по солдатам, которые отбежали от самой дальней баррикады. Ход битвы был смутно виден ему в нижней части дуги обзора через его оптический прицел. Собака дрожала у его ноги. Ему было комфортно внутри себя. Если бы он дал прикрытие, он бы выдал свою позицию. Он наблюдал за домом, ожидая шанса, пока концентрированная ярость росла под ним.


‘Ты не собираешься стрелять?’ Омар закричал.


‘Обыщите крыши и не показывайтесь’, - пробормотал Гас.


Через увеличение оптического прицела он наблюдал за крышами. Солнце поднималось у него за спиной, и он надеялся, что его низкая линия отразится от стекла прицела винтовки, линзы телескопа или бинокля. Внизу, через дорогу, сгущался дым от пожаров, начатых трассерами, но над этим серым ковром крыши, где мог занять свою позицию снайпер, были видны отчетливо. Стрельба была какофонией шума, но Гас наблюдал за крышами.


‘Когда ты будешь стрелять?’


‘Если я увижу его, я выстрелю, но не раньше’.


Он знал, что линия обороны проходила у дальней баррикады. В моменты, когда его концентрация ослабевала, он видел солдат, толпящихся за машинами и в дверных проемах, но он вырезал их, потому что они отвлекали. В некоторые дни, когда он стрелял на стрельбище Стиклдаун, а не на крупных собраниях, на которых вручались серебряные ложки, вокруг него слышались болтовня и смех, отвлекающие внимание, но он научился игнорировать их и концентрироваться только на собственной стрельбе.


‘Ты должен стрелять!’ Омар закричал.


‘Все дело в терпении", - тихо сказал Гас. ‘Его терпение и мое. Проигрывает тот, чье терпение иссякает первым.’


Он наблюдал за дымовыми трубами, телевизионными антеннами и спутниковыми тарелками, окнами, которые были слегка приоткрыты, плоскими крышами и зубчатым парапетом верхней части башни мечети. Он увидел ее, мимолетно, сквозь дымовую завесу в нижней части своего


"оптический прицел", вынырнул из бокового переулка, чтобы бросить гранату в сторону баррикады, но затем его взгляд переместился в сторону и скользнул обратно, чтобы осмотреть крыши и окна, залитые ярким солнечным светом.


‘Если ты не выстрелишь, это сделаю я!’ Омар закричал. Гас проигнорировал его.


Он мог бы разрушить оборону баррикады, мог бы расстрелять солдат, которые, пошатываясь, двинулись к дальней стороне баррикады с коробками свежих боеприпасов, мог бы свалить солдата, который поднялся и выстрелил с бедра, когда Меда совершала свою последнюю атаку, окруженная своими людьми, на перевернутых машинах. Выстрелить означало бы предать свою позицию. В его сознании не было конфликта. Он понял, что мальчик бросил его. Он не отрывал глаз от оптического прицела, но он потянулся рукой к спусковому крючку и почувствовал пустоту.


Затем его рука коснулась выброшенного телескопа. Он думал, что очень ясно и разумно объяснил мальчику, почему тот не выстрелил. Затем он снова сел, чтобы возобновить свои часы. Он видел, как волна людей разбилась о баррикаду, но снайпер по-прежнему не показывался.


Сопротивление на баррикаде рухнуло. Дым клубился вокруг него. Теперь его тело чаще всего было забрызгано пылью и обломками разрушенной бетонной стены, за которой он укрывался. Он увидел движение у двери дома, и прицел его винтовки переместился вбок, чтобы скрыть его. Удобный момент настал, улыбка заиграла на его лице. Его палец лег на спусковой крючок. Майор Карим Азиз выругался в отчаянии. Мальчик замешкался в дверном проеме, затем побежал к канаве и дороге. Он был немногим больше ребенка и носил штурмовую винтовку. Он почувствовал прилив гнева, когда его цель возвращаемся к окнам дома и семнадцати отверстиям в крыше. Линия его глаз снова переместилась, от прицела, поверх ствола Драгунова, к атаке на баррикаду под ним. Тогда он понял судьбу битвы, в которой он не принимал участия. Когда баррикада падет, начнется последняя борьба – за полицейский участок. Ему оставалось так мало времени. Он крикнул пулеметному расчету справа от себя, чтобы тот открыл огонь по дому, снес крышу, спугнул ублюдка. Он наблюдал за крышей и верхним окном, где была видна голова, и ждал, когда разрывная пуля ударится о черепицу, сдвинет ублюдка с места ... и он ничего не увидел. Он ждал. Он снова кричал, сердитый из-за того, что его приказ не был выполнен, он повернул голову. Пулеметный расчет был мертв, кровь из их тел стекала маленькими сливающимися струйками. Он услышал оглушительный грохот выстрелов из крупнокалиберного пулемета, стреляющего по главным воротам полицейского участка. Они умерли рядом с ним, а он не заметил.


Улицы по обе стороны от полицейского участка были заполнены карабкающимися гражданскими лицами в отчаянном бегстве, которые несли свертки, мешки или баулы, а некоторые тащили за собой детей.


Он закинул рюкзак за плечи и пополз к дальней стороне крыши, где железная лестница вела вниз, на автостоянку.


Он увидел командира полка, которому поручено защищать город.


Двор был затянут удушливым дымом от двух бронетранспортеров и пяти джипов. Офицер тяжело бежал к переднему джипу, который стоял перед открытыми воротами двора, нагруженный своими упакованными сумками, под мышкой у него болтался свернутый ковер.


В джипах уже были заместитель командира, офицер по операциям, офицер разведки, офицер по политическим вопросам, еще сумки, еще ковры и картины.


Он поднял винтовку, когда очередь рванулась вперед, и прицелился в жесткие подстриженные волосы на затылке командира, в потное пятно между лопатками, и выстрелил.


Мужчина тяжело опустился на сумки и свернутый ковер, и джип скрылся за задними воротами двора. Он выбросил использованную гильзу, взял собаку и быстро спустился по лестнице в пустынный двор.


Стрельба прекратилась.


Гас поднялся из положения лежа и начал массировать затекшие ноги.


Меда была на вершине баррикады, балансируя своим весом на двери центрального вагона, и снова, как и раньше, она ударила кулаком по воздуху. Он задавался вопросом, сколько раз ее видели поверх открытого прицела оружия солдат, сколько раз они стреляли в нее и, каким-то образом очарованная, она сбежала. Она была символом, она была ведьмой.


Мужчины пронеслись мимо нее и рассыпались веером по улицам по обе стороны от полицейского участка. Гас задержалась на огневой позиции и смотрела, как Хаким протянул руку и заставил ее опуститься.


Пока он медлил, он ненавидел себя. Он ждал, готовый стрелять, потому что снайпер на крышах или в окне верхнего этажа все еще мог стрелять по ней и выдать свою позицию. Но она была внизу, в безопасности и под защитой баррикады.


Он начал собирать свое оборудование и телескоп, который оставил мальчик.


Он видел ее.


Он мог бы стоять на пороге, схватить упаковочный ящик из магазина, стрелять поверх голов убегающих горожан, поверх пустоты улицы позади них и поверх пешмерга за этой пустотой. Он мог бы ударить ее, когда она стояла на баррикаде из машин.


Он мог бы убить ведьму.


И все же он не подумал об этом. Он знал, что, если бы он выстрелил, все оружие в руках пешмерга было бы направлено против него и против бегства беззащитных в отместку. Он присоединился к нарастающей панике побега.


Он был поглощен приливом, его унесло вперед. Он прижимал собаку к груди. Он уже был в отчаянном бегстве раньше, и ему не нравился беспорядок. На перевале Мутла у города Кувейт и на мосту через реку Тигр, когда американские танки были позади них, а самолеты кружили над ними, он бежал, спасая свою жизнь. Единственный выстрел, его вклад в битву, не вызвал у него чувства вины. Боль, глубокая и личная, заключалась в том, что его ожидание не было вознаграждено… Он был за пределами города и среди колонны гражданских лиц. Он опустил собаку на землю, чтобы она могла бежать рядом с ним.


Он видел разочарование и гнев на лицах окружающих его людей и не мог сказать им, зачем он жил, почему они не должны были верить в него, или где он был со своей винтовкой.


В ней светился триумф. ‘Мы тебя не видели, не слышали тебя’.


Он тупо сказал: ‘Я искал их снайпера...’


‘Что? Это шутка?’


‘Если бы я выстрелил после того, как попал в тарелку, я бы выдал свою позицию их снайперу.


Я ждал, когда он совершит ошибку и ...’


‘Что бы ты ни говорил, но убедись, что ты его почистил, Гас. Произойдет замятие, потому что он не был очищен. Ты был нам нужен, так что убери это.’


Он отошел от Меды и обогнул баррикаду из машин. Тела были прижаты друг к другу, солдат и пешмерга, сцепились друг с другом, как будто последняя битва за баррикаду была рукопашной. Вонь была от вскрытых внутренностей, пролитого топлива и выброшенных патронов. Хаким убирал коробку "Джозефус", которая блокировала радио после того, как была выбита тарелка связи.


"Почему ты не стрелял?" Была ли неисправность? У нас по меньшей мере сотня пострадавших. Я ждал, когда ты выстрелишь – ты мог бы спасти стольких наших жертв.


Вы не должны винить себя. Неисправность может возникнуть у любого.’


Он зашагал дальше от Хакима, проклиная свои низкие ожидания. Он направился к покосившимся воротам перед полицейским участком. Слева был вход, наполовину заблокированный телегой, в оглоблях которой все еще был мертвый осел, и увидел кучу тел в форме позади телеги, затем внезапное движение, как будто крыса потревожила мешки с мусором. Это был Омар. Гас наблюдал, как мальчик сновал по телам и методично воровал с них. Сначала золотая цепочка, сорванная с шеи, затем кольцо, сорванное с пальца, затем бумажник, выхваченный из внутреннего кармана, с него стерли кровь и изъяли банкноты, браслет, сорванный с запястья.


Гас шагнул вперед.


Он перешагнул через мертвого осла и втиснулся между тележкой и стеной, и он пнул так сильно, как только мог. Он почувствовал, как ударная волна прокатилась от ботинка до бедра. Он оттолкнул Омара от тел, и мальчик съежился. Он ударил его прикладом своей винтовки. Мальчик прижался к стене, и блеск добычи был виден в его руках, которые были прижаты к лицу. Снова и снова, жестоко, Гас избивал мальчика прикладом винтовки. Он залил кровью лицо мальчика, из его лба и глаз.


Из носа мальчика текла кровь, запотевшая в прядях его усов.


Омар прокричал сквозь свои руки: ‘Наконец-то вы нашли, мистер Гас, работу для вашей винтовки.


Теперь ты храбр со своей винтовкой.’


Он оставил мальчика у стены и пошел дальше в город.


Азиз оглянулся.


Позади него была большая беспорядочно растянувшаяся колонна выживших, мужчин, женщин и детей, гражданских лиц и солдат, а еще дальше были мешки и свертки, брошенные под ярким полуденным солнцем.


Он вспомнил, как в девятнадцать лет впервые отправился на войну. Его подразделение механизированной пехоты при поддержке двух бронетанковых дивизий вышло из Иордании и перешло границу, чтобы поддержать потрепанные сирийские танки в их борьбе за выживание против сионистов. Они отправились с большими надеждами, преисполненные уверенности, и сионисты нанесли по ним удар в деревне Кфар-Шамс. Скорчившись за тонкими стенками своего бронетранспортера, он был свидетелем кровавого поражения в бою. Они прихрамывали домой, в Багдад. Его отец встретил его в казармах. Девятнадцатилетний парень ощутил запах поражения, но его отец провозгласил, что они были национальными героями, которые спасли фланг сирийской армии и защитили Дамаск от захвата. Это было то, что радио сказало людям, но он знал реальность катастрофы. Тогда подросток Карим Азиз не нес никакой ответственности.


Он направился к бригаде на перекрестке. *** Они были освободительной силой, но никакие толпы не приветствовали их с тротуаров.


Пешмерга, объединяясь в банды, выбивали двери домов, срывали ставни с витрин магазинов, забирали все, что могли унести, и разбивали то, что им приходилось оставлять после себя.


В них не бросали цветов из окон верхнего этажа.


Он не видел Меду или Хакима. Он думал, что они будут далеко за баррикадами, где они ничего не увидят, ничего не услышат, ничего не узнают о том, как волна свободы обрушилась на город Тарджил.


Не размахивали флагами или шарфами.


Мужчину, который боролся, вытащили из его дома, бросили в уличную грязь и вылили ему на голову канистру из-под бензина. Была вспышка пламени зажигалки, когда Гас повернулся и пошел прочь, как лунатик. Он повернулся спиной к испепеляющей смерти агента тайной полиции.


Мужчина, информатор, подбросил ноги в воздух. Петля на его шее была привязана к железной скобе над его магазином. Ботинок пронесся по дорожке, когда мужчина пнул его, а его женщины наблюдали за этим с молчаливой, угрюмой ненавистью. Гас не стал дожидаться, чтобы увидеть предсмертную агонию.


Он прошел прямо через город. Все в нем было возмездием и местью. Далеко впереди была пустая дорога, которая тянулась до горизонта, где небольшое облако пыли отмечало продвижение колонны беженцев. Он сидел у стены, и солнечный свет играл на его лице. Он закрыл глаза, чтобы забыть то, что он видел.


Глава девятая


Она была одна, без друзей, далеко от дома.


Она села на капот пикапа и стала ждать. Она была зла, винила зуб - правый верхний коренной – был усталым и горячим. Сара редко испытывала жалость к себе, но в тот день она это сделала, и зуб усугубил ситуацию. Доктор сидел в тени своего пикапа, припаркованного позади ее, читал книгу в мягкой обложке, надев наушники Walkman на голову, и ни черта не составлял из себя компанию. Она бы не доверила ему свой зуб. Две медсестры, местные женщины из Эрбиля, находились в кабине третьего пикапа, отгоняя мух и слушая плачущего певца на радио Багдад. Джо Дентон, угрюмый маленький попрошайка, был в миле вверх по дороге, но то, что он сделал, заставило бы любого чертова человека скиснуть. Ее телохранители и переводчик были под деревом у дороги и спали.


Она была неудачницей, потому что достигла маленькой, черт возьми, части ничего. Сара не смогла бы правдиво сказать, что за время своего пребывания в северном Ираке она изменила жизнь ни в одной из общин, с которыми она работала. Когда она уйдет, когда они найдут другого высокопринципиального сумасшедшего на ее место, о ней забудут через день. Ее собственные высокие принципы давным-давно были выбиты из нее. Постройте школу, наполните ее детьми, назначьте учителя – месяц спустя школа наполовину пуста, потому что чертовы отцы из каменного века не разрешают девочкам получать образование. Постройте клинику, оборудуйте ее, назначьте медсестру - три месяца спустя лекарства были украдены для продажи на черном рынке, а медсестру купило агентство ООН, заплатившее более приличные деньги.


Бюджет ее благотворительной организации "Защити детей" составлял два миллиона фунтов стерлингов, выделяемых на нужды северного Ирака, и большая его часть шла на оплату чертовых бездельников-телохранителей, которые следили за ней, ее коллегами, складом, офисами и виллами в Эрбиле и Сулеймании. И, черт возьми, они ни за что не отдали бы свои жизни, чтобы защитить ее, если бы она стала мишенью иракцев или напала на ага. Все это было кровавым месивом.


Прибыло подкрепление, выгруженное из колонны грузовиков, и отправилось вверх по склону к линии исчезающих хребтов. Сара ничего не знала об оружии до того, как приехала в северный Ирак. Полицейские носили дома пистолеты в кобурах на бедре, а на плечах у солдат игрушечного городка перед дворцами в Лондоне, где она работала помощницей по хозяйству в течение шести месяцев. Теперь она знала об оружии. Она могла бы перечислить названия, калибры и качества всего оружия, которое было доставлено подкреплением по склону холма. Она также видела, на что способно такое оружие. Произошла серьезная битва – она знала, потому что до ее клиники дошел слух, что ей следует снова отправиться к месту встречи, чтобы встретиться с пострадавшими. Если так много подкреплений продвигалось вперед, более крупное сражение было чертовски вероятным.


Предыдущим вечером мясо было жестким, жилистым. У нее болел зуб. Она могла бы, с Божьей помощью, только ослабить его; она могла бы, с ее проклятой удачей, расколоть начинку.


Для того, чтобы починить зуб, потребуется трехдневное путешествие из северного Ирака в Сирию, а затем трехдневное путешествие обратно. У нее не было недели, чтобы терять, не учитывая прогнозируемых новых потерь.


Она увидела, как колонна перевалила через ближайший гребень и начала спускаться по склону.


Она обучалась на парамедика. С ней были врач и две местные медсестры. Они не подходили для чертовой станции по ликвидации последствий несчастных случаев. У них было три захвата. Для доставки подкрепления были доступны грузовики, но они развернулись и исчезли, не дожидаясь неизбежных жертв. Они были для нее, чтобы прояснить ситуацию. Старая добрая Сара справилась бы, всегда справлялась.


‘Расскажи мне что-нибудь новенькое’, - пробормотала она.


Она попыталась сосчитать носилки, которые несли вниз по склону, затем слезла с капота пикапа и большими шагами направилась к дереву, где в тени отдыхали ее телохранители и переводчик. Она сорвала бинокль с шеи своего старшего телохранителя, не потрудившись спросить, и прислонилась к дереву, чтобы лучше видеть.


Сара выругалась.


У нее было три пикапа, все они были оборудованы прорезями для переноски носилок. Три захвата могут привести к восемнадцати жертвам. В бинокль она насчитала сорок носилок, которые несли вниз по склону, затем щелкнула пальцами, приказывая телохранителям и переводчику следовать за ней, и вернулась к своей машине.


Она знала, что ей нужно делать, и сказала, куда ее хотят отвезти.


Это была короткая поездка. После двух поворотов, по прямому участку, обрамленному усыпанными камнями склонами холмов, мимо группы деревьев, рядом с которыми росли дикие цветы, они подъехали к месту, где два пикапа были припаркованы у дороги рядом с небольшой деревней каменных домов с железной крышей. Обычно у нее было бы время для детей, которые подбежали, чтобы поприветствовать ее. Она отбросила волосы назад и быстро прошла сквозь них, игнорируя их выжидающие лица.


Она увидела Джо Дентона. На зеленом лугу за деревней было пять рядов ярко-белых колышков. Сбившись в небольшую кучку, недалеко от луга, сидели его собственные охранники и его собственный переводчик, а также местные жители, которых он обучал своему ремеслу.


Она считала его жалким человечком, но из того, что она знала о нем, было типично, что он не позволил бы никому другому оказаться на минном поле, пока сам не побывал на нем и не оценил ситуацию.


Он бы не заметил ее прибытия. Отвернувшись от нее, он лежал на животе, всем весом опираясь на локти, не сводя глаз со своих пальцев. На нем была пара комбинезонов бисквитного цвета, но на груди, плечах и спине у него был тяжелый бронежилет. Шлем с плексигласовым забралом закрывал его глаза. Сара достаточно часто видела, как мины взрывались с безопасных расстояний, и она слишком часто видела, какие увечья они приносили. Она не думала, что жилет и шлем были бы ему слишком полезны, если бы его пальцы не справились с этим правильно.


Она знала о минах: они были частью образования, которое она получила в северном Ираке, и не входили ни в одну учебную программу в Сиднее или Лондоне. Даже с этого расстояния она могла видеть, что Джо Дентон осторожно отвинчивал верхнюю крышку VS50. Она знала о VS50: нажатие на накладку в верхней крышке превращало ударник в чувствительный к удару детонатор с радиусом действия 24-30 футов. Он держал его в руках, а его глаза были в девяти дюймах от него. Покупатели продукта могли сообщить итальянской фабрике, хотят ли они, чтобы внутри была металлическая или пластиковая пластина – подложка для разминирования, которую нужно найти и сделать безопасной, на которую легко наступить ребенку. Она наблюдала, как он отвинтил крышку, за кропотливо медленными движениями его пальцев. Он отложил детонатор в сторону, затем обезвреженную мину. Чертовски хорошо – один убит, осталось еще около десяти миллионов.


Сара закричала: ‘Джо, Господи, прости, что беспокою тебя. Это Сара. Пожалуйста, мне нужна услуга, вот как сейчас.’


Он не повернулся, чтобы посмотреть на нее. Он полз вперед, приминая траву перед собой, выискивая свою следующую цель.


‘Джо, мне нужна помощь. Пожалуйста.’


Его голос мягко вернулся к ней. ‘Какого рода помощь?’


‘С другой стороны возвращается множество раненых. У меня нет места в машине. Могу я одолжить ваши грузовики и водителей, пожалуйста?’


‘Не стесняйся. Верните их обратно.’


‘Ты можешь пощадить их – отлично’.


‘Я никуда не собираюсь… Вымойте их, прежде чем приносить обратно.’


В культуре Джо Дентона, и она знала это, она была просто любительницей обниматься с деревьями. Она была глупой чертовой женщиной, вмешивалась, усугубляя культуру зависимости курдских сельских жителей, ни черта не добиваясь, как и все остальные обнимашки, работники гуманитарной помощи. Он отложил зонд и начал работать маленькой лопаткой, такой же, какой ее мать пользовалась дома в саду. Она никогда не видела его глаз, но могла представить их за забралом.


Очень ясные и очень уверенные глаза, которые могли бы смотреть прямо сквозь нее в тот момент.


Бог знает как, но они сделали это. Они раздавили, вынудили, затолкали пятьдесят две жертвы в пять пикапов… Не все из них добрались бы до больницы. К тому времени, как они доберутся до Эрбила, для выживших будет больше места.


Ближе к вечеру, когда установилась тишина, Омар нашел Гаса, сидящего у низкой стены и смотрящего на склон холма, который уходил вдаль от него. Сначала он увидел ищущего мальчика, затем почувствовал облегчение, когда мальчик добрался до него. За стеной были загнаны козы, беспокойные, но тихие. Он не помахал мальчику рукой и не позвал его, но позволил себя найти. Избитое лицо Омара выдавало его нервозность.


‘Я не знал, где ты был’.


"А ты разве нет?’


‘Я прошел через весь город, чтобы найти тебя’.


‘ А у тебя есть? - спросил я.


‘Вы очень сердиты, мистер Гас?’


‘Я не сержусь, Омар, больше нет’.


Он не смог бы объяснить это мальчику или кому-либо из своих знакомых, как раннее утро битвы за Тарджил изменило его. Внутренний человек был изменен.


Мальчик присел на корточки рядом с ним. ‘Я должен взять, мистер Гас, или у меня ничего не останется’.


‘Я понимаю’.


‘Потому что у меня нет отца, который мог бы дать мне, и нет матери’.


‘Да’.


‘Хуже, чем ничего не иметь, это иметь свой гнев, мистер Гас’.


Мальчик подвинулся, чтобы оказаться у плеча Гаса. Там, откуда он пришел, из-за того, что он изменился, никто из них не захотел бы его знать. Острый запах мальчика, исходивший от него, смешивался со зловонием его собственного тела. Они бы не узнали его глаза, которые были ярче, холоднее, смотревшие с его измазанного краской лица. Его брюки были порваны вдоль укрепляющих полос на коленях, а листва, вплетенная в мешковину костюма Джилли, была старой и такой же мертвой, как человек, которого они знали.


"Говорят, у вас заклинило винтовку, мистер Гас’.


‘А они?’


‘Что ты избил меня в гневе, потому что твою винтовку заклинило’.


Он не знал, с чего бы он мог начать объяснять мальчику, у которого ничего не было, что воровать у мертвых неправильно. Но если бы он начал, он все еще был бы тем же человеком, не изменился бы. Он думал, что теперь ему не место критиковать мальчика. У него больше не было этого права или склонности им пользоваться.


‘Это то, что они говорят?’


Вдалеке виднелось пламя. Он пообещал себе, что пойдет к пламени и не будет осуждать мальчика и мужчин, которые шли с ним.


"Я сказал им, мистер Гас, что у вас заклинило винтовку’.


Он сел в последних лучах солнечного света, которые низко били ему в глаза, и положил руку на узкие костлявые плечи мальчика. Он наблюдал за пламенем, горящим близко к заходящему солнцу. По сравнению с этим он был более тусклым, менее существенным. Мальчик извивался и полез в карман, затем взял руку Гаса и разжал ее. На ладонь Гаса небольшим каскадом посыпались золотые цепочки, браслеты, матовые кольца и тонкая пачка банкнот. Он позволил им просочиться сквозь пальцы. Они лежали в засохшей грязи у него между ног.


Он посмотрел вниз на безвкусные цепочки и кольца. Серые сумерки скользили по наклонной местности, которая бежала к высокому, бьющему струями пламени, снова набирая силу.


Гас крепко прижал мальчика к себе, потому что у мальчика снова ничего не было. Он подумал о снайпере, человеке без лица. Про себя он рассмеялся и задался вопросом, утверждал ли снайпер вместе со своими людьми, что его винтовку заклинило.


‘Я не стрелял, потому что не видел человека, за которым пришел… Ты оспариваешь мои приказы? Тогда, пожалуйста, немедленно позвоните в казармы аль-Рашида Эстихабарата, и вам подтвердят мои приказы. Вы спрашиваете, почему я не стрелял по случайным целям. Я снайпер, я не артиллерийский офицер, я не играю с танками. Вы спрашиваете, почему я застрелил командира полка. Он бежал перед лицом врага и бросал свои войска, он вызывал у меня отвращение. Лично я был последним офицером, покинувшим город.


У вас есть еще какие-нибудь вопросы ко мне, генерал?’


Генерал никогда бы не отменил приказ, отданный Эстихабаратом. Даже он не осмелился бы предпринять действия против офицера, который застрелил труса.


‘ Ты видел ее? - спросил я.


‘Я видел ее’.


‘Но у вас не было возможности застрелить ее?’


Он увидел хитрую улыбку генерала, которая приглашала его наступить на грабли. Майор Азиз задавался вопросом, где был бригадный генерал; он не понимал, почему во время военных действий и неразберихи его не было в бункере связи. Он не видел бригадира ни на перекрестке, ни на дороге между перекрестком и Киркуком. Он думал, что стоит среди зеркал, которые искажали все изображения. Он не знал, кто был его другом, а кто врагом.


Он возразил: ‘Я мог бы застрелить ее. Если бы я выстрелил в нее, минимум сотня мирных жителей была бы убита в контрударе. Вас там не было, генерал, вы не видели, как эти люди убегали. Если бы я выстрелил, я бы осудил их. Они граждане нашей республики, да? У них есть защита нашего президента?’


Он стоял перед отмытым генералом. Он чувствовал аромат лосьонов на теле мужчины. Его собственный был покрыт струйками пота, пятна камуфляжной краски стекали ему в глаза и по заросшим щетиной щекам. Пыль с его халата и грязь с ботинок хлопьями осыпались на пол вокруг него.


Карта была раскрыта на столе. В центре карты был перекресток. Линии были выделены жирным шрифтом на китайском графике от Киркука до перекрестка. Это было то, что он понял. Линии были четкими. Зеркальные изображения были искажением. В тот момент, если бы он мог позвонить своей жене, поговорить с ней, объяснить ей, попросить у нее совета, она бы сказала ему, что он простой человек и что он должен выполнять свой долг.


Зеркала исказили его перспективу, сделали уродливым его чувство долга. Он никогда не знал зеркал до того, как позволил завербовать себя и каждую ночь ложился на плоскую крышу, ожидая своего выстрела. План был объяснен.


‘Я теряю город на несколько часов. Я теряю Город Победы на несколько дней, и вот я уничтожаю их.’ Генерал ткнул пальцем в карту, чтобы подчеркнуть. Испачканный никотином, он лежал на земле между перекрестком и Тарджилом, в самой дальней точке линий Chinagraph. И вопрос был задан вкрадчиво. ‘Ваши приказы разрешают вам сражаться там, майор?’


Азиз кивнул и, спотыкаясь, вышел из бункера. В последнем свете дня он отправился на поиски еды для своей собаки и оставил позади себя изображения зеркал, которые искажали простоту.


‘Привет, Каспар, хорошо провел день?’


‘Как прошел поход по магазинам?’


Лютер был чернокожим, жизнерадостным и присоединился к ним за четыре месяца до этого в Incerlik из time в Венесуэле. В другом конце офиса Билл и Расти убирали со своих столов и выключали консоли на вечер. По расписанию Лютер должен был дежурить ночью, а днем должен был спать, но он поздно добрался до города. Три пластиковых пакета были брошены на стол, на котором доминировала фотография семьи парня в рамке. Из них торчали пакеты, завернутые в газету.


‘Все прошло хорошо. У меня есть несколько хороших бронзовых изделий, которые будут красиво смотреться на стенах дома, и пара портьер, и немного украшений для Энни, которые, как клялась маленькая жирная мамаша-грабительница, были из фургона-могилы - ну, вы знаете, история о горе Арарат и Ное. Но какого черта? Это была достойная цена.’


‘Приятно это знать. У меня был неудачный день.’ Билл и Расти ушли. ‘Пододвиньте стул’.


Лютер неуклюже подошел к нему. Парень был достаточно высок для баскетбола. Он сел. ‘Жаль это слышать, Каспар’.


‘Я говорю об ОТДАЧЕ’.


‘Ты полностью завладел моим вниманием’.


‘Я ненавижу эту чушь о необходимости знать. Есть три нити для ОТДАЧИ. У меня есть три, за мои грехи. У Билла есть один, у Расти есть один, у тебя есть один.’


‘У меня есть один, правильно’.


Билл был проинформирован о передвижении колонны бронетехники, Расти - о восстании, возглавляемом женщиной, Лютер рассказал о третьем элементе плана – то же самое в сообщениях Агентства в Аммане и Эр-Рияде, разделение на три части для наблюдателей.


‘Больше нет. У вас был майор Карим Азиз и его чертова винтовка в Багдаде - но не больше. Я слышал, к сожалению, из лучших источников, что его направили в Киркук.’


‘Черт’.


‘Метко сказано, Лютер. Это как будто отрезанная нить.’


‘Откровенно говоря, Каспар, двух нитей достаточно?’


‘Может быть, а может и нет. Я просто не знаю...’


Последний раз, когда Каспар Рейнхольц испытывал дрожь, выворачивающую наизнанку дурноту, когда план срывался, было три года назад. Тогда две нити. Обещание заложить бомбу в водопропускной трубе рядом с дворцом Аббасио, чтобы задержать кортеж, и мятеж 14


Июльский батальон. Машины не приехали, бомба в водопропускной трубе не была взорвана, но батальон воспользовался багдадскими радиопередатчиками и вертолетной площадкой, используемой президентом – бедняги. Арест, пытки, нанесение увечий, казнь двоюродного брата спровоцировали генерала возглавить батальон в мятеже. Одной нити было недостаточно, чтобы выдержать вес. Войска с их танками были уничтожены, генерал покончил с собой. В ту ночь он написал свой отчет в бессильном гневе и знал, что президент снова сидит в своем проклятом дворце и смеется над провалом американской политики.


Он отправил новые отчеты об облавах, о повешениях в тюрьме Абу-Гариб, и ненавидел их писать, потому что знал, что все они попахивают провалом.


‘Что я могу тебе сказать, если сорвется еще одна нить, ОТДАЧА пойдет насмарку’.


‘Ты был здесь всегда, Каспар. Сколько раз мы были на грани, готовили действительно хорошую сцену, держали пожизненного Босса на прицеле, все игроки были выстроены в линию и готовы к выходу, и видели, как все это рушилось?’


Не проходило и недели, чтобы его начальство не преследовало его, выпытывая подробности о возможности восстания, мятежа, предательства в Ираке, которые могли бы свергнуть президента, пожизненного Босса.


Они ждали в Лэнгли, с шампанским во льду, того дня, когда они смогут танцевать и петь на могиле этого человека. На каждой фотографии президента из Багдада было видно, как это дерьмо смеется.


‘Больше раз, чем я хотел бы сосчитать, Лютер. Я должен играть позитивно, за это мне платят, но если кто-то из двух других пойдет ко дну, все кончено. И у меня появляется плохое предчувствие в животе. Вот почему у меня был неудачный день.’


План мятежа должен распространиться.


В последние дни, перед казнью, оно должно дышать и выходить за рамки заговорщиков, шепчущихся в тайне. В критический момент максимального риска план должен быть обнародован, если мы хотим привлечь других и достичь критической массы.


Бригадир был твердым, закаленным бойцом.


Его штабная машина проехала мимо часовых на территорию бронетанковой дивизии Республиканской гвардии. В водовороте перешептываемых слухов, которые ходили среди избранных семей режима, было сказано, что племянница генерала, командующего подразделением Республиканской гвардии, получила предложение о сексе от племянника президента, отклонила предложение и была оскорблена. Ходили слухи, что племянник президента назвал племянницу генерала "бесплодной бесполезной козой’. Когда это произошло и началось движение на юг, по шоссе из Киркука в Багдад, бронетехника бригадира должна была пройти через Туз-Хурмату, гарнизонный лагерь, в который он сейчас въехал.


Он был без страха. Будучи командиром батальона, он выжил в жестоких боях за оборону Басрской дороги против орд фанатиков Хомейни, надвигавшихся на его бункеры людскими волнами. Будучи командиром бригады, он получил широкую похвалу от своих коллег за то, что сохранил свое подразделение в целости и сохранности как сплоченную боевую силу, противостоящую американской 1-й бронетанковой дивизии. Никто никогда не сомневался в его храбрости или его тактическом мастерстве в лицо


... но никакого продвижения по службе у него не было. Он должен был командовать дивизией; у него должны были быть богатства, которые были наградой командира дивизии. Месяцы превратились в годы, гноящееся негодование росло, и он приветствовал свое привлечение к плану. Когда это удастся, он получит – это было ему обещано – Министерство обороны. Также был обещан чек на один миллион американских долларов.


Ему отдали честь и с почтением проводили по ступенькам виллы генерала. Если бы он был человеком, которому знаком страх, на лице бригадира появилась бы легкая складка беспокойства, потому что снайпера внезапно перевели из Багдада в Киркук.


Страх не был частью его характера.


Его ботинки застучали по мраморному полу, перед ним открылась дверь.


План должен быть общедоступным.


Джо Дентон подумал, что она, вероятно, сделала это сама. Он угрюмой походкой обошел два пикапа. Сиденья спереди и пол сзади каждого автомобиля были промыты из шланга, вымыты, протерты начисто. Джо слышал, как машины подъехали к обочине дороги у деревни, но он работал на лугу до тех пор, пока не погас свет, чтобы продолжать.


Затем он пополз обратно по отмеченной колышками тропинке, которая была расчищена. Это был медленный день, но темп был таким же, как и все остальные. Рядом с дорогой была расплата за его работу. Он извлек и сохранил четырнадцать VS50 и три V69. На следующей неделе он разрешит местным работникам приступить к разминированию, не раньше; он все еще не был удовлетворен, исходя из своего собственного экспертного мастерства, тем, что мины не сдвинулись с ровных рядов, в которых они были установлены. Пройдет по меньшей мере три недели, прежде чем он сможет выпить пива с жителями деревни и сказать им, что они могут использовать этот луг с лучшей пастбищной травой. Он закончил осмотр транспортных средств.


‘Спасибо’.


‘Спасибо, что одолжил их’.


‘Хочешь чего-нибудь поесть’.


‘Не возражал бы – хотел бы услышать о моем дне, о том, что я услышал?’


‘Если ты хочешь сказать мне’, - хрипло сказал Джо.


Они были так же одиноки, как и друг другу. Ни у кого из них не было друга среди курдов, с которыми они работали. Они оба были работодателями, которые поддерживали дисциплину, имели право увольнять своих работников и принимать важные решения. Без друзей они существовали в вакууме доверия. У них было мало общего, кроме близости и одиночества. Она была светловолосой, загорелой девушкой из пригорода Сиднея; Джо был неряшливо сложенным солдатом, который когда-то служил на западе Англии. Ни в одной точке их культуры не пересекались. Она нуждалась в компании, и с плохим настроением он нуждался в том же.


Они сидели под деревом.


Сара сказала: ‘Мы начали с пятидесяти двух жертв. Там были все виды ран, которые вы могли себе представить. У нас были повреждены головной мозг, печень, спинной мозг, желудки, легкие, главные артерии


– у нас было много – и они принесли только худшее. Христос знает о людях, оставшихся позади. Мы начали с того, что их всех раздавили. Там было место, когда мы закончили путешествие.’


Она рассмеялась.


Он думал, что это был шок, который заставил ее рассмеяться.


‘Ты знаешь, Джо, когда мы закончили, мы разместили их всех в пикапах, красиво и спокойно, тридцать семь, когда мы добрались до Эрбила. Мы сбросили пятнадцать. Те, с кем я был, рассказали мне о битве. Там, за хребтами, есть город под названием Тарджил, и его защищал полк, целый чертов полк. Я не солдат, Джо, но я бы подумал, что солдатство - это следить за своей задницей. Они двинулись в лоб, вверх по главной улице. Они столкнулись с пулеметами – мне кажется или это просто глупо?’


Рука Джо скользнула к ее руке, чтобы остановить ее. Он махнул в темноте в сторону своих телохранителей и сделал жест, означающий еду. Они должны принести немного еды. Он снова прикоснулся к ней, чтобы сказать, что он слушал. Он знал о борьбе. Его военный опыт был почти из вторых рук, он двигался в тылу боевых подразделений в Кувейте и делал безопасные неразорвавшиеся боеприпасы. После того, как пушки замолчали, он побывал в иракских окопах и в их бункерах, разобрался с их боеприпасами и увидел, чем закончилась бойня.


‘Я не знаю, каким бы я был, если бы у меня вырвали половину кишок – возможно, не слишком счастливым, черт возьми. Ни один не заскулил. Это все ради свободы. Они говорят, что должны бороться за свою свободу. Это чушь собачья, Джо? Их ведет женщина по имени Меда, и она рассказала им о свободе. Я не думаю, что вы встречались с ней, но я встречался, и они последовали бы за ней, куда бы она ни пошла. Этим утром, на рассвете, она забрала их в ад.’


Он сел, прислонившись к стволу дерева. Она была рядом с ним. Он крепко подтянул ноги и обхватил их руками. Его подбородок был опущен на колени, когда он уставился на темную землю перед своими ботинками.


‘Боже, я не знаю, что такое свобода. Я ни за что не узнаю, что означает их идея свободы. Самое близкое, что я знаю о свободе, - это когда закончится мой чертов контракт здесь, и я выйду, и у меня будут деньги в банке, которые я могу потратить. Ты можешь себе представить, Джо, бежать по открытой дороге под обстрел, потому что это способ обрести свободу? Есть часть этого, в которую мы вовлечены, ты и я, Джо. Это лишь малая часть, но мы на месте.’


Он резко поднял взгляд.


Сара сказала: ‘Я взяла письмо от старика. Старик, Хойшар, является дедушкой женщины. Письмо было адресовано англичанину. Я дал тебе письмо, ты обещал, что передашь его. А ты?’


Воспоминание о том, что он сделал, о чем даже не думал, нахлынуло на него. Он кивнул. Он вспомнил то, что забыл, - имя на конверте. Он пристально посмотрел ей в глаза и не ответил.


Она нажала. ‘Перемещение этого письма обеспечило наше кровавое участие… Очевидно, какой-то снайпер пришел сюда из-за этого письма. Парень из Англии, не должен был. Вы знаете, что они сказали, те парни, которые были ранены, с вывалившимися кишками, без рук, с дырами в легких? Бедные простые ублюдки говорят, что он лучший стрелок, которого они когда-либо знали, но они пострадали при Тарджиле, потому что его винтовка дала сбой, и он не мог стрелять поверх них. Он пришел из-за того письма, которое я дал тебе, и ты пошел дальше. Больше никто не пришел.


После Тарджила они собираются нанести удар по лагерю бригады, а затем это Киркук. И эти безмозглые ублюдки думают, что победят из-за одного снайпера и женщины.’


‘Они выйдут из гор’, - мрачно сказал Джо, - "будут на открытом месте. В емкостях их пропустят через мясорубку.’


‘Заставляет тебя чувствовать себя ничтожеством, не так ли? Вовлечен, но не в состоянии помочь. Чертовски маленький.’


‘Я просто делаю свою работу. Это то, для чего я здесь. Ничего больше.’


Джо Дентон, двадцать лет проработавший в королевских инженерных войсках, специалист по взрывчатым веществам, уставился вниз на темную груду семнадцати мин, которые он обезвредил в тот день. В рюкзаке рядом с ним, вместе со шлемом и бронежилетом, были семнадцать детонаторов. Если бы Джо, капрал, не трахался с дочерью офицера военной полиции во время своего последнего назначения в Германии, если бы он не ударил офицера в подбородок, когда ему приказали держаться подальше от его маленького ангела, он все еще был бы в армии и был бы ни в чем не замешан.


‘Я думаю обо всем том дерьме, что творится там, в то время как все, что я делаю, это сижу здесь и собираю гребаные осколки’.


Им принесли еду. Они сидели под деревом, и ночь опустилась вокруг них.


‘Сегодня утром у меня разболелся зуб, Джо. То, что я увидел сегодня, заставило меня забыть об этом. Зубная боль просто не выдерживает конкуренции. Все это в уме.’


‘Моя последняя война… Что за адский способ закончить.’


‘Призы, премии – привет, и подъемы. Я слышу звуки кассовых аппаратов.’


‘Ты хочешь, чтобы тебя убили, Майк? Попробуй погибнуть где-нибудь, о чем заботятся люди, Дин. Так устроен мир.’


Они все еще находились в заведении премьер-лиги Диярбакыра, баре отеля Malkoc, сгрудившись вокруг столика у окна.


‘Это был бы окончательный поклон’.


‘Я мог бы получить профессорскую должность в области медиа-исследований где-нибудь на Среднем Западе’.


‘Не обманывай себя. Люди даже не потрудились бы заглянуть в атлас, чтобы найти, где ты был убит.’


Это был конец очередного бесплодного дня препятствий и неудач, увенчанный паршивой едой. Майк, Дин и Гретхен обменялись своими слезливыми историями и перешли к неизбежному – отъезду, бронированию авиабилетов, – когда русский бочком подошел и поприветствовал их как старых друзей.


‘Как он узнал о нас? Я имею в виду, как?’


‘Потому что мы слишком много болтаем, Майк’.


‘Этот немец, я сам это говорю, он полный ублюдок’.


Гретхен скривила лицо, ее рот скривился от отвращения. Итак, они обсуждали перелет из Диярбакыра, когда в их группу вторгся худощавый немец по имени Юрген и представился. Предложение было сделано. Немец и русский стояли позади них, удобно облокотившись на стойку. Ценой было пятнадцать тысяч долларов.


‘Я бы поставил на карту свою репутацию, попросив у офиса гарантию в пять тысяч’.


‘Они бы распяли меня, если бы заплатили, а он был мошенником’.


‘Дело не в этом. Суть в опасности. Разве ты этого не видишь? Входить туда опасно, и никому нет до этого дела.’


‘Тогда нам просто придется заставить их заботиться", - смело сказал Майк. В телевизионной газетенке о нем писали, что он увернулся от большего количества пуль, чем Джон Уэйн. Изображение было там, чтобы его можно было поддерживать. Он повернулся и махнул русскому, чтобы тот присоединился к ним.


Глаза Гретхен были плотно закрыты. Она поморщилась. ‘Я не могу до конца поверить, что это на самом деле правда’.


‘На самом деле верно...’ Русский просиял позади нее, затем наклонился, предлагая позу конфиденциальности. ‘Ты говоришь о женщине. Двадцать четыре часа назад, в Ираке, я был с ней. Я встретил ее. У вас есть слово Льва Рыбинского. Посмотри на мои ноги, посмотри на мою одежду, посмотри на грязь. Я прошел через горы, чтобы встретиться с ней, быть с ней, и вернулся пешком.


Я очень искренен с вами. Деньги не для меня, они для того, чтобы открыть ей дверь маршрута. Для меня в этом нет никакой выгоды. Я пришел к вам из-за моей любви к свободе народа, подвергшегося насилию. Мир должен знать о ней. Для меня это не принесло бы никакой финансовой выгоды.’


‘Ты бы взял нас?’ Спросил Майк, задыхаясь.


‘Конечно’.


‘Мы увидим бой?’ - требовательно спросил американец.


‘Она идет маршем на Киркук и она не остановится. Шторм собирается – да, я гарантирую, вы увидите бой.’


‘Мы бы прогулялись с ней?’ Нервно спросила Гретхен.


‘Ты бы пошел рядом с ней – за пятнадцать тысяч американских долларов – в освобожденный Киркук. Я сожалею, что не могу снизить цену. Ты знал, что с ней был иностранный снайпер?’


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


4. (Выводы после интервью с Рэем Дэвисом (владельцем транспортной компании "Дэвис и сыновья"), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) ТЕМПЕРАМЕНТ: AHP - крайне закрытый человек, и поэтому, вероятно, лучше всего известен своему работодателю. Он проработал в компании всю свою сознательную жизнь, начиная с 18-летнего разносчика чая в офисе и дослужившись до должности менеджера по транспорту. Многое в компании зависит от напряженного темпа работы – многое также зависит от способности AHP справляться с этим стрессом. Слова, используемые для описания его ТЕМПЕРАМЕНТА, следующие


‘флегматичный", ‘терпеливый" и ‘спокойный’. Это описания персонажа, которого больше всего ценят инструкторы по снайперскому искусству. Интересно, что владелец почти ничего не знал о жизни AHP вне рабочего места. Его страсть к стрельбе в Исторической ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия не была упомянута. Он приводил своего партнера с собой на светские мероприятия, рождественскую вечеринку и т.д., Но его личная жизнь проходила за закрытой дверью. Однако, что важно, было ясно дано понять, что АХПУ не хватает безжалостной стороны в его характере. (Пример незначительный, но показательный по характеру.) Он был выбит из колеи, когда получил задание уволить водителя, который постоянно отставал от графика в трансъевропейских поездках, и "извивался" из-за четких доказательств того, что второй водитель требовал оплачиваемый отпуск по болезни из-за фиктивного заболевания. ТЕМПЕРАМЕНТ превосходен для роли, которую AHP отвел себе, но я сомневаюсь, что у него есть необходимая ‘сталь’ для боя. Кроме того, без длительного владения БОЕВЫМ ОРУЖИЕМ и ВОЕННОЙ ПОДГОТОВКИ его шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются ничтожными.


Уиллет задумался над этим последним предложением.


Каждый раз, когда он писал свои заметки для линейного менеджера мисс Мэннинг, он обнаруживал растущее желание рассказать о положительных чертах характера этого человека. Побуждение основывалось, и Уиллет признавал это, на растущем чувстве ревности. Он считал, что каким-то образом, и самым ненавязчивым образом, Огастес Хендерсон Пик принизил его.


Он никогда не двигался без приказа сделать это. В своем анализе он был автоматом и роботом. Но Пик принял свои собственные решения, собрал вещи и отправился в путешествие, повинуясь собственным импульсам. Уиллет никогда не будет самостоятельным человеком, ни сейчас, ни после того, как он уйдет из армии. Из ревности родились знание и восхищение.


Концепция транспортного менеджера, влияющего на ход далекой войны, конечно, была смехотворной, но червь сомнения грыз его. Он вспомнил старое армейское видео, показанное на курсах снайперов в Уорминстере в монохромном формате, в котором перечислялись гражданские лица, которые могли обладать требуемыми качествами. Среди них нет менеджера по транспорту, но… Рыбак может весь день сидеть на берегу канала и не видеть, как опускается его поплавок: у него есть добродетель терпения. Бегун с препятствиями может подняться на большие и опасные высоты, знает, что его безопасность в его собственных руках, что неверное движение оборвет его жизнь. Земляк может метко стрелять и двигаться бесшумно, хитер и думает наперед, чтобы предугадать движение своей жертвы. Клерк может провести целый день со столбцами цифр, он обладает бесценной силой концентрации, которая не позволяет отвлекаться.


Все обычные люди, и всех инструкторы превратили в убийц. Это был ответ.


Пик обладал необходимыми достоинствами, но не боевым оружием и тактикой. Уиллет осознал, что то, что начиналось как утомительная ночная инструкция по вмешательству в жизнь обычного человека, превращалось в поиск Грааля.


Он распечатал то, что написал, и позвонил, чтобы заказать пиццу с доставкой. Ожидая, когда это прибудет, он задавался вопросом, недооценил ли он этого обычного человека, сможет ли Пик выжить, слишком ли велики силы, направленные против него, и не приближается ли к нему этот враг.


Поздно ночью другой простой человек, знавший только избранное им ремесло, вернулся на войну.


Он не воспользовался шансом принять ванну, или сходил в офицерскую каюту, чтобы поесть, или позвонил своей жене.


В рюкзаке Азиза было больше еды для собаки, а для него самого - наполненная водой фляга, козий сыр и хлеб.


Его везли в открытом джипе к перекрестку, подальше от пламени. Когда он в следующий раз увидит ее, независимо от того, было ли между ними сто или тысяча, он пристрелит ее. Это было решение человека, который жаждал простоты. Он застрелил бы ее, поверх голов сотни или тысячи, независимо от последствий контрудара, затем отправился бы со своей собакой охотиться на снайпера, который противостоял ему. С чистым ветром на лице, он подумал, что преодолел искажение зеркал. Он был хорошо начитан. В библиотеке Багдадского военного колледжа было много книг по военной истории на английском языке. Если он хотел узнать их секреты, он должен был владеть языком, и на протяжении многих лет он пользовался возможностью читать учебники, брошюры и руководства британской армии. В книге ему рассказывалось о Клаусе Шенке, графе фон Штауффенберге. Это обеспокоило простого солдата и, возможно, привело его по дороге вербовки и зеркал.


Штауффенберг потерял веру в своего фюрера, не верил в безнадежную войну. Штауффенберг был перевозчиком бомбы и потерпел неудачу, был застрелен как собака в свете закрытых фар грузовиков. Как к нему относились те, кто жил и сражался в Нормандии и в русских болотах? Зеркала сделали его не героем, а предателем. Для войск, безжалостно отступавших, Штауффенберг был человеком, который предал своих сослуживцев…


Он бы застрелил ее.


Он разбил зеркала в своем разуме, и после того, как он застрелит ведьму, он выследит снайпера.


Гас заснул, проснулся, начал, и в тот момент не знал, где он был.


‘Вам приснился сон, мистер Гас?’


‘Нет. Мне ничего не снилось.’


Он вытер глаза рукавом. Его рука упала на грязь рядом с его ногами. Маленькие, холодные формы цепочек, браслетов, колец и свернутых банкнот все еще были там. Мальчик мог положить их в карман в темноте, пока спал, но не сделал этого. Он не мечтал о доме. Дом был позади него. Домашние бы не поняли, что мальчик воровал у органов, потому что у него ничего не было. Мальчик не прикарманил безделушки, и Гас почувствовал скромную любовь к нему, и не смог бы рассказать им дома об этой любви. Вдали, в Киркуке горел огонь. Между ним и пламенем было бесконечное распространение тьмы.


‘Ты снова будешь сердиться?’


‘Это в прошлом’.


‘Заклинивает ли винтовку снова?’


"Нет, не в этот раз’.


‘Это то, что я сказал. Мусташар пришел вместе с Медой. Они хотели поговорить с тобой о винтовке, но я не позволил им разбудить тебя. Я сказал, что вы почистили винтовку и ее больше не заклинит. Они хотели услышать это от тебя, но я не позволил им разбудить тебя.’


‘Спасибо тебе’.


‘Не могли бы вы рассказать мне, мистер Гас, историю Хескет-Причард?’


Он закрыл глаза. Он позволил тишине просочиться сквозь него. ‘Верно, да


... Это история, которую майор Хескет-Причард рассказывает о человеке, чьей храбростью и самоотверженностью он очень восхищался - и этот человек был врагом. Войска, возможно, ненавидели врага. Снайперы не были взяты в плен теми, кто был в окопах, их хладнокровно расстреляли там и тогда. Но снайпер не испытывает ненависти к своему противнику. Существует уважение к мастерству другого. Он попытается убить его, надеется на успех, но всегда есть уважение.’


‘Пожалуйста, мистер Гас, историю’.


‘Ты нетерпеливый маленький ублюдок… Был охотник на крупную дичь, Джим Корбетт - до войны он убивал слонов и львов - он рассказал эту историю Хескету-Причарду. Корбетт всегда называл имена вражеских снайперов, и этого он назвал Вилибальдом Гунном. Вилибальду Гунну приписывали убийство более двадцати британских солдат. В течение нескольких дней они искали Вилибальда через поле с репой на ничейной земле, но не могли его найти. Должен был быть трюк, чтобы заставить его стрелять, когда снайперы с британской стороны все искали его. В холодную зимнюю утром, когда поле покрыто инеем, они установили тяжелую стальную плиту со смотровой щелью в ней. Он выстрелил в щель, выстрелил прямо сквозь нее, но это не было ошибкой Вилибальда. Ошибка, которую он совершил, и это стоило Вилибальду жизни, заключалась в том, что он выстрелил рано холодным утром. При холодном воздухе и отсутствии ветра выпуск газа из винтовки на несколько мгновений приостанавливается. Это создает отметку. Все снайперы стреляли в газ. Они пошли вперед. Вилибальд был на поле с репой, всего в семидесяти ярдах от британской линии, далеко перед своими траншеями. Он был покрыт листьями репы. Он был средних лет, очень заурядный, довольно толстый, и его уважали за его храбрость и мастерство ... Но Вилибальд Гунн совершил одну ошибку, и этого было достаточно.’


Глава десятая


‘Резервуары использоваться не будут", - сказал Меда.


На крыше главного здания полицейского участка все еще горел огонь, и в ноздрях Джо Дентона чувствовался резкий запах дыма. Он вслепую брел по горам всю ночь; через час должен был наступить рассвет. За исключением того случая, когда он ударил отца своей девушки по лицу, он никогда в своей взрослой жизни не делал ничего глупее, чем покинуть безопасность северного Ирака и отправиться через пробитую дыру на территорию правительства.


Благодарность, которую он получил, была, как он чувствовал, чертовски минимальной.


‘Они не будут использовать танки, которые у них есть в Киркуке’. Она развернулась на каблуках и гордо ушла.


Высокомерная корова. Тем не менее, высокомерная симпатичная корова. Джо наблюдал за ней, видел уверенный разворот ее бедер, когда она уходила от него, а до этого он видел четкие линии ее груди там, где блузка была расстегнута.


По двору полицейского участка были разбросаны группы мужчин, которые без протеста ждали, когда она найдет время прийти, выслушать их проблемы, поговорить с ними. Он пытался помочь. Он присоединился к колонне подкрепления, шел сквозь проклятую ночь, выгрузил мины со спин двух мулов и верил, что его встретят радушно, поблагодарят. Во время похода по высокогорной пустыне Сара говорила об этой женщине, говорила, что она была последним лучшим шансом, была уникальной, а не высокомерной коровой. Итак, им не нужны были его чертовы шахты… Рядом с ней был мужчина постарше, на шаг позади нее.


Когда женщина отвергла возможность развертывания танков из Киркука, мужчина постарше воззрился на небеса, как будто спор был бессмысленным, а затем поплелся за ней.


Джо прислонился к колесу грузовика и закрыл глаза. Сара отправилась в городскую больницу, чтобы заняться делами и организовать конвой, чтобы отвезти больше раненых обратно на север, где они могли бы получить лучшее лечение. Она знала, где он был. Он сидел рядом с кучей мин, замерзший, голодный, его гордость была уязвлена. Ради нее и ее похода на юг он нарушил нерушимое правило благотворительной организации, которая его наняла. Он принял чью-то сторону. Он сошел с высокого пьедестала, на котором должен был стоять. Он был всего лишь капралом в королевских инженерных войсках, но он достаточно изучил военную тактику, чтобы верить, что мог бы принести какую-то пользу этим чертовым крестьянам.


"Богом забытое гребаное место!" - выплюнул он.


‘Я думал, ты спишь’. Над ним раздался хриплый смешок.


Джо уставился в темноту, моргнул и увидел смутные очертания пожилого мужчины.


Это пришло потоком. ‘Не обращайте на меня внимания – я всего лишь поставил на кон свою работу. Я пришел сюда, чтобы сделать нечто почти преступное, принести вам мины. Я выкопал их, и теперь я предлагаю их вам, чтобы вы похоронили их снова. Глупый или преступный, выбирай сам. Я думал, что помогаю. Но, похоже, я превышаю требования.’


‘Примите нашу благодарность’.


‘Это чертовски хороший способ показать это. Она-’


‘Она - то, что ведет нас вперед’.


‘Она высокомерная корова’.


‘Она - то, что привело нас сюда. Я Хаким, мусташар. Я, если меня слушают, являюсь советником по тактике. Вы военный, мистер Дентон?’


Джо с горечью сказал: ‘Не офицер, не чертов Руперт. Капрал, бывший, королевские инженеры, если это имеет значение ...’


Мужчина постарше присел на корточки рядом с ним. ‘Знаете ли вы, мистер Дентон, как – где - устанавливать мины для максимальной эффективности, с опытным снайпером, против танков?’


‘Она сказала, что танков не будет’.


‘Это то, что она сказала ...’


Джо глубоко вздохнул, как будто это был момент, когда его вовлеченность укрепилась. ‘Да, я мог бы помочь вам в этой области’.


Мужчина постарше развернул карту, посветил на нее фонариком и указал на позиции Пятой армии в Киркуке и перекресток за городом. Его палец прочертил линию на маршруте, который их связывал. Он вспомнил, что сказал Саре несколькими минутами меньше, чем двенадцать часов назад: танки измельчат их. Ему сказали, какое оружие было у снайпера, калибр и мощность боеприпасов, которыми стреляла винтовка. Его лицо было близко к неровной карте. Джо говорил мягко, осторожно, попросил бумагу и карандаш и чтобы мужчина дал ему пару минут, чтобы все обдумать. У него была идея, но это был бы бросок игрока, делающего ставки.


К тому времени, когда Хаким вернулся, он уже начертил план. Хаким сложил карту.


Джо спросил: ‘Где снайпер?’


Хаким пожал плечами.


‘Мне нужно с ним поговорить", - сказал Джо. ‘Он тот, кто должен сделать это правильно. Если он не сделает это правильно, и танки придут, тогда всем конец.’


Переход через горы был нелегким делом. Не было никаких огней, чтобы направлять их, и немец протестующе шипел каждый раз, когда они пинали камень или сбрасывали его с тропинки.


Через четыре часа их марша дисциплина дала трещину.


‘Боже, что бы я отдал за выпивку...’ - Что? - прошептал Майк.


‘Постель, чистая постель...’ Дин пробормотал.


Гретхен продолжала сражаться, ее мысли, очевидно, были где-то далеко.


Они услышали гортанный шепот Юргена, призывающий к тишине. Неужели они не осознавали плотность патрулей турецкой армии?


‘Для этого гребаного паразита-человека все в порядке, он не таскает с собой и полтонны снаряжения’. Оператор Майка, которому сделали предложение поздно вечером, наотрез отказался участвовать в ночном марше через горы из Турции в северный Ирак. Столь же решительно Дин и Гретхен отказались помогать Майку с оборудованием для камеры. Если бы они пропустили патруль, они рисковали быть застреленными в темноте, или им грозил арест, хулиганство, неприятный допрос и недельное пребывание в военной тюрьме Диярбакыра.


Примечательно, что немец, Юрген, ничего не нес.


Они находились в узком месте на пути, что было достаточно хорошо для контрабандистов из низовьев общества, но для журналистской гордости Лондона, Балтимора и Франкфурта это был ад.


Слева была стена утеса, выложенная рыхлым камнем дорожка, по которой они могли идти, и пропасть справа. Каждый из них имел представление о глубине пропасти: последний камень, выбитый Гретхен, выскользнул из-под ее ботинка и упал, падал целую вечность, прежде чем они услышали его отдаленный удар. Ублюдочный русский, вернувшийся в отель "Малкок" с выпивкой, чистой постелью и, вероятно, с женщиной, встретит их утром. Он сказал, что для них было невозможно спрятаться в грузовике для пересечения границы. Они уйдут - возможно, их подстрелят или, по крайней мере, возьмут в плен – и если они пройдут через это , он встретит их.


‘После того, как мы вернемся, я обещаю нанести этой свинье надлежащий ущерб’.


‘Если мы вернемся’.


‘Настройся позитивно, Гретхен - Майк, я тебе помогу’.


Ветер рвал на них одежду, холод рвал их в клочья, и все ради истории о женщине, возглавляющей далекую армию, разговоров о свободе, перспектив эфирного времени и сантиметровых колонок. Они взялись за руки, образовали цепочку и, спотыкаясь, побрели вслед за немцем. Держаться за руки было их маленьким жестом солидарности друг с другом – если кто-то пойдет через чертову пропасть, они пойдут все.


‘Зачем мы это делаем?’


‘Я делаю это, Гретхен, ради моего ипотечного кредита на недвижимость’.


‘Любой, кто делает это, отправляется в северный Ирак и не за деньгами, идиот’,


Торжественно сказала Гретхен.


Он увидел мужчину.


Медленно наступал рассвет, разливая свет по земле. Перед его прибытием Азиз целый час ползал по сети дождевых оврагов, пока не достиг выгодной позиции, где он мог спрятаться и наблюдать. Это было самое большее, что он мог сделать, и он устроился рядом с рухнувшей крышей из ржавой жести и сломанным деревянным каркасом того, что когда-то было пастушьим приютом. Он не мог идти дальше вперед, потому что земля перед ним была исцарапана пустым и голым ветром. Даже его собака, лежащая у его колена, не смогла бы пересечь эту территорию и остаться незамеченной.


Рассвет пришел из-за высоких холмов слева от человека. За продуваемой ветром, выжженной солнцем землей, которая простиралась в три раза дальше радиуса действия "Драгунова", была изолированная группа камней, разглаженных стихией. Мужчина сидел на камнях и не делал никаких попыток спрятаться.


Зрение Азиза без посторонней помощи было недостаточным, но с помощью телескопа он мог ясно видеть его.


По мере восхода солнца, когда жара опускалась на землю, его представление об этом человеке искажалось, но воздух на рассвете был достаточно холодным, чтобы он мог разглядеть этого человека в резком фокусе.


Он понял, почему этот человек показал себя. Это был вызов.


Через подзорную трубу майор Карим Азиз наблюдал за человеком, который был его врагом. Он увидел грязь и пыльцу, которыми был пропитан комбинезон, и спутанные полоски мешковины, и он увидел, но не узнал форму винтовки, которую мужчина свободно держал на бедрах. Лицо мужчины было измазано краской и грязью, а на его щеках и подбородке виднелась темная тень щетины. Сидя на камне со своей винтовкой, мужчина казался умиротворенным.


По своему опыту сражений с иранцами Азиз знал, что были времена, когда солдаты искали спокойствия, как будто в эти моменты ненависть к своему врагу умирала в них.


Позже они будут сражаться… они бы преследовали… они бы убили. В тишине убийцы искали лица своих врагов, как будто была необходимость сорвать маски, как будто найти что-то от братства. Он не мог дотянуться до мужчины. Плоская, безликая земля между ними не давала ему скрытого подкрадывания и единственного выстрела из винтовки, и мужчина знал это.


Он был встревожен, не мог снять маску - и, сбитый с толку, не смог создать братство. Вызов высмеивал его.


Майор Карим Азиз знал, что он должен был сделать. Если бы он этого не сделал, страх пустил бы корни.


Если бы в нем был страх, когда бы не было покоя, он бы не целился и не стрелял хорошо. Страх был истинным врагом снайпера. Если бы он не ответил на вызов, он бы знал, что его страх победил его. Сила солнечных лучей на его спине возрастала, и собака тяжело дышала рядом с ним. Через несколько минут, совсем немного времени, жар опустился бы на землю, и четкость его объектива уменьшилась бы до миража и искажения… Он подумал о своей жене в больнице, с детьми, у которых не было лекарств, – и он задался вопросом, была ли у этого человека, сидящего в покое, жена. Он подумал о своих детях в школе, где не было книг – и он задался вопросом, были ли у этого человека дети.


Азиз убрал телескоп обратно в рюкзак и встал.


Он вышел из приюта пастуха с рюкзаком за плечами и винтовкой в руках. Далеко за усиливающимся мерцанием по мере прогревания земли виднелись очертания скал, и он не знал, заметил ли человек его движение на высоте трех тысяч метров, но для него было важно, что он принял вызов.


Он повернулся спиной к мужчине и направился к дороге, Скаут вприпрыжку бежала рядом с ним.


В следующий раз, когда он увидит его, когда не будет мира и безмятежности, он убьет этого человека.


‘Он чемпион, это то, что вы должны осознать. Он победитель.’


Уиллет сказал мисс Мэннинг, что они собираются на побережье. Это было не совсем правдой.


Промышленный район к востоку от Саутгемптона позволил им почувствовать легкий запах моря, но не увидеть его. Устройство, создавшее брошюру, которую он взял из сейфа Пика в офисе транспортной компании, было старым, неухоженным и тусклым. Это было анонимно: только стальная дверь и маленькие окна с тяжелыми решетками свидетельствовали о том, что внутри находится продукция фабрики. Они сидели в маленьком, неопрятном кабинете, а стены вокруг них были увешаны фотографиями оружия. Директор по продажам, серьезный и ясноглазый, коммуникатор, сказал внешнему офису, чтобы он не отвечал на звонки.


‘Он может, будет, обязан. Я вижу их достаточно, я узнаю их. Я называю это быть “хозяином обстоятельств”. Речь идет о способности выдерживать давление, и я говорю об экстремальном стрессе.’


Это было снятие еще одного слоя. Уиллет делал свои заметки, но мисс Мэннинг оглядывалась вокруг и изучала фотографии. Он думал, что завел ее на новую территорию, и по выражению ее лица было видно, что она считает это недостойным.


‘Послушайте, если бы Гас Пик не решил заинтересовать себя стрельбой из снайперской винтовки полувековой давности, если бы он сосредоточился на современном оборудовании, он был бы прямо на первом месте в Королевской сотне. Я бы зашел так далеко, что сказал бы, что он будет бороться за Приз королевы. Вместо этого он выбрал требовательную дисциплину, которая не приведет к появлению знаменитостей, но он по-прежнему лучший в этой дисциплине. В Бисли его не прокатят на кресле, у него не будет шкафа с выставленными чашками, но держу пари, у него есть ящик, полный ложек, если вы понимаете, что я имею в виду.’


После Уиллет должен был объяснить мисс Мэннинг о Бисли, о ежегодной стрельбе, которая была главным событием года, о выборе ста лучших стрелков для соревнований последнего дня и о том, как победителя посадили на стул, чтобы его можно было поднять для получения приза королевы, когда оркестр играл ‘Смотрите, как приходит герой-победитель’. Он мог бы сказать ей, что в 1930 году в этом кресле сидела женщина, и ей пели серенаду… Он проклял себя за то, что позволил рассеянности затуманить его мысли. Вот почему Кен Уиллет не был чемпионом и никогда им не станет, и вот почему он провалил снайперские курсы.


‘Мне понравилось, как он управляет разумом. Он очень тихий. Когда он был здесь, он говорил только тогда, когда хотел что-то спросить. Некоторые клиенты все время разговаривают, думая, что это произведет на меня впечатление. Он не боится тишины. Это важно – это характеризует человека как того, у кого нет тщеславия.’


Мисс Мэннинг нахмурилась. После того, как они ушли, Уиллет задумался, будут ли они вдвоем, следователи, разобраны директором по продажам перед своими коллегами – будут ли он и мисс Мэннинг отнесены к категории тщеславных или самоуверенных, или просто из второго подразделения.


‘Уверенность и тщеславие - это очень разные вещи. Тщеславие - это неудача, уверенность - это успех. Тщеславный человек не может смириться с неудачей и отворачивается от любой области, где он может проиграть. Но уверенный в себе человек обдумывает наземные условия, а затем опирается на свою интуицию. Чемпионы уверены в себе, а не тщеславны – вот почему Гас Пик является чемпионом.


Я знаю его последние три года. Видите ли, мы производим военные и гражданские винтовки, поэтому я обращаюсь к Бисли. Стрельба по мишеням из современных винтовок может быть примерно такой же скучной, как наблюдение за высыханием краски – обычно я захожу к сотрудникам HBSA поболтать и выпить кофе, так я с ним и познакомился. Я не друг, сомневаюсь, что у него есть кто-то, он не казался таким, но я наблюдал за его стрельбой и обсуждал проблемы со стрельбой. Я его уважаю. Что он задумал?’


‘Вам не обязательно это знать", - холодно сказала мисс Мэннинг.


Вмешался Уиллет, предлагая немного правды для чего-то большего: ‘Он в северном Ираке. Это долгая история, она вас не касается, но он с группой курдских соплеменников. Он отправился на войну.’


"Это может просто повлиять на меня. То, что он купил у меня, было продажей или возвратом. Я пообещал ему хорошую цену, если он вернет комплект.’


Мисс Мэннинг спросила: ‘Что он купил?’


‘Просто чтобы не было недоразумений, он предъявил сертификат на огнестрельное оружие по разделу 1, так что он имеет полное право приобрести винтовку с затвором, и с моей стороны было вполне законно продать ее ему. Очевидно, что он прошел все необходимые тесты пользователя, он член признанного клуба, он убедил полицию в том, что у него есть сейф с оружием. Хочешь посмотреть, что я ему продал?’


Мэннинг кивнул. Он развернулся на стуле и метнулся к боковой двери, оставив их за столом. Она отпила кофе; Уиллет потянулся за последним печеньем, которое лежало на тарелке вместе с кофейными кружками.


Винтовка была брошена на стол перед ними. Мисс Мэннинг расплескала свой кофе.


Это была машина для убийства, она могла распознать это, как и Уиллет. Это не было связано со спортом, но предназначалось для убийства людей. Приклад, приклад и ствол были окрашены в тускло-оливковый цвет.


Он был наклонен вверх фиксированной сошкой, и полированное стекло оптического прицела злорадно подмигивало. Директор по продажам, не спрашивая ее, просто поднял его и бросил в руки мисс Мэннинг.


‘Это все, это то, что купил Гас. Главный титул - AWM. 338 Lapua Magnum. Я говорю это сам, это лучшее, что мы делаем, и лучшая снайперская винтовка, которую кто-либо делает где угодно.’


Очень медленно, выпячивая бицепсы под блузкой, Мэннинг подняла ее к плечу.


Она сдвинула очки на лоб. Ее глаз не отрывался от прицела, палец был на спусковом крючке. Уиллет задумался, держала ли она когда-нибудь в руках винтовку раньше. Ее прицел переместился по офису, от таблицы отпусков к компьютерному экрану в углу, от компьютерного экрана к мемориальной доске, подаренной американцами, от мемориальной доски к окну и дрогнул, когда чайка пролетела рядом, от чайки к голове и груди Кена Уиллета. Это был первый раз, когда он видел, чтобы она так ухмылялась. У нее была власть, данная ей размером, весом, изяществом винтовки. Он заглянул в маленькую, темную бездну ствола. Она сжала. Он почувствовал тошноту, его желудок скрутило. Она положила винтовку на стол и снова водрузила очки на переносицу.


‘Никогда больше так не делай", - прошипел Уиллет. ‘Никогда не наводи оружие...’


Она рассмеялась ему в лицо.


‘Это то, что взял Гас. В умелых руках это серьезное оружие. Продажа или возврат, как я уже сказал. Увижу ли я это снова здесь? Полагаю, это зависит от того, чему он научился в Девоне.’


- Ты сидел там снаружи? - спросил я. В голосе Хакима прозвучали обвиняющие нотки.


‘Да’.


‘Один? Без защиты?’


‘Да", - сказал Гас.


‘Где тебя могли увидеть?’


‘Где меня могли увидеть’.


‘Для чего? Для чего?’


‘Я не могу объяснить’.


‘Ты несешь серьезную чушь… Меда говорит, что танков не будет.’


‘А она знает?’


‘Если Меда скажет это, мужчины ей поверят’.


‘Будут ли они?’


‘Вы считаете себя забавным, мистер Пик...’


У него кружилась голова, как будто он был пьян от алкоголя.


Когда солнце поднялось, Гас вернулся на окраину города и к низкой стене, за которой были загоны для коз, где он оставил Омара. Ему пришлось накричать на мальчика, чтобы тот вдолбил ему в голову инструкцию о том, что за ним не следует следовать. У его долгой, одинокой прогулки была цель - оценить территорию, за которую они будут сражаться утром. Он сел на камень и впитал это место в свое тело и разум. Он хотел проверить свою наблюдательность и рассчитать, какой камуфляж ему понадобится, а также измерить видимость, которая будет доступна ему по мере усиления жары… Он знал, что за ним наблюдают. Гас не видел его, но в какой-то момент была вспышка солнечного света, попавшего на призму объектива. Именно осознание того, что за ним наблюдали с большого расстояния, спровоцировало дерзость, которую он бросил в ответ Хакиму. Мусташар отрезвил его, встряхнул.


‘Вы не думали, что вас могут похитить, мистер Пик? Не убит чисто – захвачен грязно.’


‘Нет’.


‘Возможно, это то, о чем тебе следует подумать. Это все блеф. Мы должны создать иллюзию энергии, силы. Мы должны идти вперед на узкой тяге. Каждый шаг, который мы делаем вперед, уводит нас все дальше от защиты гор. Завтра эта защита останется позади. Мы на виду. Мы идем вперед, и с каждым шагом, который мы делаем, мы углубляем выступ и обнажаем фланги. Вы знаете о флангах, мистер Пик? Самое главное, что их можно зажать. Я объясню вам это очень просто: когда вы выступаете с флангов, вас могут отрезать, вас могут окружить и сжать. Ты удивляешься, что я волнуюсь? Я несу беспокойство в одиночку. Она понятия не имеет об опасности окружения.


У нее нет военного опыта. Меда верит только в определенность своей судьбы, и она говорит, что танков не будет. Я не прошу сочувствия, но у меня есть право потребовать, чтобы вы не смеялись надо мной. Она говорит, что танков не будет, но это мне решать, может ли она ошибаться. Она не просит меня об этом, но я боюсь за нее, за тех, кто следует за ней, за себя, за вас – если придут танки и нас не убьют чисто.’


‘Я прошу прощения’, - тихо сказал Гас. ‘Я искренне извиняюсь’.


‘Вы должны встретиться с человеком, который принес мины, чтобы услышать, как снайпер должен использовать мины – если она ошибается и если придут танки’.


Гас последовал за Хакимом обратно через город к полицейскому участку, чтобы послушать другого эксперта.


Бригадир был сильным человеком, и он дрожал, наблюдая, как танки вооружаются и заправляются топливом. Он поделился, распространил заговор, и за его спиной громоздились обещания. У него было обещание ведьмы и ее армии пешмерга, и обещание американцев, и обещание людей в Багдаде. Но – и он знал, какого рода обещания исходят от людей, приверженных восстанию – всегда было больше обещаний.


Никогда не было достаточно обещаний, которые стояли за спинами офицеров, планирующих государственный переворот.


При недостаточных обещаниях была короткая прогулка до виселицы. Ему нужно было обещание генерала в Туз-Хурмату.


Огромные танковые снаряды калибра 125 мм поднимались в люки. Бензовозы стояли рядом с левиафанами, загружая дизельное топливо. Утром он обратится к офицерам бронетанковой бригады и потребует от них верности ему как своему командиру и обещаний, что они последуют за ним.


Он был бы великим человеком, если бы обещания были выполнены, и мертвецом, если бы они были нарушены.


Бригадный генерал не мог избавиться от озноба, когда солнце палило прямо на него и на его танки.


На встрече присутствовали все члены мужского пола из расширенной семьи генерала.


В казарменном комплексе бронетанковой дивизии Республиканской гвардии в Туз-Хурмату окна виллы были занавешены, а дверь в салон заперта изнутри. Телевизор в рамке из красного дерева был настроен на спутниковый канал из Германии и воспроизводил рекламные музыкальные клипы с включенным на полную громкость звуком. Они принадлежали к суннитской религии и племени дулайми. Их территория простиралась от Фаллуджи на реке Евфрат, через пустынную пустошь до Аль-Каима недалеко от сирийской границы. Племя дулайми занимало второе место по благосклонности и доверию режима после Собственное племя президента, такрити. Это были люди, закаленные воспитанием на суровой пустынной территории с палящими днями и жестокими ночными морозами. Они были бойцами. Сыновья, двоюродные братья и племянники генерала заполнили салон. На их плечах были знаки различия бронетанковых подразделений, артиллерии, пехоты и сил специального назначения. Генерал был главой семьи, и они слушали с молчаливым уважением, вытянув шею, чтобы услышать, что он сказал. Он был известен своей семье, своему племени и своим танковым экипажам как ‘Хаммерфист’. Ни один мужчина никогда не сомневался в его храбрости.


Он объяснил свою дилемму. Генерал, Хаммерфист, рассказал им о визите, который он получил от бригадира Пятой армии в Киркуке, и о сделанном ему предложении.


Присоединились ли они к заговору или уничтожили его?


Знать об измене и не осудить ее означало совершить предательство. Если основатель заговора, если бригадир будет схвачен и допрошен, если он будет сломлен под пытками, если он расскажет о встрече с генералом, о которой не было доложено соответствующим властям, тогда генерал тоже был заговорщиком – и все они, кто сейчас присутствовал на встрече в салоне виллы. Среднего пути не было.


Если бы они присоединились к заговору и он удался, каждый из них был бы вознагражден. Однако, если это не удастся, они будут повешены после того, как их подвергнут пыткам. Столкнувшись с дилеммой, генерал попросил совета относительно того, какого курса ему следует придерживаться. Он мог вооружить танки своей дивизии, или он мог снять телефонную трубку и позвонить в казармы аль-Рашида в Эстихабарате. Который?


Вокруг них повисла тишина.


Каждый мужчина обдумывал оскорбления, брошенные в его адрес режимом, и выгоды, которые они получили от этого. Они думали о последствиях для своих семей, размышляли о надежности курдов и об американском обещании создать бесполетную зону над танками, ревущими в направлении Багдада.


Выпрямив спину, сцепив руки за спиной, генерал – Хаммерфист – ждал, когда они сообщат о своей реакции на дилемму дьявола.


В бригаде, на перекрестке дорог, в пяти милях к северо-востоку от Киркука, майор Азиз сделал то, что делают все солдаты в последние часы перед боем. Он почистил свое оружие и написал письмо своей жене.


Они не были грязными, но по привычке он почистил затвор и казенную часть, оптический прицел PSO-1, установленный прямо над спусковым крючком, внутреннюю часть магазина, а затем тщательно вытер каждый из десяти патронов калибра 7,62 мм, прежде чем вернуть их в магазин. Повсюду вокруг него, в сгущающейся темноте, солдаты проверяли свое оружие.


Когда он убедился, что неисправность, вызванная грязью, исключена, он обмотал свободными полосками грубой ткани приклад, приклад, оптический прицел и ствол Драгунова.


Азиз нашел место рядом с командным бункером, где небольшой луч света вырывался из узкой огневой щели. Кроме того, частью его рутины было носить в рюкзаке несколько листов мятой писчей бумаги вместе с конвертами. Он был согнут так, что копье света находилось на его приподнятом бедре, где лежала бумага. Он написал всего полдюжины строк. Он много раз писал одни и те же письма, боясь не попрощаться, в Киркуке, Басре и Эль-Кувейте. На следующее утро или неделю спустя каждый из этих письма были уничтожены, разорваны в клочья, потому что он жил. Он написал о своей любви к ней и к мальчикам – они были драгоценностями, на которые падало золотое солнце, – и он поблагодарил ее за счастье, которое она ему подарила. Закончив, он запечатал лист бумаги в конверт, написал на нем ее имя и положил в нагрудный карман своей рубашки, где он был бы рядом с его сердцебиением. Если бы его убили, если бы он умер на следующий день или послезавтра, он надеялся, что письмо будет извлечено из его тела, возможно, запятнанное кровью, и что его вернут ей. Как только он оказался в кармане, моменты неуверенности в себе испарились, время для размышлений закончилось.


Он проскользнул в командный бункер. Он был зарыт в песчаную почву, перекрыт тяжелыми бревнами, которые, в свою очередь, были засыпаны землей, снесенной бульдозером. Внутри было тихо, как будто офицеры штаба уже сделали свои приготовления. Азиз попросил план на утро и указания относительно того, где он и его драгунов должны быть размещены. Он объяснил, где, по его мнению, должен быть вражеский снайпер. *** Голос Джо Дентона капал на него – где он должен быть, как он должен устанавливать мины, и как и в какой момент он должен их вооружать.


Колонна сформировалась в темноте за пределами полицейского участка. Гас сказал, что понял план и поблагодарил Джо за это. Дентон протянул руку, ухватился за мешковину на плечах Гаса и поцеловал его в щеку, не влажную, а коснувшуюся губами щетины и налета грязи и краски, затем отвернулся. Он увидел, как Дентон забрался в грузовик рядом с работником по оказанию помощи. Свет фар сопровождал колонну грузовиков на север; все больше раненых в битве за Тарджил перевозились в безопасное место. Если бы он мог видеть лицо этого человека, Дентона, то, как ему показалось, в глазах у него могли быть слезы.


Идти вперед было обязанностью Гаса, но не Дентона, и на нем не лежала ответственность за дружбу дедушки: он был жертвой судьбы, а Джо Дентон - нет.


После того, как огни конвоя скрылись в темноте, он услышал раздраженный голос Меды в передней части колонны. Когда она сделала паузу, чтобы перевести дух, раздался кашляющий, сбивчивый отзвук одобрения. С ее стороны раздался последний призывный крик, увещевание и ответный рев преданности.


Сначала беспорядочно, но набирая скорость, колонна вышла из города. Не было ни одной открытой двери, ни одного незакрытого верхнего окна, ни одной группы гражданских, которые могли бы посмотреть, как они уходят. Это было так, как если бы они пришли как освободители, а ушли как завоевательная оккупационная армия.


Он вспомнил волну мести, которая сопровождала их. Топочущие ноги колонны прошли по тому месту, где был выжжен асфальт, и под приглушенным светом фонарного столба, за который была зацеплена петля. Он шел с Омаром и четырьмя мужчинами, которые несли мешки с зерном, в которых находились мины. Были ли они освободителями или оккупантами, это было суждением людей, которые не желали им добра. Их суждение поразило его. Если бы они были победителями, они были бы освободителями; если бы они были проигравшими, они были бы оккупантами. Это поразило его, потому что люди Тарджила заклеймили их, вонзили огонь в плоть, как неудачников. Ни один мужчина или женщина не стали бы кричать в поддержку проигравшего и желать ему всего наилучшего. Грязная, зловонная колонна покинула город и его затемненные, пустые улицы.


Гас подумал, что настроение города, его суждения привлекли многих пешмерга.


Только когда они выехали за город, мужчины начали петь. Снова и снова, с глубокой силой их голосов, припев гимна выл в ночи.


Это был вой голодных волков, которые приходили зимой с возвышенностей, чтобы бродить возле забаррикадированных домов в поисках пищи. Это был звук хищника. Омар пел вместе с ними, на высокой пронзительной ноте, как будто доказывая свою взрослость.


‘Что они поют?’


Он не мог разглядеть лицо мальчика в темноте.


‘Мы пешмерга, храбрые герои Курдистана, Мы никогда не сложим оружие, Мы сражаемся до победы или смерти’.


Гас поморщился. ‘Это чертовски жизнерадостно, Омар’.


‘Мы не боимся смерти, мистер Гас. Вы не можете бояться смерти, иначе вы бы не пришли. У нас есть сила, у нас есть Меда


…’


Гас двинулся дальше. Ему показалось странным, что смелые слова, которые Меда произнес в городе в адрес пешмерга, и повторение гимна продемонстрировали готовность встретиться лицом к лицу со смертью. Он видел ее с работником по оказанию помощи, когда получал инструкции от Джо Дентона. Он задавался вопросом, показывала ли Меда ей рану на плоти, была ли она снова перевязана, была ли она отравлена или чистая. У него болел волдырь, но темп марша не позволял ему замедляться и прихрамывать. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как он в последний раз прилично спал или хорошо ел. Он думал, что цивилизация старой жизни неуклонно покидает его.


Когда они были достаточно далеко от города, когда факелы не использовались, когда они двигались в слабом лунном свете, пение прекратилось. Хаким был на линии и потребовал тишины.


В колонне установилась дисциплина. Гас задавался вопросом, в тишине, нарушаемой только скрежетом металла оружия и топотом ног, думали ли мужчины о доме и семьях


– или их умы были такими же пустыми, как у волков, хищников? Его собственный разум, за исключением боли от волдыря, был лишен эмоций.


Хаким материализовался из молочной тьмы. Они достигли точки, когда Гас, Омар, люди, несущие мины, и мусташар должны были отделиться от основного марша к перекрестку. Меда была рядом с ним.


Меда саркастично сказала: "Тебе нужен стул, чтобы сидеть на нем?’


‘Я пошлю вниз за обслуживанием номеров и принесу пива’.


‘Вам будет комфортно вдали от настоящей работы, сражений’.


‘У меня есть хорошая книга для чтения’.


Она была хрупкой, презрительной. ‘Танков не будет’.


‘Тогда я буду наслаждаться своим пивом и продолжу свою книгу. Это будет приятный день на свежем воздухе.’


Она сорвалась с места, зашагала вверх по колонне и через мгновение затерялась среди своих людей. Это было плохое расставание. Если кто-то из них не переживет предстоящий день, последним воспоминанием будут презрение и насмешки. Колонна двигалась на юг, но небольшая группа повернула на восток и начала большой круг, который должен был привести их туда, где, по совету Джо Дентона, они должны были находиться. Омар лидировал. У него не было компаса, и он никогда раньше не пересекал эту невыразительную, окутанную тьмой местность. Он был только показан на карте, но не остановился и не огляделся вокруг. Гас думал, что это врожденный гений молодого пса-волка.


Мальчик остановился, присел, его рука была отведена назад, ладонь раскрыта, требуя от них полной неподвижности и молчания. Гас услышал приближающиеся звуки, шум ветра над сухими листьями. Они прижались друг к другу, низко на открытой местности, когда звуки становились ближе. Сначала он слился с ночью, затем, ясный в лунном свете, мимо них прошел большой караван. Овцы, мужчины, козы, женщины, ослы, дети, собаки, все проскальзывали мимо, никогда не колеблясь на пути своего путешествия. Гас был поражен простотой того, что он увидел. Кочевое племя в движении, как они шептали по ночам во времена Кира и Салаха Аль-Дин Юсуфа, ничего не изменилось, защищенное от хищников, новых диктаторов и демагогов. Возможно, они услышали, как услышали бы их предки, что предстоит битва, и они двинулись дальше. Их темная линия прошла. Когда звуки затихли в ночи, Омар снова пустился в путь.


Час спустя они были недалеко от дороги, моста и огоньков сигарет часовых. Окованные железом борта моста были освещены огнями патрульного бронетранспортера.


Мешки с минами были свалены на расчищенную землю рядом с дорогой.


Хаким сказал: ‘Если придут танки, если она ошибается, только ваше мастерство может спасти нас’.


‘Я могу сделать все, что в моих силах, друг, но я не знаю, достаточно ли моих усилий’.


‘Я не прошу большего. Давайте помолимся Богу, что она права, что танки не придут


…’


‘Тогда я буду сидеть в своем кресле с пивом и книгой’.


Хаким сильно ударил его по руке. Гас подумал, что старому солдату одинаково не нравятся презрение и легкомыслие. Хаким исчез, а с ним и люди, которые несли мешки. Он был наедине с мальчиком. Насыпь дороги возвышалась над ним. Он наблюдал, как бронетранспортер достиг моста впереди, затем дал задний ход и развернулся, его прожектор высвечивал плоскую, бесплодную землю. Они были глубоко в канаве под насыпью, когда он вернулся, и луч прожектора был далеко над ними. Они отошли от моста к месту , где насыпь была самой низкой, и Гас установил мины, пока Омар выцарапывал отверстия для них.


Бремя раздавило его. Они зависели от него.


Многие видели, как он уходил.


Офицер материально-технического обеспечения в командном бункере, ломавший голову над мотивировкой решения о выводе двух из трех пехотных батальонов в Киркук и еще больше над сложным маневром для достижения этой цели ночью и в тайне, увидел, как он вскочил со стула, на котором дремал, надел рюкзак, вскинул винтовку, позвал свою собаку и вышел в ночь.


Офицер материально-технического обеспечения крикнул ему вслед: ‘Бей ублюдков, Карим, бей их так, чтобы они кричали’.


Часовой выбежал из-за стены из мешков с песком и рывком распахнул деревянные проволочные ворота. Он собирался поспешить обратно в безопасное место за мешками с песком, когда понял, что офицер стоит прямо, как будто никакая опасность не могла ему противостоять. Он неуклюже отдал честь. Офицер поблагодарил его, как будто он был другом, и он прошел через ворота с собакой.


С его громоздкого верхнего костюма капала свежая серая грязь, и такая же грязь въелась в шерсть собаки. Часовой видел, как он снял винтовку с плеча, затем, свободно держа ее поперек тела, проскользнул через пятно света и скрылся в тени. Он знал, что армию бандитов, идущую к ним, возглавляла женщина; в палатке, где он спал, когда не был на посту, говорили, что пули не могли причинить ей вреда, что она была ребенком дьявола. Он поблагодарил своего бога за то, что тот послал офицера с большой винтовкой, который отправился разрушать магию ведьмы.


Пока Айзек Коэн, человек Моссада, спал в своем гнезде, изогнутая ветром антенна поглощала сигналы, которые компьютеры расшифровывали.


Он спал без забот.


Глава одиннадцатая


Бригадир, одеваясь в предрассветной темноте, выбрал свою лучшую форму с орденскими лентами за три десятилетия военной службы. Санитар проделал прекрасную работу по полировке своих ботинок. Он предпочел надеть алый галстук своей бригады, который скрывал тяжесть в горле. В блестящей кобуре на его ремне был его служебный пистолет, заряженный и заряженный. Его сердце колотилось, звенело в ушах, и сначала он не услышал крика своего санитара, человека, которому он доверил бы свою жизнь.


Пока он спал, люди вылетели на север из Багдада, тайно прибыли в Киркук.


Он снова отрепетировал свою речь, пока принимал душ, брился, одевался. Перед ним были открытые двойные двери в комнату для брифингов. Накануне вечером он дважды пытался установить надежный телефонный контакт с генералом, командующим бронетанковой дивизией на юге, но потерпел неудачу. Это его не огорчило. После американских бомбардировок и введения санкций защищенная связь осуществлялась бессистемно, запасные части были редко доступны. Он услышал, как крик повторился, но его разум был далеко, в деталях его речи.


Все офицеры бригады, оснащенные танками Т-72 и бронетранспортерами BMP, теперь будут ждать его в комнате для брифингов. Большую часть своей взрослой жизни он служил с мужчинами постарше, более высокопоставленными. Молодые люди были сыновьями и племянниками офицеров, ныне уволенных с действительной службы, бок о бок с которыми он сражался в иранской, курдской и кувейтской войнах. Бригадир считал, что старшие и младшие офицеры обязаны быть лояльными в первую очередь ему, а не режиму. Его речь, разученная в одиночестве в его комнате, воззвала бы к этой укоренившейся лояльности. Крик и топот бегущих ног были едва заметным отвлечением, когда он приблизился к двойным дверям.


С военного аэродрома в Киркуке мужчин отвезли в штаб Пятой армии, они заняли кабинет за стальной дверью, установили радиосвязь с казармами аль-Рашида и приготовились поговорить с ним о лояльности.


Бригадир остановился у двойных дверей. Он услышал скрип стульев, когда офицерам приказали встать. Он пригладил волосы, и его язык скользнул по губам. Ни в одной битве, в которой он сражался, и орденские ленты на его груди свидетельствовали о том, что их было много, он не испытывал такого выворачивающего внутренности напряжения. Если бы бригадир был игроком, бросающим кости, он был бы лучше способен контролировать это напряжение – но он верил в лояльность. Они стояли рядами перед кафедрой, которую он будет использовать… Новое напряжение вторглось в его мысли. Он дал указание техническим офицерам и сержантам работать всю ночь, собирать мусор и пожирать его, чтобы привести в боевую готовность максимальное количество боевых машин бригады. Танки и бронетранспортеры представляли собой внушительную армию, похожую на плац, но запасные части были в большой цене. Речь вернулась в его разум, слившись с повторяющимся криком и топотом приближающихся ног.


Первые моменты его речи, первые слова, которые они услышали, были бы самыми важными. Он взял себя в руки. Он решительно говорил: ‘Офицеры, друзья, наша бригада - это семья. Семья держится вместе – семья принесет высшую жертву в крови.


В истории этой семьи, объединенной беззаветной преданностью, сейчас наступил критический момент. Верность этой семьи - гордому и почитаемому государству Ирак, а не преступной клике, которая слишком долго злоупотребляла доверием этой семьи. Сегодня нам Богом дан шанс избавить наш любимый народ от правления преступников, которые обрушили на нас страдания… Крик и шаги были слышны отчетливее. Двери были бы заперты за ним. Если бы поступала жалоба на ласку от любого офицера, он бы выхватил пистолет и застрелил неопытного ублюдка, который это сделал.


‘Бригадир, пожалуйста, звонит Туз Хурмату – генерал, командующий бронетанковой дивизией Республиканской гвардии. Он должен поговорить с вами лично – вопрос национальной безопасности.’


Он нуждался в поддержке генерала, командующего бронетехникой Республиканской гвардии в Туз-Хурмату. Он указал на своего заместителя, стоящего рядом с кафедрой – две минуты.


Он не видел лица своего ординарца. Его вывели из коридора на плац, где команды технического обслуживания потели под дуговыми фонарями над танками и бронетранспортерами. Послышался рев набирающих обороты двигателей и удушливые облака дизельного дыма. Он не видел слез предательства, текущих по лицу его ординарца. Его привели в небольшое кирпичное здание с высокими зарешеченными окнами и через открытую усиленную сталью дверь. В пустой комнате, на деревянном столе, телефон был снят с рычага. Он схватил его.


Он хрипло сказал: ‘Мы собираемся выдвигаться, через час мы выдвигаемся. Есть ли у меня ваша поддержка?’


Он узнал голос на потрескивающей линии. ‘Ты предатель. Я слуга президента. Ты предатель и умрешь как предатель – как собака.’


Дуло пистолета было прижато к его шее. За мгновение до того, как его руки были скованы, он изо всех сил пытался дотянуться до кобуры и потерпел неудачу. Когда его руки были связаны, когда у него отобрали табельное оружие, когда на его голову надели хлопковый капюшон, началось избиение.


В своей неторопливой манере, после безмятежного ночного сна, Айзек Коэн начал свой день. Он побрился старым лезвием, которое едва соскребало щетину с его щек и подбородка, ополоснул тело холодной водой, надел потертые джинсы, футболку, два свитера и поношенные кроссовки, съел яблоко и упаковку йогурта, полистал страницы "Маарив", которые он прочитал накануне вечером, поболтал о футболе с командующим турецкими войсками, который его охранял, и отправился в здание, где находились компьютеры.


У двери, с ключом от висячего замка в руке, он посмотрел вниз на землю, светлеющую в лучах рассвета.


На самых высоких вершинах лежал снег, а более глубокие долины с оврагами все еще были в черной тени, но первые лучи солнца осветили нижние склоны холмов за горами.


В бинокль, если бы он оперся о дверь, он мог бы увидеть яркость пламени, бушевавшего в Киркуке, но у него не было бинокля. Под ним, над скалами, парил орел, охотившийся. Он моргнул и отпер висячий замок.


Он редко задерживался на рассвете, в середине дня или в сумерках, чтобы напрячь глаза и посмотреть на падающую землю. Глаза, которые имели значение в жизни Айзека Коэна, которые дали ему видение, были в тарелках, свободно подвешенных антеннах и усиках, которые были прикованы к крыше его коммуникационного кабинета.


Внутри, под гул автоматов для компании, он наполнил, затем включил свой электрический чайник.


Когда он готовил себе растворимый кофе, он использовал глаза, которые глубоко проникали в земли, которые он не мог видеть, и просматривал расшифрованные сообщения, которые компьютеры проглотили ночью.


Позже, там, где его собственные глаза не могли видеть, компьютеры давали ему четкое представление о поле боя. Он сделал, что мог, и теперь был не более чем зрителем, но он думал о них, когда начал читать ночные радиопередачи, и прошептал короткую личную молитву.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


5. (Выводы после интервью с Брайаном Робинсом (директором по продажам AI Ltd, производители винтовок), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) СПОСОБНОСТИ: Как стрелок, AHP так же хорош, как и любой другой. Он способен стрелять в любых условиях и может справиться со стрессом соревнований. Этот источник считает его ПОБЕДИТЕЛЕМ. У него есть внутренняя твердость, которая мешает ему принять второе место как адекватный результат.


ЗНАНИЕ БОЕВОГО ОРУЖИЯ: AHP разумно приобрела самую совершенную снайперскую винтовку на рынке (заплатила наличными, 3500 евро).


Он путешествовал по северному Ираку с AWM. 338 Lapua Magnum.


Максимальная дальность стрельбы из винтовки составляет от 1200 до 1400 ярдов. AWM обладает большей дальностью и поражающей способностью, чем стандартный AW, использующий боеприпасы НАТО калибра 7,62, и более маневренен и скрытен, чем более тяжелая версия AW50.


AWM классифицируется как ‘базовое’ оружие. Это не сложно; меньше технических проблем на пересеченной местности и в условиях поля боя.


Бронебойные патроны Green Spot ball придают AWM универсальность, которой нет у более традиционных снайперских винтовок. Это может убить персонал, но также разрушит оборудование. Он обладает пробивной способностью, используя патроны FMJ (цельнометаллическая оболочка), которые можно успешно использовать против различных целей – складов боеприпасов, приземлившихся самолетов, радиолокационных установок, бункеров и бронированных транспортных средств (со снайпером в наступательном или оборонительном режиме).


AWM создает БОЕВУЮ МОЩЬ. Это может привести к ухудшению качества ключевого снаряжения и получить психологическое преимущество на поле боя.


До того утра в кабинете директора по продажам Кен Уиллет никогда не видел снайперской винтовки такого размера и мощности, как AWM. 338 Lapua Magnum. Когда он попробовал и провалил курс в Уорминстере, он использовал оружие Паркера Хейла, которое было меньше, легче и не обладало способностью стрелять бронебойной пулей. То, что было нацелено на него мисс Мэннинг, было винтовкой, в целом более смертоносной, чем все, с чем он когда-либо держал в руках. Он был в замешательстве. Было ли оружие профессионала в руках любителя или эксперта? С путаницей возникла проблема. Его взрослая жизнь была пропитана военными знаниями. Его учили верить, что только люди, которые всесторонне изучили военную тактику и были подчинены военной дисциплине, могли добиться результатов на театре военных действий. Если причина его замешательства была уважительной, то он, возможно, просто потратил впустую последние десять лет своей жизни. Может ли любитель, менеджер по транспорту в транспортной компании, добиться таких же боевых успехов, как профессионально подготовленный снайпер? Он слишком устал, чтобы найти ответ, положить конец путанице.


Когда он лег спать, уже занимался рассвет. Но он не мог уснуть. В его голове грохотал и отдавался эхом рев танковых гусениц.


‘Держитесь подальше от офицеров и белых камней’.


‘ Что, мистер Гас? - спросил я.


Майор Хескет-Причард знал бы это – это был совет, который сержанты давали свежим войскам в Южной Африке. Британская армия сражалась там сто лет назад.’


"Потому что в офицеров стреляют?’


‘Правильно, Омар, и потому, что снайпер использует ориентиры, любые камни светлого цвета, в качестве точек для измерения расстояния’.


‘Почему ты мне это говоришь?’


‘Все в навыке старое, все, что мы делаем, делалось раньше, всему научились в прошлом ...’


Гас был подавлен усталостью. Нужно было только что-то сказать, чтобы помочь ему справиться с этим.


Под толстым материалом костюма Джилли ему было холодно из-за усталости. Он почувствовал тошноту, царапанье в горле от холода и вони коз. Перед ними была приподнятая проезжая часть, ведущая к мосту. За мостом дорога вела к защищаемому перекрестку. На дальней стороне дороги, мертвой местности для него, насыпь была круче, чем склон перед ним, а на дальней стороне моста берега реки спускались к болоту из валунов. Когда танки съедут с дороги, они должны повернуть к нему, затем направиться к тому месту в русле реки, где берега были мелкими, а камни меньше – если они хотят добраться до перекрестка.


Гас не спал. Он отошел с дороги, попрощался шепотом с людьми, которые несли мины, и помог Омару их закопать. Двигаясь назад по открытой местности, чтобы найти огневую позицию, он затем выкопал небольшую траншею, в которой сейчас лежал. Приближался свет, распространяясь по пустынному ландшафту перед ним. Его глаза блуждали по маркерам. Прижатые к камням, зацепившиеся за нити ржавой колючей проволоки, зацепившиеся за старые столбы забора, были обрывки газет и рваные пластиковые пакеты. Каждый раз, когда он раскладывал газету и пакеты, он помнил расстояние своего шага. В их размещении не было ничего случайного: это были его белые камни. Козы были идеей Омара. Они блеяли ночью; они были недостающим звеном, которое нужно было вбить в план. Приближался свет, и Гас услышал первые отдаленные хлопки стрельбы из стрелкового оружия. Он пытался казаться спокойным, но его зубы стучали.


‘Помни, что я сказал. Держитесь подальше от офицеров и белых камней.’


Сквозь царапанье коз он услышал тихий смех мальчика. ‘Вы очень напуганы, мистер Гас?’


‘Уходи и забери с собой этих мерзких вонючих тварей’.


Становилось светлее; хлопки пушек превратились в грохот. Мальчик свистнул и стукнул палкой по спине козы, затем копыта и легкая поступь Омара удалились. Первые утренние золотые блики упали на землю, замерцали на газетных страницах и пластике, и Гас попытался запомнить каждое расстояние, которое он прошел в темноте. Идея мальчика была украсть коз, а затем пойти с ними дальше.


Он лежал в неглубокой траншее, прикрытый мешковиной, в которой перевозили мины, а поверх мешковины была насыпана грязь и мелкие камни. Справа от Гаса стрельба была постоянной и больше не спорадической.


Хаким сказал, что они зависят от него – если придут танки. У него была роль. Далеко впереди, где склон поднимался к проезжей части, была сцена, столь же старая, как предупреждение офицеров и белые камни: мальчик-пастух сидел и наблюдал за своими животными. Гас запустил руку под костюм Джилли и нащупал бутылку с водой у себя на поясе. Он потянулся вперед, вылил драгоценную воду на землю под дулом винтовки и образовал грязевую лужу - старую, такую же старую, как майор Герберт Хескет-Причард.


Где-то там был снайпер, посланный убить его. *** Вода капала на землю. Маленькие ручейки побежали от точки, откуда он вылился, и исчезли. Затем он вылил остатки воды из бутылки на ладонь и дал собаке попить из нее.


Майор Азиз лежал в грязи и готовился. Письмо с именем его жены на конверте было у его сердца, но ее не было в его мыслях - она была стерта вместе с его детьми.


Позиция, которую он занял, находилась впереди перекрестка и в полных 500 метрах от правого фланга маршрута, который, по его расчетам, они должны были использовать при атаке. Началась первая перестрелка. Перед ним были перекрещивающиеся трассы пулеметов и взрывы минометов.


Когда они окружат, танки будут похожи на грубую рыболовную сеть, которая забирает большую часть улова, но которая позволяет части косяка ускользнуть. Его целью - он согласился на это – была ведьма. Она будет на переднем крае атаки на траншеи и бункеры на перекрестке. По его оценкам, она остановится, чтобы перегруппировать свои ударные силы на расстоянии около 300 метров от проволочного периметра позиций бригады. Вокруг нее были бы ее люди, они были бы близко к проезжей части, и она была бы его целью.


Они не стали бы бросаться на провод, если бы она не была рядом, чтобы подстрекать их, побуждать их двигаться вперед.


Он увидел первых людей в наступлении. Солнце светило ему в спину, и он чувствовал ритмичное дыхание собаки у своего бедра. Он хотел бы, чтобы у него было больше воды для собаки, но влажная земля под стволом его винтовки была важнее. В ста метрах перед собой, на ветке, он повесил отрезанный кусок хлопчатобумажного шарфа, которым была обмотана его голова, чтобы пот не попадал в глаза. Он висел безвольно, и не было необходимости вносить коррективы в отклонение от ветра. Пуля была в казеннике, винтовка взведена, а его палец находился рядом со спусковой скобой.


Он искал ведьму и ждал.


‘Я собираюсь вступить в битву’. Генерал говорил с наигранным гневом. ‘Что помешает моим боевым способностям, так это отвлечение внимания. То, что я вам скажу, вы не найдете предательства ни у меня, ни у людей, которые служат под моим началом.’


‘Это никогда не предлагалось’.


‘Вы найдете только лояльность и преданность президенту’.


‘Предательство - это чума’.


‘Ни у меня, ни у людей, служащих под моим началом, нет болезней’.


Ему позвонили из его комнаты. Ему сказали, что офицеры Эстихабарата прибыли ночью из Багдада. Ему сообщили, что командир его бронетанковой бригады находится под строгим арестом. В сопровождении четырех подчиненных офицеров, у каждого из которых было заряженное боковое оружие, он промаршировал в комнату для брифингов. Он отчитал офицеров. Он стоял перед ними во весь свой рост. ‘Мы боремся за нашего президента. Мы идем на битву во имя партии Баас. Мы защищаем целостность Республики Ирак."Он сплюнул на пол, затем достал пистолет и произвел один выстрел в плевок. Пока в воздухе висел запах кордита, он сказал: "Если кто-нибудь из вас захочет последовать за предателем, я сначала плюну вам в глаз, а затем пристрелю его. Есть ли кто-нибудь, кто желает заявить о своей лояльности?’ В ответ раздался крик, сначала неуверенный, затем хриплый: ‘Мы боремся за нашего президента, нашу партию, нашу любимую Республику’. Он проинструктировал их, отпустил.


‘Позвольте мне объяснить тактический план’.


‘Это правильно, что ты должен так поступить’.


‘Здесь нет предателей", - вызывающе сказал генерал. Он бы сказал, что бригадир, сапог, человек с большими ногами, был его другом. Он не знал, поверили ли его заверениям в лояльности. ‘Предателей следует расстреливать’.


‘Конечно. План?’


Кто-то остался бы со своим другом, с кулаками и дубинками; только самый старший пришел бы в командный бункер. Самый старший не стал бы ему доверять.


Он указал на карту. ‘У меня есть силы сдерживания, батальон, на базе бригады на перекрестке. Их задача - задержать продвижение женщины и ее народа. Мы стремимся убедить их в том, что позиция слабо защищена, подбодрить их к массовому переходу по открытой местности. Я посылаю бронетанковую колонну вперед, чтобы окружить и уничтожить.


Сброд будет на виду, без прикрытия. Они будут уничтожены танками.’


‘Сколько танков?’


‘ Шесть.’


‘Почему шесть? Почему не двадцать шесть или сорок восемь?’


‘ Шесть танков, потому что именно столько находится в рабочем состоянии, плюс резерв в девять, плюс еще семь, которые имеют неисправности, но почти исправны, из сорока восьми. На плацу для проверки находятся сорок восемь танков, но есть шесть танков плюс резерв, которые полностью боеспособны. Проверьте сами.’


Спокойный голос спросил: "Как бы вы распознали, что зараза предательства проникает глубже, чем вы сейчас думаете?’


‘Если мы не окружим их, не сокрушим их, это было бы свидетельством предательства… Есть ли у меня разрешение отдавать приказы, создавать зону поражения?’


Человек из Эстихабарата улыбнулся и кивнул.


Жизнь генерала, и он это понимал, зависела от способности шести танков класса Т-72, с еще девятью в резерве, окружить и уничтожить отряд крестьян-соплеменников, оказавшихся на открытой местности. Он отдал приказ.


Гас услышал гортанный гром, доносящийся с другой стороны дороги, в сторону вечно горящего пламени.


Это было похоже на стрельбище "Колючий пух" в прекрасный день, четкое зрение, безветрие.


Гром начался как ропот и нарастал.


В идеальный день в Стиклдауне солнце никогда не светило так ярко, чтобы цель была искажена в мираж, дождь никогда не хлестал, штормы никогда не дули.


Ропот был похож на рокот.


Идеальным днем был настрой. Чемпион изолировал себя в пузырчатом коконе.


Когда он стрелял хорошо, на пределе своих возможностей, Гас никогда не потел, ему никогда не было мокро или холодно.


Грохот превратился в рев.


В тот идеальный день он не устал, не проголодался, не замерз, не испугался. Он выполнил процедуру, как сделал бы в любой из прекрасных дней на стрельбище Стиклдаун, когда он выстрелил в V-Bull, чтобы выиграть серебряную ложку. Его дыхание было хорошим, расслабленным. Его глаза были ясно сфокусированы, не моргали. Его тело было расслабленным, мышцы не напряжены. Винтовка была плотно прижата к его плечу.


Рев был подобен ударам дубинки по барабану.


В прицеле винтовки, через оптический прицел, был пастух, простой мальчик. Мальчик бегал вокруг коз и, казалось, не знал, что ему делать, поскольку животные толпились на возвышенной дороге на пути наступающих танков. Джо Дентон сказал ему, что танк Т-72 весит 38 тонн и развивает максимальную скорость на дороге 39 миль в час, а мальчик со своими козами был на дороге и на их пути. Они могут замедлиться, они могут стрелять, они могут проехать прямо через пастуха и его животных. Мальчик, казалось, в панике бегал вокруг коз, как будто он не знал, как согнать их с дороги. Гас думал, что парень был качественным. Он оторвал глаз от прицела и оглянулся на дорогу.


Они сбились в кучу, вокруг них было море пыли. Лязг гусениц пронзил его уши. Они были приземистыми, низкопрофильными, выкрашенными в грязно-песочно-желтый цвет, а стволы основного вооружения выступали вперед. В каждом из них, он насчитал шесть, в башне стоял человек. Они были ревущими левиафанами, приближающимися к мальчику и его козам, пока он бегал круг за кругом испуганного стада. Солдат в башне головного танка помахал рукой, жестом приказывая мальчику отпрыгнуть подальше.


Он снова взялся за винтовку. Они не собирались замедляться ради мальчика и его животных, они бы раздавили их. Гас не ненавидел своего врага и не испытывал никаких угрызений совести из-за того, что он планировал. Его разум был ясен, как в любой идеальный съемочный день. Головной танк появился на краю круга его прицела. В центре прицела, на Т-образном пересечении линий сетки, был изображен мальчик и его козы.


Мальчик убежал, козы разбежались. Мальчик нырнул вниз по склону и в канаву.


Гас мог видеть верхушки двух шахт Джо Дентона, которые были скрыты за козлами.


Головной танк, его двигатель грохотал, извиваясь на узкой дороге с возвышенностью, чтобы избежать столкновения с TM-46, подарком Джо Дентона, но водителю некуда было деться. Гас увидел вспышку света, затем дым и поднимающиеся обломки гусеницы танка и услышал визг его тормозов. Головной танк проехал по ширине дороги, стабилизировался и остановился.


Второй танк с грохотом врезался в головной танк. Для Гаса левиафаны казались парой.


Он достиг своей цели.


На пересечении линий оптического прицела были голова и грудь пулеметчика, пошатнувшегося от удара. Гусеницы второго танка поднимались, как будто хотели оседлать корпус ведущего танка, и наводчик уцепился за край люка для поддержки.


Гас не слышал шума. На стрельбище Стиклдаун он никогда не слышал шума голосов и выстрелов других винтовок. Он произвел выстрел и, когда пуля достигла цели, дернул ее вверх, он передергивал затвор назад, выбрасывал и прицеливался снова.


Гибким свободным движением Омар выбрался из канавы, вскарабкался по склону и прыгнул. Он очистил вращающиеся колеса от гусениц второго танка и наткнулся на надстройку "брута". Он потянулся к поясу; его рука, казалось, поднялась, словно в триумфальном жесте, и что-то маленькое выпало из его ладони в отверстие люка, через который вывалился пулеметчик. У Гаса в голове не было образа ручной гранаты, с предсмертным скрежетом ударяющейся о железный пол затемненного корпуса, а затем подкатывающейся к остановке рядом или под заглубленными сиденьями водителя и главного стрелка; он не рассматривал тот момент ужаса в пещере, когда истекали короткие секунды запала гранаты.


Он целился в третий танк.


Это было предсказуемо. Он не видел маленького облачка серого дыма, последовавшего за взрывом в недрах второго танка, ни первых язычков пламени из корпуса головного танка; он также не видел, как мальчик спрыгнул вниз и побежал к канаве.


Третий танк остановился, затем– кашляя дизельными парами, крадущейся походкой направился к безопасному склону. Это было неистово бьющееся существо, стремящееся сбежать вниз по склону. Через оптический прицел Гас увидел листы газеты и разбросанные обрывки пластиковых пакетов, свисающие с проволоки и старого столба забора. Ветер не поднялся. У него не было необходимости менять башенку парусности.


Гас никогда в своей съемочной жизни не предпринимал ничего столь сложного.


Зверь развернулся на краю склона. Под башней, в тени фланца, на котором крепилось орудие, была полоска светлого стекла. Оптический прицел показал ему каждую заклепку в металле вокруг стекла и пятна на нем. Стекло было шире человеческого лба и такое же глубокое, как лоб лысого мужчины. Он вдохнул, втянул воздух, выпустил его, задержал, затем выстрелил. У него был хороший, четкий обзор, потому что из-под кончика его ствола не поднималась пыль с грязевой земли. Танк накренился над уклоном… Это был момент из детства Гаса. Как на вечеринке по случаю дня рождения маленького мальчика. Короткие брюки, серые носки до щиколоток, школьные свитера и праздничная игра в жмурки… Танк был слеп. Возможно, бронебойная пуля попала в боковой выступ смотрового отверстия водителя и заиндевела на нем; возможно, пуля прошла сквозь стекло и представляла собой небольшой расплавленный свинцовый стержень, бесконтрольно разлетевшийся по внутренней части танка и пробивший тела водителя, наводчика и командира; возможно, лицо водителя было разорвано облаком осколков стекла… Маленькие дети с завязанными глазами нащупывали друг друга, пытались найти друг друга и не знали, где они находятся… Это был величайший бросок, который когда-либо пробовал Гас Пик. Двигатель танка заглох. Ниже склона зверь был ослеплен. Он не думал о темном ужасе, который испытывали маленькие дети, когда им завязывали глаза, или о внутренностях зверя из трех незрячих мужчин.


Он наблюдал за четвертым резервуаром. Все было так, как и предсказывал Джо Дентон. Гусеницы вились поперек дороги, затем нырнули вниз по склону в густую пыльную бурю. Появились новые столбы пыли и густого черного дыма, когда гусеницы загрохотали по земле, где были установлены мины. Зверь был искалечен.


Джо Дентон сказал, что сейчас они будут кричать в свои рации. Они были остановлены, сбиты в кучу и ранены. У некоторых больше не было сил маневрировать, некоторые потеряли способность видеть. Гас устроил для них ад, показав лучшую стрельбу в своей жизни, и некому было подбодрить его, как это было бы в идеальный день на стрельбище Стиклдаун.


Он выстрелил в стык открытого башенного люка четвертого танка, и от удара металлическая створка дрогнула и откинулась вниз. Пулемет на шестом танке быстро поворачивался в его сторону. Джо Дентон сказал, что из пулемета рядом с башней можно стрелять изнутри корпуса. Это был его идеальный день. Он попал в сам пулемет, в коробку с патронами рядом с казенной частью, и наблюдал, как вспыхивают брызги трассирующих пуль.


Омар поднялся из канавы. Мальчик нес последнюю из противотанковых мин, которые не были закопаны рядом с дорогой. Омар бежал рядом с гусеницами четвертого и пятого танков в линии, под выступающими стволами основного вооружения, которые вращались в направлении источника их покалывающей боли и мимо них. Шестой танк начал давать задний ход. Мальчик пробежал по его длине. Два больших орудия открыли огонь, дредноуты застряли на мелководье, и снаряды завыли далеко за ним. Мальчик был позади шестого танка, когда тот развернулся обратно к нему, затем Гас увидел, как он падает и катится вниз по склону, и его руки были пусты. Мина взорвалась в заднем баке. Сломанный трек поднялся в воздух и упал в черное облако.


Джо Дентон сказал, что это может быть сделано.


На дальней стороне дороги уклон был слишком крутым. Спереди и сзади дорога была перегорожена корпусами. На ближней стороне дороги, вниз по склону, были мины.


Ловушка захлопнулась.


От танков идет дым. Маленькие канистры взлетели в воздух, изогнулись дугой, упали обратно и лопнули. Стена дыма защитила их. Он не учел панику людей, замурованных в корпусах. Он задавался вопросом, не ползал ли Омар по надстройкам зверей в том осеннем тумане, который он так хорошо знал в Хэмпшире в детстве, ослепляющем и сжимающем, – в том осеннем тумане, который он так хорошо знал в детстве, – в поисках полостей, в которые можно было бы втиснуть гранаты.


Гас нанес величайший удар в своей жизни, но аплодисментов не последовало, и ему было все равно.


Когда он увидел ее впервые, она была за пределами досягаемости СВД.


Она была в прицеле, но на таком расстоянии у него не было бы шансов попасть больше, чем пятьдесят на пятьдесят. Он всегда говорил новобранцам в Багдадском военном колледже, которых учил стрелять из лука, что главное достоинство - это терпение, а главный недостаток - стрелять слишком рано и выдавать позицию.


Она была меньше, чем он ее помнил. Она была с группой мужчин, и ее голова покачивалась между их плечами. Группа была близко к дороге, таща тяжелый пулемет на колесах. В ее волосах был девичий завиток, который развевался позади нее, когда она бежала, а затем падал обратно на ее узкие плечи.


Собака внезапно зашевелилась рядом с его ногой. Он раздраженно обернулся и увидел, как муха села на ноздри собаки, а затем унеслась прочь. Он шлепнул по нему.


Она была хрупкой, но все еще могла дотянуться до большого грубого мужчины, тяжелого и бородатого, и толкнуть его вперед. Она убежала. С перекрестка велась интенсивная стрельба, но она была очарована. Группа последовала за ней, догнала ее и пригнулась, затем она снова побежала. Майор Карим Азиз, ветеран боевых действий, понял. Без нее мужчины прятались бы в укрытиях и канавах и вели бы бешеную стрельбу в воздух, но не выставляли бы себя напоказ.


Она пристыдила их. Кто мог спрятаться, когда девушка, даже женщина, выставила себя напоказ и побежала вперед? По мере того, как она неуклонно продвигалась вперед, Азиз отслеживал ее через оптический прицел. Когда на его замедленном треке прицел достигнет длины хлопчатобумажного шарфа, тогда у него будет выстрел с 95-процентной вероятностью успеха. Он не сомневался, что его терпение будет вознаграждено


– выстрела, смертельного или выводящего из строя, было бы достаточно, чтобы остановить продвижение.


Снайпера не было с ней, и это его слегка раздражало. Иногда он напрягался, чтобы услышать треск и глухой удар, но ярость стрельбы была слишком велика, чтобы он мог определить снайпера. Ему было комфортно, почти спокойно - за исключением тех случаев, когда ублюдочная муха была у собачьей морды и животное извивалось. Он посмотрел на свои наручные часы. Через десять минут танки Т-72 достигнут поля боя, превратив его в зону поражения. У него было достаточно времени.


В течение десяти минут женщина достигла бы линии, которая тянулась от ствола Драгунова, мимо куска хлопчатобумажной ткани, зацепленного за выброшенную ветку, к канаве у дороги.


Она была ближе к черте, в ее лице была молодость, почти прелесть. Короткими, стремительными рывками она приближалась к линии, которую он провел. Теперь вокруг нее было больше мужчин, и чаще она пряталась за ними. Если бы миномет упал близко к группе, если бы осколки разлетелись, он был бы обманут… Собака сдвинулась, и он щелкнул спусковым крючком над ее головой.


Там был пожилой мужчина, хромающий, который догнал переднюю группу. Он наблюдал за спором между женщиной и мужчиной. Может быть, он сказал ей, что ей следует отойти подальше, что она слишком драгоценна, чтобы забегать так далеко вперед; может быть, она ответила, что только она может привести толпу к перекрестку. Он невесело улыбнулся про себя. Он знал, что пожилой мужчина проиграет, какой бы спор ни разыгрался между ними. Она приближалась к черте, но еще не достигла ее, и он ждал.


Он ждал десять дней, пятнадцать лет назад, в развалинах иранского города Сусангерд на передовой, наблюдал за муллой, который активизировал оборону города. Крупный мужчина в черной мантии и всегда в бронежилете, с темной спутанной бородой под очками в роговой оправе и облупленным шлемом, который скрывался от него целых десять дней. На одиннадцатый день он застрелил муллу; к вечеру одиннадцатого дня большая часть города пала. Он не сделал ни единого выстрела, прежде чем убить муллу; но этот один выстрел достиг более тысячи артиллерийских залпов. Если он мог подождать десять дней, он мог подождать и десять минут.


Она была на ногах, бежала.


Мужчины бросились за ней. Он видел, как некоторые упали – он молился, чтобы его не обманули – он видел, как один отскочил назад от тяжелого пулемета, но другой занял его место. Она бежала с раскованной свободой, и мужчины поспешили за ней. Она нырнула вперед. Это была бы последняя точка отдыха перед финальным броском к проволоке и бункерам.


Он мог слышать сквозь грохот выстрелов рев кричащих людей. Он услышал одно слово, которое выкрикивал снова и снова, перекрывая силу брызг пуль, ‘Меда… Меда… Меда


...’ Они появились роем позади нее.


Через оптический прицел Азиз увидел кусок хлопчатобумажного шарфа, который он прикрепил к упавшей ветке. На мгновение его взгляд оторвался от прицела, и его взгляд остановился на выжженной, потрескавшейся земле под стволом винтовки. Он не должен был давать собаке воду. Всю его воду следовало вылить на землю под днищем бочки


... Он целился… Собака снова двинулась.


Верхняя часть ее груди была в перекрестии прицела. Еще раз муха заплясала над ноздрями его собаки.


Его целью была расстегнутая вторая пуговица на ее рубашке. Муха проползла по ноздрям его собаки.


Он глубоко вдохнул, начал выдыхать, затем задержал дыхание на исходе и начал равномерно, медленно нажимать на спусковой крючок. Он был тверд, как скала, и сжимал. Собака фыркнула, подпрыгнула и ударилась о его ногу. Он выстрелил.


Из-за того, что он поделился водой, под наконечником ствола образовалось облако грязной пыли, и он не мог видеть траекторию полета пули. Он не знал, будет ли это высоко, или низко, или широко, но в тот момент он понял, что скучал по ней.


Он передернул затвор и попытался снова выстрелить. Он не проклинал собаку.


Голова мужчины в трех футах от нее, слева и над ней, раскололась на части. Было сильное движение. Мужчины упали на ее тело, но мужчина постарше, такой же ветеран, как и он сам, приставил к глазам бинокль. Он знал, что пожилой мужчина был ветераном, потому что рука мужчины немедленно взмахнула, указывая на облако пыли, обозначая его местоположение.


Пули тяжелого пулемета с трассирующими направились к неглубокой траншее, в которой он лежал. Он не ругался на собаку и не бил ее, а вместо этого притянул ее к себе.


Пули калибра 12,7 били вокруг него, забрызгивая его грязью и камнями. Земля вокруг него, казалось, взорвалась. Он закрыл глаза. Он подумал о своем письме. Он был оглушен натиском. Азиз никогда раньше не стрелял по цели на поражение и промахивался.


Он вжался в землю, как будто хотел похоронить себя, и почувствовал рядом с собой пульсирующее биение собачьего сердца, и ему стало интересно, найдут ли письмо и доставят ли его.


Когда он снова посмотрел в оптический прицел, поток людей бежал через линию. Он не мог видеть женщину, ведьму, но он слышал выкрикивание ее имени.


‘Это то, что ты мне хочешь сказать?’


Каспара Рейнхольца вызвали из крыла ВВС США на базе в Инджерлике. Он был с офицерами разведки и фоторазведки, прокладывая маршруты полетов на следующий день. Сигналы поступали из Министерства обороны, и были выпущены карты, на которых была изображена дорога между Киркуком и Туз-Хурмату, а затем главное шоссе на юг, к Багдаду. Расти нашел его, когда он, тяжело дыша, подошел к двери глубокого бункера, где находились большие компьютеры, и приглушенные голоса, и лужи яркого света. Расти сказал, что израильтянин был на защищенной связи.


Коэн прокричал ему по каналу связи: ‘Это то, что я получаю от трафика, Каспар’.


Рейнхольц дважды повторил имя бригадира, произнося его по буквам, и название бронетанковой части Пятой армии, которой он командовал… Он бежал так быстро, как только мог, обратно к зданию Агентства по пятам за молодым атлетичным парнем. Британский командир однажды сказал ему, что офицеры никогда не должны быть замечены в бегстве. Он, тяжело дыша, пробежал мимо укрепленных ангаров, где штурмовики вооружались и заправлялись топливом, чтобы обеспечить соблюдение зон, запрещенных для полетов. Было дано обещание: ни одному иракскому самолету не будет разрешено совершать полеты против колонны бригадного генерала, когда она направится по дороге в Туз-Хурмату; ни одной иракской бронетехнике не будет разрешено выходить на курс перехвата против этой колонны. Он, запыхавшись, ввалился в свой кабинет и, отмахнувшись от парня, сказал ему пойти найти Билла.


Коэн сказал это просто: "Это то, что говорит трафик. Первый сигнал был ночью – аль-Рашид местным бандитам из Эстихабарата – четырем высокопоставленным мужчинам вылететь в Киркук, а бригадиру не показываться под наблюдением. Вторым сигналом был Эстихабарат в Киркуке для аль-Рашида, парень был в сумке, и улики накапливались. Ты говорил о “большой игре”, Каспар...’


‘Я сделал’.


‘Я подумал, что это может повлиять на твою “большую игру”.’


‘Твоя доброта переполняет меня, Айзек’.


‘Ты хотел бы, чтобы ты не знал?’


‘Я бы хотел в это не верить’.


Билл был в комнате. Он жестом пригласил его сесть. Он чувствовал это как личную боль.


Голос был мягким в его ухе. “Эй, Каспар, если это повлияет на твою ”большую игру", пожалуйста, это серьезно, пожалуйста, не указывай источник, когда приступаешь к отправке сигналов’.


‘Я слышу тебя. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуть тебе подарок в виде действительно чертовски плохих новостей, Айзек. Не поймите меня неправильно, я благодарен, но у меня такое чувство, будто меня ударили бейсбольной битой.’


‘Если это все еще актуально, сухопутные войска наносят удар по бригаде на выезде из Киркука, и все идет хорошо. Они уничтожили танки. Твой друг, снайпер...’


‘Не относится к делу’.


‘Продолжай улыбаться, Каспар’.


‘Счастливого дня, Айзек’.


Он услышал помехи. Он положил трубку защищенного телефона. Билл спокойно сидел перед ним, услышал бы, что он сказал, и дал бы ему время собраться с мыслями. Он уставился на свой стол. Были даны обещания, и вместе с обещаниями были потрачены миллионы, чертовы миллионы долларов – впустую. Ублюдок, пожизненный Босс, рассмеялся. Пожизненный босс, возможно, только что услышал о Каспаре Рейнхольце, возможно, ему рассказали о Каспаре Рейнхольце низшие чины Специальной службы безопасности, или Главного разведывательного управления, или Службы военной разведки , возможно, знал о нем достаточно, чтобы сделать смех личным.


Он поднял голову. "Где ты был в конце лета 96-го?’


‘Пинаю каблуками, Рим’.


‘Я был в Эрбиле’.


‘Я знаю это, Каспар – Эрбил, когда все было плохо’.


‘Когда мы дали обещания, потратили деньги, завербовали, как будто мы были здесь навсегда, и сбежали’.


‘У тебя все еще есть шрамы?’


‘До того дня, когда я умру. Мы бежали от дома 23-7, улица Айн-Кава, в Эрбиле. Мы бежали так быстро, со спущенными штанами, что оставили компьютеры, спутниковые телефоны и файлы.


Ты можешь себе это представить?’


‘Это не помогает, Каспар, копаться в том, что нельзя изменить’.


‘В течение четырех лет мы набирали новых сотрудников, были лучшими парнями в городе. Мы были свободны в своих высокопарных речах – нам поверили.’


‘Это прошлое’.


‘Мы оставили людей позади на растерзание. Мы упростили задачу мясникам. Они могли подключиться к нашим компьютерам, расшифровать спутниковые телефоны, чтобы узнать, с кем мы разговаривали, прочитать файлы.


Хорошие люди, храбрые люди, купились на то дерьмо, которое мы им дали, и их наградой было то, что мы оставили их имена мясникам… Мы дали этому пару лет, позволили сорнякам вырасти на могилах и пришли снова с обещаниями.’


‘Неужели все так плохо?’


‘Пришло время копать больше могил’.


- Ботинок? - спросил я.


‘Арестован, бедняга’.


‘Это отчасти прискорбно’.


‘Да… Соедините меня с Лэнгли, наверное, лучше, если у меня будет речь, а не текстовая ссылка…


Там было три нити. Вес могут нести две нити. У меня осталась только одна нитка.’


Он поговорит с Лэнгли. Лэнгли будет говорить с министерством обороны. Оборона остановила бы штурмовик, приказала выгрузить бомбы и ракеты, выкачать топливо. Он поговорит с Лэнгли, затем передаст сообщение молодой женщине, настоящей героине, что все кончено, и она должна вернуться туда, где ей место, в свой дом в горах. Все было кончено.


Это не был сложный допрос. Не было предпринято никаких попыток завоевать этого человека, не было предложено никаких фиктивных предложений о помиловании.


Они избили бригадира, Сапога, почти до бесчувствия, а когда он впал в бессознательное состояние, они вылили на него ведра со зловонной водой. Затем они избили его снова.


Во рту бригадира не было кляпа, когда он сидел, прикованный к тяжелому стулу, но он никогда не отвечал на их вопросы, не кричал и не умолял.


Старший офицер из Эстихабарата стоял в дверях командного бункера, пока генерал отдавал свои последние приказы.


Он проинструктировал, что резервным силам в составе девяти танков Т-72 следует выдвинуться на север от Киркука в прикрытии бронетранспортеров, чтобы вернуть первоначальные силы бронетехники, которые были развернуты. Затем к югу от моста должна была быть создана линия обороны. Позиции бригады на перекрестке должны были быть оставлены, а войска, находящиеся там, должны были отступить, насколько это было возможно. Концентрированный артиллерийский огонь должен был быть нанесен по дороге к северу от перекрестка, чтобы помешать вражескому подкреплению.


Это было мало, и было поздно.


Генерал считал, что его выдающаяся карьера была прервана снайпером, который перехитрил его. По его собственным словам, он дал определение доказательству предательства


... Его приказы передавались по рациям, связывающим подразделения.


Старший мужчина из Эстихабарата поманил его к себе. В коридоре за пределами бункера их было бы больше, и еще больше на ступеньках.


Довольно небрежно, чтобы не вызвать тревоги среди окружавших его офицеров штаба, он опустил руку к кобуре, вытащил свой служебный пистолет, подержал его мгновение у штанины, затем поднял, сунул дуло в рот и нажал на спусковой крючок.


Они были у дорожного заграждения.


‘Всю мою гребаную жизнь, с первой гребаной войны, на которую я пошел, до гребаной последней, я, блядь, блокирован невежественными, гребаными неграмотными крестьянами", - сказал Майк.


‘Что меня убивает, так это то, что чертовы деньги в кармане этого ублюдка", - сказал Дин.


Они сидели на дороге рядом с колесами Мерседеса. Русский оставил их.


Он размахивал долларами, их чертовыми долларами, ему разрешили пройти через квартал после того, как он расплатился с тамошними головорезами. Он прокатился на джипе, оборудованном пулеметом, и, без сомнения, потерял еще несколько их чертовых зеленых. Он уже давно ушел вверх по дороге.


‘Быть так близко к истории и не иметь возможности прикоснуться к ней, это очень, очень больно’,


Сказала Гретхен.


‘Есть ли что-нибудь более чертовски удручающее, чем быть остановленным на гребаном блокпосту, имея на виду гребаную историю?’


‘Когда твой кошелек пуст, нет’.


‘Но, опять же, ни одна история не стоит того, чтобы за нее убивали’.


Послышался отдаленный грохот артиллерийского огня, и далеко впереди виднелись клубы висящего дыма. Мужчины на блоке ядовито ухмыльнулись и повторили, что почетным посетителям слишком опасно подниматься по дороге. Они находились на блокпосту третий час и второй час после того, как русский покинул их.


‘Они знают, кто мы такие, блядь?’


‘Возможно, жирный мошенник только сказал им, кем мы были раньше’.


‘Мы никто, мы представляем людей, которым все равно’.


Каждый из них, оказавшийся не на той стороне дорожного заграждения, знал, чего им не хватает.


Они могли слышать это, и вместе с этим сгорали пятнадцать тысяч долларов.


‘Бьюсь об заклад, никто не сказал этой сучке, что она может стать ведущей завтрашних вечерних новостей’.


Майк, Дин и Гретхен курили, жевали резинку, ели тающий шоколад, ничего не делали, ждали.


Солнце еще не было в зените, но это был уже конец прекрасного дня.


Гас и Омар наблюдали, как шеренга танков и бронемашин веером растянулась вдоль дороги.


Они находились среди огромных сглаженных ледником скал русла реки. Он мог бы выстрелить еще раз, но на стрельбище Стиклдаун он давно усвоил, что идеальный день не может повториться так скоро. Рядом с танками и бронемашинами, игрушками на расстоянии, были подъемные краны, чтобы оттащить выведенные из строя Т-72… Он представил себе брызжущий слюной гнев командира подразделения, когда тот обнаружит минное поле размером с носовой платок, и легкость ловушки.


Он также задавался вопросом, когда он в следующий раз увидит Джо Дентона – если вообще когда–нибудь - чтобы поговорить с ним об этом и поблагодарить его. Справа от него рассеянная колонна солдат пересекала мост.


Когда он выполз из реки и направился к перекрестку, по телу Гаса пробежала дрожь. Он покачнулся и мог упасть, но мальчик поймал его, поддержал.


Когда стрельба прекратилась, и мучительные попытки защитить ее прекратились, Хаким взял несколько человек и отправился на поиски.


Ему почти нечего было найти.


Он стоял рядом с выброшенным маркером, обрывком ткани, накинутым на ветку. Если бы он искал его в бою, из канавы рядом с дорогой, он бы его не увидел. Если бы он увидел это, он бы подумал, что его унесло туда ветром. Это была короткая связь со смертью, ее смертью.


Его колено сильно болело, но он бодро зашагал дальше, прочь от дороги и от висящей ткани.


Единственная выброшенная гильза привлекла его внимание, когда он был почти рядом с ней. Это была более короткая связь со смертью, смертью Меды. За ним было неглубокое углубление в земле, в котором могло быть просто спрятано тело человека. Перед ним был кусок растрескавшейся земли размером с тарелку с небольшой выемкой в центре. Для него это была новая форма ведения войны. Ее жизнь, все их жизни, висели на клочке ткани, который он не видел, и количестве воды, вылитой на землю под наконечником бочки.


Больше нечего было искать. Хаким оставил за собой залитую водой землю, гильзу и полоску ткани - и подумал, что один снайпер проиграл битву, а другой снайпер выиграл ее.


Уиллет проснулся.


Сон был кошмаром. Он вспотел. В последние мгновения его сна, когда кошмар был безудержным, его подбросило на кровати… Он был снайпером, лежащим в неглубокой канаве, покрытой мешковиной и землей. Он был оглушен лязгающим грохотом приближающихся танков. Он звал на помощь свою мать и Тришу, когда раздавливающие рельсы приближались. Он пытался выползти из канавы, под большую тень танка. Он был раздавлен гусеницами, и его мать не отвечала на его крики; Триша тоже.


Он сел на кровать, затрясся, затем, пошатываясь, прошел в маленькую ванную и ополоснул лицо холодной водой.


Он включил радио и обнаружил, что статистика буйствует: ставки по ипотечным кредитам для домовладельцев были снижены наполовину, на 1 процент; списки очередников на операции по замене тазобедренного сустава выросли на 3,25 процента; количество прогулов в школе, обслуживающей район Синк на северо-востоке, выросло на 5 процентов; туристические компании сообщили, что заказы пенсионеров на


Число "серых’, охотившихся за весенним солнцем в Средиземноморье, увеличилось по сравнению с предыдущим годом на 9 процентов; популярность правительства упала на 1 процент… Жизнь состояла из гребаных процентных пунктов. Жизнь заключалась в деньгах в кармане, некритических болезнях, невоспитанных детях, каникулах и рейтингах правителей. Речь шла не о мистере Огастесе Хендерсоне Пике или его винтовке в бою против танков. Деньги, болезни, дети, праздники, политика были паутиной, которая сковала жизнь Кена Уиллета и жизни всех, кого он знал.


Он вернулся к своему компьютеру. Он испытывал глубокую неприязнь к Пику, транспортному менеджеру, который вырвался из сети. Он не смог бы сделать то, что сделал Пик, - вступить в бой. Его самая сокровенная мысль, которой он не хотел делиться: выживание Пика принизит его, профессионального солдата.


Он быстро напечатал.


ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА: Это интервью, однако, не смогло предоставить доказательства необходимого опыта в использовании в полной мере возможностей AWM. Я могу представить ситуации, когда AHP добьется кратковременных успехов. Я бы счел маловероятным, что AHP без необходимой подготовки сможет повлиять на какую-либо важную боевую ситуацию. Азарт, адреналин на поле боя, целеустремленность - недостаточная замена интенсивным тренировкам под руководством экспертов.


Я продолжаю оценивать среднесрочные шансы на выживание как незначительные, вплоть до несуществующих.


Уиллет выключил аппарат.


Он достал с полки свой дорожный атлас и поискал наилучший маршрут до южного Девона.


Глава двенадцатая


"Ты знаешь, что от тебя воняет? Я слышал, что ты убийца танков.’ Русский встал над ним.


Гас лежал на песчаной земле, положив голову на рюкзак, прислонившись к колесу джипа.


Мальчик сидел, скрестив ноги, рядом с ним. Джип был в нескольких шагах внутри широкого круга мужчин. Некоторые сидели на корточках, некоторые приседали, некоторые стояли, и они держали свое оружие и наблюдали. В центре круга с Медой, с картами, были ага Бекир и ага Ибрагим. Большое кольцо вокруг них в тишине слушало перебранку между военачальниками и вмешательство Меды, когда она тыкала пальцем в карты. Каждый раз, когда русский говорил, со стороны ближайшего к нему пешмерга раздавалось согласованное ворчание и шипение, протесты в его голосе, но он игнорировал их.


‘Я слышал, что вы с мальчиком остановили колонну бронетехники, но от вас все равно воняет. Тебе следует принять ванну или душ и взять немного мыла. Ты пахнешь, как туша в степи летом, гнилая туша… Она говорит, что завтра отведет их в Киркук, и они спорят о том, чьи бойцы должны возглавить атаку. Они дерьмо.’


Снаряды все еще свистели над головой и попадали в дорогу на севере. Гас, хоть убей, не мог понять, почему не был отдан приказ нацелиться на перекресток. Он думал, что три тысячи человек образовали круг, и она была в середине его с ага Бекиром и ага Ибрагимом. Одного залпа было бы достаточно. Ага Бекир и ага Ибрагим прибыли отдельными колоннами, прошли испытание по дороге в сопровождении джипов и пикапов. Он наблюдал за языком тела. Если один соглашался, другой оспаривал это. Иногда она вскидывала руки, а иногда, прямо им в лицо, проклинала их.


Рыбинский сказал: "Она говорит, что завтра отведет их в штаб Пятой армии, и они спорят о том, чья нога первой войдет в ворота.


Вот какие они говнюки.’


Двое ага сидели на шезлонгах с металлическим каркасом. Она была между ними, на коленях, с картами, прижатыми камнями. Гас наблюдал за ними, оживленный недоверием или дующийся.


‘Знаешь, что она сказала? Она сказала, что привяжет левую ногу Бекира к правой ноге Ибрагима, и они вместе пойдут в Пятую армию - затем она привяжет правую ногу Бекира к левой ноге Ибрагима, и они пойдут в губернаторские кабинеты. Посмотрите на ненависть, скрывающуюся за улыбками, потому что она ведет их туда, куда они не могут вести сами. И она женщина, это очень болезненно для них – в этом они едины, в одном. И у них очень большой страх перед Багдадом, но если они доберутся до Киркука, они прославятся в курдской истории. Они хотят ей верить, но все еще испытывают страх.’


Она сорвала бандану со лба, и ее волосы свободно свисали. Она схватила их за лодыжки, над их элегантной начищенной обувью. Решительным движением она повязала бандану вокруг левой ноги одного, а другой - правой. Она встала. Она протянула руки, как бы демонстрируя кругу единство их командиров. Сквозь свист снарядов и грохот детонации послышался ползучий рокот одобрения.


‘С армейскими командирами всегда одно и то же - ревность. Я знаю, я был в армии.


Я был в Германии, в Минске, я был в Афганистане – всегда командиры мужчин испытывают зависть. Затем я перевелся в стратегические ядерные силы. Я был в Красных Сосенках, охранял межконтинентальные баллистические ракеты SS-25 – возможно, одна из них была нацелена на то место, где вы жили, работали. Единственное, что хорошо в Красных Сосенках, это то, что это не Чечня.


Я ушел, я ушел шесть лет назад. Мне не платили восемь месяцев, поэтому я пошел своим путем, в импорт-экспорт.’


Гас увидел Хакима на дальней стороне круга. В глазах Хакима была огромная печаль. Он присел на корточки и приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Если бы он выжил, прошел через это, он бы рассказал своему дедушке о Хакиме и о мальчике, который забрался на корпуса танков. Было бы о чем рассказать его дедушке, но импорт и чертов экспорт не были бы частью этого.


‘В импорте-экспорте в Курдистане у меня нет конкурентов. У меня есть рынок. Вот почему я здесь. Для меня это большая возможность. Это очень неискушенные люди: за процент они подпишут что угодно. Вокруг нефтяных месторождений Киркука есть хром, медь, железо, уголь. Я получу лицензию на эксплуатацию богатств Киркука – почетное финансовое соглашение, конечно. Тогда я смогу уйти в отставку...’


Она снова была на коленях, очень близко к ним и их связанным лодыжкам. Он наблюдал за мягкостью движений ее рук и убежденностью в ее глазах. Он не мог отвести от нее взгляд, как и связанные мужчины. Он знал это, он последует за ней туда, куда она поведет.


"Ты знаешь Канны?" Ты знаешь Юг Франции? Я бы хотел маленькую квартирку над гаванью, с видом на море, когда уйду на пенсию. Я никогда там не был, но я видел открытки. Я думаю, что квартира над гаванью в Каннах - это очень дорого. Ты богатый человек, убийца танков?’


Там был банковский счет, который был опустошен, и работа, с которой он ушел.


Три дня назад, или, возможно, было пять – потому что теперь эти дни пролетели незаметно, слились друг с другом, и он больше не знал ни дня недели, ни даты – платеж по ипотеке был бы запущен, но не был бы выплачен.


Возможно, Мэг воспользовалась своим ключом, вошла, разложила его почту на коврике и сложила стопку коричневых конвертов, но ее зарплаты преподавателя не хватало на оплату газа, электричества, налогов и воды. С точки зрения жизни, от которой он отвернулся, он был таким же обездоленным, как люди, которые толпились в дверях магазинов, когда падал свет и закрывались магазины на хай-стрит в Гилфорде, с одеялами и картонными коробками. У него не было ничего, кроме винтовки, комплекта в рюкзаке под головой и его любви.


"Сколько они платят тебе за уничтожение танков?" Пять тысяч в неделю, долларов? Нет, этого недостаточно – десять тысяч в неделю? Получите ли вы бонус за то, что дойдете до Киркука? Сколько в пакете, пятьдесят тысяч?’


Этого бы не произошло, если бы она этого не сделала. Она взяла ага Бекира за руку и ага Ибрагима за руку. Она высоко подняла обе их руки, так что каждого мужчину рывком подняло со стула, а носовой платок и зонтик, которые они держали, упали. Медленно, чтобы каждый мужчина в кругу мог это видеть, она свела их руки вместе, и пальцы сцепились. Великий круг выкрикнул их имена. Это был момент силы. Мужчины поцеловались


... Гас думал, что на следующий день он будет стоять в Киркуке.


‘Она фантастическая. Она невероятна. Я думаю, что она девственница. Я сам отдал бы весь этот пакет, пятьдесят тысяч долларов, чтобы лишить ее девственности. Не могли бы вы? Говорю тебе, убийца танков, если ты хочешь обменять упаковку, то сначала тебе следует найти ванну или душ и немного мыла. Хотел бы я быть на его месте – думаю, мне придется удовлетвориться лицензиями на добычу хрома в Киркуке, а также меди, железа и угля.’


Гас закрыл глаза. Если бы он не закрыл глаза, потеряв из виду ухмыляющееся лицо русского, он бы ударил его.


‘Полагаю, я ожидал тебя – кого-то вроде тебя и такой леди’.


Сержант сел на походный табурет. Дождь хлынул с запада и с моря. Склон Пустоши убегал прочь и вверх перед ним. Его бинокль был поднесен к глазам, не отрываясь от них, когда он осматривал утесник, мертвый папоротник и вереск.


‘Я ожидал встретить тебя. Вот почему я назвал тебя по имени, - сказал Уиллет.


Это была ужасная поездка из Лондона. Два завершенных дорожных работ на автомагистрали и начало пасхальных каникул привели к затруднению дорожного движения. Он и мисс Мэннинг мало разговаривали, и в основном он полагался на радио для компании. Когда они, наконец, свернули с дороги к югу от Эксетера и достигли охраняемых главных ворот Колледжа подготовки коммандос – Королевской морской пехоты, они опоздали на встречу на восемьдесят минут. Майор с приятным лицом встретил их, угостил кофе, принял неохотные извинения мисс Мэннинг, затем озадаченно покачал головой и без обиняков сказал, что никогда не слышал об Огастесе Хендерсоне Пике – и, в любом случае, для гражданского лица было совершенно невозможно пройти углубленную снайперскую подготовку, проводимую на базе в Лимпстоуне. Мисс Мэннинг поклялась, и Уиллет назвал имя.


‘Это бросает меня в дерьмо?’


‘Я бы так не подумал, мистер Биллингс, я бы не подумал, что для этого есть какая-то необходимость’.


Майор выгнал их на пустошь. Дождь пошел из-за низких облаков, которые опустились на гребень в тысяче ярдов или около того от того места, где сидел сержант Биллингс. Смотреть было почти не на что, и мисс Мэннинг стояла в стороне вместе с майором и раскрыла ярко-цветочный зонтик. Уиллет присел рядом с сержантом и наблюдал за наблюдателями, которые стояли, как старые столбы забора, в мертвой листве на склоне, и ждали, когда сержант Биллингс прикажет им. Уиллет не заметил никакого движения, и ему передали бинокль, пока внезапное бормотание Биллингса в карманную рацию не заставило наблюдателя с левой стороны быстро проследить за зарослями примятого охристого папоротника. Странная фигура мужчины в костюме Джилли, покрытая веточками папоротника и вереска, появилась из-под ног наблюдателя.


‘Неправильное сочетание камуфляжа – он поторопился", - одними губами произнес Биллингс. ‘Слишком много папоротника, когда он был в вереске, слишком много вереска в папоротнике. Не следовало использовать папоротник, пока он не выбрался из вереска. Он потерпел неудачу. На самом деле, ему повезло. Если бы он был на поле боя, а я был бы контр-снайпером, он был бы мертв.’


- Как долго Пик был здесь? - спросил я.


‘ Три дня.’


‘Этого достаточно долго?’


‘Это было все время, которое было у Гаса. Да, это было достаточно долго.’


‘Не кажется, что это долго’.


Снайпер-неудачник, который был бы мертв, если бы был на поле боя, с несчастным видом ковылял к ним.


‘Этот придурок здесь уже месяц, великолепен в письменном виде, бесполезен на практике. Это зависит от того, откуда вы пришли. Гас двигался в правильном направлении, у Гаса был мой отец, который учил его, как он учил меня. Папа понимал почву под ногами, понимал животных, которых он преследовал ...’


‘Мне сказали, что он был браконьером, твой отец’.


‘Как его называли землевладельцы и магистраты. Папа мог бы подойти достаточно близко, чтобы развязать шнурки на твоих ботинках. Он сказал мне, что собирается в северный Ирак. Это было о его дедушке, сказал он. Я помню его дедушку, хорошего старого парня, но отец Гаса был дерьмом. Он сказал, что мой отец оказывал плохое влияние, но, по крайней мере, мой отец мог бы просто сохранить ему жизнь


…’


В рации снова послышалось бормотание, и наблюдатель с правой стороны нырнул в низкие заросли дрока и идентифицировал цель, замеченную в бинокль сержанта на расстоянии 624 ярдов. Уиллет снова ничего не видел.


"В чем была его ошибка?’


‘У него сетка из мешковины над линзой прицела. Он позволил сетке зацепиться за дрок. Я увидел объектив.’


‘Итак, он мертв’.


‘Потерпел неудачу или мертв, выбирай сам. Я видел Гаса утром и днем в первый день, утром и днем на второй день, утром на третий день, и с каждым разом он был все ближе ко мне. На третий день я его не достал. Что я могу вам сказать, мистер Уиллет, чтобы арестовать Гаса, понадобился бы настоящий снайпер-контр-снайпер, такой же хороший, как я.’


‘Почему ты помог ему? Ты поставил на кон свою карьеру, а вместе с ней и свою пенсию. Вы грубо нарушили Правила королевы. Почему?’


Впервые глаза сержанта оторвались от бинокля. У него было сильное, обветренное лицо и пронзительно ясные глаза. ‘Это было причитается ему из-за его лояльности’. Глаза вернулись к биноклю. ‘Я был в долгу перед ним из-за его преданности папе. Ты назвал моего отца тем, кем его называли землевладельцы и судьи, браконьером. Браконьер - вор в глазах этих говнюков. Его отправили в отставку, это сделал мой отец.


Его заперли в Хорфилде – это тюрьма в Бристоле - на три месяца. У нас с мамой не было денег, мы смогли увидеть его только дважды. В первый раз мой отец был жалок.


Они могли бы с таким же успехом усыпить его, как и посадить в клетку. Он был свободным духом, ему приходилось подставлять лицо ветру, приходилось выходить под проливной дождь. Я плакала всю дорогу домой, и маме было не намного лучше. Во второй раз он был ярче, изменился, и он сказал, что Гас приходил повидаться с ним. Мой папа думал, что у него было много друзей, прежде чем они заперли его, но мама, я и Гас были единственными, кто навещал его. Он взял выходной в школе, сказал своим учителям, что едет домой на семейные похороны, но он добрался автостопом до Бристоля и увидел моего отца. Все остальные друзья повернулись к нему спиной. Не Гас.


Это верность. Он бы не сбежал от тебя. Он больше никогда не видел моего отца… Мы переехали, и папа умер в течение двенадцати месяцев. Почему? Для меня важна лояльность. Это признак настоящего друга, когда ты проигрываешь, никто не отворачивается. Что он там делает?


Справится ли он с этим?’


‘Я не знаю’.


Позади них майор крикнул, что он отводит мисс Мэннинг в укрытие своей машины. Уиллет, казалось, не чувствовал, как дождь стекает с его лица. Была еще одна неудача, еще одна смерть, еще один солдат, безутешно бредущий вперед после того, как его позиция была определена. Он сказал сержанту, что он чертовски уверен, что на него не падет вина за то, что он помог гражданскому лицу, Огастесу Хендерсону Пику, понять ремесло убийства и выживания.


‘Чему еще он здесь научился?’


‘Я отвел его в библиотеку, показал ему, что у нас есть по снайпингу, и выписал их на свое имя. По вечерам, вне лагеря, я приглашал инструкторов-специалистов встретиться с ним. Там был сержант Уильямс, который увлекается собаками, потому что собаки хороши для снайперов, это собаки-ищейки. Сержант Браун - техобслуживание оружия, сержант Фентон - камуфляж, сержант Стивенс - лучший специалист по тактике применения AWM Lapua Magnum против бронетехники, средств связи и вертолетов. Сержант-’


"Ты сказал вертолеты?" Ты имеешь в виду боевые вертолеты?’


‘Он пошел дальше не ради торта, мистер Уиллет. Вот почему я передал его старому другу. Что бы они ни бросили в него, он не отступит. Это мощная вещь, верность.’


Сначала он отправил сигналы, затем успокоился и открыл защищенную голосовую связь с Лэнгли.


Каспар Рейнхольц был один в своем кабинете. Общая картина, которой он поделился бы с бестелесными голосами по ссылке, была предназначена не для того, чтобы Лютер, Билл и Расти могли ее услышать.


Он позволил себе несколько перерывов. Расследование будет позже, комиссия по расследованию, но сейчас его работа заключалась всего лишь в том, чтобы облечь плотью еще одну катастрофу в Ираке. Рядом с приемником для соединения был спутниковый телефон, которым он воспользуется, как только закончит с подключением.


Пока он говорил, как бы сильно он ни пытался выкинуть ее из головы, образ молодой женщины был в его мыслях.


Большое кольцо было плотнее вокруг ага Бекира, ага Ибрагима и Меды, но держалось на почтительном расстоянии.


Гас услышал трель пульсирующего спутникового телефона, услышал это, потому что мужчины в кругу притихли, наблюдая за празднеством. Стулья были отодвинуты в сторону, а на коврике разложены блюда из баранины, риса и острых овощей. Он знал, что они ели, потому что запах еды разносился по открытому пространству круга. Он сидел, прислонившись к колесу джипа, а мальчик присел на корточки рядом с ним. Спутниковый телефон кричал, требуя, чтобы ему ответили. Позже они поужинают вместе со всеми мужчинами в круге, затем пройдут инструктаж, а затем в сумерках отправятся маршем к далекому Киркуку и пламени. Настойчивость спутникового телефона прекратилась.


Гас лениво наблюдал. Он увидел, как ага Бекир положил в рот сочащийся кусок мяса, поднес трубку к лицу и жевал, слушая. Гас увидел, как изменилась обстановка.


Лицо омрачилось. Там, где раньше была настороженная улыбка, теперь была сосредоточенная холодность. Линии вернулись на объекты. Мальчик увидел это и, казалось, поежился; гул голосов в кругу стих, и тихий смех прекратился. Ага Ибрагиму передали трубку спутникового телефона, и рисовые крупинки выскользнули у него из пальцев, когда он взял ее. Он тоже слушал, его лицо потемнело, затем отбросил трубку от себя. Меда ползала на коленях по ковру, опрокидывая миски и горшочки с едой, и схватила его. Гас услышал ее яростный крик, а затем она тоже уронила его. Они все были на ногах. Ага Бекир кричал с одной стороны круга, а ага Ибрагим - с другой, как будто какой-то странный апартеид разделил их силы, а Меда была маленькой, вертящейся, кричащей фигуркой между ними, и гул голосов в круге был сумятицей.


Каждая эмоция страдания была на чертах лица мальчика.


‘Что они говорят?’


Мальчик пропищал: "Они говорят, что это закончено. Меда им не поверит… У них мужество овец… Они говорят, что было бы лучше, если бы это никогда не начиналось. Меда говорит, что завтра она отвезет их в Киркук. Они говорят, что нет прикрытия с воздуха, что в иракских танках нет мятежа, как им было обещано. Они говорят, что возвращаются домой.’


Меда по очереди схватила их за одежду. Она была свирепа в своей атаке, и она умоляла их, но ни один из них не хотел встречаться с ней взглядом, как будто они не осмеливались, как будто они боялись ее упрека.


Мальчик сказал: "Они говорят, что если они уйдут сейчас, возможно, месть правительства не будет такой большой. Обещания американцев нарушены, они говорят, что никогда не увидят Киркук. Меда говорит, что для них есть место в истории. Они хуже овец, когда приходят волки.’


На мгновение она повисла на мужчинах, но они отстранились от нее. Ага Бекир и ага Ибрагим выкрикивали свои приказы по секторам круга. Меда умолял своих людей.


Страсть мальчика была выжата из него. ‘Они говорят, что забирают своих людей с собой. Меда говорит, что утром она будет в Киркуке одна, если никто из мужчин не последует за ней.’


С каждой стороны круг расступился, чтобы позволить вождям уйти. Гас сидел, прислонившись к колесу джипа, и держал большую винтовку поперек ног. Он почувствовал спокойствие, потому что это все еще было частью его идеального дня.


Мимо нее проходили огромные шаркающие колонны мужчин. Она смотрела на них с презрением. Гас увидел, как люди, которые использовали колесный пулемет, бросили его и пошли дальше. Он видел тех, кто бежал с ней к проволоке в Городе Победы, и тех, кто шел с ней по дороге к баррикаде в Тарджиле. Несколько человек нарушили режим движения колонн и опустились на землю у ее ног. Он увидел, как большие машины умчались прочь в сопровождении пикапов и джипов, и на заднем сиденье одной из них, среди людей с оружием, был русский. Итак, ублюдок повернулся спиной к лицензиям на хром, медь, железо и уголь - и небольшая горькая улыбка появилась на губах Гаса. Он видел, как Хаким подошел к Меде, поспорил с ней и попытался оттащить ее, но она оттолкнула его от себя, и его вес переместился на поврежденную ногу. Он соскользнул в грязь и уполз в своем унижении. Многие ушли, и остались лишь немногие.


‘Что вы собираетесь делать, мистер Гас?’


‘Ты должен идти, Омар, у тебя есть жизнь, которую нужно прожить’.


‘Что ты собираешься делать?’


‘Может быть, пойти и найти что-нибудь поесть’.


‘Я не могу оставить вас, мистер Гас’.


Они обняли друг друга. Они были транспортным менеджером и вором-беспризорником, и они цеплялись друг за друга, были связаны друг с другом так же крепко, как были связаны лодыжки вождей.


‘Для меня большая честь встретиться со снайпером, который не стреляет’.


‘Вы хотите услышать мой отчет, полковник?’


Новый человек, прилетевший из Багдада, был тощим, как грабли. Его форма была безукоризненно выглажена, а орденские ленты на груди представляли собой калейдоскоп цветов. Майор Азиз знал его имя и лицо по фотографиям в газетах. На фотографиях он всегда был запечатлен на парадах стоящим на шаг позади президента. Он носил на плече значок бригады Амн аль-Хасса, подразделения Специальной службы безопасности, которому поручено охранять президента. Было предсказуемо, что новый командир будет стремиться принизить людей, над которыми он имел власть, чтобы продемонстрировать свою мощь. Весь в грязи, усталый, голодный, Азиз стоял, расслабившись, не по стойке смирно, в командном бункере, а собака лежала в грязи с его ботинок.


‘Сколько снарядов вы выпустили, майор Азиз, защищая наши позиции?’


‘Я выстрелил один раз. Я промахнулся. Снайперство - это не точное искусство, как вам должно быть известно, полковник. Вы хотите услышать мой отчет сейчас?’


‘Возможно, ты думал о своих обязанностях мальчика на псарне. Уберите отсюда это гребаное животное, затем приведите себя в порядок, затем составьте свой отчет.’


Азиз вернулся через высохшее русло реки и вернулся на дорогу к югу от моста, рядом с насыпью, где инженеры все еще работали при свете прожекторов, чтобы извлечь последний танк, и где саперы обезвредили последнюю мину. Его подвезли обратно в Пятую армию. Затем ему рассказали о судьбе бригадира, Ботинка - и о самоубийстве генерала. Когда он шел по открытой местности к командному бункеру, он взглянул на приземистый тюремный блок и подумал о своей семье.


Там, где он стоял, пол командного бункера был чисто вымыт, за исключением грязи с его ботинок, но они не смогли убрать брызги крови с потолка.


- Вы были в Сюзангерде, полковник? - спросил я. Он говорил спокойно, как будто в обычной беседе. ‘Я не помню, чтобы видел тебя ни в Сусангерде, ни в Хорремшаре. Я думаю, мы не встречались в Эль-Кувейте. Вы действовали в аль-Анфале? Я с нетерпением жду новостей о суровой штабной работе в штабе дивизии.’


Он увидел румянец на лице полковника. Офицеры отвернулись. Безрассудство было подобно наркотику.


‘Простите меня, полковник, моя память сыграла со мной злую шутку. Я выстрелил дважды. Я выстрелил в женщину и промахнулся. В Тарджиле я выстрелил в командира – и не промахнулся, - потому что он предал солдат, находившихся под его командованием. Он убегал. Я готов убить любого офицера, независимо от его ранга и независимо от занимаемой им влиятельной должности, если он предаст доверие, оказанное ему армией и, конечно, народом Ирака. Вы хотите услышать мой отчет, полковник, или вы хотите, чтобы я вернулся на войну?’


Он наклонился и взъерошил пальцами шерсть на загривке собаки, затем посмотрел на кровь на потолке, и вид маленьких зарешеченных окон тюремного блока привлек его внимание.


‘Составьте свой отчет’.


Майор Карим Азиз рассказал о том, что он видел. Он расположился со своей подзорной трубой с хорошей обзорной точки, с достаточной высоты, чтобы с небольшим уклоном видеть лагерь, и собака была рядом с ним. Он рассказал о прибытии ага Бекира и ага Ибрагима, а затем об их внезапном уходе. Он сказал, что значительная часть сил пешмерга последовала за ними в общем отступлении, но женщина осталась на перекрестке с не более чем тремя сотнями мужчин. Он предсказал нападение утром, потому что не видел другой причины для того, чтобы она осталась. Он ровным монотонным тоном описал то, что он видел, и где он будет утром. Он закончил, отдал честь, позвал свою собаку и, прихрамывая, вышел из командного бункера.


Бригадир, Сапог, был гордым человеком, но трудно испытывать гордость, лежа в углу камеры в кучах собственных экскрементов и лужах собственной мочи.


Может быть, они отдыхали, может быть, они отправились на связь, чтобы поговорить с казармами аль-Рашида, может быть, они оставили его мучиться о будущем, ожидающем его перед смертью.


Боль пронзила его тело. Сейчас было бы много тех, кто слышал бы о его аресте, знал, что ему грозили пытки, и кто дрожал бы от страха, что он назовет их.


Гордость была единственным достоинством, которое у него осталось. Если бы он сломался под пытками, выкрикнул имена, тогда бы у него отняли последнее достоинство. Он услышал топот ног в коридоре и звук отодвигаемого засова. В дверях камеры он увидел лица людей, которые попытаются снова украсть его гордость.


Он наблюдал, как мусташар ковыляет к нему.


На перекрестке было более трех тысяч человек, а теперь их осталось меньше трехсот. Один джип все еще ждал, с включенным двигателем.


Хаким поморщился, когда согнул колено и опустился, чтобы сесть рядом с Гасом.


Его голос был похож на сухой гравий под шинами и печален. ‘Тебе лучше уйти сейчас. Вы должны дойти со мной, мистер Пик, до джипа, сесть со мной и уехать. Ты сделал все, что мог.’


Гас посмотрел в глаза без света и в рот без смеха и смог услышать только печаль.


‘Вы можете гордиться тем, что пришли и что пытались помочь. Вы не виноваты в том, что сила против вас слишком велика, а сила с вами слишком мала. Это история курдского народа. Ни один мужчина не может назвать тебя трусом...’


‘Да пребудет с тобой твой бог, Хаким’.


"Вы считаете меня трусом, мистер Пик, или вы думаете, что это гнев из-за того, что она меня не слушает?" Могу я спросить вас, принесла ли она вам свои извинения за то, что была неправа насчет резервуаров? Так ли это?’


‘Это не важно’.


‘Она считает, что извиняться - значит показывать слабость. Упрямство - это желание смерти. Она не будет ни извиняться перед вами, ни признавать, что марш на Киркук с таким небольшим количеством людей подобен желанию умереть – для нее и для всех, кто идет с ней.’


‘Я желаю тебе всего наилучшего’.


‘Ее чары удерживают тебя ... И ты думаешь обо мне как о трусе. Я не могу бежать достаточно быстро, чтобы быть с ней и защищать ее. У меня нет причин быть здесь, идти в Киркук, умирать при свете пламени. Я не всегда был трусом.’


‘Я буду помнить тебя как хорошего и верного друга’.


‘Послушай меня. Важно, если я хочу жить с самим собой, чтобы я рассказал вам о днях, когда я не был трусом. Я был младшим офицером артиллерии. В течение пяти лет я служил в артиллерийском полку в поддержку сухопутных войск, защищавших дорогу в Басру. Мы были в безопасности, у нас были глубокие бункеры, в которые можно было укрыться, когда иранцы обстреливали нас, но перед нами была наша пехота. За нашими передовыми позициями, где находилась наша пехота, было столько же колючей проволоки, сколько и спереди. Они оказались там в ловушке, крестьянские мальчики, а за колючей проволокой были минные поля, чтобы помешать им вырваться и убежать от нападений. За минными полями находились войска безопасности, которые собирали дезертиров и расстреливали их. Они были пищей для пушек иранцев. В конце пятого года, что я служил там, в жару и с запахом смерти, я отправился вечером один на болота, чтобы посмотреть, смогу ли я найти передовую позицию для артиллерийского корректировщика. Я нашел их.


Все они были курдами. Они были из Эрбиля и Равандиза, Дихока и Захо, и был один из гор недалеко от моего дома в Биркиме. Я видел их ужас передо мной. Они думали, что я вызову войска безопасности. Моя собственная кровь, чуть больше, чем у мальчиков, из моего собственного народа. Я снял свои значки ранга и бросил их в воду. Когда день закончился, мы отправились в путь. Я отвез их домой, мистер Пик. Мы шли месяц, всегда ночью.


Этих курдских мальчиков было одиннадцать, и я повел их домой, в их горы. Мы двигались в темноте и прятались в днях. Мы крали еду, мы избегали дорожных заграждений. Если бы нас увидели или схватили, мы бы умерли перед расстрельными группами или на веревке палача. Я вывел их из болот и через пустыни, через поля, вокруг городов, в жару и в холод. Я доставил их, каждого из них, в их дома, к их матерям, в горы. Я не всегда был таким, каким вы видите меня сейчас...’


‘Пусть твой бог пребудет с тобой и наблюдает за тобой’.


‘Должен ли я рассказать вам, когда я сражался в арьергарде, когда иракцы пришли в операцию "Аль-Анфаль" – название было взято из суры в Коране, главы, которая описывает священную войну против неверных – это название использовалось для легализации убийств, изнасилований и мародерства курдов? Должен ли я рассказать вам, как я боролся, чтобы выиграть время для беженцев в 1991 году, после великого предательства Коалиции? Они увидят, что вы сделали против танков - они полетят против вас на вертолетах… Я хочу быть со своими детьми. Я не хочу умирать ни за что.’


Слезы текли по лицу Хакима. Гас достал из кармана свой грязный носовой платок, вытер их и размазал по щекам другого мужчины.


Носовой платок был мокрым в его руке, когда он смотрел, как отъезжает джип, смотрел на него, пока он не стал маленьким, а затем исчез в тумане, который поднялся в конце прохладного дня, и он подумал о вертолетах.


Они видели, как машины со своим эскортом пронеслись через дорожное заграждение, затем появилась большая колонна грузовиков, пикапов и джипов, низко нагруженных мужчинами.


‘Что здесь происходит? Гребаные желтые ублюдки бегут!’ Майк взорвался.


‘Похоже, ставки стали слишком высоки’, - заныл Дин.


‘Это было безумие, нам не следовало даже пытаться. Дорогостоящее безумие!’ Гретхен плакала.


Пыль от колес колонны забрызгала их. Лица мужчин рассказывали историю поражения.


‘Я ее не видела", - сказала Гретхен.


‘Наверное, давно ушла, наверное, пошла мыть свои чертовы волосы", - сказал Дин.


‘Я сверну ей шею своими собственными гребаными руками, если я когда-нибудь ее увижу", - сказал Майк.


Русский подошел и вывалился из задней части открытой машины. Они столпились вокруг него. Он кричал, что это дело вне его контроля, что война окончена, с ней покончено.


- Где она? - спросил я.


Он не знал. Может быть, они хотели пойти и посмотреть сами, пройти по дороге сквозь артиллерийские залпы и найти ее. Сам, он уходил. Он сунул руку в задний карман и вытащил пухлый рулон банкнот, размотал эластичную ленту, туго удерживающую рулон, и подбросил банкноты высоко в воздух, чтобы их подхватил ветер. Он позволил им играть в скрэббл за них.


Щеки и подбородок Льва Рыбинского задрожали от страдания. ‘Твоя потеря – это потеря дальнего родственника, просто история - моя потеря - это потеря сына. Я потерял шанс получить лицензии на разработку здешних полезных ископаемых. Если ты хочешь пойти и поискать ее, тогда иди. Я ухожу.’


Когда они собрали все деньги, они забрались в его машину и присоединились к хвосту длинной колонны, направляющейся на север, в сторону гор.


Гул стоял у него в ушах. Он стоял спиной к дороге, но Джо Дентону было плохо пытаться работать, когда он был отвлечен. За его плечом, на дороге, слышался скрежет машин. Работать на минном поле оказалось сложнее, чем он ожидал. На части луга образовалась неглубокая впадина из-за долгих лет зимних дождей. Дождевой поток сдвинул почву в сторону и похоронил под собой растяжки V69. Итальянские мины были самыми опасными из всех мин, которые он обезвредил, и особенно опасными, когда были закопаны растяжки. Радиус поражения составлял 27 ярдов. При прикосновении к растяжке – а натяжение заглубленных проводов создало условия для срабатывания – заряд инициатора подбросил сердечник V69 вертикально вверх на высоту 18 дюймов над землей, затем удерживающий провод взорвал сердечник, выбросив тысячи крошечных металлических кубиков. Если бы он выстрелил из V69, то шлем с козырьком, закрывающим его лицо, был бы разорван, а его защитный жилет разорван в клочья. Больше, чем на любой из шахт, на которых он работал, Джо ненавидел V69: слишком много раз он видел ребенка с ампутированной конечностью, который бродил по другим лугам, чтобы нарвать цветов, и мужчин и женщин, которые ходили сгонять стада крупного рогатого скота, а теперь хромали на костылях, или собирать яблоки в садах, а теперь носили отвратительные безжизненные искусственные ноги. Обезвреживание давно заложенных мин не было работой для человека, страдающего рассеянностью.


Все время, пока приближающийся гул звучал у него в ушах, он выкапывал остатки растяжки с помощью шпателя и тонкого металлического щупа. Он остановился, отдышался и понаблюдал за колонной на дороге, затем пополз обратно по расчищенному каналу между колышками.


Грузовики, пикапы и джипы грохотали по узкой трассе. Он видел лица многих мужчин, спокойные и бесстрастные. Он стоял на обочине дороги, вглядывался в эти лица и искал Гаса.


В конце колонны был забрызган грязью Mercedes, затем ехали два пикапа Сары с новой яркой краской в виде красных полумесяцев на дверях и капотах. Джо махнул ей, чтобы она садилась. Он видел раненых на носилках в фургонах, но они не были полными – и все же армия отступила.


- Что случилось? - спросил я.


Она была жесткой, старая Сара, та, которая любила говорить, что видела все, что могло обрушиться на нее несчастье, и она что-то невнятно бормотала.


‘Они вышли на перекресток. Иракцы отступили, черт возьми, я почти дал им это. Она была неправа, она – женщина, Меда – обещала, что танков не будет. Это была ловушка, солдаты отступили и оставили пешмерга посреди зоны поражения, с танками, чтобы убивать. Ваш снайпер - и ваши мины – вместе они остановили танки.


Приемники были бы полны, и даже больше, если бы ваш снайпер не прислушался хорошо к тому, что вы сказали. Потери оставались минимальными… Они должны были идти на Киркук завтра утром, но полевые командиры отменили все это кровавое мероприятие. Они уволились и забрали своих людей с собой.’


‘ Ты его видел? - спросил я.


Сара сказала: ‘Большинство этого не сделало, но некоторые остались – так мне сказали. Некоторые - это неудачники, бесполезные и воры, которых у полевых командиров нет в платежной ведомости. Она не вышла, и он с ней.’


‘Сколько осталось, чтобы отправиться в Киркук?’


‘То, что мне сказали, это около трехсот’.


"Тогда о них лучше забыть", - сказал Джо. ‘Ты их больше не увидишь. Когда ты забываешь, это не больно.’


Пикап отъехал. Он увидел, что она прикусила губу. Надвигались сумерки, и он очень осторожно вернулся на минное поле, чтобы забрать оставленное там снаряжение. Утром он закончит с закопанной растяжкой. *** Он долго лежал на своей кровати, пока темнота не скрыла сияющую улыбку президента на стене перед ним.


В одиночестве, если не считать его собаки, его чувство долга тяготило его.


Майор Карим Азиз попытался проанализировать приоритеты дежурства. Был ли его первый долг перед женой и детьми и их безопасностью? Было ли это для солдат, которые будут стоять на баррикадах в пригороде Киркука и сражаться с женщиной и ее остатками, независимо от их собственного будущего? Был ли его высший долг перед великим и историческим народом Ирака?


Если бы его долгом было служить своей семье, он должен был ускользнуть, поехать ночью в Багдад и забрать их как беглецов в опасное путешествие к турецкой или иранской границе. Если бы он потерпел неудачу, они все были бы убиты. Если бы он преуспел, он отказался от своего долга перед солдатами на баррикадах и перед народом Ирака. Долг был его жизнью, опорой, на которую он так долго опирался. Он был близок к измученному сну. Собака удовлетворенно похрапывала на коврике у дальней стены. Превыше его долга перед семьей, своими солдатами и своим народом был образ снайпера – сначала поблекший, затем прояснившийся – сидящего, наблюдающего и насмехающегося над ним.


Мысль о снайпере захватила его. Он бросил. Его рука нащупала в нагрудном кармане очертания письма, написанного его жене. Он задрожал на кровати. Его шанс выполнить свой долг зависел от мужества несчастного в камере. Негодяй знал бы о нем, мог бы донести на него, чтобы унять боль. Его обязанностью было противостоять снайперу. Это было его величайшим наслаждением – жаждать отчужденной, одинокой, личной битвы со снайпером - если этот негодяй давал ему время.


Он оттолкнулся от кровати. Со своим Драгуновым, рюкзаком и собакой он вышел в ночь – мимо тусклых огней, освещающих тюремный блок, – чтобы найти женщину, которая привела бы его к снайперу, если бы у него было время.


‘Все еще здесь?’


‘Да’.


‘Не бежишь?’ Смешок сорвал ее голос.


‘Нет’.


‘Должен ли я извиниться?’


Гас спокойно сказал: "В этом нет необходимости’.


‘Извиниться, потому что мое суждение было неправильным?’


‘Танки пришли, ты был неправ’.


‘Но ты, герой, остановил их", - насмехалась она.


‘Я сделал, что мог’.


‘Если я не извинюсь, если мое суждение было ошибочным, почему ты остаешься?’


‘Я не думаю, что смог бы объяснить’.


Он не двигался весь день. Он позволил усталости просочиться из его тела в землю. Он не мог видеть ее лица, но выпуклость ее тела была четко очерчена над ним, и ее объем казался больше, потому что ее руки были положены на бедра. То, что Гас весь день и до вечерней темноты сидел за рулем джипа, было собственным маленьким проявлением неповиновения. Если бы она захотела прийти к нему, она могла бы; если бы она этого не сделала, он не отправился бы на ее поиски. Горели небольшие костры, и вокруг них были небольшие группы людей, некоторые в пределах слышимости, а некоторые за ее пределами. Посреди ночи он переезжал. Хаким говорил о вертолетах… Омар оставил его, и иногда он видел, как его легкий силуэт приближается к кострам, а затем исчезает. Он думал, что мальчик жаждал компании взрослых бойцов, как будто это отнимало у него молодость. Ему было жаль, что мальчик остался.


Гнев закипел в ней. ‘Я делал для них все, а они давали мне мелочи. В тот момент, когда я нуждался в них, свиньи – Бекир и Ибрагим – отвернулись от меня, потому что окончательную победу нужно заслужить, а она не высечена на камне. Когда я буду в Киркуке...’


‘Что они будут делать, когда вы будете в Киркуке?’


Она фыркнула. ‘Приходи, конечно, что еще? Приходите, чтобы получить награду за то, что я для них сделал.’


‘Да’.


Гас собрался с силами. Он использовал приклад своей винтовки, чтобы оттолкнуться от земли, и закинул рюкзак на плечо. Он взял ее за руку. Он задавался вопросом, будет ли она бороться с ним. Он взял его свободно, затем усилил хватку, чтобы подтолкнуть ее вперед. Она уперлась каблуками, но его хватка была такой же, как когда он держал винтовку, готовую к выстрелу, твердой.


Когда Гас сделал первые шаги, она сдерживалась, но с каждым шагом он дергался все сильнее, и после первых шагов она согласилась и пошла рядом с ним. Они прошли мимо часовых, которые сидели и курили сигареты, в черную тьму за периметром лагеря "перекресток".


‘Куда мы направляемся?’


"В сторону Ниневии", - сказал Гас.


‘Это больше ста километров, и в обратном направлении’.


Он терпеливо сказал: "Мы направляемся туда, где, как мы можем себе представить, мы находимся, в Ниневию’.


‘Если бы мы могли добраться до него, а мы не можем, все, что мы нашли бы, - это старые скалы и старые камни’.


‘Это то, с чего все началось – вот почему я здесь. Это началось в Ниневии.’


‘Это чушь’.


‘Мы направляемся в сторону Ниневии’.


Он вел, и она больше не сопротивлялась ему. Они отошли от провода и оставили мерцающие огни позади себя. Они были под звездами и тонким лунным полумесяцем. С того момента, как он смог посидеть на коленях у своего дедушки и почувствовать затхлый запах табака в его дыхании, он знал о дворце и дружбе, завязавшейся там. Глубоко в памяти детства была история о царе Сеннахириме, который умер 2680 лет назад, когда те же звезды и та же тонкая луна придавали земле бледную серость, и те же звезды и луна охраняли дружбу людей, которые теперь состарились. В его памяти с тех пор, как он впервые научился читать, запечатлелись картинки из книг, изображающие тронный зал во дворце, барельефы и неглубокие очертания раскопанных городских ворот. Там была рельефная фигура, которую он запомнил больше всего, - пригнувшийся лучник. В альбоме с выцветшими фотографиями двое мужчин стояли возле палатки, позировали возле машины, развлекались среди руин, стояли на коленях и помогали археологам: один был высоким и носил расстегнутую рубашку и широкополую шляпу, нелепые мешковатые шорты и поношенные сандалии; другой был ниже ростом и казался тяжелее в складках длиннополой племенной рубашки и бесформенных брюк, с завитыми непослушными волосами под тканью, намотанной как тюрбан. И та же тишина, те же звезды и луна благословили ту дружбу в Ниневии.


‘Были истории, книги и фотографии, но это было слишком далеко, чтобы быть реальным. Были письма, отправленные моему дедушке твоим дедушкой, но они не имели никакой ценности, никакого контекста в том, что я знал. Затем я дошел с ним до границы. Мы нашли его друга, и мы нашли тебя. Ты никогда не плакал. Все вокруг тебя кричало и рыдало от отчаяния.


Ты только что похоронил своих братьев. Ты держался в стороне, каким-то образом отстраняясь от страданий вокруг тебя. Я никогда раньше не видел и никогда больше не увижу молодого лица с такой решимостью. Ты был не более чем ребенком, ты никогда не говорил, но я видел твое лицо.


Что бы еще в моей жизни ни происходило мимо меня, это лицо всегда со мной… Возможно, я не силен в словах, но я благословлен тем, что знаю тебя, это дано мне по старой мужской дружбе. Как ты думаешь, мы сейчас близко к старым людям, близко к Ниневии?’


‘Я думаю, что да’.


‘Я пришел, потому что это лицо, без слез, позволило мне мечтать и дерзать’.


Он сел на землю. Он потянул ее вниз рядом с собой. Снаряд просвистел высоко над ними и разорвался вдалеке на дороге. Он почувствовал легкий ветерок, средней силы, но переходящий в свежий, на своем лице, и она вздрогнула. Он поколебался, затем положил руку ей на плечо. Гас знала, что дрожь в ее теле вызвана не холодом.


Вместе, его рука на ее плече, они могли мечтать, дерзать. Он сильнее прижал ее к себе, ее плечо оказалось под его, ее волосы касались его щеки, ее бедра прижались к его, ее бедро… Она закричала от боли. Она была такой сильной, такой гордой, такой чертовски упрямой, а он забыл. Он достал фонарик из кармана. Он ничего не сказал. Он толкнул ее обратно на землю, и его рука потянулась к ее поясу. Он расстегнул его и потянул вниз молнию на ее брюках. Он спустил брюки и осветил фонариком ее бедро. Повязка исчезла, а края раны были покрасневшими и воспаленными. Личинки зашевелились в его центре, между бороздками, которые отмечали его границы. Он увидел извивающуюся жизнь личинок. Он присел над ее бедром, почувствовал исходящий от нее запах сырости и очень осторожно начал выковыривать личинок из раны. Она больше не кричала. Он полил рану водой из бутылки и смыл самые свежие яйца мух. Он не критиковал ее за то, что она не перевязала рану, за то, что она не украла время у работника по оказанию помощи в Тарджиле, пока она работала, чтобы спасти худших из пострадавших. Он любил ее за то, что под напыщенностью своего тщеславия она никогда не ставила себя на первое место и никогда не жаловалась из-за страха, что ее силы иссякли. Он промыл рану. Он выключил фонарик, приподнял ее ягодицы, задрал брюки и застегнул их, затем застегнул ремень.


Он не считал нужным подыскивать слова, чтобы объяснить, почему он остался.


Он увидел огромное пламя, а за ним были крыши, минареты и высокие здания Киркука. Он мог мечтать, и он мог осмеливаться, из-за нее. Он поцеловал ее. Это был медленный, неловкий поцелуй, губы к губам, рот в рот, поцелуй изумленных детей-подростков.


Они вернулись в лагерь, подальше от Ниневии.


Она быстро созвала совещание через пятнадцать минут, и застенчивость покинула ее.


Рядом с одним из костров был припаркован джип, и Гас увидел Хакима рядом с ним.


Хаким сказал: ‘Как ты не мог оставить ее, так и я не мог, хотя это был глупый поступок - вернуться’.


‘Почему?’


‘Чтобы быть с ней и рассказать тебе о вертолетах...’


‘Тебе не обязательно было возвращаться – я разбираюсь в вертолетах’.


‘И чтобы защитить ее, уберечь ее от самой себя’.


Гас удобно устроился за рулем джипа. Мальчик принес им кофе. Только когда он выпил его, он потерял вкус ее губ в своих, но все же он не забыл.


Глава тринадцатая


Далеко на западе горело пламя, изолированный маяк за мириадами огней в Киркуке.


Они быстро неслись по плоской, открытой местности. Если бы они искали укрытие, продвигались вперед ползком, они не попали бы в свой график. Если бы он не верил в нее, он бы обратился.


Маршрут, по которому Омар шел впереди, а Гас на шаг позади, проходил по большой дуге вокруг городских огней. Стараясь изо всех сил, Гас не мог не пинать разбросанные камни и иногда спотыкался о небольшие канавы. Он также доверился навыкам мальчика и остроте его слуха. Дома, в детстве, гуляя с Биллингсом, он наблюдал за ночным полетом сипухи-охотницы и изучил ее навыки, остроту ее слуха, когда она призрачно скользила по новым плантациям, прислушиваясь к движениям крошечных полевок и землероек. Он думал, что у мальчика навыки и слух совы. График не допускал никаких сбоев. Его собственные шаги были тяжелыми, он шлепал по земле, но мальчик был тихим, как сова, когда старый браконьер показал ему это.


Прошло два часа с тех пор, как они покинули то, что осталось от основной колонны. Слева от них виднелись отдельные огни, фонари над забором, блуждающий прожектор с вырисовывающейся силуэтом сторожевой башни и тусклое свечение от плотно расположенных домов. Маршрут Омара привел бы их между укрепленной деревней и более отдаленным распространением яркости Киркука.


Он услышал пронзительный крик.


Омар никогда не отклонялся от маршрута, как будто это не несло в себе никакой угрозы для них.


Плач был от боли, как у кролика, попавшего в силок.


Трасса пересекала темную землю впереди и соединяла город Победы с Киркуком. Звук плача усилился, но мальчик не замедлился.


Они подошли к дороге, пересекли ее, спустились в канаву на дальней стороне, и Гас оседлал источник плача. Женщина была черной теневой фигурой. Тонкий лунный свет упал на бусины ее ожерелья и высветил неправильную форму ее зубов, морщины на ее лице, превратил ее слезы в драгоценные реки.


Мужчины были сброшены в гротескных позах в яму канавы. Омар, опередивший Гаса, вздрогнул – как будто призраки проникли в его душу – и крики женщины превратились в напыщенную муку. На теле поменьше была футболка с надписью Hard Rock Cafe, но рисунок был испачкан черной кровью. Лунный свет упал на тусклые глаза более тяжелого мужчины. Она кричала на них, когда они проходили мимо, и им вслед, когда они спешили прочь. Ее крики, казалось, повисли в ночном воздухе, как редеющий туман. Они продолжали, пока больше не перестали слышать звук.


- Что она сказала? - спросил я.


‘Я не думаю, что вы хотите знать, мистер Гас’.


‘Скажи мне’.


В его сознании были тела, возможно, ее мужа и сына. Лицо, которое он видел, было постаревшим от страдания. Он сказал себе, что было правильно идти дальше, а не проявлять сочувствие и помощь. Он услышал, как Омар сделал большой глоток воздуха, затем шепот его голоса.


Позавчера она пошла в поле и нашла дикие цветы. Она принесла цветы домой. Она вдова и живет со своим сыном, женой своего сына и внуком. Она положила цветы в банку, которая использовалась для хранения джема. Она поставила банку и цветы за дверью своего дома. Она сказала людям, которые жили рядом с ней, что вчера они должны были собрать цветы в качестве празднования, потому что женщина, Меда, придет, чтобы принести им свободу. Солдаты ничего не предприняли, потому что они также, мистер Гас, верили, что Меда приближается. Затем они услышали, что пешмерга развернулись, ушли обратно в горы. Они выжившие, мистер Гас. Они обвинили ее, ее сына и внука в том, что они последователи ведьмы. Она сказала, что вся деревня гуляла с ними, оскорбляя их, когда солдаты вывели их из деревни и расстреляли. Она проклинает Меду. Она говорит, что если бы Меда осталась в своей родной деревне, в горах, то у нее были бы ее сын и внук. Она хотела, чтобы мы похоронили ее сына и внука…


Тебе стало лучше от того, что ты это знаешь?’


Его пятка болела все сильнее, тело ныло от усталости, в глазах нарастала боль от вглядывания в темноту, и его желудок непрерывно урчал, требуя еды. Он тоже доверился ей. Они пошли дальше. Ремень его винтовки впился в плоть его плеча, освежая раны на лямках рюкзака, и он был рад этому.


Мальчик умолял детским голоском: ‘Расскажите мне, мистер Гас, историю майора Герберта Хескета-Причарда’.


Он должен был молчать, должен был сосредоточиться на своих шагах, но в голосе мальчика был редкий страх. Он должен был думать о расписании и вертолетах.


Гас тихо сказал: "Майор Хескет-Причард писал, что лучшим разведчиком, которого он когда-либо знал, был американец по имени Бернхэм, который сражался офицером британской армии в войне против племен матабеле в Родезии на юге Африки, и это было более ста лет назад. Королева наградила его медалью ордена "За выдающиеся заслуги". Он был невысоким человеком, но всегда был в отличной физической форме. У него был хороший слух и острое зрение, и его обоняние было замечательным – таким же чувствительным, как у любого животного. Его лучшим достижением было пройти со своей винтовкой через всю армию матабеле, в одиночку, мимо их часовых, мимо их патрулей, прямо в центр их лагеря. В центре лагеря он нашел палатку их лидера, М'Лимо, и Бернхэм застрелил его. Затем он был достаточно хорош в своем полевом мастерстве, чтобы вернуться через их линии в безопасное место. Он был лучшим ...’


‘Это хорошая история, мистер Гас’.


‘Только лучшие, Омар, могут пройти через линию фронта, убить сердце врага и вернуться в безопасное место’.


‘Но вина была на народе матабеле, который не защитил своего лидера’.


‘Не защитите лидера, Омар, и все будет потрачено впустую’.


Их шаг ускорился под покровом тьмы. Отведенные им минуты в расписании медленно съедались.


Его решение было принято. Майором Каримом Азизом двигал не долг, а тщеславие.


В ночные часы он искал, как и много недель назад – целую жизнь до этого, – точку обзора.


Поскольку он сражался раньше на улицах, в подвалах и канализационных коллекторах, Азиз знал пульс города, охваченного войной, но в ту ночь настроение Киркука озадачило его. Он ожидал, что жители города отступят за зарешеченные двери и закрытые ставнями окна, что каждый магазин будет заперт на висячий замок, что уличные продавцы отправятся в трущобы за аэродромом. Но огни на широких бульварах Нового Квартала погасли, а на них все еще были легковые автомобили и коммерческие грузовики с танками и бронетранспортерами. В кафе тоже шла торговля, и за столиками на тротуаре сидели мужчины в толстых пальто, курили, пили и разговаривали.


Он знал, что она должна прийти на рассвете, и снайпер с ней. Приложив небольшие усилия, она смогла бы закрепиться на ногах или, по крайней мере, вцепиться ногтями в центр города, где находились большие здания администрации. Если бы она не шла, то присоединилась бы к длинной, пыльной колонне, которую он видел отступающей с перекрестка. Тщеславие было его стимулом, как это было, когда войска приветствовали его после того, как он застрелил муллу много лет назад. То же тщеславие, а не долг перед своей семьей, своей армией и своей страной, отправили его на поиски выгодной позиции, которая дала бы ему лучший в жизни снимок на плоской крыше с видом на дверь виллы. Тщеславие заслонило образ бригадира в тюремном блоке от его мыслей.


Он зашагал прочь от дома губернатора и ворот в штаб Пятой армии.


Он был уверен, что она будет атаковать по всей ширине проспекта Мучеников в направлении дома и штаб-квартиры. Отдых в постели освежил его, и он съел хлеб, немного сыра и яблоко. Собака была близко к нему. Прошла неделя с тех пор, как он брился. Пыль и грязь прилипли к его ботинкам, брюкам и рабочей куртке; рюкзак, высоко висевший на его плечах, был заляпан грязью; но в его глазах и в линзе прицела, установленного на прикладе Драгунова, был блеск. Когда он проходил мимо кафе, мужчины остановились они разговаривали, опускали чашки и держали сигареты подальше ото ртов, как будто привлеченные его видом. Он шел к окраине города и визуализировал битву и ту роль, которую ему предстояло в ней сыграть… Она нанесет удар по шести полосам авеню Мучеников, с небольшой отвлекающей атакой на параллельной авеню 16 Июля, которая была шириной в четыре полосы. Вертолеты были бы выше и над ними, рассеяли бы их. Она могла бы находиться в дверном проеме или в канализации в центре проспекта Мучеников, но если она хочет руководить, она должна показать себя.


У входа в последний многоквартирный дом на проспекте Мучеников стоял швейцар.


Он прошел мимо мужчины, который склонил голову, грязь с его ботинок осыпалась на ковер в вестибюле, и поднялся по лестнице. Он вышел на крышу и встал в тени резервуара для воды.


Азиз посмотрел на открывающийся перед ним вид. Позади него, на дальней стороне города, виднелось зарево огней аэродрома, с которого должны были взлететь вертолеты. Сбоку, в беспорядке и без рисунка, виднелись булавочные уколы Старого квартала. Перед ним был проспект Мучеников, баррикада и два танка с бронетранспортерами позади них.


За проспектом Мучеников виднелись два аккуратных ряда жилых домов, затем резко освещенная протяженность авеню 16 Июля. Когда он повернулся дальше, то смог увидеть площадь перед домом губернатора, а в конце ее были освещенные ворота штаба пятой армии. Его поиск выгодной точки был завершен… Но он был слишком высоко, возвышение было слишком велико. Еще мгновение, как будто он заслужил немного этой роскоши, он позволил ночному воздуху поиграть, прохладному и очищающему, со щетиной на лице и грязью. Затем он свистнул собаке и вернулся к лестнице, спустившись на три пролета.


На двери на втором этаже не было таблички с именем. Он позвонил в звонок, держа палец на кнопке.


Был отодвинут засов, повернут ключ. Он увидел мгновенную радость на ее лице, затем шок. Без объяснений Азиз оттолкнул ее в сторону, пинком ноги захлопнув за собой дверь каблуком.


На ней был свободный домашний халат и пушистые тапочки. На ее лице был макияж, но недостаточный, чтобы скрыть морщинки "гусиных лапок" у глаз и рта – его жена в его доме не пользовалась косметикой, потому что за нее нельзя было заплатить. У нее были светлые, коротко подстриженные волосы, но под платиновым отливом стебли были серо-черными. Он прошел через гостиную, мимо стульев, столов и ламп – более дорогих, чем они могли бы позволить себе купить, - в мягко освещенную спальню. Там была большая кровать с розовыми простынями и одеялами и мягким изголовьем, на котором они с женой никогда не спали. Он отодвинул задернутые шторы и вышел через французские окна на балкон. Он мог видеть край периметра аэродрома, Старый квартал и баррикаду в конце проспекта Мучеников. Сквозь жилые дома был виден длинный участок авеню 16 Июля. Это была угловая квартира, и рядом с гостиной был дополнительный балкон, с которого он мог бы любоваться площадью перед домом губернатора и воротами Пятой армии. Он вернулся в спальню и уставился на фотографию в рамке на туалетном столике.


Лицо улыбнулось над одетыми в форму плечами.


Это было лицо, которое он видел, холодное и оценивающее, когда стрелял на полигоне и в горах тоже. Он взял фотографию бригадира. Лицо, окровавленное и покрытое шрамами, теперь находилось в тюремном блоке. Его рука дрожала, когда он положил фотографию лицевой стороной вниз на туалетный столик.


‘Ты его знаешь? Он очень добр ко мне. Для меня он мягкий человек ...’


Он сказал ей закрыть дверь спальни и выключить свет.


‘Он не пришел прошлой ночью. Я только что подумал, что ты - это он...’


Когда в комнате стало темно, Азиз отдернул занавески и закрепил их по бокам окна. Он подошел к кровати, сорвал розовое покрывало и выбросил его на балкон.


‘Я из Мальме в Швеции. Я был в Лондоне, Париже, Никосии, Бухаресте, Бейруте, Каире и Багдаде, а теперь я в Киркуке. Мне очень повезло, что в конце моего пути я встретила такого доброго мужчину. Я полагаю, что он занят ситуацией - но вы лучше меня знаете, что он важен.’


Он устроился на покрывале, используя его в качестве подкладки, чтобы твердые плитки балкона не затекли у него в ногах, не ухудшили кровообращение и не повредили точности стрельбы.


‘И он сказал мне, что скоро он станет более важным ...’


Он сказал ей оставить его и взять свою фотографию с собой. Спокойствие его разума было разрушено. Он наблюдал за женщиной и снайпером. Поскольку он поставил тщеславие выше долга перед своей семьей, его жизнь зависела от человека в тюремном блоке.


‘Мы должны идти одной группой’.


‘Нет, мы должны быть небольшими группами", - сказала Меда.


Хаким ударил костяшками пальцев по ладони. ‘Мы должны быть кулаком и наносить удары огневой мощью’.


‘Мы должны быть водой, утекающей сквозь пальцы, группами по двадцать человек, не больше’.


‘Сила в количестве - наш единственный вариант’, - настаивал Хаким.


‘Мы должны атаковать со всех сторон, чтобы они не знали, где найти наше сердце’.


280 человек – меньше, чем требовалось для взятия города Победы, намного меньше, чем число тех, кто атаковал оборону в Тарджиле, – стояли плотным, загипнотизированным кругом вокруг нее и Хакима. Это было так, как будто она держала их в петле. В лунном свете он увидел обожание в их глазах. Он знал некоторых из них как воров, а некоторых как попрошаек. Некоторые были настолько старыми, что едва могли бегать, а другие были настолько молоды, что не смогли бы и дня поработать на полях, как человек. Лучшие люди, люди, от которых зависел бы мусташар, вернулись с ага Ибрагимом и ага Бекиром, как и он ... но, в отличие от него, никто из лучших людей не вернулся. Они будут убиты, все они – она и он – когда взлетят вертолеты. Он думал, что она пожертвовала жизнью англичанина, использовала старую верность, послала его в долгий поход против вертолетов и убила его.


‘Ты ошибаешься’.


Она рассмеялась ему в лицо. ‘Я прав, всегда прав. Ты ошибаешься, всегда ошибаешься.’


‘Это безумие’.


Хаким услышала враждебный рокот в глотках мужчин вокруг нее. Он боролся за их жизни, а они не осознавали этого. Она танцевала на нем. Она танцевала на всем, чего он достиг за всю свою солдатскую жизнь, как будто это ничего не стоило. Он рассказал англичанину о своем долгом походе через всю страну, когда он вернул крестьянских мальчиков в их дома, и, по крайней мере, англичанин выслушал с уважением. Он удерживал перевал с арьергардом, чтобы беженцы могли добраться до безопасной границы; без ценности. Он не осмеливался взглянуть ей в глаза из страха, что она заманит в ловушку и его тоже ... но он отдал бы свою жизнь, чтобы защитить ее.


‘Тебе не следует пугаться, старик. Мы не напуганы, как и мистер Пик. Поверь мне. Нас двести восемьдесят. Мы в группах по двадцать человек. Мы в домах, садах, переулках, дворах, а не на дорогах, где у них баррикады и танки. У них не будет вертолетов для поиска нас, потому что мистер Пик не испугается.


Мы идем вперед. Сегодня ночью ты будешь спать в постели губернатора, пока я буду руководить обороной Киркука из офиса губернатора.’


‘Если вы доберетесь до дома губернатора, как долго, по-вашему, вы сможете его удерживать?’


‘Пока они не придут, несколько часов, это все, что нам нужно’.


Хаким все еще не осмеливался взглянуть в свет ее глаз. Он прохрипел: ‘Кто идет?’


‘Это потому, что ты напуган, старик, ты глуп… Свиньи придут, конечно. Придут Бекир и Ибрагим – придут все пешмерга. Они ждут немного поодаль. Я нужен им, чтобы придать им мужества. Когда я буду в доме губернатора, они наберутся смелости и придут. Это произойдет.’


Наконец, Хаким неохотно посмотрел ей в лицо. Насмешки и колкости исчезли. Он был ответственен. Он слышал разговоры о ней, поехал в ее деревню, выслушал ее, поверил в нее, пообещал ее дедушке, что он присмотрит за ней, взял ее на встречу с ага Бекиром и ага Ибрагимом, и он наблюдал, как растет маленькая армия. Улыбка поймала его так же верно, как зазубренные крючки, которыми дети ловили рыбу у плотины большого водохранилища Дюкан. Он взял ее за руку. На ремнях у нее на груди были гранаты.


Он положил свою руку с ее ладонью в своей на металл осколочной гранаты RG-5, которая была ближе всего к ее сердцу.


‘Если я буду с тобой и поверю, что тебя схватят, тогда я застрелю тебя. Если меня не будет с тобой, и тебя схватят, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю тебя, вытащи чеку.’


Прижавшись к проводу, который тянулся по обе стороны от них, безграничный, пока не терялся в темноте, Гас воспользовался биноклем и подтвердил то, что он уже знал. Диапазон был слишком велик – им пришлось пройти через провод.


Так мало времени… В поле его зрения проехал джип на холостом ходу, и он был достаточно близко к нему, чтобы разглядеть лица солдат. На высоте фута над землей была натянута проволочная сетка, другая - на высоте пояса стоящего человека, третья - на уровне глаз человека в полный рост и чуть ниже натянутых витков колючей проволоки. Они начали лихорадочно копать руками сухую почву.


За далекими горами виднелось растущее пятно серо-золотого света.


На ярко освещенной площадке стояли три вертолета, слизняковые твари; ему сказали, что это будут боевые вертолеты Ми-24 российского производства, и если они поймают ее на открытом месте с помощью противотанковых ракет и скорострельного пулемета, она пропала, и все было кончено. Он копал, рвал ногти, сдирал кожу с рук.


Танкисты отступили. Экипажи в свободных летных костюмах обходили зверей, одобряя установку боеприпасов, размещенных под крыльями.


Они достигли нижней части провода, но чем глубже, тем земля была тверже и суше. Мальчик воткнул нож в землю, и Гас убрал его за спину. Свет разгорался, время ускользало. Отверстие расширилось. Мальчик врубился в землю, и Гас отвел ее в сторону. Он должен был отдыхать, должен был быть спокоен и иметь возможность наблюдать за изменением ветра над пространством земли между забором и площадкой, где вертолеты были подготовлены к полету. Мальчик, похожий на угря, пополз вниз в отверстие, а затем начал долбить почву на дальней стороне провода, пока она не выросла, как будто обезумевший крот проделал туннель. Омар закончил.


Гас услышал вой запускающегося двигателя вертолета и увидел первые ленивые обороты несущих винтов.


Он оторвал мешковатую полоску от своего костюма и аккуратно накинул ее на нижнюю из бокальных прядей.


Когда он пропускал винтовку через отверстие, мальчик взял ее. Он заполз в дыру и застрял. Омар потянул его за плечи. Гас застрял крепко. Он видел только темноту дыры… Если бы цепь тумблера была потревожена, завыли бы сирены, приехал бы джип, и взлетели бы вертолеты… Его голова вырвалась на свет.


Высота звука двигателей увеличилась.


Они вместе поползли на животах к вертолетам.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.


6. (Выводы после бесед с персоналом CTCRM, Lympstone, проведенных Селфом и мисс Мэннинг – стенограммы прилагаются.) ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА: Обычная продолжительность курса снайпера составляет 3 недели, AHP отводилось 72 часа (за вычетом минимального времени сна) на сосредоточенную полевую и тактическую подготовку. Возможно, он усвоил бы значительную часть того, что ему сказали, показали и проинструктировали, но в лучшем случае знания останутся поверхностными. Кроме того, он был обучен процедурам, которые были бы приняты регулярной армией, где ему была бы предоставлена вся необходимая поддержка. AHP не находится в такой среде и будет действовать бок о бок с нерегулярными игроками сомнительного качества.


ТАКТИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА: AHP в CTCRM получил специализированную консультацию от 5 сержантов–инструкторов, но я считаю, что сержант Стивенс, ММ, был самым важным. Сержант Стивенс служил в северном Ираке в 1991 году в операции "Безопасное убежище" для курдских беженцев и, следовательно, знал местность из первых рук; он подчеркнул AHP, что чем дальше на юг продвигаются нерегулярные силы, тем больше будет техническое превосходство правительственных сил Ирака. Особое внимание было уделено бронебойности винтовки AWM Lapua Magnum против боевых вертолетов и необходимости смелых и изобретательных контрмер против такой угрозы. (Тот факт, что AHP является гражданским лицом, не связанным стандартными военными процедурами, наводит меня на мысль, что от него можно было бы ожидать смелости и воображения. KW) При использовании такой тактики ЛОЯЛЬНОСТЬ, о которой говорит сержант Биллингс, вероятно, заставила бы AHP перейти к атаке в ситуациях, когда его личная безопасность находится под прямой угрозой.


Уиллет сделал паузу, его пальцы безвольно лежали на клавиатуре. Он хотел подняться со стула, подойти к окну, раздвинуть шторы и открыть его. Ему хотелось высунуть голову в ночной воздух и прокричать над крышами и улицами, над ползущими машинами и последними отставшими, возвращающимися домой из клубов, чтобы его голос звучал далеко-далеко. Он хотел, чтобы его услышал человек, который сидел, съежившись, в тепле костюма от Джилли, который держал длинный ствол винтовки, который ждал рассвета.


Он хотел крикнуть: ‘Поворачивай назад, не будь тупым ублюдком… Уходи. Это напрасно


... Вернись домой, вернись туда, где тебя любят… Живи жизнью, чертовски скучной жизнью, но живи ею… Будь как я, будь чертовым трусом, будь как я и найди предлог, чтобы повернуть ...’


Он знал, что если он закричит в пустоту ночи, его не услышат.


Уиллет снова начал печатать.


Бинокль показал ему, что головной вертолет был в 670 ярдах перед ним, второй вертолет был в 705 ярдах от него, а третий вертолет в линии был в 740 ярдах от его позиции прицеливания.


Ветрозащитный фонарь рядом с диспетчерской вышкой безжизненно свисал с флагштока. У Гаса была дальность стрельбы, и ему не нужно было беспокоиться об отклонении парусности.


Вертолеты задрожали в строю по мере того, как мощность двигателей росла.


Если такой зверь был его целью, ему сказали, где он уязвим и где Ми-24 защищен броневой плитой. Серьезный Дуг Стивенс разложил лист бумаги на столе среди пролитого пива и мусора из пепельницы, нарисовал контур зверя, нацарапал в затененных местах, где он был бронирован, и подчеркнул места, где при попадании в него можно было убить. Техник вскарабкался по борту головного вертолета, и дверь пилотского люка открылась. Возможно, показывает индикатор уровня топлива или давления масла, возможно, это навигационная система. Пилот, расположенный высоко в передней части фюзеляжа, был защищен – на рисунке из бумаги Дуга Стивенса – броней и колпаком из пуленепробиваемого стекла, но его дверь была открыта и освещена дальним светом.


Гас выстрелил.


Распластавшись на животе, мальчик был рядом с ним, Гас наблюдал за вихрем полета пули в рассветном воздухе.


Техник отшатнулся, отпрыгнул от лестницы. В тот же момент пилот резко упал. Сердечник бронебойной пули затем пронесся бы внутрь кабины и нанес скользящие, вращающиеся удары по броне, которая должна была удерживать пулю снаружи утробы, в которой сидел пилот, но не внутри.


Он услышал, как мальчик взвизгнул от возбуждения, но линия его глаз переместилась дальше. Он передернул затвор, и его пальцы нащупали турель прицела. Он подкрутил его с незначительной поправкой на половину щелчка.


По словам Дуга Стивенса, борта и нижняя часть фюзеляжа Ми-24 были защищены, но редуктор в креплении под несущими винтами не был защищен. Стивенс сказал, что Силы специального назначения и духи обучили афганских моджахедов стрелять со скал долины по надстройкам боевых кораблей. Они бы не услышали выстрела во втором и третьем вертолетах, но они бы увидели падение техника и позу статуи наземного диспетчера с протянутыми сигнальными жезлами.


У Гаса было секундное окно: такая возможность больше не представится.


Он выстрелил в коробку передач второго вертолета, сразу под вытянутыми лопастями винтов. Металлические детали отпали.


Затвор назад, гильза извлечена, и прицел направлен на третьего из зверей. Он уже поднимался. Он мог видеть пилота, надежно закрепленного внутри корпуса. Она поднялась, отклоняясь от него, и он потерял из виду коробку передач под роторами. Он навел прицел на размытые очертания вертикального рулевого винта. Он втянул воздух, выдохнул, поймал остатки воздуха – и задержал его.


Гас выстрелил три раза, со средней дистанции 740 ярдов, во вращающуюся форму хвостового винта третьего вертолета.


Он не слышал крика мальчика. Он не видел джип на дальнем конце провода, который давал задний ход и разворачивался. Он приподнялся на колене, схватил мальчика за воротник и отбросил его назад к проволоке. Затем Гас побежал.


Больше не было боли в пятке, ломоты в теле и усталости в глазах.


Гас бежал, спасая свою жизнь, а мальчик бежал рядом с ним. Если бы он не повесил полоску мешковины на проволоку, он потерял бы драгоценные мгновения, находя отверстие под проволокой.


Он бросился в дыру, и мальчик подтолкнул, протащил его через щель.


Затем он снова побежал, петляя, хватая ртом воздух, низко пригнувшись. Позади него пилот третьего вертолета вел неравный бой со своей машиной и проиграл.


Ближайшей целью был заброшенный аэродром, где вороны, напуганные стрельбой, кружили и кричали. Вторичной целью, когда наваленный мусор накрыл их спины, был высохший речной овраг. Конечная цель, далеко впереди, состояла в том, чтобы соединиться с Медой и атаковать.


Начали стрелять пулеметы, но без цели.


Только когда он был в овраге, когда боль, изнеможение и усталость нахлынули на него, Гас проблеял свой вопрос.


‘Они могут летать?’


‘Вы убили их, мистер Гас, они не могут летать’.


Они побежали дальше по оврагу, когда забрезжил рассвет. Гас подумал, что это был решающий день в его жизни, день, о котором он мечтал и на который отважился, но во рту не было ничего от ее вкуса, только сухая пыльная пленка.


Атака прошла хорошо, завоевала хорошие позиции – поначалу.


Они продвигались в тишине через канавы, водостоки, через сады и небольшие огородные поля к границе города. Они суетились, ползали, перебегали от тени к тени, своими маленькими группами, и ждали сигнала.


Звук первого выстрела, затем второго, затем третьего, четвертого и пятого, приглушенный, донесся до них через весь город, и прежде чем смолк звук пятого выстрела, раздалась очередь из крупнокалиберного пулемета и разрыв трассирующих пуль - сигнал.


Нападение на Киркук было подобно нападению комаров на больного человека. Вес мужской руки может упасть на кусающее насекомое, но в тот момент отвлечения внимания другой комар укусил и пустил кровь. Баррикады с танками и бронетранспортерами в поддержку были проигнорированы. Авеню мучеников и авеню 16 июля были пусты. Атака проходила по дворам, домам и переулкам Старого квартала. Когда пробелы были устранены, появились новые слабые места. Очаги сопротивления были отрезаны, оставлены изолированными.


Для тех, кто находился в командном бункере пятой армии, не было ясной схемы атаки: когда радиостанции с передовых позиций кричали о помощи, офицеры, обученные оборонительной войне в Багдадском военном колледже, не знали, где им следует усилить оборону. И у них не было исправных вертолетов. В безопасности бункера, когда счетчики были безжалостно перемещены обратно по карте к красному кружку, отмечающему штаб Пятой армии, появились первые сомнения – тревоги. Линия обороны не была бы стабилизирована, пусть и временно, если бы полковник не приказал создать зону поражения в Старом квартале. Минометы, пулеметы, реактивные гранаты обстреливали маленькие дома тех, кто был расходным материалом.


В дыму, шуме и хаосе Меда попытался восстановить импульс наступления. В переулке между сараем для битья панелей и магазином дешевой одежды стоял брошенный джип с установленным пулеметом и лентой с боеприпасами, лежащей в казенной части. Она должна показать себя и подтолкнуть свои небольшие группы разрозненных бойцов к продолжению. Она должна быть везде. Без нее, и она знала это, продвижение застопорилось бы. Они прошли через двор и вошли в сарай для отбивания панелей. Крыша была в огне. Дверь была разрушена. Четверо мужчин были рядом с ней, Хаким был где-то позади. Если она хотела быть везде, ей нужен был джип.


Он вгляделся в водоворот дыма и огня.


Много раз он видел небольшие стремительные движения людей, появляющихся и исчезающих, но теперь их было труднее разглядеть из-за пелены дыма.


Со своим старым терпением, которому он доверял, он ждал, когда она покажет себя.


Он лежал на розовом покрывале, кровообращение у него было хорошее, желудку было удобно. Он не выстрелил. Он видел, как солдаты пытались сдаться, и наблюдал, как их окружали, закалывали. Он также видел, как молодого офицера кастрировали и оставили корчиться на земле, размазывая брызги крови из паха по булыжникам. Он видел, как трое солдат оттаскивали раненого коллегу, которого застрелили в спину с близкого расстояния, но он не стрелял.


Он не сомневался, что придет время, когда он увидит ее.


Майор Карим Азиз почувствовал, что образовалась очередь. Он тянулся через Старый квартал, его средняя точка находилась на расстоянии 450 метров, и он скорректировал свою высоту для этой точки. Дым помог ему, его вздымающиеся спирали сказали ему, что фактор ветра минимален, но это перевешивалось большей проблемой его вмешательства в его видение поля боя. Этой средней точкой был брошенный джип. Как только он принял это за точку, он медленно провел вдоль линии по обе стороны от нее, чтобы изображение через объектив не искажалось.


Это было размытое движение на краю объектива.


Сначала он увидел фигуры, выбегающие из разрушенного дверного проема и прыгающие в джип.


Мужчина склонился над рулем, протягивая руку вниз, увеличенный, отчаянно пытаясь завести его. Другой мужчина, в тюрбане, бородатый, увешанный амуницией, стоял за установленным пулеметом. Только когда джип дернулся вперед, когда ее тело откинуло назад на опору переднего пассажирского сиденья, он увидел ее.


Джип двинулся вперед, затем он дал задний ход, затем он исчез за полосой дыма. Он не мог уследить за этим, но он видел ее лицо. Он почувствовал огромное спокойствие. Он видел ее лицо и гнев у ее рта. Он задавался вопросом, сомневалась ли она в себе, знала ли она, что все кончено, не как это закончится, но что все закончилось.


Джип вынырнул из дыма, и палец Азиза произвел интуитивную настройку турели прицеливания: один щелчок, дополнительные 50 метров дальности, наблюдая, как машина сворачивает вправо на узком перекрестке.


Он увидел джип, ее лицо, водителя, магазин позади них, из которого лизало пламя, когда руль был сильно вывернут. Он не слышал отдаленного визга шин или взрыва в ушах, когда стрелял.


Странно, медленно джип опрокинулся после того, как врезался в стену. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, его поддерживал пулемет, и в нем образовалась брешь, из которой стрелок и водитель пытались выбраться, но затем крепление пулемета рухнуло: джип покачнулся и замер, если не считать вращающихся колес.


Его палец был на спусковом крючке, легкое нажатие. Он наблюдал за ней и не видел ее. Стрелок, обезумев от шока, побежал. Водитель дернулся и умер.


Он узнал пожилого мужчину, выбегающего вперед из канавы на перекрестке. Он мог бы застрелить его – впоследствии он был бы не в состоянии проанализировать, почему он не выстрелил в него, когда он хромал вперед и пытался поднять перевернутый джип в одиночку. Он смотрел, как тот, пошатываясь, уходит, тяжело дыша, затем подносит руки ко рту и орет на огонь и дым, прося о помощи.


Помощь не пришла.


Мужчина снова попытался поднять джип, но потерпел неудачу. Минометный снаряд разорвался на небольшом расстоянии от него. Он не мог слышать свиста шрапнели на таком расстоянии, но он видел, как человека разнесло ветром, и он начал отползать на животе. Он знал, что она была под джипом. Через оптический прицел ему показалось, что он увидел слезы на лице мужчины.


Азиз прошел с балкона в спальню. Собака спала на подушках.


Он назвал это. Он пересек гостиную. Он не взглянул на старую шлюху из Мальме, которая добралась до Киркука, конца пути. Она сидела, откинувшись на спинку стула, рядом с бутылкой и стаканом в руке.


"Он придет?" Он придет сегодня вечером?’


Он спустился по лестнице, гордость переполняла его. Он нанес самый важный удар в своей карьере. *** Она была в ловушке, в темноте. Она слышала крики Хакима: он бы пошел за помощью. Когда джип перевернулся, она закрыла голову руками, и теперь она не могла пошевелить руками, а ее ноги были зажаты. Вес гранат давил ей на грудь. Она ничего не видела и не могла пошевелиться, и зловоние топлива окутало ее. Она знала, что Хаким пошел за помощью, потому что она больше не могла его слышать, и стрельба была слабее. Она подумала, что мужчины, должно быть, сейчас недалеко от дома губернатора. Когда стрельба удалялась, люди выходили из своих домов, где они укрывались, и они помогали поднять джип и освободить ее.


Время шло, ускользало от нее. Она не знала, как долго, не могла видеть стрелки своих часов. Гас бы сейчас искал ее. Она попыталась вспомнить прикосновение его губ. Гас уничтожил вертолеты, как и обещал, что сделает. Он придет, чтобы найти ее.


Стрельбы не было. Если мужчины были рядом с домом губернатора, она не могла понять, почему она не слышала стрельбы. Послышались голоса, скрип сапог.


Она услышала ворчание и проклятия. Джип был поднят. Она моргнула в узком луче солнечного света, и под дверь джипа просунули столб, как будто для того, чтобы подпереть ее, пока они будут брать новые захваты. Им следует поторопиться. Она возглавит последнюю атаку на дом губернатора. Она не знала, как они могли зайти так далеко без нее.


Джип откатился назад. Она вцепилась в сиденье, когда оно накренилось, почувствовала облегчение от свободы, пока не увидела кольцо солдат и направленное на нее оружие.


Она вспомнила, что сказал Хаким… Она обмякла на сиденье. Ее пальцы, неловкие, неуклюжие в тот момент, нащупали кольцо от чеки на гранате, которая была ближе всего к ее сердцу. Приклад винтовки ударил ее по лицу, и ее оттащили от джипа.


Позади солдат был офицер, который держал большую винтовку, как у Гаса, и который был одет в халат, похожий на его костюм Джилли. Собака безучастно сидела рядом с его ботинками. Он наблюдал, как ее обыскивали, как с ее груди снимали гранаты, как ее туника и блузка были разорваны, а перепачканные грязью руки гладили кожу ее груди, талии и бедер, и задержались, хотя они ничего не нашли. Он повернулся и пошел прочь.


Семья вышла из дверей дома. Они были в своих ночных рубашках - бабушка, родители и дети. Солдаты держали ее, чтобы семья могла по очереди плюнуть на нее.


Хакиму потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы установить контакт с одной из групп, вывести их из перестрелки с близкого расстояния, организовать их, вывести вперед, к перевернутому джипу. С 200 метров, сквозь плывущий дым, он увидел, как семья плюнула в нее, а затем увидела, как ее увели.


Когда распространилась весть о ее поимке, атака застопорилась. Линия провисла, затем оборвалась. Упорядоченное отступление превратилось в бегство толпы. К тому времени, когда они достигли границ города, многие побросали оружие и убежали.


В своей жизни курдского бойца Хаким был знаком с поражениями, но ни одно из них не ранило его сильнее, чем это. Ближайшей целью было пересечь бесплодные открытые поля, оставить позади пожары в Старом квартале и пламя Баба Гургура и достичь возвышенности.


У них не было друзей, кроме гор. Он слышал, как она сказала: ‘Мы пожертвуем всем, что у нас есть – нашими жизнями, нашими домами – ради Киркука’. Он был повернут к ней спиной, но он не мог забыть то последнее зрелище: Меда, маленькая и беззащитная, окруженная телами солдат.


Он, спотыкаясь, в своей личной агонии продвигался к безопасности туманной синей линии возвышенности.


‘ Что вы слышите, мистер Гас? - спросил я.


‘Я ничего не слышу’.


‘Чего вы не слышите, мистер Гас?’


‘Я ничего не слышу’.


‘Мистер Гас, вы не слышите стрельбы’.


В обратном направлении и быстрее, они совершали тот же марш по дуге, что и предыдущей ночью.


Далеко слева от него была пелена над частью города. В течение нескольких минут Гас знал, что стрельба закончена, но он ничего не сказал и продолжал настаивать, скрыв это при себе. Он задавался вопросом, сколько минут прошло с тех пор, как мальчик понял, что стрельба – далекая, но отчетливая – прекратилась. Он был хитрым маленьким попрошайкой, и Гас подумал, что Омар раньше себя понял бы, что все кончено.


Он свирепо сказал: ‘Абсолютно верно. Стрельбы нет.’


‘Если бы они добрались до дома губернатора, тогда стрельба все еще продолжалась бы’.


‘Снова правильно. Ты, Омар, кладезь чертовой мудрости.’


Мальчик просто посмотрел в глаза Гаса. ‘Если не будет стрельбы, они прервут атаку. Они отступили.’


‘Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю’.


"Мы сделали то, о чем нас просили. Как мы уничтожили танки, так мы уничтожили и вертолеты...’


‘Я сомневаюсь, что это чья-то вина’.


В трехстах ярдах перед ними была невысокая пирамида из камней. Он мог ясно видеть это. Если бы звуки стрельбы все еще были слышны, камни послужили бы им ориентиром для того, чтобы повернуть налево, в сторону города, и присоединиться к толчку в Старый квартал. Она этого не сделала, но Хаким планировал провал. Если атака провалится, сказал Хаким приглушенным голосом, чтобы она не услышала, у отметки они должны повернуть направо, идти на восток, к убежищу на возвышенности.


Они достигли пирамиды из камней. Им не нужны были новые маркеры, когда они продвигались на восток. Они последовали за колеблющейся линией выброшенных минометных снарядов, реактивных гранат, рюкзаков, ящиков с боеприпасами и крупнокалиберного пулемета на колесах, который русский привез в обмен на перспективу получения лицензий на добычу полезных ископаемых.


Он не думал, что Меда обернулась бы, но он ничего не сказал, потому что мальчик тоже знал бы это. Его губы были обожжены солнцем и ничего не чувствовали, и во рту был только привкус засохшей грязи.


Ее голова ударилась о косяк двери, когда ее тащили в тюремный блок.


Ее вывели в коридор, затем руки отпустили ее. Она покачнулась, пошатнулась, и ее толкнули вперед по его тускло освещенной длине. Мужчины, выстроившиеся по бокам коридора, пинали ее или били кулаками, когда она шла. Две двери в дальнем конце были открыты. Если она закрывала лицо руками, ее били в живот; если она защищала живот, ее били по лицу. Она добралась до первой из открытых дверей. Руки схватили ее за волосы и плечи и повернули ее так, что она должна была заглянуть внутрь камеры. Ей было трудно узнать его.


Он лежал на боку, привалившись к дальнему углу. Лампа под высоким потолком, над проволочной сеткой, освещала кровь на его лице и лужи мочи на бетонном полу. До встречи с бригадиром она сказала Гусу Пику, что он должен застрелить ее, если она попадет в ловушку, а Хаким сказал ей, что если ей грозит поимка, она должна выдернуть чеку гранаты, висящей у нее над сердцем. Ее швырнуло во вторую открытую дверь, она услышала, как та с лязгом захлопнулась за ней. Где были пешмерга? Где был Хаким?


Где был Гас Пик?


Она сидела на полу камеры, плотно прижав колени к груди, под ярким светом. Она не услышала ответа, только жестокий треск и снова глухой удар, когда пуля попала в водителя джипа.


Солдаты взвалили его на плечи, пронесли через площадь, мимо офиса губернатора, через ворота и на территорию штаба Пятой армии.


Ему отдавали честь, махали рукой, подбадривали.


Его собака трусила рядом.


Азиз почувствовал волнение гордости и как раз перед тем, как его посадили у входа в командный бункер, он ударил кулаком, в котором держал винтовку Драгунова, в воздух. В тот час майор Карим Азиз был героем. Он сказал собравшимся вокруг него людям, что позже он пойдет и поищет снайпера, который подорвал бронетехнику и уничтожил вертолеты. Он бы выследил его, у них было его слово. Полковник вышел из бункера, обнял его, расцеловал в щеки, сказал ему, что остатки бандитов теперь в бегстве, и пообещал, что президент услышит о его успехе. Он сказал, что его одна пуля достигла большего, чем бригада танков и полет вертолетов.


Вокруг него столпились лица, светящиеся доверием и восхищением, но, взглянув вверх, за спинами мужчин он увидел затененные окна тюремного блока.


БИБЛИОТЕКА: сержант Биллингс ушел из CTCRM


Библиотека нижеуказанных работ:


Британский снайпер – Скеннертон.


Заметки о подготовке снайперов, 1940-41 -


Министерство обороны.


Разведчики и снайперы в позиционной войне – Crum.


С британскими снайперами на рейх-Шор.


Снайперство: обучение стрельбе из стрелкового оружия, том 1, 1946-51 -


Министерство обороны.


Снайперская стрельба – безрезультатно.


Снайперство во Франции – Хескет-Причард.


Все эти работы были прочитаны AHP. Они старые и имеют дело с историческими конфликтными ситуациями, но методы снайперской стрельбы мало изменились.


РЕЗЮМЕ: Я верю, что AHP будет хорошо выступать в дальнейшем, но благодаря "хорошей игре" он будет все больше привлекать к себе внимание, как только все элементы неожиданности будут утрачены. Я все еще не удовлетворен тем, что у него есть необходимые знания о ПОБЕГЕ И УКЛОНЕНИИ, когда действовать становится все труднее. Он решил отправиться в путешествие большой сложности и необычайной опасности, и фактор ЛОЯЛЬНОСТИ вполне может лишить его знания о том, когда следует развернуться и отступить. Я оцениваю его шансы на выживание в среднесрочной перспективе как ничтожные.


Уиллет наблюдал, как мисс Мэннинг читает его отчет. Редкая улыбка расплылась по ее лицу. ‘Я вижу, ты сходишь с ума’.


Он устал, и он укусил. ‘Что именно ты имеешь в виду?’


Ее глаза вспыхнули. ‘Ничтожные шансы на выживание в среднесрочной перспективе – не несуществующие.


Это прогресс. Боже мой, Огастес Хендерсон Пик, эсквайр, был бы счастлив узнать, что Кен Уиллет изменил свое чертово мнение, хотя бы на четверть оборота. Эти книги, которые он прочитал, они, кажется, вышли из Ковчега.’


‘Не все в этом мире блестящее и новое. Реальные вещи, имеющие ценность, не достигаются из третьих рук, с помощью проклятого дистанционного управления. Мы пытались сражаться на расстоянии, с использованием высоких технологий, без жертв - хороший материал для телевидения, но бесполезный для достижения цели. Если вы хотите добиться цели, тогда вы должны поставить на кон свою жизнь. Вы убираете компьютеры, вы переходите от тела к телу. Он бы знал это, потому что сержанты сказали бы ему. Для него было важно прочитать старые книги.’


‘Спокойно, молодой человек, спокойно’.


‘Лично я, если бы я пошел туда, куда ушел Пик, я бы хотел, чтобы "Хескет-Причард" был у меня в рюкзаке. Речь идет о хитрости, изворотливости, мужестве, безжалостности, умении убивать…


Это также о старомодных достоинствах. Проблема в том, что старомодная добродетель - это верность, а на войне верность - убийца. “Тонкий” может быть нереалистичным, я согласен с вами.’


Глава четырнадцатая


‘Ты это видел?’


Гас встал над Хакимом. Они находились под огромным выступом скалы, где раненые были укрыты от солнца, и где выжившие молча скорчились, избитые страхом.


‘Да’.


‘И ты ничего не сделал?’


Хаким был единственной мишенью, доступной для Гаса. Он знал, что она не отступит, и предположил, что она мертва. Когда они достигли места встречи, вошли в серый свет тени, двинулись через раненых в поисках Хакима, Гас ожидал найти хрупкую, закутанную фигуру с закрытой головой. Ему и в голову не могло прийти, что, пока один из них остался на ногах, они не смогут забрать тело.


Хаким трогательно пожал плечами. ‘Я сделал, что мог’.


‘Который был ничем’.


‘Не оскорбляй меня’.


‘Ты ничего не сделал – это правда, которая оскорбляет тебя’.


‘Я собрал группу мужчин. Я пошел обратно. Я видел, как ее увозили. Я ничего не мог поделать. Я бы пожертвовал жизнями...’


Он видел себя далеко впереди, на расстоянии времени, на кухне своего дедушки, готовящим кофе, с фотографией на подоконнике над раковиной и объясняющим запинающимися словами, что Меду схватили, бросили, что он сам не защитил ее. Он играл хулигана.


‘Отличная работа, я поздравляю вас. Из-за связанного с этим риска ты бросил ее.’


‘Было бы убито больше’.


‘Ты был обязан ради нее попытаться’.


‘Я мусташар и несу ответственность за жизни своих людей. Я не могу отдать жизни за жест.’


‘Я надеюсь, ты сможешь с этим жить’.


Он не знал, как сможет с этим жить. Он поцеловал ее, и больше не было ощущения ее губ на своих, и больше не было ее вкуса. У него не было ничего, что напоминало бы о ней – ни банданы, ни носового платка, ни даже запачканной полевой повязки, на которой было ее пятно. За одну неделю она стала значить для него больше, чем кто-либо, кого он знал в своей жизни, и он не владел ни единой ее частичкой. Впервые Хаким поднял голову, посмотрел в глаза Гаса и укусил в ответ. ‘Меня не пугает груз ответственности… Я ничего не мог бы сделать.’


‘Живи с этим и спи с этим по ночам’.


‘Если бы ты больше знал о войне, ты бы не оскорблял меня. Урок войны, как я усвоил, заключается в том, что вы не выбрасываете самое ценное - жизнь, как пустые коробки из-под сигарет. Жизнь не должна быть потрачена впустую. Могу я тебе кое-что сказать?’


‘Еще одно проклятое оправдание?’


‘Солдаты держали ее перед тем, как ее посадили в грузовик, чтобы семья могла противостоять ей. Каждый из семьи по очереди плюнул в нее. Для тебя она была символом, которому нужно следовать, и для меня – вопреки всем моим суждениям. Для тебя она была романтикой, для меня она была средством, которое давало небольшой шанс на успех. Для них, тех, от имени кого она утверждала, что говорит, она была воплощением зла. Это был последний раз, когда я ее видел, с их плевком на лице.’


Он услышал свои собственные сбивчивые ответы на сбивающие с толку настойчивые вопросы своего деда. Он увидел твердый взгляд и честность Хакима. Он наклонился, присел на корточки и потянулся вперед, чтобы взять в ладони усталое, поседевшее лицо.


‘Как она себя чувствовала?’


‘Это идиотский вопрос’.


‘Расскажи мне, какой она была’.


‘Высокомерие покинуло ее. Ты видел это, когда она противоречила мне, высокомерие, с которым каждый раз она была права, а я ошибался. Ты видел, как она обесценивала мой опыт – сколько раз? Она была не боевой женщиной, а скованной девушкой. Она больше не была высокой, она была маленькой и испуганной. Она не была лидером, она была обычной.


Когда они держали ее, и семья плюнула на нее, она была бесполезна.’


Гас заполз в самый темный угол навеса и лег на землю. Мощь винтовки была в его руке, но это тоже не имело значения. Его лицо было обращено к скале, откуда он не мог видеть раненых; он не видел ничего, кроме замешательства своего дедушки, и не слышал ничего, кроме вопросов своего дедушки, и мысль о ее страхе была ударом по его сердцу.


Ранним вечером, когда облако закрыло лицо полной луны, отбрасывая тень, командующий Юсуф добрался до штаба Пятой армии.


Он имел право чувствовать усталость, но усталость не была очевидна в этом хрупком человеке с проволочным каркасом. Его вместе с сопровождающими вывезли из Басры, где он был занят неотложными делами, но бизнес в Басре занимал второе место после событий на севере. О нем говорили, что, прежде всего, он был семейным человеком и ничего так не любил, как быть со своими внуками, баловать их, сажать к себе на колени и рассказывать им истории, гладить их по волосам изящными пальцами.


Титул ‘Командир’ был присвоен самому себе. У него не было ни звания в армейских эшелонах, ни необходимости в этом. Его авторитет распространялся на самых низших, смиреннейших солдат в узких окопах, обращенных к кувейтской границе, и на самых высокопоставленных генералов Высшего командования. Он был человеком, который охотился за признаками инакомыслия против режима, которому он служил, который день и ночь искал доказательства государственной измены. Было мало людей любого статуса в униформе, снизу доверху, которые не вздрогнули бы при его прибытии в лагерь, где они базировались.


Командующий Юсуф видел себя щитом, за которым режим и, прежде всего, президент могли чувствовать себя в безопасности. Работа с этим щитом была пыткой. Те же пальцы, которые ласкали и приглаживали волосы его внуков, были в равной степени искусны в искусстве причинения грубой боли тем, кого считали врагами государства. Он всегда был занят. Его работа оставляла ему мало времени, чтобы наслаждаться молодостью своих внуков. Он редко бывал дома. Его жизнь была прожита в темпе, потому что двойная угроза инакомыслия и измены всегда присутствовала. До того, как он был в Басре, он был в Кербеле, до Кербелы он был в Ар-Рамади, до Ар-Рамади он был в Бакубе. Поскольку в случае падения режима его одним из первых подняли бы под любым удобно расположенным фонарным столбом, он посвятил часы бодрствования поиску инакомыслящих и предателей.


У него была внешность младшего чиновника, взгляд человека, который составлял расписание движения поездов или управлял небольшим отделением больницы, когда он вынес свой портфель из машины и направился в ту часть комплекса, где располагалась секция Эстихабарата. О нем с горечью говорили, что там, где он появился, птицы больше не пели.


Он сидел один в дальнем углу столовой. Он развернул стул с высокой спинкой так, что оказался лицом к задернутым занавескам на окне и стене.


Санитар принес майору Кариму Азизу тарелку с хлебом и сыром, яблоко, стакан молока и спросил, не желает ли он выпить виски. Он отказался. Он поделился хлебом и сыром со своей собакой и дал ей огрызок яблока. Он потягивал молоко, когда Скаут зарычала. Затем Азиз услышал низкие голоса и шарканье ног по ковру позади себя.


Он избегал компании, потому что прежний восторг прошел, и он считал себя человеком, которого обманули. Силы пешмерга были в бегах. Прежняя позиция бригады на перекрестке была вновь занята. На следующее утро с первыми лучами солнца подразделения Пятой армии должны были вернуться в Тарджил, а к полудню разведывательные патрули достигли бы города Победы Дарбантак. К концу следующего дня узкий коридор был бы очищен от диверсантов. Шанс поохотиться на снайпера – один на один, навык к навыку, глаза в глаза, пуля к пуле – был для него потерян.


Рычание превратилось в рык.


Он уставился на занавес и стену и представил себе человека, бредущего обратно к далеким горам, идущего неровной колонной, склонившейся перед поражением. Утром он бы ушел. Для него не было работы ни в Тарджиле, ни в Городе Победы. И затем будущее обрушилось на него. Будущее было…


Рычание было воплем боли.


Он вскочил со своего места, и его внезапное движение, когда он повернулся, чтобы посмотреть назад, опрокинуло стол и пролило молоко. Невысокий мужчина, старше его самого, с мелко подстриженными седыми волосами и необычайно гладким цветом лица, присел на корточки у задних ножек стула. Азиз не слышал его приближения. Узкие, лишенные плоти пальцы одной руки придерживали кожу на загривке собаки, в то время как другой нежно поглаживали мех на ее голове. На его униформе тускло-оливкового цвета не было знаков различия на плечах и никаких лент на груди. В его нагрудном кармане был аккуратный ряд шариковых ручек, как будто он был бюрократом, но он держал собаку с опытной силой, так что она не смела сопротивляться, и гладил ее по голове, как будто это был ребенок. Четверо мужчин стояли позади него, их подмышки были в пятнах пота, а туники и брюки забрызганы кровью.


Собака задрожала.


‘Я командир Юсуф, и для меня большая честь встретиться со снайпером, который доставил к нам эту заблудшую крестьянку. Я почти сочувствую ей, потому что она не больше, не меньше, чем игрушка для других. Должно быть, приятно иметь возможность стрелять с такой точностью, даже когда цель - человек столь незначительной ценности.’


‘Не могли бы вы отпустить мою собаку?’


‘Я называю ее “никчемной” – я тебя оскорбляю? Уверяю вас, это не намеренное оскорбление.


Здесь есть некоторые, кто считает, что она была важна, но я не разделяю этого мнения.


Это признак нашего арабского общества, что некоторые из наших героических сил чувствуют себя униженными, сражаясь против диверсантов, возглавляемых женщиной. Это оскорбление их достоинства и мужественности, что женщина должна превосходить их в бою.’


‘Ты делаешь больно моей собаке. Пожалуйста, отпусти это.’


‘Они называют ее ведьмой. Это понятно. Ведьма обладает сверхъестественными способностями. Наши героические силы хотят предложить ей такие полномочия в качестве оправдания своей собственной неудачи и собственного предательства. Она будет жертвой, и мне не доставит удовольствия ее повесить, но это будет необходимо, чтобы удовлетворить простые умы наших солдат. Мне нужно узнать от нее только степень вероломства офицеров, которые предали их доверие. Затем она зависает. Офицеры, майор Азиз, беспокоят меня.’


Он прислушался к мурлыкающему голосу. Он никогда раньше не встречал этого человека и не видел его, но слышал это имя. Об этом шептались в коридорах Багдадского военного колледжа, в штабах армий и на командных пунктах дивизий и полков. Шепотом поговаривали, что никто из тех, кто сталкивался с ним в камерах, каким бы мужеством они ни обладали, не мог устоять перед убедительностью его методов ведения допроса.


‘Меня не интересуют те, кто предает их доверие. Я солдат, я выполняю свой долг. Не могли бы вы, пожалуйста, отпустить мою собаку?’


‘Я слежу, майор Азиз, за следом, оставленным брюхом змеи, и я иду по слизи этого следа. Тропа всегда ведет меня к змеиному гнезду. Когда гнездо найдено, лучше всего налить бензин в его отверстие и поджечь бензин. Змея - это создание вероломства. Он обнаружен там, где меньше всего ожидалось, тогда за ним нужно проследить, а затем уничтожить… Для меня большая честь встретить человека, который знает, в чем заключается его долг.’


Когда он встал, рука отпустила загривок собаки. Собака, свернувшись, как пружина, бросилась на лодыжку мужчины и сильно укусила. Командир Юсуф не дрогнул, не вскрикнул. Он, казалось, на мгновение понаблюдал за собакой, которая беспокоилась о его лодыжке. Силы его удара было достаточно, чтобы разжать зубы собаки и отбросить ее к стене под задернутыми шторами, где она упала, задыхаясь.


‘Почему ваша собака должна воспринимать меня как угрозу, майор Азиз, когда все, что я предлагаю ей, - это доброта?’


Бригадир лежал на полу своей камеры, скрюченный, с ним покончили, возможно, на час.


Дверь оставили открытой, чтобы он мог слышать все из соседней камеры. Он не мог видеть через открытую дверь, потому что его глаза были закрыты из-за опухоли, и не мог чувствовать грубый бетон, на котором он лежал, потому что его пальцы онемели от боли после удаления ногтей. Он был Ботинком, человеком, которому приписывали звериную силу и стойкость.


Он еще не сломался, еще не назвал имен.


Бригадир знал о репутации маленького тщедушного ублюдка с никогда не повышавшимся голосом и тонкокостными пальцами, которые держали плоскогубцы. Репутация говорила о том, что его терпение было велико, и неудача никогда не принималась. Он пытался не кричать, даже когда боль текла в нем рекой, потому что кричать означало ослабить ее, пока она ждала, когда они вернутся в ее камеру. Иногда он слышал ее сдавленные крики, а однажды он услышал ее крик, и он подумал, что они сожгли ее. То, что они сделали с ним, то, что они сейчас сделали с ней, было ничем по сравнению с агонией, которая ожидала их обоих, если они не сломаются, потому что репутация ублюдка заключалась в отказе быть побежденным.


Когда он увидел ее впервые, она была энергичной и так покровительственно относилась к нему – но его уши услышали ее страх, а глаза его разума увидели раздавленные сигареты на ней, пальцы, впивающиеся в нее. И когда она плакала, вопила, ослабляла его, они возвращались в его камеру. Он не знал, как долго сможет продержаться, но он знал, что, когда он сломается, другие, теперь доверяющие его мужеству, последуют за ним в темные камеры, чтобы дождаться прихода командира Юсуфа.


Айзек Коэн слышал радиопередачи в том виде, в каком они были расшифрованы его компьютерами.


Он почувствовал давящий груз печали. Она не была одной из них, но горе было таким же острым, как если бы она была.


В Тель-Авиве были старики из Моссада, вышедшие на пенсию и собирающиеся сейчас в уличных кафе на Бен-Иегуда, которые говорили о той жалкой и беспомощной печали, когда просочились новости о захвате Эли Коэна в Дамаске и о его казни на площади Симирамис. В их распоряжении столько власти, и ни одна из них не способна вытащить патриота из камеры и с помоста виселицы… Были ветераны Агентства, с которыми он встречался во время визитов в Вашингтон, которые говорили о том же бремени печали, когда просочились новости о взятии Бейрута и последующей смерти Билла Бакли - и большая власть оказалась бесполезной.


Он помнил ее такой, какой она была, когда он увидел ее в горах: уверенной, самоуверенной, на грани самомнения, пренебрегающей его помощью. Отблески факелов играли в ее глазах, и он знал, почему мужчины следовали за ней. Он хотел запомнить уверенность, самоуверенность, потому что тогда он не представлял ее в камерах Пятой армии. Старики, которых он знал, говорили ему, что когда Эли Коэн сидел в камерах в Дамаске, они не могли спать, отдыхать, смеяться, заниматься любовью со своими женщинами, не могли жить. Он поговорит со снайпером, когда остатки армии отступят, и услышит, как это произошло, и он, возможно, проклянет его за то, что он позволил этому случиться… Он не был комнатной собачкой американцев. Если бы его печаль позволяла это, он позвонил бы им утром, но той ночью он думал бы о ней и помолился за нее.


Гас спросил: ‘Ты пойдешь навестить старика, Хойшара, ради меня?’


‘Я сделаю’. Ястребиный взгляд Хакима буравит его.


‘Расскажи старику обо всем, что произошло’.


Хаким кивнул.


‘И он должен написать об этом, и то, что он напишет, он должен отправить моему дедушке’.


‘Я сделаю то, о чем вы просите, но говорю вам, мистер Пик, это желание умереть ничего не даст’. В голосе Хакима слышалась дрожь.


Колонна начала отходить маршем. Раненых несли на спинах самых сильных мужчин и на носилках. Через плечо Хакима Гас мог видеть, как далеко расходятся бойцы. Поначалу они двигались медленно, но он подумал, что, когда они вдохнут чистый воздух возвышенности, их темп ускорится, и у них будет цель - вернуться домой, чтобы ускорить свои шаги.


Гас сказал: ‘Я благодарен тебе за совет, и я хочу твоего прощения’.


‘Для чего?’ Хрипло спросил Хаким.


Просто сказал: "За оскорбления, которыми я тебя осыпал’.


Их руки сцепились, сцепились, узловатые, покрытые волдырями руки мужчины постарше и руки мужчины помоложе. Гас мог видеть раскинувшиеся огни Киркука и силуэты более высоких зданий, вздымающееся пламя, которое было недостижимой целью. Речь шла об уважении, которое было для него драгоценно.


Хаким сказал: "Есть отдаленная вероятность, что я смогу спасти ее. Я должен попытаться это сделать, но у меня мало времени.’


Их руки разъединились. Хаким наклонился над Гасом и ударил кулаком по лицу Омара. Это тоже было связано с уважением. Затем он был в пути. Гас подумал, что более слабый человек, чем Хаким, обернулся бы, поколебался, помахал в последний раз, но такого жеста не последовало. Не было украденного момента для мягкости чувств. Он наблюдал, как Хаким, прихрамывая, уходит в угасающий свет, чтобы успеть в хвост колонны.


Гас повернулся к Омару и сказал: ‘Ты все еще можешь идти ...’


Мальчик упрямо, опустив лицо, покачал головой.


‘У тебя есть жизнь, ты воруешь, и воровство, и воровство, мародерствуя у мертвых, у тебя все еще есть шанс на жизнь’.


‘Майору Герберту Хескет-Причарду всегда нужен был наблюдатель’.


Голос Гаса пронзительно прозвучал в темном пространстве под навесом, в приводящем в бешенство спокойствии глаз мальчика: ‘Ты можешь идти, черт бы тебя побрал, и не испытывать стыда. Ты можешь убежать, добраться до них и остаться в живых.’


Он наблюдал, как колонна растворяется во мраке. Для Гаса это было похоже на разрыв цепочки, которая, будучи надежной, вела в Хойшар, а от Хойшара к другому старику, а от его дедушки - к его родителям, его женщине, его работе и долгим выходным дням на пастбище Стиклдаун. Но колонна исчезла в последних лучах серого света, и он больше не мог слышать шарканье их ботинок или скрип носилок.


Цепь была разорвана, но были прикреплены новые цепи. На ее лодыжках были бы цепи; цепь приковывала его к ней, цепь приковывала мальчика к нему. Он схватил Омара за верхнюю часть туники, ухватил его за воротник, рывком поднял мальчика, затем сильно оттолкнул его от себя, прочь туда, куда ушла колонна. Мальчик сидел вне пределов его досягаемости. Гас поднял камень и яростно швырнул в него, затем другой. Они пронеслись мимо маленького тела с его терпеливыми, вытаращенными глазами.


Гас закричал: ‘Иди, маленький ублюдок, и живи! Воруй у мертвых и раненых.


Ты мне не нужен. Я не хочу тебя. Убирайся отсюда – делай, как тебе говорят, черт возьми!


Вперед.’


Его голос, пойманный в ловушку выступом, гремел вокруг него. Он бросил еще один камень и попал мальчику в плечо. Он увидел, как Омар вздрогнул, но крик был подавлен, и мальчик не стал тереть место, куда попал камень.


‘Мы все несчастливы, мистер Гас, не только вы’. Затем появилась щека, и улыбка появилась на гладком лице мальчика. ‘Ты трахнул ее?’


Гас покачал головой, медленно и несчастно. Он не мог вспомнить ее вкус или ощущения от нее. ‘Я поцеловал ее, я любил ее’.


‘Мы все любили ее, мистер Гас, не только вы. Пожалуйста, расскажите мне историю майора Хескета-Причарда.’


Гас резко выпрямил спину. Он признал, что спор закончен, урегулирован. Связь с прошлым исчезла вместе с колонкой. Они были бы в Киркуке к рассвету.


‘Ничейная земля, где были воронки от снарядов и поваленные деревья, была лучшим местом для наблюдателей, где они были наиболее ценными, и любое подразделение с агрессивным командиром всегда пыталось там доминировать. Офицер разведки 4-го батальона Королевского Беркширского полка по имени мистер Гейторн-Харди считал необходимым знать точное расположение немецких оборонительных сооружений на высоте Шестьдесят три в местечке под названием Мессинес. Не было смысла идти ночью через четыреста ярдов нейтральной полосы, потому что ночью он не смог бы увидеть план их траншей и оборонительных сооружений, поэтому он пошел при дневном свете. Ему потребовались бы часы, чтобы пересечь открытую местность, и все это время немецкие снайперы и часовые наблюдали бы за этим, но он был достаточно хорош в своей полевой технике, чтобы подобраться прямо к вражеской проволоке и узнать все, что можно было знать об их позиции. Он был у них под носом, но они его не видели.


Добраться туда, научиться не имело никакой ценности, если он не был в состоянии безопасно вернуться на свои позиции и сообщить о том, что он видел. Это было намного сложнее, и он бы устал.


Отползти сложнее, чем идти вперед. Но мистер Гейторн-Харди обладал мастерством.


Из того, что он видел, артиллерия могла более эффективно обстреливать вражеские траншеи, а у наших снайперов было больше шансов убить немцев. Майор Хескет-Причард считал его одним из лучших.’


‘Не так хорошо, как я’. Улыбка осветила лицо мальчика.


‘Конечно, нет’.


Затем пришло замешательство, от которого у рта и глаз Омара залегли морщинки. ‘Почему, мистер Гас, мы остаемся?’


Гас сказал с хрипотцой в горле: ‘Потому что это ее долг’.


‘Что мы можем сделать?’


‘Что-нибудь, что угодно лучше, чем ничего’.


Он услышал крик, когда шел через территорию, чтобы найти телефон, такой же крик, как у козы, когда ее привязывают и держат, и она впервые видит нож, когда гости собираются на свадебный пир.


На ступеньках здания, которое занималось снабжением Пятой армии продовольствием, должен был быть пустой офис и телефон.


Часовой у главного входа отдал честь, отпер дверь и впустил его. Крики были бы услышаны часовым и каждым солдатом, каждым унтер-офицером, каждым офицером в комплексе. Если крики разрушили решимость бригадира, если Ботинок сломался, то любой человек в лагере, чье имя сорвалось с его губ, был обречен. Его собственное имя положило бы конец боли, прекратило бы крики.


Клерки, которые заполняли бланки заказов на мясо и рис для Пятой армии, овощи, фрукты и растительное масло, все вернулись в свои казармы. Он прошел по полуосвещенному коридору в затемненную комнату. Он не стал включать свет, но ощупью направился к столу. Он нашел телефон. Прибытие мучителя ускорило его действия. Он лежал на своей кровати и разрабатывал план. Он не мог бросить их. Существовал код набора, который обходил операторов коммутатора и предоставлял доступ к прямой линии. Она была далекой, слабой.


‘Лейла, ты должна точно слушать то, что я говорю, и делать это’.


Он мог слышать телевизор, работающий позади нее, лепет детских голосов и голосов ее матери. Она сказала, что слушала.


Он опасался за безопасность прямой линии. ‘Лейла, ты слушаешь? Не перебивай. Я покидаю Киркук утром. У меня есть шанс взять короткий отпуск.


Ты помнишь, что четыре года назад мы отдыхали в лагере с детьми? Я хочу сделать это снова.


Ты соберешь все необходимое и встретишься со мной в Сулейман Баке на дороге в Киркук.’


Она сказала, что прогноз погоды по телевизору предупреждал о морозных ночах, и она не считает, что условия подходят для кемпинга с детьми.


‘Тебе следует упаковать одежду на четыре дня и лучшие ботинки для детей. От Сулейман Бака мы поедем по дороге на Кингирбан и Кифри, затем найдем место для лагеря.’


Она сказала, что завтра у нее напряженный день в больнице, что для нее невозможно найти замену в такой короткий срок – возможно, позже они смогут разбить лагерь, когда погода улучшится.


‘Если ты любишь меня, Лейла, делай, как я говорю. Встретимся в Сулейман Бак. Мы должны воспользоваться шансом, который нам здесь предлагают.’


Она сказала, что у Вафика утром был экзамен в школе – он забыл?


И послезавтра днем Хани играл в футбол за школу - неужели он и об этом забыл? Карим Азиз не мог знать, регулярно ли прослушивается линия, прослушивается ли она уже. Он подавил желание закричать и заблокировать каждое из ее аргументированных оправданий того, что она не покидает Багдад.


‘Лейла, это лучший шанс, который у нас есть для отдыха с детьми. В больнице всегда будут напряженные дни, много обследований и футбольных матчей. Собирайся сегодня вечером, отправляйся в путь пораньше. Это важно для меня.’


Она сказала, что через два дня после завтра день рождения ее матери – неужели он и это забыл?


‘Будь там, я умоляю тебя. Принесите палатки, теплую одежду, еду. На дороге Кифри есть заправочная станция, примерно в километре от дороги на Киркук. Я мало прошу от тебя. Это о любви, которую я испытываю к тебе и к нашим детям. Это шанс на короткую свободу. Это для нас. Пожалуйста, будь там...’


Она сказала, что это было трудно. Азиз положил трубку. Он знал, что она будет на заправочной станции. Они были женаты слишком долго, чтобы ее не было рядом. Он вышел из здания и пересек территорию, окруженную высокими огнями. Он был уже за пределами среднего возраста. Она была пухленькой и широкой в бедрах, и ее молодость прошла. У них были только друг с другом и их мальчики. Он услышал крик в ночи. Он задавался вопросом, нужно ли будет мучителю поспать, ляжет ли он на раскладушку, чтобы отдохнуть, интересно, выиграет ли у него потребность мучителя во сне и отдыхе время, чтобы поехать на юг к заправочной станции в восьмидесяти пяти километрах отсюда и встретиться с теми, кого он любил, отвезти их в Кифри, затем направиться к хребту Джебель и пересечь линию фронта.


Он знал многих, кому не удалось найти неохраняемую дорогу, и он слышал о нескольких, которые успешно пересекли линию фронта, а затем были захвачены пешмерга и возвращены солдатам на заставе за денежное вознаграждение. Жена, которую он любил, терпела режим с беспомощной покорностью, никогда не жаловалась на нехватку оборудования и лекарств в больнице, просто стоически терпела. Дети, которых он любил, ходили в школу, безоговорочно верили тому, что их учителя рассказывали им о зле врагов Ирака, каждое утро вставали лицом к улыбающемуся изображению президента и скандировали в его поддержку, гордились тем, что их отец служил ему. По дороге за заправочной станцией он говорил им, что их терпимость и гордость были обманом. Он поведет их, как бегущих беженцев, к патрулям и опорным пунктам, и он не знал, проклянут ли они его.


Он устроился на полу своей комнаты, в углу, лицом к двери. Собака была у него на коленях, а винтовка в его руках.


Крики продолжались, и он знал, что мучитель еще не спал и не отдыхал за зарешеченными окнами тюремного блока. Если бы назвали его имя, он услышал бы топот ног в коридоре, и дверь распахнулась бы… Что ранило его больше всего, когда он сидел всю ночь, наблюдая за дверью, так это то, что снайпер повернулся, вернулся, в некотором роде обманул его.


‘Ему было холодно, он пытался сосредоточиться, но у него плохо получалось, потому что он слишком устал’.


Она вела машину, а Уиллет управлял кораблем. В ее маленькой машине они пробирались по темной лесной дороге по поверхности из сланца и щебня, петляя среди колей, следуя грубо нарисованным стрелкам в свете фар. Это была хорошая поездка из Лондона, пока они не свернули с главной дороги на лесную тропу. Уиллет сложил карту. Она дважды огрызнулась, что была чертовски уверена, что раздобудет средства для оплаты автомойки, но он почувствовал – и это было ново – отрывистое волнение мисс Мэннинг. Он задавался вопросом, была ли обычная маленькая Кэрол в подобном месте на курсах подготовки службы безопасности и нашла ли она удовлетворение. Сам Уиллет не занимался выживанием в глубоком влажном лесу больше месяцев, чем ему хотелось бы помнить. Дождь усилился, хлестал по ветровому стеклу, когда фары осветили размытое изображение небольшого лагеря из палаток.


‘Тогда у меня здесь была небольшая группа людей из торгового банка", - сказал Догси. ‘Я сказал Пику, что дам ему столько времени, сколько смогу, но ему придется подлизаться к ним, встать в очередь за очередью’.


Дождь ослабел с тех пор, как они прибыли в палаточный лагерь. Над низким, дымящимся огнем висел небольшой квадратик холста. Базирующаяся в Лондоне страховая компания, корпоративный гигант, отправила пятерых мужчин и четырех женщин в лес, на попечение Догси, чтобы научиться самоуважению, самопомощи, самоконтролю. На вертеле над огнем жарился очищенный от кожуры ореховый заяц, и Уиллет подумал, что незадолго до полуночи это кровавое блюдо будет прогрето, наполовину прожарено и готово к употреблению. Они спускались по канату через ущелье бурной реки, прежде чем нашли кролика в силке, которую расставили накануне. Линейные менеджеры и региональные директора, ясноглазые и проницательные, они воспринимали все это как серьезное развлечение, как это сделали бы люди из банка. Тот факт, что Уиллет был из Министерства обороны, а мисс Мэннинг не из Службы безопасности, не смутил Догси, и двое вновь прибывших уселись в кружок вокруг костра, как будто у них не было никаких прав на частную жизнь.


‘Что меня заинтересовало, я полагал, что молодые люди из банка будут рады такому же страдальцу. Они приложили усилия, но Пик не позволил им приблизиться… Они не понравились ему, и он отверг их. Если вы понимаете, что я имею в виду, они оценили его как простого подражателя.


Он слишком сильно старался. Он не смеялся, не шутил, как будто это было ниже его достоинства… Я уже видел что-то подобное раньше. Когда я уволился из морской пехоты и был переведен в полк, меня включили в программу ознакомления с новобранцами. Большинство новобранцев были слишком замкнутыми, из тех, кто терпит неудачу. Это проблема характера. Немногие, подобные этому, проходят, но вы знаете, как они пойдут. Если они проскальзывают в Полк, то поначалу думают, что собираются спасти мир. Спасение мира означает убийство. Убийство входит в привычку, делает человека одиноким, изолированным. Убийство вызывает привыкание, от него нельзя отказаться.’


Дождь барабанил по небольшому тенту над костром. Молодые люди, промокшие насквозь и забрызганные грязью, смотрели, слушали. Уиллет понял, почему Гас Пик не подпустил их близко. Они бы вернулись к ваннам и шампанскому, инвестициям в клиентов и пенсионным фондам; они бы думали о себе как о гребаных избранных. Догси Дженнингс, бывший морской пехотинец, бывший инструктор полка, играл на своей кровавой галерее. Уиллет думал, что избранные дети, стяжатели денег, вернутся в свой Городской мир, самодовольные и важные, и будут месяц смеяться над тем, что услышали у кровавого дымящегося костра, и поверят, что они, черт возьми, чего-то достигли, промокнув три дня и поев редкого кролика.


‘Чему он научился у тебя?’ - Спросил Уиллет без всякой любезности.


‘Побег и уклонение. Это то, что, по словам старины Билла, ему было нужно – Биллингс, то есть хороший напарник, – но то, что я ему сказал, могло быть просто пустой тратой времени, моего и его.’


‘Вы опережаете меня", - тихо сказала мисс Мэннинг.


‘Если вы вознамерились спасти мир, ввязавшись в кровавую авантюру, то можете задержаться здесь слишком надолго. Если ты будешь рядом слишком долго, ты потеряешь из виду путь назад, у тебя не будет шанса сбежать и уклониться. Он отправился гулять по северному Ираку, верно?’


Мисс Мэннинг сказала: ‘Там восстание, восстание племени. Я полагаю, что целью является город Киркук. Там базируется Пятая армия Ирака.’


Раздалось ржание от общего смеха группы вокруг них. Это сделало бы их чертов вечер и неделю вперед, когда они вернулись бы за свои рабочие столы, гребаные избранные дети Божьи, и играли с инвестиционными цифрами и обменными курсами на своих чертовых экранах, прежде чем отправиться в винный бар.


‘Тогда я должен надеяться, что он знает, когда остановиться", - сказал Догси. Он был крупным мужчиной с длинными руками гориллы и хорошо подстриженными усами. За палатками был припаркован первоклассный "Лендровер" – Уиллет готов был заплакать, потому что в его воображении измученный Гас Пик сидел у того же самого потухшего костра и слушал, как покровительственный ублюдок говорит о побеге и уклонении, и слышал тот же смех, раздающийся из его аудитории. ‘Ты знаешь, как долго он был в бою?’


В голосе мисс Мэннинг послышалась дрожь. Она решительно сказала: ‘Может быть, неделю или еще несколько дней’.


‘Это должно быть паническое бегство, чтобы такого рода вещи сработали… Он будет убивать каждый день. Убийства будут происходить так часто, что он потеряет счет – сколько, как часто – и он не будет находиться в структуре, где кто-либо приказывает ему остановиться, уволиться. Он станет другим человеком. Если он выйдет, те, кто знал его раньше, не узнают его – возможно, когда они встретятся с ним и увидят его, не захотят узнать его. Он будет новым человеком, и это может оказаться не из приятных зрелищ.


Он не рассказал мне, чем он занимался, о своей прошлой жизни.’


"Он был менеджером по транспорту...’


Это было похоже на шутку для тех, кто сидел у костра. Уиллет ненавидел их. По нему пробежал смешок.


‘... в провинциальной транспортной компании’, - настаивала мисс Мэннинг.


На лице Догси Дженнингса заиграла тяжеловесная улыбка. ‘Вот твой ответ. Если он вернется, он вряд ли сможет засунуть ноги под стол и снова начать передвигать грузовики, как будто ничего не произошло. Он забрал бы дюжину человеческих жизней, если бы он был хоть немного хорош. Если он блестящий стрелок, это может стоить двадцати человеческих жизней, тридцати. Любой придурок, который достаточно самонадеян, чтобы думать, что он может изменить мир, не просто отключится после одной дозы этого, ему придется искать больше причин, больше кровавых крестовых походов. Я читаю мужчин. Это моя работа - разбираться в дерьме человеческой природы. Он мне не нравился.’


‘Не так ли? Почему бы и нет?’ В ее голосе проскрежетала насмешка.


‘Он мне не понравился, мисс, потому что такие люди жаждут принадлежать. Понял меня? Какова бы ни была мотивация, ему не место там, и если он вернется, ему не место здесь. Я сделал все возможное с побегом и уклонением, потому что это то, о чем просил меня старина Билл - но в любом случае он мне не нравился. Мне не нравятся мужчины, которые стремятся стать кровавыми героями.’


‘Как насчет лояльности, таких важных вещей, как свобода, наследие? Как насчет жертвы?’


Уиллет заметил, как Догси подмигнул. Круг усмехнулся. Дым клубился над тушкой кролика. Мисс Мэннинг приподнялась, затем вытерла влагу со спины, и Уиллет увидел гнев на ее лице.


‘Давай, Кен", - сказала она. ‘Давайте оставим этих подонков с их глупыми кровавыми играми’.


Он последовал за ней, мимо палаток и "Лендровера" обратно к трассе, где была припаркована ее машина. Он не думал, что это может случиться, что ее эмоциональная привязанность может быть связана с Пиком и его винтовкой. Слова Догси Дженнингса жгли его разум. ‘Он не будет в структуре, где кто-то приказывает ему остановиться, уволиться… Если он выйдет, те, кто знал его раньше, не узнают его… Ему не может быть места там, и, если он вернется, ему не может быть места здесь.’ Он думал, что она была великолепна, и он скажет ей.


Она дошла до машины. Ее глаза сверкнули на него, и она выплюнула свои слова. ‘Когда будешь писать это, сделай мне одолжение, оставь всю эту напыщенную чушь о шансах на выживание. Избавь меня от этого дерьма.’


Они двигались в темноте, в полной тишине, к огням и пламени.


Мальчик лидировал. Гас дал Омару власть над своей жизнью и безопасностью. Они шли ровным шагом мимо патрулей, которых он не слышал, но мальчик слышал. Они пересекли дороги, по которым курсировали бронетранспортеры, и мальчик нашел скрытую площадку, в которую они могли нырнуть, когда прожекторы шарили по земле, и он бы не почувствовал, где неглубокие царапины на земле обеспечивали им такую защиту. Когда была канава, в которую он мог оступиться, мальчик нежно держал его за руку и направлял его. Там, где мужчины, тихо переговариваясь, охраняли своих коз, они проскользнули мимо, и мальчик прочел ветер, чтобы они не насторожили пастушьих собак.


Они пошли к огням, где ее удерживали цепи.


Глава пятнадцатая


Каждое раннее утро пожилой капрал с водителем и эскортом из двух стрелков забирал пакеты со срочными, секретными материалами для Пятой армии, доставленные самолетом в Киркук из столицы.


Хотя он потерял руку при защите Басры пятнадцатью годами ранее, его происхождение от племени, которое безоговорочно поддерживало режим, гарантировало, что должность в администрации была доступна ему столько, сколько он этого хотел. Его распорядком дня была поездка на аэродром, сбор с транспортного самолета "Антонов", поездка обратно в центр Киркука, кофе и сигареты, затем правительственная газета, затем игра в кости со спичками в качестве ставки, ужин, сиеста, затем вечер сплетен с другими капралами, глажка его формы, чистка его ботинок и кровати. У него было мало причин для жалоб – и это было безопасно. Все другие капралы в администрации могли рассчитывать на перевод каждые два месяца, на неделю, в передовые опорные пункты в горах на севере, но не он. Его инвалидность защитила его.


Когда джип замедлил ход и остановился на светофоре, одном из немногих работающих в Киркуке, на широкой дороге, ведущей в город с аэродрома, размеренная жизнь капрала закончилась. Одиночный выстрел, произведенный с большого расстояния, попал ему в голову, и остатки костей, крови и мозга усеяли тело его водителя.


Они бежали.


‘Что дальше?’


‘Не имеет значения, где – везде, откуда я могу прицелиться’.


Омар вел, а Гас следовал за ним. Низкие лучи солнечного света отбрасывали глубокие тени на узкие улочки между трущобами, состоящими из беспорядочно построенных убежищ на окраине города. Мужчины, женщины и дети, только что поднявшиеся со своих кроватей, разбежались, когда призрачные фигуры пронеслись мимо их домов.


Когда наступил рассвет, он был таким уставшим.


Майор Карим Азиз с трудом поднялся с пола, когда в комнату просочился первый свет, и впервые с тех пор, как он приехал в Киркук, почувствовал свои сорок пять лет, когда ломота, скованность пробежали по его телу. Он не спал, но наблюдал за темнотой и полоской света под дверью, прислушивался к шагам. Крики раздавались, не часто, в течение долгих часов, и он знал, что мучитель был неутомим.


Он упаковал свои немногочисленные пожитки, разбросанные по полу, в брюхо рюкзака.


Лейла тоже сейчас наполняла рюкзаки мальчиков и говорила им, что экзамен в школе не имеет значения, а футбольный матч не имеет значения. Она бы позвонила в больницу и солгала, что ей нездоровится. Возможно, она уже сказала своей матери, шаркая тапочками по кухне, что вечеринки в честь ее дня рождения не будет. Всю ночь он гадал, когда же он расскажет ей об их будущем.


Он положил остатки собачьего печенья на пол, и они были съедены волком.


Будущее, в часы темноты, представлялось ему кошмарным. Это мог быть патруль на линии прекращения огня между правительственной территорией и курдским анклавом; самостоятельно, без труда, он мог бы избежать патрулей – но он был бы не один, он был бы со своей женой и сыновьями. Это мог быть плен людьми военного диктатора, и Эстихабарат заплатил бы пятьдесят тысяч американских долларов за то, чтобы его вернули им, связанного и с завязанными глазами, через линию фронта; в одиночку, со своей винтовкой и собакой, он мог бы пробиться сквозь опасность захвата – но он был бы не один. Если он добьется успеха, это может быть застойная жизнь изгнанника без денег в озлобленных иракских общинах Аммана или Стамбула; возможно, самостоятельно он мог бы погрузиться в безвкусную жизнь изгнанников, о которых он читал в газетах и слышал по радио, и существовать – но он нес бы ответственность за свою жену и детей, которые были бы потерянными обломками. Скоро она будет на дороге на север.


Он сложил собачий коврик и положил его в рюкзак.


На заправочной станции, или в машине, или когда они начинали ходить, он рассказывал им. Он сказал бы, что был предателем президента, который тепло улыбался ему с фотографии на стене, что он перешел на сторону врагов президента. Он сказал бы, что вся борьба их жизней была напрасной, потому что он предал ее. Ночью он дрожал из-за того, что он сделал с теми, кого любил.


Собака была у двери и ждала его.


В своем воображении он видел – снова и снова – шок, отражающийся на их лицах на заправочной станции, или в машине, или когда они начинали ходить, когда они узнавали будущее. Худшей из кошмарных мыслей была мысль о том, как она прижимает к себе своих детей, поворачивается и бросает его… Это было его тщеславие на стрельбище, когда он демонстрировал свои навыки стрельбы. Это был массаж его тщеславия от вкрадчивых слов генерала, в машине, курсирующей ночью вдоль реки в Багдаде, сказавшего ему, что он, прежде всего, обладает опытом стрелка.


Собака выскочила в коридор, он закрыл дверь пустой комнаты и подумал, улыбается ли президент все еще.


Он вышел на территорию комплекса.


Из темных очертаний тюремного блока выходили люди.


Он видел, как они в изнеможении потирали глаза, сжимали кулаки, как будто у них были синяки, вытирали размазанное месиво со своих туник. Но самый маленький из них шел бодро, как будто он не пропустил свой сон.


Писклявый голос бочком прорезал тишину комплекса. "Вы покидаете нас, майор?"


Прими с собой мои поздравления.’


Он хрипло сказал: ‘Я принимаю их, я благодарен… Я простой солдат, я сделал, что мог.’


‘Я никогда не встречал простого солдата. Счастливого пути обратно в Багдад.’


Он попытался задать обычный вопрос: ‘Ваша собственная работа, коммандер, она почти закончена?’


‘Близко, но еще не там. Несколько часов, и этот предварительный этап моего расследования будет завершен… но тропы предательства простираются далеко. Я заверяю тебя, простой солдат, что я буду следовать по следам, куда бы они ни вели… Хватит с меня. Вы разочарованы тем, что ваш триумф не является полным?’


‘Я тебя не понимаю’.


‘Вас послали убить снайпера, иностранца – и вы этого не сделали’.


Азиз выпалил: ‘Он вне моей досягаемости’.


‘Счастливого пути, и будьте уверены, что те, кто берет на себя ответственность за безопасность государства, не успокоятся, пока живы предатели’.


Азиз услышал низкое сердитое рычание собаки, нервно щелкнул пальцами в ответ на него и зашагал к административному зданию, где он должен был найти водителя, который отвезет его через весь город к военной автостоянке. Пока он шел, он чувствовал, как маленькие, узко посаженные глаза следят за ним на его спине.


Солдат стоял у дорожного заграждения.


Ему было девятнадцать лет, он был новобранцем в мотопехотном подразделении. Дорожный блок был позади него. Сержант приказал ему останавливать легковые автомобили, грузовики и фургоны для проверки. Он был из бедной семьи в Багдаде, и его переезд в базовый тренировочный лагерь перед отправкой в Киркук был первым случаем в его жизни, когда он был вдали от своей матери. Он ненавидел армейскую еду и почти ничего не ел. Он был призрачно худым, и его желудок скрутило, когда он держал свою винтовку и направлял движение на полосу, где можно было просмотреть документы водителей. Он был одиноким подростком, которого избегали его коллеги по бараку, потому что одиночество заставляло его мочиться в постель большую часть ночей недели. За дорожным блокпостом рабочие рыли траншею, готовясь к ремонту заблокированной канализации. Запах был отвратительный, но, что более важно, свайный поток, который рабочие использовали для разборки асфальтового покрытия, заглушил звук одиночного выстрела, произведенного получасом ранее на расстоянии целого километра. Он думал о своей матери, когда умер. Из-за шума тормозов транспортных средств, переключений передач и грохота пилдрайвера никто из находившихся рядом с ним людей не услышал щелчка винтовочного выстрела или глухого удара пули. Солдат осел, как будто сила покинула его ноги, а кровь хлынула из глубоких отверстий в груди и спине.


Санитар остановился в задней части грузовика.


На плоской кровати была груда черных мешков для мусора. Он закурил сигарету. Черные вороны ждали его, хлопая крыльями, когда они расхаживали по мешкам, которые он принес ранее на этой неделе на свалку, и хрипло кричали на него. Каждое утро санитар убирал помещения, используемые офицерами бронетанковой части, базирующейся в Киркуке, и собирал их мусор в мешки вместе с едой, которую они не потрудились съесть предыдущим вечером. Это привлекло ворон, но скоты могли подождать, пока он наслаждался своей сигаретой. Санитар был из пустынного региона, недалеко от небольшого городка Ан-Нахия, недалеко от сирийской границы. В том регионе не было гор, но он наслаждался теми моментами, когда мог выкурить сигарету и полюбоваться возвышенностью за городом.


Там была та же пустота, и он моргнул, глядя на солнце, поднимающееся над далекими хребтами.


В то утро он был особенно весел: до конца его службы в армии оставалось девять дней, а затем он должен был ехать на медленном автобусе обратно в ан-Нахию, где его отец держал придорожную кофейню. Санитар не понимал, что, стоя и удовлетворенно затягиваясь сигаретой, он представлял собой хорошую мишень для стрелка с дальнего расстояния. Когда он упал навзничь, вороны закричали и поднялись в момент панического полета над кучей мешков с мусором.


Они снова двинулись, быстро.


‘Почему, мистер Гас?’


‘Потому что, Омар, они доступны’.


‘Я не жалуюсь, мистер Гас, но они не офицеры, не командиры. Это не вертолеты, танки, средства связи… Почему?’


‘Они носят форму’.


Мальчик пожал плечами. Они шли через дворы, через заборы, которые иногда рушились под ними. Многие из тех, кто видел их, были бы внутри своих домов или снаружи, сметая грязь или развешивая одежду сушиться. Но те, кто был внутри, отвели глаза, а те, кто был снаружи, поспешили обратно в двери и заперли их. Они находились не в той части города, где жили члены партии или функционеры администрации, но где люди ценили свои жизни и верили, что лучшее сохранение - это ничего не видеть, не слышать и не знать. Мальчик нес автомат Калашникова, и Гас на бегу крепко держался за приклад большой винтовки. Когда взошло солнце, они понеслись дальше, выискивая следующую позицию, с которой он мог бы найти цель, одетую в форму. И постепенно схема маршрута мальчика привела его к центру города.


Он прибыл в военно-транспортный парк.


Майор Карим Азиз коротко поблагодарил водителя, поднял свой рюкзак и полированный деревянный футляр для винтовки. Собака бежала рядом с ним, когда он шел в офис пула. Он назвал свое имя и должность за стойкой регистрации и потребовал автомобиль с автономным управлением для поездки обратно в Багдад. Его имя было известно, его репутация быстро изменилась. Конечно, для майора, чья меткая стрельба была ответственна за поимку ведьмы, было место на рейс на юг, в Багдад?


‘Я хочу водить, и мне немедленно нужна машина’.


За закрытой дверью, за столом, он мог смутно слышать военную радиосеть.


Он не мог различить сообщения, только шум активности.


Из-под стола были извлечены бланки и листы с копировальной печатью. Двумя пальцами клерк старательно напечатал свое имя, звание и пункт назначения. Он нетерпеливо заерзал.


Его спросили, не хочет ли он кофе, но он раздраженно покачал головой. Он расхаживал перед столом, и, возможно, это усилило нервозность клерка и количество ошибок; бумаги и копирки были вырваны из пишущей машинки, и работа началась снова. Когда набор текста был завершен, бумаги были переданы ему. Он нацарапал на них свою подпись, и их забрали у него в кабинет, где стоял радиоприемник.… К этому времени Лейла и дети должны были бы покинуть дом, были бы на дороге в сторону Сулейман Бака.


Офицер со знаками отличия майора на плече, с избыточным весом от жизни, проведенной приваренным к столу, вышел из внутренней комнаты.


‘Для меня большая честь познакомиться с вами, майор Азиз. Неужели эти дураки не нашли для тебя стул?’


‘Я не хочу стул, я просто хочу машину’.


Офицер размашистым жестом подписал бумаги. ‘Я прошу прощения, что могу предоставить только "Тойоту", майор. Как только его погрузят, заправят топливом, он будет в вашем распоряжении.’


‘Забудьте о камердинерах, дайте мне ключи’.


Офицер самодовольно улыбнулся. ‘Ты эксперт по меткой стрельбе, я эксперт по управлению автопарком Пятой армии. Вы гордитесь своей работой, майор, а я горжусь своей. Ни один автомобиль, выданный выдающемуся офицеру, не покинет этот двор, пока он не будет должным образом вымыт и подготовлен. Мы оба гордые люди, да?’


‘Просто сделай это’.


Он снова начал расхаживать. Офицер поколебался, затем неуверенно сказал: ‘Я предполагаю, майор, что вы не находились рядом с рацией в течение последних трех четвертей часа’.


‘Я добирался сюда в плохом движении’.


‘Вы не знаете об убийствах?’


‘Какие убийства?’


‘За последние три четверти часа в Киркуке были застрелены трое солдат. Капрал на дороге в аэропорт, солдат на блокпосту, санитар, выносящий мусор на свалку. Не важные люди, майор, не офицеры.’


‘Возможно, остатки вчерашних диверсантов все еще отсиживаются, прячутся.’


‘Каждый без всякого предупреждения, каждый из невидимой винтовки, каждый с единственной пулей’.


Она была бы на дороге, ведущей на север. Она будет вести машину с их сыновьями, и с ее доверием к нему. Позади него был тюремный блок. Он думал, что снайпер убежал обратно в горы, за пределы досягаемости. Он вспомнил затуманенный солнцем мираж человека, сидящего на скале на слишком большом расстоянии для СВД. Если бы она не доверяла ему, она бы не взяла машину, не загрузила ее и не поехала на север.


‘Заправку и очистку производите быстро. Мне нужно уйти. ’ *** Она услышала, как он закашлялся, затем стряхнул слюну с горла.


Меда растянулся в самом дальнем углу камеры от двери. Она услышала его, затем долгий болезненный хрип.


Она изогнулась, каждое легкое движение причиняло ей боль, и услышала вздохи. Она лежала на дурно пахнущей подстилке из старой соломы в рукаве из грязного хлопка. Раньше она не слышала его так отчетливо, но в последний раз, когда ее привели обратно в камеру, когда она упала на бетонный пол, она обнаружила, что кровать была передвинута с левой стороны камеры на правую. Близко к ее лицу было тепло, влажный жар. У задней стены камеры, под высоким зарешеченным окном, куда грязь пропускала свет, в бетоне был канал, по которому могла стекать вода, когда мыли пол. Тепло и раскаленность были от мочи, вытекавшей из отверстия в стене рядом с ее головой.


Ее рот был близко к сливному отверстию и спотыкающемуся потоку его мочи.


- Ты здесь? - спросил я.


‘Где еще я мог быть? Я здесь.’ Из сливного отверстия донесся негромкий, сдавленный смешок, не смех.


‘Сможем ли мы выжить?’


‘Мы должны выжить’.


‘Как долго?’


‘До тех пор, пока Бог дает нам силы’.


‘Можем ли мы спастись?’


‘Только смертью’.


Она дрожала. Между допросами и улыбающимся лицом с мягкой кожей, тщательно формулирующим вопросы в промежутках между избиениями и болью, она думала о доме. Она вызвала образ деревни, цветущих садов, запаха готовящейся еды и влажного горения дров, детей, приносящих охапки полевых весенних цветов, и старого Хойшара, читающего ей книги по военной истории, которые оставил ему его друг, уважаемый брат Бэзил, играющих и кричащих детей – но она больше не могла найти образ. Все, что у нее осталось, - это слова, выходящие через узкое сливное отверстие, и вздохи, как будто усилие произнести каждое слово причиняло еще большую боль.


‘Когда приходит смерть?’


‘Когда они закончат с нами – для тебя раньше, для меня позже’.


‘Не могли бы вы сказать им кое-что, самую малость?’


‘Если ты начнешь, ты ослабеешь. Тогда это не немного, а все.’


‘Если ты силен?’


‘Сегодня мужчины молятся о моей силе, чтобы они могли жить’.


‘Как ты добиваешься силы?’


‘Думая о тех, кого я люблю’.


‘Пусть я буду любим тобой, потому что я напуган’.


‘Мы будем любить друг друга, дитя и отец...’


Она сжала кулак. Она просунула руку, запястье, предплечье в отверстие.


Она почувствовала пушистое прикосновение тараканьих лапок к своей коже. В грубой яме, с этими существами на ней, ее рука дрожала, но она засунула ее глубже, по локоть. Она почувствовала жесткие, коротко подстриженные волосы и подумала, что прикоснулась к его шее, и он вздрогнул от прикосновения и тихо вскрикнул, потому что внезапно пошевелился. Большая, твердая рука взяла руку Меды. Ее пальцы были в его. Она почувствовала влажность его губ на своих пальцах, на ладони, обожженной сигаретными окурками. Это было так, как будто она вышла за пределы своей камеры, за заборы и стены, за пределы города, через канализацию к свободе. Это был не отец, держащий руку ребенка и целующий ее, это было пожатие и поцелуй мужчины, которого она любила. Она была наедине с ним, наделенная силой, наблюдая за теми же звездами, что сияли над Ниневией и Нимрудом… Гас придет за ней, уведет ее обратно в ночь, на свободу, и она снова почувствует, как его губы целуют ее.


‘Он придет и спасет меня’.


‘Никто не придет. Единственная безопасность - это смерть.’


‘Я должен в это верить’.


"Если ты поверишь в это, тогда ты будешь слабым. Будь сильным, дай мне силы.’


‘Ты был моим врагом’.


‘Я - это все, что у тебя есть, ты - это все, что есть у меня’.


‘Я буду спасен...’


Меда попыталась отдернуть руку от сливного отверстия, но не смогла. Он держал ее за руку с твердостью отчаяния.


‘Она всего лишь девушка, крестьянка. Мы несем ответственность.’


Этикет гласил, что Хакиму, которому уже предложили кофе в фарфоровой чашечке в форме наперстка и сладкое печенье, следовало занять стул, обитый темно-синим, сесть напротив ага Ибрагима и начать вежливую беседу, прежде чем мягко направить разговор к причине его визита. Он был неспособен на такие любезности. Кофе на низком столике остался нетронутым, печенье - нетронутым. Он бродил по салону, отбивая шаг, затем поворачивался и жестикулировал пальцем для пущей выразительности. Комната была главным лаунджем отеля, который когда-то был убежищем для привилегированных представителей режима, когда они приезжали на север, спасаясь от летней багдадской жары; теперь это была реквизированная резиденция ага, и прежняя роскошь была сохранена. Ботинки Хакима, когда он стучал взад-вперед, рассыпали засохшую грязь по ковру ручной работы.


"У нее были сны, галлюцинации. Мы сыграли на ее простоте. У нас есть долг перед ней.’


Глаза аги следили за Хакимом. Единственным свидетельством его настроения и склонностей были глаза. Стрелки были неподвижны, не ерзали. Рот был сжат, ничего не выражал. Но ага Ибрагим не смог скрыть послание своих глаз. Хакима выслушали в тишине, но он знал, что потерпел неудачу. Ничего не было бы сделано, палец не был бы поднят. Когда он говорил, ему казалось, что он видит ее в камере, точно так же, как он видел ее в деревне, точно так же, как он видел ее во время атаки на Город Победы и в паническом бегстве к городу Тарджил, и в бегстве вдоль канавы рядом с дорогой с высоким покрытием к оборонительным сооружениям периметра на перекрестке. Из-за того, что он увидел, и воспоминания о том, как она поймала его в ловушку невинности и уверенности, его голос повысился.


‘Она отвезла тебя на окраину Киркука. Вы видели пламя Бабы Гургура. Когда ты обратился, это было предательством по отношению к ней. История проклянет тебя и дух твоего отца и твоего деда, если ты бросишь ее.’


Страсть ветерана-бойца осталась без ответа. Ни один мужчина, и уж тем более ни одна женщина, не разговаривал с ага Ибрагимом с таким презрением. Хаким думал, что звонок уже был сделан по спутниковому телефону в офисы дворца в Багдаде и что были бы заверения в лояльности; но это не было бы принято. Он думал, что кричит ветру.


‘Я умоляю вас, используйте средства связи, которые у вас есть. Позвоните им, умоляйте и заключайте с ними сделки. Предложи им то, что они хотят.’


Возможно, если бы он захотел, ага мог бы спасти ее. Если бы он снова поднял трубку спутникового телефона и попросил, умолял, возможно, ее жизнь можно было бы вернуть ей.


Возможно, за четверть или полмиллиона долларов из таможенных сборов, взимаемых ага за разрешение грузовикам и автоцистернам пересекать его территорию, ее жизнь можно было бы выиграть. Легкое пожатие плечами сказало Хакиму, что ничего не будет сделано, что интервью прекращено.


‘Она сделала это для тебя. Она рисковала своей жизнью, чтобы доставить тебя в Киркук. Твое безразличие позорит тебя.’


Он не ожидал ни большего, ни меньшего, но попытаться было его обязанностью.


Он поехал бы из Эрбиля в Сулейманию, и если бы ответ был таким же, он вернулся бы в горы, в свою деревню, чтобы забыть. Он вышел из гостиной.


Солдат на сторожевой вышке на складе горючего находился высоко над потоком машин на ближайшей улице.


Он слышал два выстрела, разделявших их тридцать минут, но, и он снова проверил свои наручные часы, второй выстрел был произведен восемнадцать минут назад. Солдат напрягся, ожидая услышать еще один выстрел, но теперь это было сложнее, потому что мулла призвал верующих к молитве, и пение полилось из громкоговорителей на башне минарета ближайшей к нему мечети. В сторожевой башне он был встревожен тем, что не смог ответить на призыв муллы – он был из одной из немногих суннитских семей в Кербеле, где вероломные шииты составляли большинство. Принадлежа к секте меньшинства в этом городе, он оказывал полную поддержку режиму, его войскам, полиции и агентам службы безопасности – ночью его семью могли зарезать ножами в их постелях. Он сообщил, что слышал выстрелы, прокричал об этом своему сержанту, но не смог определить их местонахождение. Со своего наблюдательного пункта он осмотрел в бинокль крыши, окна верхних этажей и уличные перекрестки, но не увидел ничего, что могло бы ему угрожать. Призыв достиг крещендо, когда бронебойная пуля загнала бинокль обратно в его глазницы, и верхняя половина его головы по спирали опустилась на землю рядом с ботинками его сержанта, который руководил заправкой грузовика.


Задний маркер в составе патруля скорчился на углу офисного здания.


Патруль был одним из многих, которых выгнали из казарм, и теперь они рассеивались за пределами внутреннего города и достигали окраинных кварталов. По настоянию молодого офицера его снова назначили маркером, потому что он был самым умным солдатом во взводе и понимал, что это была должность, заслуживающая доверия. Ему предложили место в университете в Багдаде для изучения химического машиностроения, когда он закончил службу в армии. Он ненавидел армию, потому что она забрала его из лабораторий и поместила среди неграмотных крестьян. Для него было признаком уважения офицера к нему, что ему была отведена роль охранять безопасность людей перед ним. Он услышал, как через его плечо офицер крикнул патрулю двигаться вперед. Казалось идиотским, что он не знал, против какой силы они были развернуты. Дважды он терпеливо пытался попросить офицера объяснить, что или кого они обыскивали, но каждый раз внимание офицера было приковано к солдатам-крестьянам. Он застыл в своем согнутом положении, готовый следовать за патрулем, выслеживать в обратном направлении. Его взгляд был устремлен на дальнюю сторону улицы, на окна и плоскую крышу с антеннами и телевизионными тарелками. Ему не сказали, что для защиты патруля и самого себя он должен наблюдать за крышами и окнами, которые находились в полных 700 метрах от него и далеко за пределами досягаемости его штурмовой винтовки. Боли не было, только удар в грудь, а затем быстрое падение на тротуар. Задний маркер на мгновение услышал призыв офицера следовать за ним и увидел мужчину, вышедшего из офисного здания и стоящего рядом с ним, с широко раскрытым от ужаса лицом.


Военный полицейский перекрывал движение, чтобы пропустить колонну бронетранспортеров через перекресток.


Он наслаждался авторитетом, который давала ему его униформа, – и его авторитет собирался вырасти. В нагрудном кармане его кителя был отпечатанный на машинке лист бумаги, подписанный его капитаном, информирующий его о повышении с капрала до сержанта, которое вступит в силу с первого числа следующего месяца. Все в выправке военного полицейского говорило о гордости. Когда первый из бронетранспортеров с грохотом проехал мимо него, он поднял руки и остановил гражданское движение. Накануне он был на одной из баррикад на краю Старого квартала, где были блокированы ублюдки с гор. Он не видел саму ведьму, но конвой, везущий ее в штаб-квартиру, промчался мимо него с ревущими клаксонами и торжествующими сиренами. Он надеялся, что они повесят ее, высоко и скоро, и что он будет там, чтобы наблюдать за этим. В то утро в городе была большая неразбериха, и он слышал, что стрелки были рассеяны по Киркуку, но он мало знал о деталях, кроме того, что было убито пять человек. Когда он упал, оглушенный на дорогу, его верхняя часть тела распласталась под колесом бронетранспортера, водитель которого почувствовал лишь малейший толчок.


‘Как далеко мы заходим?’


‘Достаточно близко, чтобы она могла услышать’.


‘ Что слышали, мистер Гас? - спросил я.


‘Услышь, что я не бросил ее, Омар’.


‘Как это поможет?’


‘Я надеюсь, это придаст ей сил’.


‘Вы убиваете, мистер Гас, чтобы помочь себе?’


Они были ближе к сердцу города и чаще слышали гудение бронетехники на основных маршрутах и крики патрулей. Они были у задней ограды сада виллы, когда закричала женщина. Он увидел покрытое пятнами лицо в верхнем окне, и она прижала руку ко рту, как будто хотела задушить себя, и ее халат распахнулся. Гас понял. Женщина закричала, потому что увидела две фигуры ушедшей эпохи, примитивные, покрытые грязью и вооруженные, в камуфляже, выслеживающие ее в конце сада. Она ковыляла от окна к телефону. Мальчик первым перелез через забор, легко перепрыгнув его, и Гас последовал за ним.


Как всегда, за мгновение до крика мальчик обнажил его. Он был рад, что не нужно отвечать на вопрос Омара, пока они бежали по переулку.


Он стоял в дверном проеме.


Офицер поднял глаза, увидел Азиза, подобострастно улыбнулся. ‘Я обещаю вам, майор, пройдет всего две-три минуты, и машина будет готова’.


- Что говорят по радио? - спросил я.


‘Там большой хаос, майор. Я не хочу сказать, что это неуважительно, но люди на радио бегают вокруг, как безголовые цыплята.’


Он прошипел: ‘Что там написано?’


Патрули, кордоны, линии и новые жертвы. Что касается меня – а я не герой, как вы, майор, – я счастлив быть здесь и организовывать эффективную ...


‘Сколько новых жертв?’


‘Есть еще трое – солдат на складе горючего, другой в патруле, военный полицейский. Идет охота, но они не могут найти снайпера, он стреляет один раз с большого расстояния, затем перемещается. А, ваше ожидание закончилось, майор.’


Офицер сделал жест рукой. Майор Карим Азиз обернулся и увидел солдата, подъезжающего на небольшом автомобиле-салоне к фасаду здания.


‘Я счастлив, что был вам полезен’.


За машиной стоял джип, на котором он приехал из штаба Пятой армии: водитель, развалившись за рулем, дремал в лучах утреннего солнца. Он был бы вне досягаемости своего сержанта и надеялся бы скоротать остаток утра, прежде чем вернуться к исполнению обязанностей. Мужчина предложил себя, бросил вызов.


Подойдя к столу, Азиз взял отпечатанные листы бумаги и разорвал их пополам. Собака последовала за ним из здания. Он отнес свой рюкзак и коробку с винтовкой к джипу, открыл дверь и ударил водителя кулаком, чтобы тот проснулся. Когда они выехали со двора военного автопарка, он уже расстегивал застежки на ящике для переноски своей винтовки. *** ‘Я не оглядываюсь назад – я никогда больше не хочу видеть это гребаное место", - сказал Майк.


‘Ни за что, я счастливо машу на прощание стране разбитых грез’, - сказал Дин.


‘Я думаю, нам никогда не следовало приходить, никогда не верили в чушь об этой женщине", - сказала Гретхен.


Они отошли от обочины и большого Мерседеса. Никто из них не поблагодарил Рыбинского. Они последовали за немцем, Юргеном, вверх по извилистой тропинке, которая вела к хребту, а над этим хребтом было еще три, и за всеми хребтами были горные вершины. Каждый нес свои личные сумки, но, в качестве жеста товарищества и демократии, фотоаппаратура была поделена между ними тремя. Они поднимались при дневном свете к границе, затем отдыхали и под покровом темноты совершали опасный переход в Турцию. Их головы были опущены: ни мужчина, ни женщина не привыкли к неудачам. Каждый, по-своему, кряхтя от напряжения крутого похода, выражал горечь, которая сопутствовала неудаче.


‘Я найду место для радиосвязи", - сказал Майк. ‘Я собираюсь распять это гребаное дерьмовое место и женщину, если она когда-либо существовала’.


‘Я думаю, она существовала, но только как миф в умах этих людей", - сказал Дин. ‘Если быть реалистом, мы говорим в лучшем случае о пехотинце’.


А потом они затихли, с трудом поднимаясь, а позади них был ярко-желтый "Мерседес" и постоянно падающая панорама земли.


‘Чего ты хочешь?’


‘Ради бога, Джо, я хочу поговорить’.


‘Разговоры редко кому помогали, Сара’.


‘Потому что я не могу помочь, вот почему я должен поговорить’.


‘Я могу не слушать’.


‘Они поймали ее. Она была схвачена...’


Джо Дентон опустился на колени в сочную траву. Теперь по всей длине луга было одиннадцать рядов колышков, и он только начал устанавливать второй из них. Исходя из схемы закладки мин, он подсчитал, что мог бы разминировать чуть больше половины каждой линии за один рабочий день. Его раздражало, что она была там, отвлекая его. Она весь день ходила взад и вперед по дороге, разыскивая тех, кто остался в живых после финальной битвы в Киркуке, чтобы перебраться через холмы и гряды. Большинство прибыло предыдущим вечером, но рано утром она нашла шестерых, обремененных двумя тяжело ранеными мужчинами, и доставила их в больницу. Они были последними. Он посмотрел на нее. Она неловко сидела на капоте пикапа. Для него было опасно отвлекаться.


‘Тебя это не беспокоит?’


‘Предсказуемо. Что меня беспокоит, так это тысяча V69, затем еще одно поле из них, и еще одно.’


‘Ты помог’.


‘И иногда моя глупость поражает даже меня’.


‘Это не Джо Дентон. Джо Дентону было не все равно.’


‘Я сделал, что мог. Извини, Сара, но она не моя проблема. Твоя проблема. Ты думаешь, что можешь что-то сделать, ты не можешь. Взгляните на карту. На карте написано, что это гребаный Курдистан. Это место не прощает, и когда мы, аутсайдеры, пытаемся что-то сделать, мы падаем на наши окровавленные задницы. Мы думаем, что мы важны, вмешиваемся, но мы не влияем на события - мы возвращаемся домой. Я занят. Я очищаю максимум двадцать пять V69 в день, так что осталось всего еще десять гребаных миллионов. Вот почему я занят. Ты не хочешь разговаривать, ты хочешь поплакать на плече, как все другие обнимашки. Иди и найди снайпера, иди и обними его и поплачь с ним, подбрось его хорошенько, прежде чем он улетит обратно домой, чтобы рассказывать свои военные истории в кровавом пабе. Уходи, потому что я занят.’


‘Не могу’.


‘Не могу что?’


‘Не могу сделать ничего подобного’.


‘Постарайся сильнее – закрой глаза и думай о пляже, Сара, думай о том, где твое чертово место’.


‘Он не вышел’.


‘Что? Он мертв?’


‘Он остался, чтобы “что-то сделать”.’


Она соскользнула с капота пикапа. Она скользнула на пассажирское сиденье рядом с водителем, перед телохранителями. Он уставился перед собой, на линию разметки, когда пикап отъехал. Он был рад, что Сара не спросила его, что будет с женщиной в Киркуке, потому что он бы не солгал ей. Он долгое время смотрел на линию колышков. После того, как звук грузовика затих, удаляясь среди голых холмов, он снова начал искать следующий из зарытых V69 и нащупывать растяжки и антенны. Он попытался выбросить из головы снайпера, который остался, чтобы "что-то сделать", но не смог, потому что не знал, что можно сделать.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК


7. (Выводы после интервью с Догси (так в оригинале) Дженнингсом из отдела корпоративного выживания, Херефорд, проведенного Селфом и мисс Мэннинг – стенограммы прилагаются.)


ПОБЕГ и УКЛОНЕНИЕ: AHP, пройдя курс обучения с командой менеджеров банка, получит минимум тренингов и советов по тактике выживания, если ему понадобится быстрое и импровизированное отступление с театра военных действий – я подчеркиваю, минимум. Но Дженнингс классифицировал его как "крестоносца", и я полагаю, что такой ментальный настрой заставил бы AHP слоняться без дела после того, как ушел последний автобус. Его тактические знания, полученные в ходе корпоративного выживания, были бы совершенно неадекватны.


РЕЗЮМЕ: Я оцениваю его шансы на выживание в среднесрочной перспективе как…


КОГО ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВОЛНУЕТ? Банковские чиновники не сделали; Догси Дженнингс не сделал; почему я должен? Он заправил свою кровать. Его тщеславие заключается в том, чтобы отправиться туда, куда ОБЫЧНЫЕ, ПОРЯДОЧНЫЕ и КВАЛИФИЦИРОВАННО ОБУЧЕННЫЕ люди и не мечтали бы попасть. Его высокомерие - это его участие в деле, от которого отвернулись бы ХОРОШИЕ, БЛАГОРОДНЫЕ и ТЩАТЕЛЬНО ПОДГОТОВЛЕННЫЕ люди. AHP унижает всех нас. Выживет ли он? Мне наплевать. Встречу ли я его когда-нибудь? Я надеюсь, что нет. Куда он пошел, что он пытался, заставляет меня чувствовать себя второсортным…


Прозвенел звонок, когда пальцы Кена Уиллета забегали по клавиатуре. Он терял контроль, его глаза были затуманены, и он не мог четко видеть экран. Когда он, спотыкаясь, пересекал комнату, он взглянул на свои наручные часы. Была середина утра; он все еще был в пижамных штанах.


Он почесал голую подмышку, затем открыл дверь.


Кэрол Мэннинг стояла на коврике и закатила глаза в притворном изумлении. Она держала бутылку вина. Она прошла мимо него. Триша наотрез отказалась приходить к нему в квартиру, сказала, что это чаевые и воняет, сказала, что если они когда-нибудь поженятся, а он не научится вести себя прилично, то ему придется спать в угольном бункере. Кэрол Мэннинг была в центре комнаты, и он увидел озорную улыбку на ее лице.


Она сказала, что на его столе в Министерстве ей сказали, что он заболел, вино было австралийским шардоне и дешевым.


Она сказала, куда они собираются на следующий день.


Кен Уиллет поплелся на кухню, чтобы найти штопор и вымыть два стакана.


Когда он вернулся в комнату, она стояла над экраном. Она протянула ему бутылку и продолжила читать. Он никогда раньше не видел, чтобы она так смеялась – и ее глаза сверкали. Он вытащил пробку. Он бы, конечно, удалил РЕЗЮМЕ. Его голова опустилась, как будто он был унижен. Он налил вино. Она повернулась, и все еще были искорки и смех.


Она сказала: "Я подумала, что сейчас самое время разозлиться – есть возражения? Тебе знакомо это чувство, когда тебя охватывает холод, что-то, чего ты не можешь потрогать, не можешь увидеть, но случилось что-то отчаянное, и как бы сильно ты ни царапал свой разум, ты не знаешь, что это


– знаешь это? Что-то ужасное? Я почувствовал это, так что я собираюсь разозлиться.’


Она осушила свой стакан, и он снова наполнил его. Он извинился за то, что написал.


‘Нет причин для этого – это правда. Ты ненавидишь его, потому что ревнуешь. Он растоптал твою чертову самооценку. Тебе потребовалось достаточно времени, чтобы понять, что он гениален… Где эта чертова бутылка? Понял меня? Блестяще...’


Санитар выскочил из кабины обозначенной машины скорой помощи и побежал к пострадавшему.


Он узнал особый кулак смерти, маленькое входное отверстие и большое выходное отверстие. В то утро он видел похожую рану на теле солдата на блокпосту и еще одного на мусорной свалке. Его было нелегко вывести из себя. Он служил полевым медиком, носильщиком носилок, в боях на болотах, чтобы удержать оборону против иранских орд, и он был в Кувейте, когда с американского самолета упали бомбы.


Он мог принять случайную смерть, принесенную невидящими артиллеристами, пулеметчиками и экипажами самолетов, и тот ужас, который они оставили позади. Но это было как-то по-другому.


Холод охватил его. На блокпосту и мусорной свалке, а также здесь, на углу офисного здания, молодые солдаты были специально определены в качестве целей. Он, казалось, видел тела, увеличенные в оптическом прицеле, который мог бы запечатлеть их жизнь за мгновение до смерти. Страх, первый, который он когда-либо испытывал, вырвался на свободу в нем. Толпа безучастно смотрела, как он щупал пульс на шее трупа, но пульса не обнаружил. Сокрушительный удар по спине отбросил его вперед, так что он упал на тело, а затем наступила темнота.


Часовой открыл тяжелые ворота из стальных пластин у главного входа в штаб Пятой армии.


Часовой на воротах, будучи человеком с бдительными ушами и глазами, знал о крадущейся смерти, бесшумно распространяющейся по городу. Он слышал по пищащим радиоприемникам и крикам офицеров, что работает снайпер, который ведет беспорядочную стрельбу. Дюжину раз за последний час он открывал ворота, позволял пешим и механизированным патрулям быстро покинуть территорию комплекса и закрывал ворота. Но, и это было бы фатально для него, он не знал мест в Киркуке, в которых погибли семь солдат; если бы он знал, он мог бы оценил, что каждое убийство приближало стрелка к воротам, которые он охранял. Часовой был крупным мужчиной, из семьи каменотесов, работавших в карьерах за Ас-Салманом в квартале пустыни, и он возвращался к тяжелому оборудованию, тяжелым часам, тяжелым камням, когда его служба в армии заканчивалась. У него были широкие плечи над широким, мускулистым телом, и сам его размер тоже был бы для него фатальным. Часовой, закрывающий ворота, представлял собой прекрасную мишень, и не знал этого. Более тонкий человек сбежал бы. Пуля, из-за небольших просчетов, прошла немного ниже и немного шире, и попала часовому в спину у края его грудной клетки, затем она отклонилась и послала разрушительные ударные волны вверх к легким и вниз к почкам и печени. Он лежал на земле, его кровь была размазана по воротам, которые он закрывал. Он звал на помощь, но не получил ответа от людей, съежившихся за полузакрытыми воротами.


‘Были ли мы достаточно близки?’


‘Она бы услышала’.


‘Этого достаточно?’


"Этого достаточно, потому что она бы знала’.


‘Мы можем сейчас выйти?’


‘Мы можем’.


‘Вы достаточно насмотрелись – мистер Гас, турист – на достопримечательности Киркука?’


‘Нет, когда это будет необходимо, я вернусь’.


‘Для нее? Пошел ты, мистер Гас. Ты сумасшедший.’


‘Чтобы она знала, что она не одна… С тобой, Омар, или без тебя.’


‘Без меня ты мертв’, - презрительно выплюнул мальчик.


Они сбежали с открытых бетонных этажей недостроенного жилого дома. Дважды их видели, и беспорядочная стрельба сопровождала их. Без интуиции Омара, почерпнутой из воровства и бегства, Гас наткнулся бы на смыкающуюся сеть патрулей и на пути бронетранспортеров, которые пересекали город.


‘Мистер Гас, вам помогли?’


В течение почти двух часов он проник в город и произвел восемь выстрелов. Он не испытывал угрызений совести, когда увидел воздушный вихрь и частичку пули, несущуюся к выбранной цели, человеку, обреченному, потому что он был доступен и носил форму.


Он чувствовал только жестокий гнев, которого не знал раньше. Они шли через канавы, сады, дворы, канализационные трубы, на животах или бегом. Они оставили за собой дорожные заграждения, контрольно-пропускные пункты, обыски в домах, кордоны солдат, беспорядочный хаос, и гнев никогда не утихал.


Он крикнул: ‘Если эти ворота не откроются немедленно, вы, ублюдки, ответите передо мной своими жизнями’.


С полным размахом, в полную силу, майор Карим Азиз ударил ногой по стальной пластине ворот. Крики солдата заполнили его уши. Раненый мужчина, захлебываясь в собственной крови, шлепал по земле. ‘Откройте ворота и возьмите с собой носилки, или я прикажу повесить всех вас, трусы, до конца ночи’.


Он отошел от ворот и склонился над молодым солдатом. Позади него площадь и дорога, ведущие к офисным и многоквартирным домам, опустели. Войска были на огневых позициях, лежали и искали укрытие. Он чувствовал ужас вокруг себя, созданный одним человеком, который выпустил пули. Он обнял голову солдата. Он не мог проигнорировать вызов. Он услышал, как ворота со скрежетом открылись. Отличительный знак снайпера был на голой груди солдата, где, отчаянно пытаясь заглушить боль, его пальцы оторвали пуговицы кителя и рубашки. В колодце с кровью было чисто просверленное входное отверстие. Когда носильщики выбежали из-за безопасных ворот, он поднял солдата и заметил выходную яму, достаточно большую, чтобы ее можно было прикрыть двумя полевыми перевязочными площадками. Солдата вырвали из его рук, бросили на носилки и в панике втолкнули внутрь. Единственный человек, который внушал такой страх, был достойным его противником. На асфальте под воротами был небольшой отблеск, который привлек его внимание. На руках и коленях он подполз к нему, поднял его. В его ладони был деформированный кусок свинцовой сурьмы, раздавленный ударом о ворота. Он был покрыт медно-никелевой оболочкой, когда его можно было распознать как пулю. Он мгновение смотрел на него, затем опустил и подумал о своей жене, которая была бы в машине со своими детьми, доверяя ему…


Он пошел через площадь к боковой улице, в которую водитель свернул на джипе. Он нашел мужчину, наполовину спрятавшегося под автомобилем, встал над ним, беззащитный, и дал указание, чтобы его рюкзак и коробку вернули в его старую комнату.


С винтовкой в руках, рядом с собакой, майор Карим Азиз стоял в центре площади и смотрел вдоль дороги на тысячу окон и сотню крыш.


Она услышала шаги ботинок и шарканье, как будто по коридору пронесли тяжелый мешок, и этот груз рухнул рядом с темнотой сливного отверстия. Хлопнула дверь, и ботинки удалились. Ее рот был рядом с отверстием.


‘Ты это слышал?


‘Я слышал только их вопросы – и я не ответил. У меня были силы...’


‘ Ты слышал выстрел? - спросил я.


‘Ты дал мне силу, свою любовь...’


‘Он был там, со своей винтовкой. Он приближается.’


‘Дай мне свою руку… Никто не приближается, только смерть. Дай мне свою руку, я умоляю тебя.’


‘Я слышал выстрел...’


‘Мужчина делает жест, очищая свою совесть, затем уходит… Только я могу помочь тебе, дитя, только ты можешь помочь мне.’


Она опустила руку, запястье и предплечье, обратно в канализацию.


Глава шестнадцатая


Его семья подъезжала бы к заправочной станции – разгоряченная, уставшая, капризная и искала бы его.


Майор Карим Азиз вышел из медицинского блока. Часовой у ворот может жить, а может и умереть. Его сопровождал врач, который смущенно поблагодарил его и снова бесполезно объяснил, почему раненый человек был оставлен истекать кровью на дороге без посторонней помощи. Доктор сказал, что снайпер создал коридор страха, в который у обычных людей не хватило бы смелости войти. Доктор принялся поздравлять майора с храбростью, но Азиз пошел дальше, оставив бормочущего мужчину позади себя. У него был свежий, срочный шаг, как будто ему снова был дан смысл жизни.


Мальчики вываливались из машины и жаловались своей матери; она была вспыльчивой и лаяла на них.


Он шел к командному бункеру, когда позади него выкрикнули его имя. Он пошел дальше, но его имя снова было названо тонким, гнусавым голосом. Он остановился, медленно повернулся. Он подумал, что командир Юсуф, человек, который, как говорили, питал навязчивую любовь к своим внукам, снова прервался, чтобы выпить кофе или съесть печенье. На туниках и брюках тех, кто был с ним, было больше брызг крови; они не стали бы переодеваться в новую форму, потому что частью ужаса, который они сеяли вокруг себя, было то, что боль, которую они причиняли, была видна в бункере и в казармах офицеров.


‘Вы вернулись, майор’.


‘Я думал, что мой долг здесь закончен, коммандер Юсуф. Я вернулся, когда понял, что это не так.’


‘Вы снайпер, майор", - с отвращением сказал палач. ‘Вы понимаете психологию этого трусливого убийства’.


Азиз стоял на своем. ‘Человек, который пришел в Киркук этим утром, не был трусом’.


‘Солдаты, не имеющие военного значения, были убиты – лиса среди цыплят. Разве это не работа труса?’


‘Я вернулся, чтобы застрелить его, но он не трус, коммандер. Он не больший трус, чем человек, который от имени государства пытает и калечит тело беззащитного заключенного.’


Его слова умерли. Люди вокруг командира, коренастые звери с холодными лицами, напряглись, и он увидел угрозу в их глазах, но командир рассмеялся. Собака оскалила зубы.


‘Он, майор, такой же герой, как и вы?’


Майор Карим Азиз тихо сказал: ‘Он храбрый человек, коммандер, но я также уверен, что требуется большое мужество – во имя государства – допрашивать связанного пленника’.


Глаза, наблюдавшие за ним, были удивлены.


‘Приди’.


Командир взял его за руку, сжал ее своими узкими пальцами. Рука лежала на корпусе винтовки, которую он свободно держал на сгибе локтя. Собака осторожно бежала рядом с ним, а скоты образовали фалангу позади него. Он думал, что он такой же заключенный, как и несчастные в камерах. Его тщеславие заставило его повернуться.


Расхаживая вокруг заправочной станции, она говорила детям, что скоро придет их отец, и задавалась вопросом, где он.


Он не пытался разжать хватку пальцев. Его привели, увели, в здание, используемое Эстихабаратом. Сапоги ритмично топали позади него. Его привели в комнату, в которой витал аромат освежителя воздуха, а на столе стояли цветы.


Он увидел стол, на котором громоздились бумаги из папок, а рядом с папками стояла фотография в рамке, на которой командир сидел на песчаном пляже с полуобнаженными детьми рядом с ним. В дальнем конце комнаты прокрутились катушки магнитофона, и другой из этих грубиянов, с наушниками на бритом черепе, сел за стол и деловито что-то написал. Азизу предложили мягкое кресло, и он устроился в нем. Он хотел кофе? Он покачал головой, но спросил, можно ли принести воды для его собаки.


Командир подошел к магнитофону и щелкнул переключателем. Звук ворвался в комнату. Как будто ограниченный в крошечном пространстве, из динамиков донесся хриплый, отрывистый кашель, затем медленный стон боли.


‘Будь сильным. Мы вместе. Вместе мы сильны.’


‘Я им ничего не сказал’.


Он услышал хриплые слова бригадира, Сапожка и ее тихий, робкий голос. Он бесстрастно смотрел перед собой. Командир закурил сигарету и с нарочитой небрежностью просматривал первую полосу утренней газеты режима.


Его тщеславие вернуло его, и его жена и дети ждали, теперь будут беспокоиться, потому что он опоздал на встречу с ними.


‘Они всегда спрашивают меня, кто отдавал мне приказы – какие офицеры? Американцы? Свиньи, Ибрагим и Бекир? Я ничего не могу им сказать, потому что свиньи и американцы не отдавали мне никаких приказов. Я не рассказал им о том, когда мы встретились...’


Он заставил себя прислушаться к шепоту, испуганному, обиженному голосу.


‘Я им ничего не сказал. Если бы не твоя сила, я бы сломался...’


‘Держи мою руку крепче’.


‘Я держу его и люблю его, как если бы это была моя семья’.


‘Держи меня за руку, потому что я боюсь’.


‘Когда ты рядом, со мной, я могу пережить боль’.


‘Как долго мы сможем продержаться?’


‘Достаточно долго, я молюсь, чтобы другие смогли спастись’.


‘Какой была твоя мечта?’


‘Мне сказали, что я буду министром обороны’. В его смехе послышался горький всхлип, и легкое движение его тела причинило бы ему боль, потому что он снова застонал. ‘Мне сказали, что я буду великим человеком в новом Ираке. Мне сказали...’


Боль от его вздоха донеслась до ее уха. Она почувствовала, что хватка его руки ослабла, и задалась вопросом, не впал ли он в бессознательное состояние. Комфорт, который она почувствовала, услышав одиночный выстрел – далекий треск и глухой удар рядом, – давно прошел. В момент дикого возбуждения она подумала, что вокруг нее разразится крещендо стрельбы, и что в коридоре раздадутся крики людей, охваченных страхом, когда они будут бежать, и в бреду своего ужаса она увидела, как открывается дверь камеры, и он был бы там с винтовкой, и подхватил бы ее на руки и унес из этого адского места… Но был только один выстрел, и он давно закончился, и она проклинала его за то, что он не пришел, за то, что был в безопасности.


‘Обними меня, ты должен, обними меня’.


‘Я держу тебя’.


Она почувствовала, как крепче сжались его пальцы на ее, как будто она вернула его к жизни, как будто она была не одна.


‘Держите меня, потому что я боюсь, и мне нечего им сказать’.


"О чем ты мечтаешь?’


‘Быть в моей деревне, быть женщиной, быть свободной’.


‘Без тебя я не смогу защитить их, выиграть им время, чтобы сбежать’.


Через трубопровод дренажного отверстия между двумя камерами предварительного заключения бригадир штаба Пятой армии и крестьянка с гор сплели пальцы, чтобы придать друг другу силы.


Голос, казалось, затих, затем снова зазвучал.


‘Мне должны были заплатить миллион американских долларов за то, что я отвел бронетанковую бригаду на юг от Киркука’.


‘Мне ничего не предложили. Что бы я сделал с миллионом американских долларов?’


‘Я бы посадил тебя на свинцовый танк – вымыл тебя, вычистил, отвез в Багдад’.


‘Тогда я бы пошел домой’.


Командир жестом показал, чтобы переключатель был поднят, и в комнате воцарилась тишина.


Его улыбка была легкой, приветливой.


‘Майор Азиз, согласно стандарту, заключенным в соседних камерах предоставляется возможность общаться друг с другом. Между ними есть слив, и в нем микрофон.


Заключенные, которые считают, что они успешно сопротивлялись допросу, всегда выдают себя, когда их возвращают в камеры – мы узнали это от британцев, это была их процедура в Ирландии. Я удивлен, что им потребовалось так много времени, чтобы найти водопропускную трубу. Именно потому, что мы удерживаем ее, снайпер, этот мясник, убил так много, да?’


‘Я думаю, это было для того, чтобы сказать ей, что она не была забыта – и искупить свой стыд за то, что он не защитил или не смог защитить ее’.


‘Снайпер - твоя цель?’


Он просто сказал: ‘Это важно для меня’.


‘Я закончил с ней. Она тебе полезна?’


‘Она будет повешена?’


‘Конечно - она ведьма. Наши храбрые солдаты бежали от нее. О ней говорят на базарах и на базарных площадях. Ее необходимо повесить.’


Холодные слова. ‘Она должна быть публично повешена завтра утром у главных ворот ...’


Он сказал, как должна быть построена виселица. Он подумал о своей жене и детях на заправочной станции, сердитых и беспокоящихся за него. Он подумал о бригадире, Ботинке, лишенном силы хватки ее руки, и именах, которые были спрятаны в его сознании. Он подумал о снайпере, которого привлек бы из укрытия вид виселицы и крестьянки, стоящей под балкой.


Мотылек был бы привлечен к пламени. Если мотылек подлетал слишком близко к пламени, крылья опалялись, и он падал. Но он был – самим собой – идущим навстречу пламени, и если бы он обжегся, он бы упал, а если бы он упал, то был бы мертв. И над нефтяным месторождением за городом полыхало огромное пламя, которое фатально приблизило ее. Пламя горело для всех них, яркое и опасное, манило их.


Молодой человек, возвращавшийся в свою деревню недалеко от Кызыл Яра, к западу от города, был зарезан, а его тело украдено. Молодой человек, который считал, что ему повезло найти работу в Киркуке, мыть столы в кафе, остался вечером, чтобы посмотреть фильм в кинотеатре. Его ударили ножом в спину, убили, а его удостоверение личности украли. До того, как его тело остыло, пока оно лежало в дорожной канализации и первые крысы обнюхали его, удостоверение личности было предъявлено на внешнем блокпосту на главной дороге в город.


В течение следующего часа удостоверение личности предъявляли еще три раза, изучали при свете факелов, затем лучи переключились на лицо молодого человека, и Омару помахали рукой, чтобы он проходил дальше.


Он был наблюдателем в традиции, заложенной майором Гербертом Хескетом-Причардом.


Он запомнил все, что видел: где стояли танки, и кварталы, и бронетранспортеры, припаркованные на боковых улицах, с радиоприемниками, играющими тихую музыку из багдадского передатчика, который он помнил.


Он был еще одним неряшливым, взъерошенным молодым человеком с нечесаными волосами, прогуливающимся по тротуарам города. Было много таких, как он, которых тянуло в Киркук в поисках работы, позволяющей выжить. Он не привлекал внимания со стороны солдат, которые были всего на несколько месяцев старше. Он прошел среди них, направляясь вперед, к отдаленному стуку молотка, гвозди погружались в деревянные доски.


Омар знал, что он был недалеко от места, куда ее забрали. Он слышал, как мусташар, Хаким, описывал место мистеру Гусу и оправдывался. Он свернул с широкой главной улицы, которая вела к далеким дуговым фонарям, звукам молотков, бьющих по гвоздям, и поплыл сквозь тени в узких переулках Старого квартала. Он чувствовал запах горелого дерева в домах, которые были сожжены во время боевых действий. Там была линия зданий, стены которых были отмечены отчаянными рваными ранами от пуль, маленькая площадь, грязные дороги, ведущие от нее, и разрушенная стена, в которую врезался джип, перевозивший ее. Там была мастерская по выбиванию панелей, где мужчины работали при свете масляных ламп. Все было так, как описал Хаким. Он увидел открытую дверь за мастерской по выбиванию панелей, ближе к стене; за дверью в тускло освещенной комнате собралась семья и смотрела телевизор. Там были старики, молодые мужчины, женщины, дети, перед телевизором.


Мусташар, Хаким, сказал, что семья вышла из их дома и плюнула в лицо Меде. Он хотел бы убить их, закатить гранату в дверь или поливать их из автоматической штурмовой винтовки, но это не было работой наблюдателя, как записал майор Хескет-Причард. Он снова скользнул в тень, пока не смог разглядеть огни широкой улицы.


Сирота агентств по оказанию помощи, игрушка американских солдат, перевозчик боеприпасов для пешмерга, вор из числа живых и мертвых, друг мистера Гаса не испытывал страха, когда был достаточно близко, чтобы увидеть высокую виселицу, сооружаемую под присмотром рабочих за забаррикадированными воротами штаба Пятой армии.


‘В какую сторону это обращено?’


‘Вперед, в сторону широкой улицы’.


‘Ты видишь это сбоку?’


‘Сбоку от холста есть экраны. Вы можете увидеть это только спереди, с широкой улицы.’


‘Но выше оно открыто?’


‘Нет, мистер Гас. Он покрыт крышей из большего количества холста. Вы не можете увидеть это сверху, не сбоку, только спереди… Почему они делают это так сложно, мистер Гас?’


‘Чтобы они могли диктовать, где я буду’.


Пот от дневной жары давно остыл на его теле, и ночной ветер теперь вдыхал в него холод. Волдырь на пятке был сильнее, усугубленный отъездом из города после убийств. Он наложил на рану последний пластырь из своего рюкзака, и боль от него была неизбежной. Когда солнце зашло, онемение охватило его плечи, таз и колени, и он не спал до возвращения мальчика.


‘Они делают это, крышу и борта, из-за нас?’


‘Из-за меня, не из-за тебя. Ты выполнил свою работу, Омар. Если я хочу увидеть, как Меду выводят, увидеть, как на нее надевают веревку, понимаете… Я должен быть впереди, потому что они прикрыли бока. Я не могу быть высоко, потому что они сделали крышу. Они надеются ограничить меня, чтобы им было легче меня найти. У мужчины никогда не было лучшего наблюдателя, но для тебя все кончено – ты должен уйти.’


‘Без меня вы бы даже не попали в город’.


‘Это не ваша ссора’.


‘Вы говорите, что она только ваша, мистер Гас, не моя?’


‘Я хочу, чтобы ты ушел’.


‘Ты ничто без меня – майор Хескет-Причард был ничем без своего наблюдателя. Даже он так сказал.’


Пока он ждал возвращения мальчика, он просмотрел контрольный список, который ему дали так давно. Механически, в темноте, на ощупь, он почистил казенник и почувствовал твердость башенок возвышения и отклонения. Он затянул винты крепления оптического прицела, протер линзы тряпкой и вытер каждую из пуль 338-го калибра, прежде чем зарядить их в магазин и вставить обратно в днище винтовки. Он больше не мог вызывать в воображении лица тех, кто был важен для него так давно. На каждом этапе контрольного списка она была в его мыслях, и он пытался вспомнить вкус ее поцелуя.


"После этого ты возьмешь меня с собой?" Ты отвезешь меня к себе домой?’


Гас издал низкий, непроизвольный смешок. ‘Нелепо’.


‘Почему это смешно?’


‘Потому что...’


‘Здесь я твой друг. Я могу быть твоим другом у тебя дома.’


Он не мог видеть лица мальчика, но чувствовал жгучую обиду… Да, он мог бы забрать его домой. Мальчик мог спать на полу, и каждое утро он мог выходить в садик размером с носовой платок в задней части квартала, приспускать брюки, садиться на корточки и справлять нужду. Может быть, он смог бы стащить серебряные ложки из ящика. Да, мальчик мог пойти с ним на работу, мог сидеть в офисе и от скуки смотреть на бумажники, торчащие из внутренних карманов курток, развешанных на стульях, и на женские сумочки с выставленными кошельками. Да, он мог бы отвести его на главную улицу Гилфорда субботним утром. Он мог наблюдать за змееподобными движениями рук мальчика и видеть, как наполняются его карманы. Да, он мог бы сводить его в паб. Он пытался вовремя вмешаться, чтобы остановить сверкание ножа, если какой-нибудь неотесанный юнец смеялся над внешностью мальчика. Да, мальчик должен увидеть диапазон колючего Пуха. Он мог бы положить мальчика на коврик рядом с собой и попросить его назвать расстояние и отклонение ветра и знать, что они будут правы. Гас протянул руку в темноте и нащупал худое плечо. Он крепко сжал его.


‘Я бы хотел сейчас поспать, Омар, и я хочу, чтобы ты разбудил меня, когда придет время уходить’.


‘Я вроде как сел на это, Каспар. Мне не нравится быть предвестником, приносящим плохие новости. И я сожалею об этом.’


‘Я слышал это по радио, Айзек, в их выпуске новостей. Тебе не за что извиняться.’


‘Они собираются повесить ее утром’.


‘Господи– я не слышал этого по радио’.


‘Они собираются повесить ее утром – они сказали сторонникам партии обеспечить хорошую посещаемость’.


‘Иисус Христос’.


‘ Ты слышал о стрельбе? - спросил я.


‘Нет’.


‘Сегодня утром в Киркуке была стрельба. Ты помнишь стрелка, который был с ней?’


‘Я помню его’.


‘После того, как ее похитили, остальные ее люди вышли, все, кроме него. Он остался.


Киркук этим утром был похож на твой Додж-Сити, Каспар. Он застрелил по меньшей мере семерых солдат, прежде чем отступил – дело дальнобойное, одна пуля на одного человека.’


‘Зачем ему это делать?’


‘Ты встретил ее, Каспар, ты видел ее. Она бы вскружила голову мужчине. Это могло быть только бесполезным жестом его приверженности к ней… Я должна верить, что он не может отвернуться от нее.’


‘Айзек, может быть, ему следовало пойти в школу Агентства. Мы специализируемся на курсах по избавлению от доверчивых идиотов.’


‘В Моссаде есть доктора философии по этому вопросу. Вы не одиноки в своем превосходстве ухода. Конечно, он ничего не может для нее сделать.’


‘Айзек, я ценю твой звонок. Ценю предварительное предупреждение. Я не буду много спать сегодня ночью. Она была хорошей и дерзкой – эти ублюдки в Эрбиле и Сулеймании не заслуживали ее. И мы этого не сделали. Я надеюсь, она знает, что он остался, когда ни один другой ублюдок не сделал. Черт…


Мне нужно прочитать статью, так что я в курсе, чтобы развлечь серьезного мудака, который будет здесь примерно в то время, когда она будет болтаться… Спокойной ночи, Айзек.’


Он отключил связь. Он подумал, что, возможно, в объявлениях багдадских газет есть только одна вакансия, или две, или три.


Разыскивается: ПАЛАЧ. Предыдущий опыт не требуется. Экспертиза не требуется. Успешный кандидат должен быть готов работать долгие часы.


Хорошие перспективы карьерного роста.


Бумага была доставлена двумя часами ранее и заняла тридцать две секунды времени на защищенном телетайпе. Потребовалось тридцать две секунды, чтобы передать последнюю порцию оптимизма Лэнгли, а план на бумаге дал бы работу на годы палачу, или двум, или трем… Он был таким чертовски уставшим. Он начал переворачивать страницы газеты – и через несколько часов, когда ее повесят, мужчина с сияющим лицом выйдет из самолета шаттла из Анкары и будет ожидать, что Каспар Рейнхольц будет таким же беззаботным и жизнерадостным, скажет, что это был лучший план, когда-либо задуманный для пожизненного свержения Босса. Он сгорбился над своим столом, слова перед ним бесполезно прыгали в его голове.


Первый этап: Основная группа из 250 иракских изгнанников будет обучена методам саботажа силами специального назначения США. Второй этап: еще 2000 изгнанников проходят восьминедельную базовую военную подготовку. Третья фаза: Двадцать групп по двадцать человек проникают на территорию правительства Ирака, чтобы взорвать линии электропередач и нарушить работу внутреннего транспорта. Четвертая фаза: Все больше мужчин перебрасывается через дружественные границы и создает освобожденный анклав. Пятая фаза: Свержение режима Босса пожизненно.


Это всегда было так просто, и они всегда отправляли план раньше его автора, чтобы тупой оперативник, некий Каспар Рейнхольц, не мог сослаться на необходимость времени для его изучения. Было бы сочтено пораженчеством сказать автору, что план был куском дерьма.


План был мертв. Да здравствует план.


Женщина, Меда, должна была повеситься утром, и новый тезис об освобождении был передан в Инцерлик.


Для одного палача нашлась работа. Вскоре нашлась бы работа для многих других.


Возможно, человек, прилетающий на шаттле, стряхнул бы летаргию с организма Каспара Рейнхольца, а возможно, и нет. Но, возможно, человека на шаттле на последнем этапе его путешествия из Лэнгли следует поздравить с новым усовершенствованием ведения войны: сражением с помощью долбаного прокси. Может быть, Каспару следует схватить его за руку, хлопнуть по плечу и похвалить за то, что он раскопал план, в котором кто-то другой сражался за Америку и столкнулся с петлей. Бои без риска, никто не пострадал, возвращаясь домой в мешках для трупов в Арканзас, или на Аляску, или в Алабаму, никто из матерей не пытался быть храбрым, когда гробы опускались в добрую землю Вирджинии или Вермонта, потому что убитые бедняги были солдатами-посредниками и не в счет.


Расти вошел в офис и принес с собой кофе.


‘Тебе звонят, Каспар, по зеленому телефону. Это Лондон – Лэнгли проверил. Они хотят поговорить с тобой.’


"О чем?" - спросил я.


‘Насчет того снайпера. Я говорю, что вы доступны или нет?’


Он подумал о человеке, которого встретил, и о большой винтовке, о человеке, который не повернулся, не ушел, о человеке, который не знал гребаных правил.


‘Я возьму это’.


Задолго до рассвета, когда звезды и полумесяц луны все еще наблюдали за городом, пришли первые из толпы, намеревавшиеся занять лучшие места. Те, кто поднялся раньше всех или кто не ложился спать, прижались к барьеру, за которым стояла сплошная стена солдат. Они пришли сначала в дриблинге, а позже прибудут растущей массой.


Напротив них, над солдатами, была деревянная платформа, на которой был установлен низкий стул. Над креслом и под прочной поперечной балкой была натянута веревка с петлей, которая мягко покачивалась на легком ночном ветру. Тот же ветер трепал брезентовые борта лесов и трепал крышу над поперечной балкой. Из-за холода те, кто прибыл первыми, были хорошо закутаны в толстые пальто, а некоторые несли одеяла, чтобы накинуть их на плечи. Музыка из транзисторных радиоприемников помогла бы скоротать время до рассвета, а позже пришли бы продавцы кофе . Теплые пластиковые стаканчики передавались над головами, деньги возвращались обратным путем, и слышался гул разговоров. Далеко за толпой, уходящей в бесконечность тусклых уличных фонарей, тянулась авеню Мучеников. Они пришли посмотреть на смерть ведьмы, но никто из тех, кто взвалил на себя тяжесть барьера, не знал, зачем над виселицей была крыша и боковые экраны вокруг нее.


Он сидел на балконе, ночь ласкала его лицо. Ее тепло было на его спине. Собака прижалась к его ногам. Майор Карим Азиз позволил тщеславию завладеть его разумом и оградить его от будущего.


‘Вы видели его?’ - спросила женщина.


‘Я видел его’.


Он думал о трофеях, головах, которые охотники вешают на стены. Об этом бы говорили. Молодые люди, еще недостаточно взрослые, чтобы знать о войне, собирались в тиши казарменных коридоров и говорили о смертельной дуэли. Он окутал себя навязчивой идеей, как плащом, защищающим от ночи. Он не подумал о бригадире, Ботинке, с вырванными из рук гвоздями, о крови, сочащейся из дряблого лица, об ожогах от электродов и сигарет на теле, об именах, скрытых в измученном сознании.


"С ним все было хорошо?"


‘Я видел его очень коротко’.


‘Он устанет – я говорю ему, что он слишком много работает. Увижу ли я его, когда ее повесят?’


‘Я думаю, что нет, я не думаю, что он там будет’.


Звонок разбудил ее. Она подошла к двери с сиянием на лице, которое погасло, когда она увидела, что он не был ее любовником. Он прошел на балкон спальни и присел на корточки со своей собакой. Он мог видеть всю длину авеню Мучеников.


У него не было плана того, что он будет делать потом. Дуэль была настоящим, и предвкушение этого, подобно какому-то наркотику, переполняло его. Она вышла на улицу, села на холодную плитку балкона и прислонилась к нему спиной.


"Вы из Киркука, майор?" - спросил я.


‘Багдад’.


- У тебя там есть жена? - спросил я.


‘В Багдаде, да. Сейчас она, должно быть, спит – у нее был долгий день.’


Она бы прождала его с середины дня и до конца, а затем, проклиная его, приказала бы мальчикам вернуться в машину, а сама поехала бы обратно по длинной дороге в Бакубу, а затем в Багдад и домой. Она бы бросила упакованные сумки в их комнату и спальню детей и пошла на кухню, чтобы приготовить еду. Позже, из-за того, что он не встретил ее на заправочной станции, дверь их дома будет взломана кувалдой, и дом будет осквернен сапогами незнакомцев. Он сделал выбор и жил с этим.


- А дети? - спросил я.


‘Два сына. У одного сегодня важный экзамен в школе, а у младшего завтра футбольный матч. Они отличные парни.’


‘ И гордятся своим отцом?’


"Я должен на это надеяться’.


Мальчики сидели бы угрюмые и тихие в машине во время поездки домой. Они бы не поняли, почему их отец не приехал или почему они вообще отправились в это путешествие. Возможно, их мать попыталась бы изменить их настроение разговорами о школе или футболе, и, возможно, она бы рассказала о важности работы их отца. Возможно, она бы ничего не сказала, закусила губу и заморгала от сверкающих огней приближающихся грузовиков, направляющихся на север. Когда дверь была выломана, когда незнакомцы избили их мать, когда дом обчистили и обыскали, его сыновьям сказали бы, что их отец был предателем. Его выбор был продиктован его тщеславием.


‘Почему вы здесь, майор?’


‘Чтобы убить человека’.


‘Потому что он твой враг?’


‘Нет", - рассеянно сказал он.


Она нажала: ‘Потому что он враг государства?’


‘Не причина’.


‘Потому что он причинил тебе боль?’


‘Он не причинил мне вреда’.


Все, что он знал об этом человеке, было из одного дальнего наблюдения, искаженного миражом над открытой местностью, и всегда за пределами досягаемости Драгунова. Он ничего не знал о нем.


Он не знал, откуда пришел этот человек, или зачем он путешествовал, или о его жизни.


После того, как он убил человека, он не стал бы стоять над его телом в позе охотника над трупом медведя, волка или леопарда, но он преклонил бы колени в момент благоговения и надежды, что у них общий бог, и закрыл бы веки мертвых глаз. Тогда, и только тогда, он будет думать о потом.


‘Откуда ты знаешь, что он придет?’


‘Он придет, он должен. Он целеустремленный человек, как и я. Мы равны. Я уважаю его, и я верю, что он меня уважает.’


Его глаза скользили по многочисленным окнам проспекта Мучеников и крышам, и он ждал рассвета.


За три часа до рассвета Гас и Омар вышли из дома и направились к свету уличных фонарей и пламени.


‘Она не знала своего места. Она обращалась со мной так, как будто я был ниже ее. На глазах у многих, кто мог смотреть и слушать, она вела себя так, как будто я был ее подчиненным. Говорю тебе, Хаким, даже если бы у меня было влияние, если бы меня слушали в Багдаде, я бы и пальцем не пошевелил ради нее. Но это пустые разговоры, потому что это не правда. Она, и ты это знаешь, вне досягаемости. Сейчас мой долг, как лидера моего народа, защищать их. Я выполню свой долг, я буду вести переговоры с президентом. Я не могу сделать ничего другого. Она ввела тебя в заблуждение. Иди домой, забудь ее. Иди и сядь на солнце перед своим домом, и выкинь ее из головы.


Вы извините меня, я устал, я хочу пойти в свою постель.’


‘Ты опозоришь себя, если ничего не сделаешь’.


‘Она поднималась слишком быстро’.


ага Бекир поднялся со своего стула. Шелковый халат закружился вокруг его тела. За сладкими словами и заламыванием рук Хаким мог видеть отвращение к молодой женщине, которая привела его на окраину Киркука. Его ноги, обутые в легкие вышитые тапочки, скользнули по полу к внутренней двери. Хаким думал, что ублюдок будет спать спокойно.


Он чувствовал себя старым, усталым, и пыльная форма прилипла к его телу. Двойные двери позади него бесшумно открылись: аудиенция была завершена.


Хаким вышел из здания в ночь, которая тяжело опустилась на Сулейманию. Его последнее усилие ради нее не принесло никакой награды.


Он уехал в сторону темных линий гор, где воздух был чистым, где он все еще мог мечтать о городе, который был их целью, и о пламени.


Меда вошла в камеру, дверь с грохотом закрылась за ней, и ботинки удалились по коридору.


Ее разбудили, отвели в комнату, где горел яркий свет, зачитали заявление с отпечатанного листа бумаги, затем развернули и отвели обратно в камеру. Она была одна, и когда ботинки ушли, вокруг нее была только тишина. Она опустилась на колени, подползла к отверстию, приблизила к нему рот и прошептала тихим голосом, что ее повесят на рассвете. Она попросила его держать ее за руку, пока не наступит рассвет. Она услышала его затрудненное дыхание. Она запустила руку глубоко в сливное отверстие, но в момент передышки он спал и не взял ее за руку. Она не кричала в дыру, чтобы разбудить его, не плакала из-за него, потому что думала, что будить его было бы жестоко. Прошло много часов с тех пор, как она слышала выстрел из винтовки, и она посмотрела на высокое окно, где были звезды, и она не знала, сколько времени пройдет, пока свет не погасит их.


‘Мой коллега, доктор Уильямс, говорил в основном, а я слушал в основном. Фред, это доктор Уильямс, хотел свидетеля. Справедливо – не каждый день гражданское лицо приходит с улицы, чтобы узнать об иракских вооруженных силах. Для Фреда это могло быть банкой червей, если бы он оказался наемником, ищущим кайфа от убийства людей, так что я сел.’


Снаружи здания все еще было темно. Кен Уиллет мог слышать разговоры в других офисах о работе уборщиков ранним утром, приглушенные пылесосами. Он знал блок, Центр военных исследований, по своим годам в Королевской военной академии, но психиатра там в то время не было. Руперт Хелпс сослался на напряженный день, первую лекцию в 8 утра, затем заполненный, неприкосновенный дневник и вечернюю встречу. Доктор Уильямс неделю находился в НАТО в Бельгии, но психиатр услышал – во время обычного посещения Центра подготовки коммандос в Лимпстоуне – об интересе к Огастесу Хендерсону Пику и предложил свою помощь. Уиллет мог бы поспорить, что Руперт Хелпс побежал бы босиком по битому стеклу, чтобы помочь.


Мисс Мэннинг спросила: ‘Что сказал ему доктор Уильямс?’


‘Я не очень внимательно слушал – видите ли, Фред эксперт. Мы слышим это каждый обеденный перерыв в столовой, его взгляды на иракские вооруженные силы – лично я думаю, что его немного переоценивают.


В любом случае, резюме, дающее представление об обычной лекции. Иракцы представляют собой настроенную на оборону и централизованную военную машину. Столкнувшись с неожиданностью, они будут медленно реагировать, потому что офицеры среднего звена не способны принимать решения на местах. Итак, поначалу они могут быть застигнуты врасплох, потерять позиции. Как только они успокоили свои нервы и получили приказы сверху, они становятся эффективными. Это был зародыш всего этого – внезапная атака приведет к ранним успехам, затем будет перегруппировка, консолидация, контратака ... затем репрессии. Я не думаю, что он думал об этом. Он был потрясен. Я бы поставил свою рубашку на то, что Фред правильно оценил этот сценарий, но это довольно очевидно. Повстанцы -


Курды, да? – они ходили по деревням и городам и думали, что они освободительная сила, но да поможет Бог бедным ублюдкам, которые подбадривали их. Это то же самое на протяжении всей истории – вы знаете свое восстание сорока пяти? Молодой претендент двинулся на юг и захватил Карлайл, Ланкастер, Манчестер, а идиоты приветствовали его до упаду, но они поддерживали проигравшего. Всегда найдется какое-нибудь мерзкое маленькое существо, которое помнит, кто громче всех приветствовал освободителей, кто будет болтаться на веревке, когда поменяются ролями – в тех городах северной Англии, когда армия Хайленда отступала, было множество повешений… Там, в Ираке, то же самое верно – репрессии были бы жестокими.


Он вел себя очень тихо, как будто ветер покинул его паруса. Фред рассказал ему о местности, в которой ему предстоит оказаться, немного о том, как справиться с голодом, жаждой, недосыпанием, жарой. Затем я скинулся.’


"В чем именно заключался ваш вклад?’ Сухо спросил Уиллет. Он быстро и определенно невзлюбил психиатра. Возможно, дело было в утреннем времени, когда рассвет еще не коснулся их, возможно, дело было в ярком галстуке-бабочке ярко-зеленого и желто-розового цветов на мужчине, возможно, дело было в длинных волосах, собранных на затылке резинкой.


‘Если бы я считал его простым психопатом, я бы промолчал’.


Уиллет настаивал: "Что могло бы заинтересовать такого психиатра, как вы?’


Руперт Хелпс сиял и прихорашивался от удовольствия, когда у него спросили экспертное мнение.


‘Он не круглый человек. Я оценил его как невинного, скорее подросткового – ребенка, не желающего взрослеть и расставаться с миром романтики, но порядочного. Ты со мной? Синдром Питера Пэна. Разговоры о репрессиях были откровением.’


"Извините, но вы не сказали мне, в чем заключался ваш вклад’.


"Я сказал ему забыть об этом. Он должен заниматься своими собственными проблемами и игнорировать трудности других людей. Я сказал, что он должен ставить себя на первое место.’


Мисс Мэннинг пристально посмотрела в лицо психиатру. ‘Вы расширили это мнение?’


‘Ты знаешь...’


‘Нет, конечно, не хочу’. Уиллет подумал, что она кошка, готовая к прыжку, готовая убивать.


‘Будьте так добры, скажите мне’.


‘Ну, поскольку он, казалось, искал самореализации, я предположил, что ему следует добиваться повышения на работе, никогда не говорил, в чем заключается его работа. Я не думала, что у него были очень значимые отношения – он мог бы приложить к этому больше усилий. Он должен найти хобби и развивать его дальше. Он мог бы переехать домой, завести сад, получить большую ипотеку и, следовательно, подвергнуть себя давлению, чтобы зарабатывать больше, прилагая больше усилий. Если ему нужно было делать добрые дела, я сказал ему, чтобы он ездил по выходным за пожилыми или больными… Я пытался помочь. Он ушел?’


Она грубо сказала: ‘О, да, он ушел, полностью проигнорировав тебя’.


‘Он выжил?’


В ее голосе звучала сталь. ‘Мы не знаем. У нас очень ограниченный доступ к разведданным из этого региона. Завтра у меня встреча, на которой я, возможно, что-то выясню. Разве в жизни нет чего-то большего, чем работа, любовь, хобби, ипотека, благотворительность? Разве мы не должны радоваться тому, что один человек, одинокий среди отбросов, поднимается к дальнейшим горизонтам?’


‘Ты не понимаешь’.


‘Чего я не понимаю?’


‘Если он выживет, он будет поврежден. Он не выиграет, не может. Если он вернется, он будет поврежденным, измененным человеком. Я просто пытался помочь, черт бы тебя побрал. Он не может победить, и все это будет напрасно – мертвый или поврежденный.’


Она властно поднялась: ‘Благодарю вас. Возможно, это стоящая жертва. Давай.’


Уиллет последовал за ней к выходу. Они миновали колонну курсантов, выходящих на пробежку по пересеченной местности.


‘Этот напыщенный ублюдок даже не предложил нам кофе, вытаскивает нас из постели, как будто у него одного важный день, и никакого чертова кофе", - сказал он. ‘Молодец, что уложил его, уложил вот так на пол’.


‘Не надо меня опекать’.


Это был ослепительный рассвет цвета охры, золота и красного, вырвавшийся из-за гор на западе. Рассвет был пламенем, к которому были привлечены двое мужчин.


Глава семнадцатая


‘Ты отправишь мое тело обратно в горы?’


Командир, казалось, обдумывал эту последнюю просьбу. Они были в ее камере, дверь за ним была открыта. Казалось, он думал об этом, как будто был слегка сбит с толку. Он не принимал участия в снятии с нее военной одежды и армейских ботинок и смотрел в потолок, когда она была обнажена, прежде чем халат из белого хлопка был снят с нее через голову, а руки продеты в рукава. Она была спокойной, скованной и неуклюжей, но он слышал по громкоговорителям в офисе хныканье несчастного в соседней камере, и он слышал последние слабые слова утешения, которые она ему сказала. Большинство мужчин, офицеров в армии, просили сигарету и задыхались от нее, прежде чем ее вынимали у них изо рта, бросали на пол камеры и их выводили. Сигареты лежали на полу наполовину выкуренные, все еще горящие к моменту завершения казни. Он бы не признался, что был человеком, наделенным жестокостью, но он был увлечен бюрократией, связанной с его работой, в качестве щита для государства.


Он посмотрел в лицо Меды. Ее волосы были плотно прижаты к голове тканевой банданой. Он мог понять, почему мужчины следовали за ней. Если бы щит, который он держал, был опущен, если бы режим стал уязвимым, если бы его – его самого – собирались вывести, ему не дали бы возможности обратиться с последней просьбой. Вокруг него будут толпиться сыновья, отцы, дяди и племянники, двоюродные братья тех, кого он послал на смерть, чтобы режим мог выжить, и пинать, колотить кулаками, плеваться. Для него не зажгли бы ни одной сигареты, пока его не подняли бы под фонарный столб или телеграфный столб. Он подумал о том, что она спросила. Если режим падет, он знал, что станет с его любимыми внуками. Само ее спокойствие беспокоило его.


Он тихо ответил ей: "Я обещаю, что твое тело будет отправлено обратно в горы ...’


‘Спасибо тебе’.


‘... когда твоя семья заплатит цену за веревку’.


Раздался смешок мужчин, которые держали ее и застегнули ремешок на ее запястьях за спиной. Он пытался разрушить спокойствие, но ее глаза были непоколебимы и бусинами смотрели в его. Он увидел презрение и лучше понял, почему мужчины преследовали ее - и почему ага Ибрагим в Эрбиле и ага Бекир не сняли телефонную трубку и не умоляли Багдад сохранить ей жизнь. Он оторвал от нее взгляд и посмотрел на стену, где другие несчастные написали свои имена и даты, когда их забрали из камеры, но заметил, что она не потрудилась этого сделать.


‘Пора", - резко сказал он. ‘Переместите ее’.


Они быстро вывели ее, и ее ноги в простых пластиковых сандалиях царапали пол. Они утащили ее с глаз долой.


Он услышал, как она крикнула в коридоре: ‘Будь сильным, друг, будь храбрым. Помни о тех, кто зависит от тебя...’


Он подумал, что один из сопровождающих тогда зажал бы ей рот рукой. Он услышал их ботинки и скрип ее сандалий, затем визг отпираемой внешней двери тюремного блока и лязг, когда она снова закрылась.


Вокруг него была глубокая, безграничная тишина. Он стоял один в камере, и стены, казалось, сомкнулись вокруг него, потолок опустился на него. Он увидел высокое окно, грязь на стекле, которая отражала яркость слабого солнечного света, и лампочку, которая тускло горела над защитным экраном из проволоки. За час до этого он пришел в камеру, чтобы увидеть ее раздетой, одетой в слишком большой для нее белый хлопчатобумажный халат, сшитый для мужчины, который был испачкан экскрементами последнего предателя, у которого разорвался кишечник, когда он он ударил ногой под веревкой, ему передали телекс из казарм аль-Рашида. Генерал механизированной пехоты, командовавший дивизией, пересек иорданскую границу и достиг Аммана. Бригадир противовоздушной артиллерийской обороны и два полковника инженерного корпуса – со своими семьями – покинули свои дома. Полковник бронетанкового полка загнал свою машину под прикрытие деревьев на берегу реки Тигр, закрыл окна, зажал выхлопную трубу и был мертв… Были бы другие, всегда были. Несколько человек сбежали, но другие остались, полагая, что возможно скрыть свою вину от него, щита режима.


Тишина тяготила его, как и пустота камеры. Ее спокойствие создало тишину, которая, казалось, раздавила его. Он не мог избежать пристального взгляда ее глаз. Он почувствовал слабость в коленях и упал бы, если бы не протянул руку и не оперся о дверь камеры, чтобы не упасть. Он видел, как многих мужчин выводили из камер, а потом он ходил в дом своего сына и сажал детей к себе на колени и рассказывал им истории или играл с ними игрушками на ковриках, но в то утро он был далеко от дома своего сына и его внуков. Он, пошатываясь, вышел из камеры и прислонился, задыхаясь, к стене коридора.


Командир Юсуф услышал голоса толпы. Она была бы на лестнице, ведущей на платформу из досок. Ее бы увидели. К нему вернулось самообладание, когда тишина прервалась криками, насмешками, улюлюканьем толпы за воротами.


Он стоял у закрытой двери камеры. ‘Ты слышишь это?’ - пробормотал он своим мягким певучим голосом. ‘Она одинока, как и ты одинок. Ей ничем не поможешь, как и тебе ничем не поможешь.’


‘Один один шесть ноль’. Омар смотрел в бинокль.


‘ Одна тысяча сто шестьдесят ярдов, есть?


‘Это то, что я сказал, мистер Гас’.


Он никогда не стрелял с такого расстояния. Самая дальняя цель на стрельбище "Стиклдаун" находилась на расстоянии тысячи ярдов. Его палец произвел окончательную настройку прицельной турели.


На максимальной высоте в полете пуля должна была находиться на линии, которая была на 135 дюймов выше точки прицеливания, затем она падала.


‘Ветер не такой сильный, может быть, от трех до пяти миль в час в нашей точке, дует сбоку. Из–за дыма, между офисом и жилым домом – четыре метра два ноль - он более сильный, от пяти до восьми миль в час. На расстоянии трех четвертей дистанции, у дома губернатора, он снова такой же сильный. Я вижу это по вон тому флагу.’


‘Если флаг на крыше здания, который слишком высок для траектории, не считается’.


‘Я знаю это, мистер Гас. Флаг с балкона окна, на ее высоте.’


‘Что это, на нее?’


‘Это снова более мягко, сбоку’.


Пуля на таком расстоянии будет находиться в воздухе столько времени, сколько потребуется, чтобы произнести, а не бормотать, две фразы по семь слогов каждая. "Точка три-три восемь ка-либретто". Точка три три восемь ка-либер-ре. ’ Он должен учитывать отклонение ветра в начальной точке, когда скорость была наибольшей, затем еще в два раза во время полета… Два щелчка отклонения на поворотной башенке. До того, как ветер выровнял ее, пуля должна была лететь по курсу, который изначально был на восемнадцать дюймов левее цели.


‘Проверка’.


Он поблагодарил Бога за то, что ветер в дульном срезе был не умеренным, а мягким, не свежим и не сильным. Он не мог ее видеть. Мужчины столпились вокруг нее. Линии сетки прицела находились на петле. На авеню Мучеников не было движения, и он почувствовал нарастающее спокойствие толпы, которая глумилась, когда ее выводили, но теперь стояла в приглушенном молчании.


Затем двое мужчин в темно-оливковой униформе склонились перед ней, и он подумал, что они связали ей ноги. Она стояла так неподвижно. Он тяжело вдохнул, наполнил легкие и подождал, пока они поднимут ее ноги на стул.


Командир находился за пределами тюремного блока. Ему не было необходимости быть там, он не смог бы сосчитать количество казней, свидетелем которых он был, и с небольшими вариациями все они были одинаковыми. Тишина вывела его из блока. Он не знал, почему члены партии, баасисты, не возглавили аплодисменты и выкрики. Он мог видеть ее через открытые ворота, маленькую, окруженную большими мужчинами, ниже петли. Он пристально посмотрел и ожидал увидеть, как дрожат ее спина и плечи, но ее голова не опустилась. Далеко за ней была авеню Мучеников, а затем предгорья гор. Он увидел, как руки схватили ее тело, чтобы поднять, и он отвернулся, как будто у него не хватило духу для этого.


Там были открытые окна с развевающимися занавесками, крыши с веревками для стирки, тени, отбрасываемые резервуарами для воды, и темные ниши в недостроенных зданиях, куда не проникал солнечный свет. Используя увеличение оптического прицела, майор Карим Азиз осмотрел окна, крыши и места, где находились скелеты.


Когда первый свет забрезжил над далекой возвышенностью, он отправил женщину внутрь. Он был спокоен. Он произвел необходимые вычисления. Чтобы снайпер мог видеть эшафот между боковыми экранами, он должен находиться на проспекте Мучеников. Как он и просил, улица под ним была заблокирована бронированными машинами. Это было, и он преодолел расстояние, 525 метров от балкона до эшафота. Снайпер, должно быть, находился дальше, но Азиз не верил, что этот человек доверит себе стрелять с расстояния более 850 метров. Он считал, что находится в пределах 325 метров от величайшего приза, который когда-либо предлагала ему жизнь.


Не было ни звука, чтобы отвлечь его. На улице не двигалась ни одна машина, ни один торговец не вскрикнул, и огромная толпа замерла, как будто она затаила дыхание. Тишина была приятной и принесла ему покой, в котором он нуждался.


Он знал, что они вывели ее, толпа сказала ему, но в тишине он не знал, подняли ли они ее уже на стул. Он не мог повернуться, чтобы посмотреть. Это может быть вспышка света от прицела винтовки, или кратковременный блеск газов, выделяющихся при выстреле, или рассеивание пыли на подоконнике. Он думал, что целью будет палач. Было бы печальным и глупым поступком человека, обезумевшего от беспомощности, застрелить палача.


Этот жест оставил бы ее в ужасе на платформе еще на минуту или еще на пять минут, прежде чем офицер набрался смелости подползти вперед, поднять ее, поставить ноги на стул, надеть петлю на шею и пнуть стул. Пристрелить палача ей не помогло бы. У него не было жалоб, пока снайпер стрелял и, открывая огонь, разоблачал себя.


Из толпы донесся низкий стон, ветер на проводах, и он подумал, что они подняли ее.


Он смотрел через прицел на окна, крыши и открытые этажи недостроенных зданий.


Она была на стуле.


Руки поддерживали ее.


Она смотрела перед собой, через толпу и вдоль улицы. Он задавался вопросом, искала ли она его.


У него перехватило дыхание. Его слова были тихими. ‘Не двигайся. Я здесь. Не двигай головой. Любовь моя...’ Он мягко нажал на спусковой крючок.


Это не было Stickledown. Он находился на третьем этаже недостроенного офисного здания, выходящего окнами на проспект Мучеников в городе Киркук. Он был в пузыре, где никогда не шел дождь, никогда не было слишком холодно и никогда не было слишком жарко, и ветер никогда не свежел. Мальчик был рядом с ним, но он больше не знал об этом.


Рука потянулась к петле. Ее голова была неподвижна, и он подумал, что она услышала его.


Гас Пик выстрелил, как будто он был на стрельбище Стиклдаун, в центр V-образного быка своей цели.


‘Убей ее… Убей ее...’


Он наблюдал за пятнышком пули и утренним воздухом, вырвавшимся из него.


‘Убей ее… Убей ее… Убей ее...’


Когда он больше не мог видеть пулю, он увидел воздушный вихрь "баффет".


‘Убей ее… Убей...’


Его губы произнесли четырнадцатый слог, когда ее голова откинулась в сторону.


Гас лежал, чувствуя, как шок от винтовки жжет ему плечо, и закрыл глаза, чтобы не видеть того, что он натворил.


Он слышал, как пуля пролетела мимо него.


Частью дисциплины майора Азиза было то, что он не поворачивался всем телом, чтобы проследить путь пули, чтобы увидеть, в какую цель она попала, или промахнулась ли она. Через мгновение после того, как он зарегистрировал треск сверхзвукового полета пули, он услышал глухой удар. Через его


он изучил окна и крыши, которые находились в 300-350 метрах от него, но там ничего не было. Его поиски заняли две или три секунды. Он не верил, что выстрел был произведен с расстояния ближе 300 метров, но в тот момент возникло неотвязное подозрение, что пуля была выпущена с большего расстояния. Его точка обзора, увеличенная и сосредоточенная на перекрестиях прицела Драгунова, охватила всю длину проспекта Мучеников, окна офисов, балконы квартир и другие крыши. Было так мало времени. За офисом Нефтяной компании Ирака, за зданием с балконами и цветочными горшками, за офисом Министерства сельского хозяйства (Северный регион) находилась строительная площадка с бетонными полами и усиленными стальными колоннами, открытая ветрам.


Он продолжил бы движение с помощью прицела, если бы не то, что он увидел из самой нижней точки круга прицела – рабочие.


Рабочие – и его разум быстро подсчитал, что они находились как минимум в 1000 метрах от лесов – были знаком. Вздох восторга сорвался с его губ.


Он обнаружил их в прицеле в тот момент, когда картина прервалась. Их было четверо, поденщики, подносчики цементных блоков, люди, которые прикрепляли тросовый крюк крана к стальным балкам, но кран бездействовал, и оператор отправился с архитекторами, геодезистами и контролерами посмотреть на подвешивание. Возможно, рабочие были курдами и не желали наблюдать за медленной смертью от удушья. Они были на голом бетонном плато первого этажа. Они замерли в непосредственной близости от выстрела. Когда он увидел их, их шок прошел, и они съежились, затем посмотрели вверх. Это было то, что сделали бы мужчины в любом месте, если бы рядом с ними, над ними, выстрелили из винтовки.


Он нашел своего мужчину.


Азиз схватил свой рюкзак, сбежал с балкона в ее спальню. Он налетел на нее, прижал к земле и побежал к двери. Собака бежала рядом с ним. Он бросился вниз по лестнице квартала. Мужчина тоже бежал бы, но у него не было бы широкой лестницы, по которой можно было бы спускаться, перепрыгивая через три ступеньки за раз, а он нащупывал бы расшатанную лестницу. Он выскочил из здания и побежал по тротуару. Он ни разу не оглянулся в сторону эшафота. Это был запыхавшийся спринт, но адреналин придал ему скорости, и собака всегда была в паре метров перед собой, как будто выполняю работу кардиостимулятора. Он прошел мимо солдат в дверном проеме, проигнорировал их и пересекал дальнейшие полосы движения на проспекте Мучеников, когда бронетранспортер свернул, чтобы объехать его. В молодости, в шипастых ботинках и шортах, он мог преодолеть дистанцию за семьдесят секунд. Теперь он был среднего возраста, и не было толпы, которая приветствовала бы его по поводу записи. Он чувствовал тяжесть рюкзака, висевшего на одном плече, и неловкость винтовки в руке, но запах погони был с ним. Он добрался до частокола из досок, ограждающего строительную площадку, его тошнило, и его рвало через полторы минуты после того, как прозвучал единственный выстрел.


Мужчина спускался с лестницы, лавировал между нагроможденными кучами труб, блоков и кабелей. В задней части площадки он, должно быть, бежал, к дощатой стене или проволочному забору, что бы там ни было. Азиз нырнул вдоль боковой части частокола, увешанной рекламными плакатами и призывами от партии, и достиг угла стены.


Переулок был пуст. Напротив высокого забора из металлической сетки находились маленькие каторжные предприятия, все закрытые, потому что их владельцы отправились на казнь. В трехстах метрах от забора, на вершине появился мальчик, который покатился и упал. После пробежки Азиз едва мог стоять. Он дрожал от усилий. Мальчик увидел его, прицелился в него из штурмовой винтовки, но не выстрелил. Мужчина последовал за ним. На мгновение его вес зацепился за верхнюю часть провода, а затем он упал.


Азизу показалось, что мальчик что-то крикнул мужчине, который поднял глаза. Он бы увидел Азиза на углу частокола и ограды. Он был крупным мужчиной, и солнечный свет отбрасывал изможденные линии на его лицо, намазанное кремом поверх щетины. На нем был большой снайперский комбинезон. Казалось, он измеряет масштаб угрозы Азиза на углу частокола и ограды, а затем отвергает ее как неуместную. Мальчик схватил его за рукав халата, потащил через переулок, и они ушли.


Все еще тяжело дыша, дрожа, все еще пытаясь вдохнуть в себя воздух, Азиз не смог бы выстрелить. Это был бы напрасный выстрел. Он больше не мог бежать, но заставил себя побежать вперед.


Он достиг точки, где они спустились с забора. Теперь он был очень осторожен, чтобы не испачкать следы, оставленные их ботинками и телами, когда они падали. Он жестом показал собаке понюхать разбитую почву рядом с проволокой и ободряюще проворковал.


‘Найди их, разведчик… Охоться на них, разведчик… Ищи, разведывай, ищи… Найди их.’


Его вера в качество собачьего носа была тотальной. Собака завела его во вход между закрытыми магазинами, а затем в лабиринт узких улочек. Они бы убежали. Ему это было не нужно. Он быстро пошел за собакой. Он следовал за своей собакой, куда бы она ни вела, пока у него не появлялся шанс выстрелить. Несколько раз пересохшими губами он свистнул собаке, чтобы та замедлила ход, чтобы она была не слишком далеко впереди него, но собака взяла след.


Они были в ливневой канализации, и впереди было светло. Омар нашел его и провел их в Киркук через него, минуя контрольно-пропускной пункт. Они ползали в канализации и могли слышать приближающиеся машины и грохот грузовиков и бронетранспортеров. Местами они стояли на четвереньках, но когда обломки забивали туннель, они ползли на животах. В конце, там, где был свет, когда они выйдут, они окажутся за пределами города, и открытая местность будет перед ними до самых холмов. Дух покинул Гаса. У него не было ощущения успеха, не было гордости за то, что он правильно рассчитал то, что любой назвал бы превосходным выстрелом. Ближе к концу туннеля, когда он отставал от мальчика, Омар повернулся, схватил его за пальто и дернул вперед. Его руки заскользили по дну слива, голова опустилась, и в рот попала отвратительная застоявшаяся вода. Он замахнулся на мальчика. Они не разговаривали – кроме крика мальчика, который просил его поторопиться, когда он падал с верхушки забора, – с тех пор, как он выстрелил.


Словно поверив, что Гас спрятался за предлогом, Омар прохрипел: ‘Ты промахнулся’.


‘Я этого не делал’.


‘Ты попал в нее, ты промахнулся мимо палача’.


‘ Я целился не в него.’


- Ты стрелял в нее? - спросил я. Он услышал в темноте туннеля недоумение мальчика.


Гас устало кивнул.


‘Вы говорите мне правду, мистер Гас? Через пятнадцать секунд, полминуты или пять минут она была мертва.’


‘Она была моей целью’, - сказал Гас.


‘Почему – если она была мертва?’


Плоские слова, без эмоций, свинцовые слова. ‘Так что она умерла от руки того, кто любил ее, а не их. В наше время, не в их время. Вот почему мы вернулись… Единственное, что я мог сделать.’


Они достигли конца туннеля. Яркий свет омыл их. В двухстах ярдах, по оценке Гаса, справа была приподнятая дорога, на которой стояли бронетранспортеры и солдаты, выпрыгивающие из грузовиков. Над головой раздался гул вертолета. Была открытая местность, затем усыпанное камнями укрытие, но это было на расстоянии мили. Мальчик пополз вперед, и Гас последовал за ним.


Уголком рта мальчик прошептал: ‘Я думал, это для того, чтобы застрелить палача.


Я не понимаю, и...’


‘Я не прошу тебя понимать’.


‘... и я не думаю, что майор Хескет-Причард понял бы’.


Тело было затащено в лагерь.


Командир видел рану, из которой вытекли кровь и ткани, мозг и кость. Площадь перед помостом для виселиц уже опустела, и начались работы по демонтажу эшафота. Один из тех, кто ее вытащил, у которого на тунике были обломки ее головы, и он лаконично поковырялся в них, спросил его, следует ли отправлять тело домой, и он сказал, что его нужно похоронить, могила не отмечена, и что в тюремный блок нужно принести бензопилу.


Командир Юсуф зашел в блок, и дверь камеры была не заперта. Он молча стоял у стены, в то время как его люди начали пинать распростертое тело бригадира.


Пока не принесли бензопилу, он не задавал вопросов. *** Собака была в канализации.


Ожидая появления собаки, майор Карим Азиз увидел, как бронетранспортеры маневрируют на приподнятой дороге, чтобы выехать на открытую местность. Он выпрямился, чтобы его было хорошо видно – и его бы узнали – и помахал им в ответ. Бронетранспортеры с их тяжелыми двигателями и вонючими выхлопами отвлекут его собаку, когда она выйдет из туннеля, и нарушат запах. Он махнул своим носовым платком экипажу ближайшего вертолета с боевым кораблем, сделавшего круг, указал на далекое расстояние на западе, и зверь отклонился от курса. У него не было намерения участвовать в погоне.


При случайном взгляде земля впереди казалась плоской, безликой и без укрытия.


Ничто не было случайным, когда майор Карим Азиз изучал местность. Там были неглубокие овраги, размытые зимним дождем. Один из дождевых каналов должен был вести к устью туннеля.


Он ждал, когда собака покажется.


Солдаты из грузовиков на приподнятой дороге формировали, по приказу своих офицеров, линию оцепления позади него. Он жестом показал, что им следует отойти. Он соскользнул вниз, сел на невысокий камень и стал наблюдать за собакой.


Он не думал о своей жене, которая сейчас была бы на работе в больнице, или о своих сыновьях; он не думал о бригадире в своей камере, которому некого было поддержать за руку, который знал его имя. Далеко впереди него, спешащий и скрытый в сети дождевых оврагов, был человек, на которого он охотился.


Яркая дневная жара обрушивалась на него, земля мерцала и искажала обзор, но на этот раз его собственные глаза были не так важны, потому что у него был нюх его собаки.


Вдали, слева, в поле зрения появилась собака. Он стряхнул радугу воды со своей шерсти. Он свистнул, чтобы он сел.


Офицер, спотыкаясь, пыхтел по грязной земле.


Азиз коротко сказал: ‘Ты не подходишь ко мне ближе чем на тысячу метров. Вы - зрители. Он мой.’


Он подошел к собаке и похвалил ее. Без собаки он бы не знал, где искать. У входа в туннель он мог видеть пятна там, где ползали их мокрые тела, и отпечатки ботинок.


Собака вела, а он следовал.


Они добрались до неровной земли, где были камни, чахлые от ветра деревья и низкие колючие кусты. Теперь у них было прикрытие, и они могли двигаться быстрее. Иногда они ползли, и острые кремнистые камни оставляли дыры в обивке на его коленях и локтях. Иногда они беспорядочно перебегали от камня к кусту, от камня к дереву, от камня к камню, затем останавливались, пока мальчик принимал быстрое, интуитивное решение относительно того, где была их следующая ближайшая цель. Сильнее всего у Гаса болела пятка, когда они бежали, и боль от этого отдавалась в ботинке и поднималась вверх по ноге. Мальчик оглядывался каждый раз, когда останавливался в каком-нибудь укрытии, но Гас этого не делал. Он заметил, как лоб Омара озабоченно нахмурился, хотя тот ничего не сказал.


Гас не оглядывался назад, потому что он увидел бы расползание городских пригородов, затем выступающие высокие здания, затем лес едва заметных антенн в штабе Пятой армии. Скрытые за разрастанием, за зданиями, под антеннами, были ворота, виселица и она.


Из-за ноющей усталости, из-за боли он слышал отдаленный, но случайный пронзительный свист, как будто ястреб охотился за ним и звал свою пару. Это было похоже на крик пустельги, за которым он наблюдал с Биллингсом, браконьером. Он не посмотрел, не обработала ли хищная птица землю позади и под ним. Его внимание было приковано к откосу впереди и маленьким полосатым оврагам, расположенным в нем. После того, как они преодолеют откос, они окажутся на возвышенности холмов, и каждый более близкий и высокий холм, на который они поднимутся, будет приближать их к безопасности и отдалять от нее. Он задавался вопросом, наблюдала ли птица, охотник, за ним, когда он изо всех сил старался не отставать от мальчика.


Это было театрально, но всегда эффективно.


Заключенный испытывал боль, и решимость ускользала. Командир никогда не видел, чтобы это подводило. В дальнем конце коридора тюремного блока кто-то дернул за шнур, и двухтактный мотор бензопилы, кашляя, ожил. Мотор яростно ревел, когда его несли к открытой двери камеры. Рев двигателя заполнил коридор и ворвался в камеру, когда зубья пилы пронеслись по звездочкам.


Заключенный не знал бы, с чего они начнут – с пальцев на ногах или с пальцев на руках, затем перейдут к лодыжкам или запястьям, затем отрежут – как если бы заключенный был не более важен, чем раскидистая груша или тутовое дерево - колени или локти.


Перебранка закончилась, и ни один вопрос еще не был задан.


Двое мужчин прижимали бригадира спиной к стене, которая была обращена к двери, и держали его голову так, чтобы он видел прибытие бензопилы.


Командир никогда не допрашивал заключенного, который мог бы закрыть глаза, когда бензопилу вынесли в коридор и увидели через открытую дверь камеры. Он стоял у самой дальней стены от бригадира – как будто это тоже было частью театра – чтобы струи крови не запачкали его форму.


Это было в двери.


Итак, он задал вопрос. "С кем вы вступили в заговор?" С какими змеями вы сотрудничали?’


Рука была вытянута, и бригадир попытался сжать ладонь в кулак, но мужчины разжали его хватку и обнажили пальцы. Бензопилу поднесли ближе.


Имя генерала – но командующий недовольно пожал плечами, потому что знал, что генерал уже в Аммане. И ближе… Имя бригадира и имена двух полковников. Они были объявлены пропавшими без вести и на них велась охота. Зубы были в дюйме от руки. Заключенный кричал. Имя полковника, но этого было недостаточно, потому что полковник отравился газом в своей машине.


Удерживаемый очень деликатно, как будто это был скальпель в операционной, а не бензопила с полуметровым лезвием, зубья задели кожу на костяшке пальца бригадира, и кровь хлынула вверх.


‘Пожалуйста, пожалуйста… снайпер...’


Два пальца отпали. Крик потонул в шуме мотора пилы, но командир не повысил голоса.


‘Какой снайпер?’


‘Лучший снайпер… Он...’


Когда бензопилу приносили пожилому мужчине, всегда был риск, что у него откажет сердце. Командир никогда не слышал имени снайпера, лучшего снайпера. Когда третий из его пальцев разжался, бригадир забился в конвульсиях, и его голова откинулась назад.


‘Разрежь его на куски, отправь домой. Возьми с них, с его семьи, две тысячи динаров за топливо.’


Его мягкие шаги заскользили прочь по коридору.


Майор Карим Азиз неустанно следовал за собакой, свистя каждые несколько минут, чтобы она подождала его. Он думал, что этот человек, этот незнакомец, который приехал в его страну и дал ему эту восхитительную возможность триумфа, вспотел, потому что у собаки был сильный нюх, по которому нужно было идти.


И этот человек устал и хромал.


Солнце над ним было обжигающе горячим, но начинало снижаться. Его собственная тень больше не была у его ног, а лежала позади него. Склон, к которому его привела собака, дал бы ему возможность выстрелить. Далеко позади него, в своей широкой шеренге, солдаты последовали за ним. Каждый раз, когда он свистел, собака садилась и ждала, когда он достигнет цели. Затем он погладил мех на загривке, прошептал ему ласковые слова и позволил ему ускакать по тропе.


Когда он перешагнул через небольшие просачивающиеся источники, которые зимой были бы небольшими потоками, а летом полностью высыхали, он увидел отпечатки ботинок мужчины и более тонкие отпечатки ребенка-гида, которые его не интересовали. Человек, не близкий к изнеможению, все еще стоял бы на цыпочках, но отпечатки были тяжелыми, и один из них был предпочтительнее.


Он еще не видел их, но у него будет шанс выстрелить, когда, измученные жарой и усталостью, они полезут по изрезанному оврагами склону. Человек и его проводник будут у подножия склона за час до наступления дня, и тогда ему будет предоставлен шанс. До наступления сумерек он поймал бы этого человека в прицел.


Сообщение было передано в Багдад, в казармы аль-Рашида.


Командир Юсуф знал только о ключевых сотрудниках вооруженных сил, когда ему передали их досье, и он начал интересоваться их жизнями.


Кто из лучших стрелков, служивших в армии, считался высшим? У кого были амбиции заползти в змеиное гнездо? Кто мог бы, с изощренной хитростью, жить двойной жизнью?


В его сознании был профиль этого стрелка, оцененного как лучший. У него еще не было брюшка среднего возраста, он был тщеславен и мог похвастаться своим мастерством стрельбы.


Он искал компанию высокопоставленных офицеров и наслаждался привилегией, которую давала ему их компания. Он был женат на влиятельной племенной группе, которая обеспечивала доступ к элите… Опираясь на свой многолетний опыт выявления предателей, командир всегда верил, что сможет нарисовать их портреты.


Он устроился в кресле, закрыл глаза и подумал о любви маленьких детей и не заметил, что за окном, в комплексе, тени удлинились и что комната вокруг него потемнела, и он с комфортом ждал, когда ему вернут ответы.


Солнечный шар – кроваво–красный - покачивался на гребне откоса.


Когда они достигли его основания, где скалы поднимались из неровного склона, заросшего деревьями и кустарником, Гас взмолился: ‘Разве мы не можем остановиться? Разве мы не можем отдохнуть?’


Мальчик посмотрел мимо него, затем схватил его за халат и потащил в глубокую тень расщелины.


"Разве мы не можем остановиться – если не для отдыха, то просто за водой?’


‘Мы должны карабкаться, мистер Гас, мы не можем карабкаться в темноте – нет, я могу, вы не можете’.


‘Мне нужно отдохнуть. Моя пятка...’


‘Набирай высоту’.


‘Омар, я не чертов козел. Я не трачу свою чертову жизнь на чертовы холмы. Мне нужен отдых и вода.’


Гас посмотрел в лицо Омару. Глаза смотрели куда-то поверх его плеча. Он услышал слабый свист, отдаленный кестрел, и он увидел жестоко нахмуренный лоб мальчика.


Он повернулся, перевел взгляд мальчика вниз, сквозь камни, деревья и кусты, и увидел небольшое белое мерцание. Он поднял винтовку и посмотрел в оптический прицел, но его плечи тряслись от усталости, и ему было трудно сосредоточиться на ней и узнать ее. Линии сетки в прицеле были размытыми. На мгновение, прежде чем дрожь в его теле отвлекла его от прицеливания, он увидел сидящего спаниеля. Это была собака, похожая на ту, что была у Биллингса, всегда следовавшая за ним по пятам; собака, похожая на ту, которую джентри использовали для сбора подстреленных фазанов на полях вокруг дома викария. Далеко под собакой, на расстоянии, в три раза превышающем дальность действия его винтовки, медленно двигалась шеренга солдат. Солдаты не угрожали ему. Он снова попытался прицелиться и найти собаку, но не смог ровно удерживать приклад - и ему снова это не удалось, даже когда он прислонился к теплому камню для поддержки.


‘Как долго?’


‘Собака следовала за нами с тех пор, как мы покинули туннель, недалеко от дороги’.


‘Значит, весь чертов день’.


‘Оно последовало за нами, а за ним охотник. Он свистит, чтобы оно остановилось, чтобы оно не приближалось к нам.’


‘Почему ты, черт возьми, сразу не сказал?’


‘Что бы вы сделали, мистер Гас?’


"Я бы выстрелил в него’.


‘Ты не мог стрелять в небо’, - огрызнулся на него Омар. ‘Вперед, набирай высоту. Быстро набирайте высоту.’


Мальчик привел их к месту, где трещина расколола стену откоса, и угол наклона солнца над гребнем создавал темноту в расщелине. Гас понимал умение мальчика определять трещину с большого расстояния и вести их к ней без обхода и поисков. Предстояло подняться на сотню футов, и угол наклона позволял ему ползти вверх. Низкорослые корни деревьев и вереск в расщелине создавали хорошие опоры для ботинок… Он вспомнил, что сказал израильтянин, давным-давно, целую жизнь. Охотник был снайпером, снайпером был майор Карим Азиз, который путешествовал с репутацией. Он вспомнил, как он ждал на крыше в городе и наблюдал за ним. Он забыл о человеке, пока не увидел собаку. Прошла целая жизнь с тех пор, как израильтянин предупредил его о снайпере, еще дома, на работе и во время дружеской стрельбы на полигоне Стиклдаун. Прошлое, снайпер, снова ворвалось в жизнь Гаса Пика. Его разум был бессвязен. Прошлое было до того, как он убил Меду, и до того, как он поцеловал ее. Голос мальчика врезался в него.


‘Ты должен идти по открытой скале. Я прикрываю тебя стрельбой.’


На вершине трещины был гладкий камень с пятнами лишайника. Его силуэт был бы виден без защиты ниши, когда он перелезал через нее, прежде чем он достигнет безопасности гребня.


Он услышал свисток. Он не знал, как мог быть настолько глуп, чтобы думать, что это пустельга.


‘Поторопись. Поторопитесь, мистер Гас.’


Раздался взрыв стрельбы, на рапиде, под ним. Он протянул руку, ухватился за верхушку камня, лишайник ослабил хватку, и он осел, затем ухватился снова, подтянулся вверх и снова на свет низкого солнца. Мальчик стрелял, чтобы отвлечь человека, который путешествовал с репутацией. Его ботинок заскребся в поисках новой опоры для ног, рюкзак зацепился – и ему пришел конец. Мгновение он лежал на гладкой, опаленной ветром траве, и его охватила паника. Мальчик выставил себя напоказ, чтобы привлечь внимание охотника. Он повернулся, лег на живот под тяжестью рюкзака и винтовки, придавившей его плечи, и потянулся через край, чтобы поймать руку мальчика.


Далеко позади, среди скал, деревьев и кустарников, освещенный последними лучами солнца, он увидел вспышку стекла оптического прицела. Мальчик держал его за руку. В этот момент снайперу были бы хорошо видны его голова и спина Омара. Он потащил мальчика в безопасное место.


Мальчик задрожал. Вес мальчика был в его руке. В ушах зазвенел треск. Он потянул мальчика за запястье. Он услышал глухой удар.


Гас перевалил Омара через гребень, мальчик закричал, а затем вокруг них воцарилась тишина.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК


8. (Выводы после интервью с доктором Рупертом Хелпсом, психиатром-консультантом Центра военных исследований, RMA Сандхерст, проведенного Селфом и мисс Мэннинг – стенограммы прилагаются.)


ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ ИРАКА: (Из брифинга, проведенного AHP доктором Фредериком Уильямсом, старшим преподавателем, как вспоминает Helps.) Из-за централизованных систем командования и контроля иракцы будут медленно реагировать на первоначальные атаки. Как только первоначальная внезапность будет утрачена, курдские иррегулярные силы столкнутся с жестким опытным врагом, который быстро свернет их продвижение. Отступление с боем подвергнет AHP максимальной опасности смерти или – что еще хуже – пленения. Это поставило бы правительство Ее Величества в серьезное затруднительное положение, если бы АХП был взят живым и подвергнут показательному суду.


ПОСЛЕДСТВИЯ: В предсказуемом ‘свертывании’ были бы неизбежны жесткие репрессии против курдских гражданских лиц. На это было указано AHP; он может не полностью осознать масштаб таких репрессий, пока не увидит их, в отступлении, из первых рук. Они шокируют его и ослабляют его решимость сбежать.


ПОМОГАЕТ АНАЛИЗ AHP: Романтичный, порядочный и незрелый человек, совершенно не приспособленный к суровым условиям наемнической войны


…


Ему следовало остаться дома. Он не достигнет ничего ценного.


РЕЗЮМЕ: Здравомыслящий человек отверг бы эмоциональную чушь, которой его по капле пичкает его его дед. Следует сожалеть, что другие – производитель винтовок, инструкторы королевской морской пехоты, фрилансеры


Эксперт по выживанию, лекторы RMA – сотрудничали с этой безумной идеей… Все они внесли свой вклад в вероятную смерть AHP или возможный захват. Разве любому мужчине не лучше, когда он гонится за повышением по службе, ищет более удовлетворяющие сексуальные отношения, преследует хобби, увеличивает свою ипотеку и предлагает себя за добрые дела? Не так ли?


Он никогда не был искусен в использовании сарказма. Довольно отчаянно Кен Уиллет хотел избавиться от зависти, которую он чувствовал. Он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь подойти к этому человеку, взять его за руку и пожать ее, подержать, пожать – но он не думал, что у него будет шанс.


К тому времени, как Дин вернулся из офиса турагента, чтобы подтвердить их вылет на следующее утро, Майк уже поставил напитки на стол. Там было пиво для Майка, бурбон со льдом для Дина и кислый бренди для Гретхен, когда она спустилась. Они оба приняли душ, побрились и были одеты в выцветшие куртки-сафари со всеми карманчиками для ручек и кинопленок, которые были их униформой. Наверху их сумки были упакованы. Поскольку было маловероятно, что они встретятся снова, здесь или где–либо еще - потому что мир двигался дальше, Майк уходил с поля боя, редакторов Дина больше не волновали маленькие войны в отдаленных уголках мира, где ничего не происходило, журнал Гретхен хотел гламура без страданий – это был бы ностальгический вечер. Была бы хорошая сессия, долгая в баре и допоздна в столовой, и каждый рассказывал бы знакомые паутинные анекдоты, подшучивал друг над другом, смеялся над одними и теми же репликами и был бы немного благодарен, что все закончилось.


В бар вошла Гретхен. Она все еще была в своих серых, покрытых пылью брюках и пропотевшей рубашке, ее лицо и волосы были немыты после поездки в Ирак, но глаза были красными, а щеки размазаны, как будто она вытирала слезы.


‘Какого черта...?’


Она тихо сказала: ‘Просто настраивала радио, когда мыла ванну, поймала багдадскую станцию, не хотела… Они повесили ее в Киркуке этим утром… Они сделали это публично… Они назвали ее предательницей. По радио сказали, что они повесили ее...’


‘Ты хочешь сказать, что она была настоящей?’


‘Достаточно реально, чтобы быть повешенным публично, на глазах у толпы за воротами Пятой армии",


Гретхен запнулась. ‘Она действительно существовала, и мы в это не верили’.


‘Это какая-то гребаная история’.


‘Она возглавила атаку на город. Она была схвачена и предстала перед военным трибуналом. Ее повесили – мы сомневались в ней – она мертва.’


‘Ок, ОК, это, блядь, не личное’. Майк положил свой блокнот на стол. ‘Я могу связаться с этим по радио’.


‘Ты собираешься попасть на радио, я собираюсь попасть на первую полосу’.


‘Поехали, давай, блядь, взломаем это’, - пробормотал Майк. ‘Курдский народ потерял сегодня самый яркий символ своей героической борьбы за избавление от ига террора Саддама Хусейна. Символом была Горничная, чья короткая жизнь закончилась публичной казнью на виселице в центре курдского города Киркук”. Как у нас дела?’


‘Все идет отлично...’ Дин взял его, делая пометки в своем блокноте. ‘Пункт второй... “ Известная только под своим настоящим именем Меда, эта неграмотная крестьянская девушка возглавила небольшой отряд отважных партизан в отчаянной атаке против мощи военной машины Саддама. Она была повешена на глазах у огромной плачущей толпы, ее бросили на виселицу, чтобы предотвратить попытку спасения ”. Завершающий пункт.’


‘Пункт третий… “Курдский военачальник, ветеран боевых действий ага Ибрагим, сказал этим вечером, цитирую: " Я чувствую, что потерял дочь. Не только я, но и весь курдский народ в трауре. Она была прекрасным примером высочайшей храбрости нашего народа. Она не будет забыта. Сегодня она зажгла пламя, которое никогда не погаснет, конец цитаты ”. Я думаю, что это разумная вольность – они никогда не узнают.’


‘Это чушь собачья, но разумная чушь собачья. Последний абзац: “Ваш корреспондент имел честь встретиться с этой замечательной молодой женщиной в глубине удерживаемой Ираком территории за несколько часов до того, как она начала свою последнюю атаку против превосходящих сил противника. Она сказала мне, цитирую, я хочу только свободы моего народа. Я взываю к американской – и британской - помощи, конец цитаты. Хрупкого телосложения, потрясающе красивая, с красной розой, приколотой к тунике, она ускользнула, чтобы сражаться и умереть ”. Вот и все.’


Они осушили свои напитки, попросили Гретхен подать следующий раунд и разошлись по своим комнатам звонить. Каждый из них был вовремя и благодарен за это, чтобы проинструктировать своих редакторов выбросить ранее присланные ими куски дерьма, прежде чем спуститься в бар. Это заняло бы семьдесят семь секунд для радио и четыре абзаца для газеты. Это может быть передано и напечатано, а может и нет – кого это волнует?


Это был отличный выстрел, при солнечном свете и с высоты, из-за которой трудно было определить расстояние, но он знал, что промахнулся мимо цели.


Он дождался, пока стемнеет, затем послал собаку вверх по расщелине, карабкаясь и расшвыривая камни, и взобрался сам. Ему оставалось прицелиться только в половину головы мужчины, находившегося, по оценкам, на расстоянии 520 метров, и он попал в ребенка.


Он услышал крик и на вершине откоса его пальцы нащупали липкую лужицу крови, которую он не мог видеть.


Он пустил собаку по следу. Было бы больше пятен крови и хороший запах для собаки.


Когда ночь сгустилась вокруг него, неся мальчика на плече, Гас брел вперед к самой темной линии, которая была горами.


Глава восемнадцатая


Между майором Каримом Азизом и собакой Скаут не было эмоциональной связи. Он признал животное инструментом своего ремесла, менее важным, чем старый Драгунов, более важным, чем его собственные глаза и уши. По прошествии лет с тех пор, как он подобрал брошенного голодного щенка в Эль-Кувейте, его зрение утратило свою остроту, а слух стал более загроможденным. Так же, как для него было важно поддерживать винтовку на максимально возможном уровне совершенства, он придерживался все более строгого графика тренировок для собаки. Любовь, которую он ему придавал, была просто гарантией его эффективности.


Сначала собака была компаньоном в его одиночестве на работе, затем он начал осознавать потенциальные качества, заключенные в ее тонком, как веточка, теле. К тому времени, когда он отправился на север четырьмя годами ранее, когда курдские диверсанты были вытеснены с равнин и холмов в горы, он понял способности животного.


Это было впереди него в темноте.


Он мог перечислить качества и способности и использовать их. Собака была любознательной, умной, энергичной и храброй. Его низкий профиль при движении позволял ему видеть силуэты горизонта, которые он не мог заметить. Его слух улавливал движения, прикосновение одежды к снаряжению или ботинок к грязи, которые были совершенно неслышны для него. Его нюх был решающим, в несколько сотен раз острее его собственного. Как только разведчик находил след – в воздухе или на земле – устанавливалась цепь, которую беглецу было практически невозможно разорвать.


Он провел исследование запаха: самый сильный был у пота человеческого тела, продукта физической нагрузки и повышенного напряжения. Невидимый и неслышимый, скрытый темнотой, человек впереди него нес своего раненого проводника, и в нем чувствовались напряжение, которое невозможно было скрыть. Азиз не верил, что мужчина был бы настолько неосторожен, чтобы учуять запах лосьона для бритья или косметических спреев, но на его винтовке было масло, и это тоже оставило бы отпечаток, по которому собака могла бы следовать. На земле была бы потревоженная пыль, примятая трава и земля, поцарапанная скользящим ботинком, которую Азиз не увидел бы, но которую нашла бы собака. За пределами его поля зрения собака неслась, казалось бы, беспорядочным курсом, опустив нос к земле, а затем подняв голову, чтобы понюхать испаряющийся аромат в воздухе, который был особенным для ночи и низко висел в прохладной темноте.


Взошла луна, и на небе появились звезды. Если бы Азиз вышел из освещенного здания, он был бы слеп, но его глаза теперь привыкли к темноте вокруг него.


Он никогда не видел человека, за которым следил, но он держал собаку в пределах своего короткого горизонта. Скорость беглеца удивила его, но он никогда не сомневался, что Скаут удержит цепь, связывающую его с этим человеком. Много раз он поскальзывался на гладких камнях и натыкался на тайные углубления в земле, но он продолжал свое продвижение.


Азиз предположил, что мужчина знал, что за ним следят, и к настоящему времени зарегистрировал свистки, и он думал, что по прошествии ночных часов истощение мужчины возрастет, и он попытается избавиться от вездесущего хвоста, но он верил в свою собаку.


Позже, когда бремя стало тяжелее, а мужчина в отчаянии, Азиз ожидал увидеть признаки уклонения, но он не думал, что мужчина сможет обмануть свою собаку.


Он шел медленнее, но каждые несколько минут отчетливо слышал отдаленный свист.


Гас нес рюкзак, винтовку и мальчика. Он не знал, сколько весит его рюкзак, но винтовка весила пятнадцать фунтов, и он предположил, что мальчик весил 125 фунтов. Рюкзак был у него за спиной, а ремень винтовки был перекинут через шею так, что она свисала на грудь. Омар был перекинут через его плечо. Он не знал, как долго сможет продолжать нести это бремя. Он дважды падал, но мальчик ни разу не вскрикнул, и каждый раз Гас, пошатываясь, поднимался на ноги и продвигался вперед.


Свисток был приводящей в бешенство константой, никогда не приближался и не отдалялся.


Мальчик говорил ему тихим, пронзительным голосом, в какую сторону ему следует идти. Он подумал, что это невероятно, что, не имея образования, Омар мог читать движение Луны и расположение звезд и знать, когда он сбился с курса. Тем, кого он встретил в учебном центре коммандос, и человеку, который руководил школой выживания для высокомерных ублюдков и сук в корпоративных приключениях, понадобились бы ультрасовременные устройства позиционирования Magellan и показания с трех или четырех спутников. Омар направлял его. Без мальчика он бы блуждал по кругу. Если мальчик умрет у него на руках, тогда наступит рассвет, и ему не хватит нескольких миль до линии безопасности.


Свист преследовал его.


Они говорили с ним о собаках в центре подготовки коммандос, и он мысленно перебирал в памяти то, что они говорили. То, что он увидел при последнем свете, рана мальчика была высоко в груди. Там был только один. Пуля не вышла. Кровотечение было и внутри мальчика, оно сочилось из раны на грубую ткань костюма Джилли… Они сказали ему, что вода была ключом к уничтожению следа запаха.


‘Я должен найти ручей, озеро’.


‘Иди направо’.


- Ты уверен? - спросил я.


‘Ты не чувствуешь запаха воды?’ Вопрос, казалось, застрял в горле мальчика, и Гас понял, что легкие повреждены.


‘Я ничего не чувствую’.


‘Идите направо, и вы найдете воду’.


‘Затем мы уходим с линии – вы должны быть уверены’.


‘Там есть вода’.


Каждый шаг причинял боль. Каждый вдох давался все труднее. Каждый толчок снимал боль с волдыря на пятке, смешивал ее с болью в конечностях, пустотой в легких и онемевшим давлением на плечо. С каждым темпом было все хуже. Он услышал журчание воды, бегущей по камням.


‘Вы можете продолжать, мистер Гас?’


‘Я могу продолжать’.


Он мог продолжать, потому что у него все еще был шанс выжить, и у него не было раны без выхода. Он мог продолжать, потому что у него был только волдырь, истерзанные мышцы и тяжесть, а не раздавленный грубый кусок свинца в теле. Он должен был сбить со следа, потерять собаку. Он соскользнул в узкий ручей и пошел против его течения. Камни под его ботинками были гладкими, как будто смазанными жиром, а свисток находился слева от него.


Поток унес его в небольшое озеро. Лунный свет освещал рябь на воде, и он подошел близко к берегу. Вода была небесно холодной, до боли в волдырях.


Голос мальчика прохрипел в ухе Гаса. ‘Мне холодно’.


‘Я сделаю что-нибудь с этим, когда смогу’.


‘Я не боюсь, мистер Гас’.


‘Нет причин быть’.


‘Ты можешь оставить меня, и у тебя будет больше шансов’.


‘Я бы не оставил тебя, как не мог оставить ее’.


‘Расскажите мне историю, мистер Гас, от майора Хескет-Причард’.


Его голос, каким бы тихим он ни был, был бы слышен в темноте, но так же были бы слышны звуки его движения по воде.


Гас прошептал: ‘Мне всегда больше всего нравилась история о том, как они искали гунна Вилибальда ...’


Снова и снова командир Юсуф перечитывал ответ из Багдада и имя одного


‘простой солдат’. Мужчина был у него в руке, но рука разжалась, и мужчина ускользнул от него.


Для слуги режима было опасно ошибаться.


Он подошел к двери внутренней комнаты и открыл ее. Это были вульгарные головорезы, все в той же забрызганной кровью униформе, а на столе стояла почти пустая бутылка виски и полные пепельницы. Он бы не позволил никому из них прикоснуться к милой невинности внуков, которых он любил. Он был одурачен простым солдатом с послужным списком выдающихся сражений в Курдистане, вдоль иранской границы и в Кувейте. Когда он встретил его, он не увидел в нем ни амбиций, ни хитрости, ни доступа к элите, ни тщеславия, и его можно было обвинить в том, что он разжал сжатый кулак и позволил лучшему снайперу в рядах иракской армии уйти от него.


‘ Стрелок, майор Азиз, где он? Найди, где он.’


Они были пьяны. Они ухмыльнулись ему в ответ. Не могло ли это подождать до утра? Они обмякли в своих креслах.


Он подошел к столу и опрокинул его ногой. Ярость вспыхнула в нем. Виски капало на ковер, сигаретный пепел окутал их, и они съежились от него. Если бы приказ исходил от более высокого начальства, они поднесли бы бензопилу к нему и его рукам.


‘Итак. Найди его сейчас. Где Азиз?’


Он вернулся в свою комнату и продиктовал свои инструкции по телефону дежурившему ночью персоналу казарм "Аль-Рашид" в Багдаде. Это была бы плохая ночь для него, подумал он, и долгая.


Он стоял у высокого участка воды, пока собака обыскивала берег, пробиралась между камышами и зарослями, а затем снова взяла след.


Это была предсказуемая уловка, но он подумал, что мужчина хорошо справился, найдя воду в темноте, и он удивился его выносливости. Азиз понял, почему мужчина продолжал в отчаянии.


Если бы на нем не лежало бремя несчастного случая и он не чувствовал ответственности за то, чтобы отнести пострадавшего обратно, тогда этот человек мог бы пойти к скалистому выступу, спрятаться и ждать. Собака указала бы на него, но человек дал бы себе шанс на рассвете, когда свет пробежал по земле, найти своего следопыта, выстрелить и избавиться от преследования. Но мужчина нес пострадавшего – ребенка-гида, - которому требовалась медицинская помощь, если его жизнь можно было спасти. Он подумал, что беглец, должно быть, хороший человек: только хороший человек взял бы на себя ответственность за несчастный случай. Он встречал охотников, которые охотились на оленей, кабанов и волков, которые с грубым благоговением говорили о навыках уклонения зверей, на которых они охотились, – но уважение не мешало им выслеживать и убивать.


В трех или четырех километрах позади него пятнышко белого света поднялось, затем лопнуло и упало. Это была его связь с миром, который он оставил позади, сражающаяся шеренга растянутых, уставших солдат, служившая точкой сбора для того, чтобы шеренга сжалась и сошлась вместе на остаток ночи. Он не хотел отдыхать, не спал, как и человек, за которым он следовал.


Из-за усталости Азизу было трудно сосредоточиться, но человеку с таким бременем было бы еще хуже… Он мог уважать его и все равно убить… Чтобы снять усталость, он проработал контрольный список. Они попробовали воду и только задержали собаку. Они не могли взобраться вверх или вниз по отвесной скале, чтобы избавиться от запаха, потому что мужчина не мог сделать этого с пострадавшим. Они не могли взобраться на дерево, затем проползти по ветке, затем прыгнуть. Мужчина не мог бежать стабильно, без пота и без глубоких отпечатков ботинок. Он вяло просматривал контрольный список, когда собака вернулась мимо него.


Он замер.


Темнота, казалось, плотно окружала его. В контрольном списке был обратный круг. Он не знал, насколько близки они были, такие уставшие, друг к другу. Он не мог знать, были ли человек и ноша в пятидесяти шагах от него или в двухстах пятидесяти. Обогнали ли они друг друга? Этот человек увидел его и заколебался? Нарисовал ли он силуэт, и потянулся ли мужчина, чтобы снять винтовку с плеча, и прошел ли этот момент? Собака проделала две петли. Могли ли они крикнуть друг другу? Обратный круг был предсказуем. Могли ли они случайно столкнуться друг с другом?


Зайдя в воду и сделав круг назад, мужчина испробовал каждую из основных тактик уклонения. Они были использованы и потерпели неудачу, и теперь собака шла по прямому, верному пути – как будто человек в отчаянии пытался добраться до линии прекращения огня со своей ношей до рассвета.


‘Ты рассказывал мне историю о гунне Вилибальде?’


‘Я сделал’.


‘Можете ли вы рассказать мне историю мистера Гейторна-Харди из 4-го батальона королевских беркширских войск?’


‘Как он при свете дня подполз к немецкой проволоке на высоте Шестьдесят три, Мессинес? Я сделал.’


‘Я, должно быть, заснул – пожалуйста, расскажи мне историю о коте’.


Озерная вода хлюпала в его ботинках, но он потерял слишком много времени, чтобы остановиться, опорожнить их и отжать носки. Он думал, что мальчик впадал в бессознательное состояние и выходил из него. На длинном круге назад ускользнуло еще больше времени. Однажды собака пробежала петлю, и он увидел ее серо-белую шерсть в лунном свете, но запах привлек ее внимание, и она прошла мимо него. Однажды он тоже увидел прямо стоящую фигуру – ствол дерева, камень, охотника – и он зажал рукой рот мальчика, чтобы заглушить свистящее дыхание и пузыри в нем.


Больше не будет попыток уклонения. Омар дал ему звезду, которая была его путеводной звездой. Ему не удалось разорвать след, по которому шла собака. Это была бы та же звезда, которая наблюдала за ним и Медой, та же звезда, которая была над его дедом и ее дедом на руинах Ниневии. Он, пошатываясь, пошел дальше. Позади него стало темнее, и сгущающиеся облака скрыли размытый свет луны.


‘Что сделал наш отец?’


Она не смогла ответить на требование своего младшего сына объяснить. Мужчины роились по дому. Она знала, что он сделал, потому что они показали ей бумаги, выкопанные в саду. Ей показали планы северо-западного сектора города, с прямой линией, проведенной по линейке от контура жилого дома до контура виллы, с отмеченными стрелками сторожевыми постами и обведенными дорожными заграждениями. Она сидела за столом на кухне со своей матерью, которая плакала, и своим отцом, который обхватил голову руками, и своими сыновьями, и за ними наблюдало дуло пулемета. Она рассказала мужчинам о своем предыдущем дне, о поездке на заправочную станцию на дороге Кингирбан и Кифри за пределами Сулейман Бака; они записали то, что она сказала. Она сказала им, что ее муж велел ей взять с собой ботинки для тяжелой ходьбы, еду и небольшую палатку; они указали на карте линию прекращения огня в часе езды от заправочной станции. Доброта, которую он проявлял к ней на протяжении многих лет, теперь забыта, как и близость. Она рассказала им ровным голосом, как он каждую ночь не вставал с ее кровати в течение недели до того, как его отправили на север, и о его рассеянности и нервном характере. Тихо – когда ее дом обыскали, обчистили, она стремилась выжить для себя, своих родителей и своих детей. Она донесла на него. Она услышала, как ее старший сын жестоко ответил на вопрос.


‘Наш отец - предатель… Я ненавижу его, как и ты должен… Наш отец заслуживает смерти.’


Его семья не была в его мыслях.


Он снова свистнул, чтобы собака подождала.


Каждый шаг давался все труднее. Часы ползли прочь, но он не чувствовал конца ночи. Азизу пришлось выползать на животе из болота, в которое он забрел. Это были кошмарные моменты. Вязкая грязь прилипла к его ногам выше колен, и он смог освободиться только одной рукой, потому что другой удерживал винтовку подальше от болотной грязи. Он мог умереть там, истощенный, под присмотром собаки, неспособный выбраться. Кошмар перешел в панику, прежде чем он смог ухватиться за камень на краю болота и подтянуться. Он не думал о своей семье, но паника усилилась, потому что он думал, что больше не выстрелит из пистолета Драгунова. Все в его жизни, что могло закончиться впустую в болоте, было подготовкой к долгой охоте на беглеца, а затем к дальнему выстрелу в цель.


Азиз теперь чаще оглядывался назад. Он наблюдал за надвигающейся массой облаков. Лунный свет еще не достиг полумрака, что позволяло ему большую часть времени избегать болот и камней и видеть собаку впереди себя, но дважды он слышал раскаты грома и один раз землю осветила полоса молнии. При вспышке он увидел человека примерно в полукилометре впереди. Это был мимолетный взгляд. Он видел тяжесть на плече мужчины и узкий контур ствола винтовки, поднимающегося над головой в капюшоне. Мужчина не воспользовался моментом , чтобы оглянуться, и поплелся дальше, согнувшись под ношей. Он уже испытывал уважение к мастерству этого человека – стрельбе, полевому мастерству и самоотверженности, – но Азиз не понимал, почему этот человек не сбросил ношу, не положил ее, не вложил пистолет или гранату в пальцы ребенка и не стал двигаться быстрее и свободнее.


Болотная грязь, прилипшая к его ботинкам и брюкам, еще больше замедлила его движение, когда облака сомкнулись позади него. Паника от борьбы за выход из болота сменилась новым страхом: перед облаками и дождем, которые могли стереть след, по которому шла собака.


Он пробормотал: "Это то, на что ты надеешься, друг, на дождь?" Ты надеешься, что дождь обманет меня?… Как ты находишь в себе силы – во имя Бога, где ты их находишь? Если дождь не пойдет, вам придется повернуть… Ты понимаешь, друг, что это не личное? Я верю, что такой человек, как вы, человек, которого я искренне уважаю, знал бы, что это не личное ...’


В его сознании не было ни прошлого, ни будущего. Не было ничего от его семьи, и ничего от его собственного спасения. Им управляло настоящее, это был каждый медленный шаг вперед, и подпрыгивание собаки впереди него, борьба за поддержание темпа, и проблеск обремененного человека перед ним, скопление облаков позади.


‘Это последний гребень, мистер Гас’. Голос был рядом с его ухом, тихий.


‘Скажи это еще раз’.


‘Это последний гребень’.


Перед ним была угольно-черная линия, а над ней - серая масса гор.


Он не заметил, как наступил рассвет. Свисток был в воздухе где-то позади него. Он не знал, как далеко он зашел в ночные часы, сколько миль склонов, осыпей и грязных луж он преодолел. Он потерял боль, убитый своей усталостью.


‘Он все еще с вами, мистер Гас’.


‘Он все еще со мной’.


‘Чтобы застрелить вас, мистер Гас… Мне так холодно.’


‘Мы должны не дать вам уснуть. Пришло время для другой истории.’


Резкий порыв ветра ударил ему в спину. Казалось, что это вонзилось ножом в плечи Гаса, сквозь тяжесть рюкзака и болтающиеся ноги мальчика. Ветер перешел от умеренной силы к свежему и сильному… Он забрал бы мальчика домой. В его мыслях не было ясности, и не было беспорядка с паспортами, визами и иммиграцией. Он забирал мальчика домой и помещал его в комнате для гостей, находил для него стул на работе, выгуливал его субботним утром на хай-стрит и отвозил в воскресенье на пастбище Стиклдаун… Дождь хлестал по его спине. Он учил мальчика читать вымпелы, обозначающие ветер на полигоне, и мальчик объявлял отклонения для изменения на парусной башне старого "Ли Энфилда" № 4, отметка 1 (T), и ложился рядом с ним на мат. Молния расколола небо вокруг него – он не оглянулся, потому что знал, что за ним все еще следят, – и вслед за этим прогремел гром. С мальчиком рядом с ним, он выиграл бы серебряные ложки.


Дождь пошел сильный и внезапный. Он подумал, что было слишком поздно, затем снова услышал свист и направился к последнему гребню.


Это была его агония: "Почему он следует за мной?’


‘Вы лучший, мистер Гас. Если он убивает лучших, тогда он высший. Он следует за тобой, чтобы стать лучшим.’


‘Это важно? Это, черт возьми, имеет значение?’


‘Я думаю, что для майора Бернхэма, награжденного орденом "За выдающиеся заслуги", в войне с матабеле было важно быть лучшим’.


Гас, пошатываясь, брел к рассвету и последнему гребню, дождь и ветер хлестали по нему.


За гребнем будет долина с крутыми склонами, а за долиной будет еще один подъем, затем безопасность. Он пьяно шатался к гребню и рассвету.


‘По словам майора Хескет-Причард, американец – Бернхэм - был величайшим разведчиком того времени. Его лучшим достижением было пройти через всю армию матабеле, чтобы застрелить их лидера, М'Лимо ...’


‘Могу я сказать кое-что личное, Каспар?’


‘Будь моим гостем. Стреляю.’


В темноте, под разбитым зонтиком, Каспар Рейнхольц проводил сияющего мужчину обратно к шаттлу на рейс в Анкару.


‘В Лэнгли есть люди – для меня это нелегко – которые сомневаются в тебе, Каспар’.


‘Это их привилегия’.


‘Не перебивай, пожалуйста, потому что это является, была, проблемой для меня. Говорят, что Каспар Рейнхольц стал самородком, эмоционально увлекся.’


‘Это то, что они говорят?’


‘Стали более курдскими, чем сами курды, потеряли из виду наши цели’.


‘Они так говорят?’


‘Они сказали мне, что ты, Каспар, выльешь дерьмо на новый план. Я хочу, чтобы вы знали, что я собираюсь надрать задницу, когда вернусь, и сказать всем, хотят они слушать или нет, что вы на борту и не могли бы быть более теплыми и поддерживать новую концепцию.’


Они стояли у трапа самолета, пожимая друг другу руки, в то время как с перрона капал дождь. По крайней мере, у ублюдка была бы бурная поездка на американских горках, с яйцами во рту, цепляющийся, думающий о маме. Он не упомянул ни о ней, мертвой, ни о снайпере, пропавшем без вести, ни о том провале, который был в "ОТДАЧЕ". Если повезет, ублюдка перебросит с одной стороны самолета на другую.


Каспар улыбнулся. ‘Ты знаешь, что сказал Уилл Роджерс?’


‘Что сказал Уилл Роджерс?’


“Он сказал: "Мы не можем все быть героями, потому что кто-то должен сидеть на обочине и хлопать, когда они проезжают мимо”.


‘Мне это нравится – хорошо для семинара. Я ценю гостеприимство, и я ценю, что вы не погрязаете в том, что ушло, что вы прямо поддерживаете наш план. Ты хороший и ценимый воин, Каспар, настоящий мужчина из Лэнгли.’


Мужчина взбежал по трапу самолета.


‘Хорошего полета", - крикнул Каспар ему вслед.


В те последние часы он мог бы сказать, что план был куском дерьма, что это был трусливый план без риска, и он тоже был бы на шаттле до Анкары. Он обелил это, сказал, что это был прекрасный план. Если бы он был в полете, у него не было бы маленького шанса встретиться со снайпером, пойти с ним в тихий уголок и услышать, как она умерла – может быть, положить где-нибудь цветы. Он знал, что был в долгу перед ней. Тот же дождь, та же буря, над этими проклятыми горами, доконали бы человека, который видел, как она умирала. Он хотел этот шанс.


Тащась и спотыкаясь, падая, с трудом поднимаясь на ноги, ускоряя шаг вперед, следуя за собакой, майор Карим Азиз не подумал о том, что он мог повернуть назад…


Повернуть назад означало встретиться лицом к лицу с прошлым и будущим. Его заботой в дальнейшем было держать винтовку под халатом, чтобы рабочие части оставались сухими. Чтобы оставаться бодрствующим, быть в курсе, продолжать двигаться вперед, он процитировал характеристики Драгунова.


Картридж: 7,62?54R, включая 7N14 AP. Режим работы: газ, поршень с коротким ходом, самозарядный. Вес: с PSO-1, 4,3 кг. Длина: 1,225 м, со штык-ножом - 1,37 м. Ствол: 622 мм. Нарезы: 4 канавки, rh, 1 поворот на 254 мм. Статистика помогла ему, когда он двинулся к гребню, где собака сидела и ждала его. Это были медленные, скрежещущие шаги.


Дождевая туча пронеслась над ним. Далеко позади него был произведен очень легкий выстрел, и он знал, что его тоже выследили, что шеренга солдат не отставала от него, что они не останавливались на ночь. Солдаты были его прошлым и его будущим, и, чтобы выкинуть их из головы, он снова погрузился в комфорт спецификаций. Начальная скорость снаряда: 830 м/с.


Максимальная эффективная дальность: 800-1000 м. Телескоп PSO-1: 4×24, рельеф глаз 68 мм, поле зрения 6 градусов. Облако лежало на гребне перед ним, серое на черном, и дождь стекал по его лицу, гром бил по ушам.


Он услышал впереди громкий пронзительный крик, мучительный крик бессилия, прежде чем шторм унес его за пределы его слуха.


‘Для тебя это плохо кончается, мой друг?’ Азиз пробормотал. ‘Для меня это плохо кончается. Я уважаю тебя за то, что ты сделал, это искреннее уважение, потому что тебе труднее, чем мне.’


Гас знал это с тех пор, как достиг гребня над долиной.


Он остановился, глотнул воздуха, вытер капли дождя с лица, попытался устоять против силы ветра и понял, что мальчик мертв. Он уложил его, уменьшив в размерах – как будто жизнь была весом, - и он раскачивался и выл до конца ночи. Дождь брызгал на лицо мальчика и стекал реками в его вытаращенные глаза. Он мог бы оставить его там, чтобы собака нашла и человека; он мог бы оставить Омара и выиграть себе драгоценное время, потому что человек остановился бы и обошел труп, затем подошел бы поближе и осмотрел его. Он поднял мальчика и снова перекинул его через плечо. Омар сказал, что яма в долине, под горным хребтом, была линией прекращения огня, за которую этот человек не пошел бы.


Возможно, он нашел пастушью тропу или след, по которому ходят дикие горные козлы. Дождь сделал его поверхность блестящей. Он тяжело спускался по тропинке, неуклюже поскользнувшись, потому что на плече у него был мальчик, а винтовка оставалась сухой. Кроме случайных раскатов грома и падающих на него брызг дождя, стояла великая тишина, которую не нарушали даже его ботинки или стук мелких камней.


Был момент, когда он почувствовал горе, но оно прошло. С каждой ступенькой спуска он двигался все легче, как будто к нему снова возвращалась свобода. Мальчик был мертв, и она была мертва: бремя было снято. Если он выживет, у него, возможно, будет время оплакать.


В котловане долины он руководствовался стремительным течением разлившегося ручья.


Гас нашел большой плоский камень, обтесанный потоками тысячелетия, и положил на него тело мальчика.


Он поплыл по воде вокруг камня и расположил тело так, чтобы оно лежало на спине. Это больше не имело для него значения. Руки свободно повисли. Он не думал, что из-за дождя река поднимется настолько, чтобы тело унесло.


На дальней стороне ручья, когда он начал подниматься, он услышал отдаленный свист.


В его теле не было боли, никакой ломоты, ни голода, ни жажды.


Ему был оставлен час темноты. Гас карабкался с камня на камень, с камня на камень, хватаясь за низкорослые кусты, которые принимали на себя его вес.


Он мог бы продолжать, у него были силы. Он мог бы добраться до гребня на дальней стороне долины, мог бы оставить человека и собаку далеко позади себя.


На полпути вверх по склону, он съехал с тропинки. Он медленно повернулся на бок и осторожно, без неловкости при спуске, постарался расположиться между стеблями кустарника, чтобы не раздавить их.


Когда он устроился, он снял с плеч рюкзак, обернул ружье полотенцем по всей длине, а затем перочинным ножом начал срезать короткие веточки черники и мертвого папоротника вокруг выбранного им места. Когда он решил, что у него достаточно, он начал прикреплять их к ремешкам из мешковины, которые женщины давным-давно пришили к костюму.


Все это время дождь безжалостно обрушивался на него.


‘I’m George. Очень рад познакомиться с тобой, Кэрол. У нас недостаточно часто бывает возможность поделиться фрагментами с нашим дочерним сервисом. А ты Кен, верно? Министерство обороны? Очень приятно с вами познакомиться.’


Он встал и пожал им руки. В приветствии было напускное очарование, которое Уиллет счел хуже, чем неискренним. Служба безопасности была бы низшими существами, а персонал министерства был бы примитивным. Сотрудники службы безопасности у главного входа в здание направили их к скамейке на набережной. Уиллет с нетерпением ждал возможности попасть в безопасное святилище Секретной разведывательной службы, чтобы было о чем посплетничать, когда он вернется в министерство. Но им не предложили конференц-зала, не было возможности осмотреть интерьер. Им сказали, что их ждут у четвертой скамейки, идущей на восток к Фестивальному залу на набережной южной стороны реки. Джордж ждал их и как раз прикуривал сигарету, когда они приблизились.


‘Надеюсь, мне не нужно извиняться за то, что встретил вас здесь, но утро прекрасное, и я всегда говорю, что вид на реку восхитительный. Не то чтобы я помешан на свежем воздухе, но внутри у нас фашистская корректность. Не могу сделать небольшую затяжку в помещении. Однажды я был на ночном дежурстве, умирал от желания вздохнуть, заполз под свой стол и закурил. Я был прямо под столом, но звонки все еще звонили, и гауляйтеры ворвались в комнату… Итак, как поживает молодой человек? Это то, что ты хочешь знать? Я не хочу показаться грубым, отнюдь, но Огастес Пик тебя как-то касается?’


‘Мы так думаем", - сказала мисс Мэннинг.


Уиллет бросил вызов. ‘Если владелец британского паспорта с чертовски отличной винтовкой разгуливает по северному Ираку – со всеми вытекающими последствиями - да, это законное беспокойство’.


Джорджу было пятьдесят с чем-то. На нем был свободный кардиган, который связала для него, подумал Уиллет, женщина, которая переоценила его размеры. У него было покрытое пятнами лицо и редеющие волосы, и он кашлял от своей сигареты. Было раннее утро, ясное и холодное, и с реки поднялся ветер. Офисные работники, спешащие быть на месте до девяти, многозначительно прошагали мимо них и были перемежены бегунами трусцой по набережной. Уиллет не подумал захватить пальто и поежился. Он думал, что заставить их использовать общественную скамейку было верхом грубости, и рассчитал.


‘Я прихожу сюда примерно три раза в день, и виды на реку никогда не перестают меня очаровывать… Все кончено. Я отступлю – и то, что я вам скажу, является американским материалом, потому что у нас нет ресурсов, чтобы быть там на местах, – и начну с марша. Это продолжалось чуть больше недели и, как и большинство курдских экспедиций вниз с гор, закончилось плачевно. Серьезные боевые действия включали в себя некоторые начальные успехи, затем самоубийственный рейд в город Киркук - этот период длился пять дней. Он, знаете ли, менеджер по транспорту в небольшой транспортной компании, и я бы сказал, справедливо предположить, что это были долгие пять дней.’


‘Но он выжил?’


Через мгновение после того, как пепел с сигареты упал на его галстук, Джордж выбросил окурок и закурил другую. Уиллет ждал ответа на свой вопрос, уставившись на небольшой буксир, идущий вниз по реке в сторону парламента, таща за собой вереницу барж. Он подумал, что это было отвратительное место, чтобы обсуждать ничтожные шансы Гаса Пика на выживание.


‘Отсутствие новостей в данном случае может быть хорошей новостью. Что я могу сказать, мы не знаем ни того, ни другого.


Большая часть сил, отступивших из Киркука со своими ранеными, успешно вернулась к линии прекращения огня. Он не был среди этой группы. С другой стороны, если бы он был захвачен иракцами, если бы он был у них под стражей, мы бы, вероятно, уже узнали об этом. Я должен предположить, что Огастес Пик в настоящее время находится на нейтральной полосе и отступает, как заяц с колючкой в заднице, в безопасное место. Это то, что я бы делал, но я не он.’


‘Там женщина’.


Он пристально посмотрел на нее, затем хихикнул: ‘Cherchez la femme… Когда не было женщины?


Прости меня, пожалуйста, моя дорогая, я не хотел тебя обидеть. Да, там была женщина. Вы понимаете, что все это находится в ведении американцев и связано с их одержимостью устранением этого человека, который так долго был у них на виду. На самом деле довольно простой план – тройной. Президент убит… бронетанковое подразделение на севере взбунтовалось и двинулось на юг… Женщина является полезным символом равенства, модернизма и ведет племенные силы в Киркук. Это была великолепная идея, но она не сработала. Президент жив, подразделение не взбунтовалось, она мертва. Действительно, удручающе.’


Сигарета погасла, брошенная вслед за предыдущей. Возле них собирались голуби, как будто они ожидали угощения хлебом, а не дымящимися окурками. Нищая женщина с бутылкой сидра в руках оптимистично направилась к ним, но ей повелительно отмахнулись. Уиллет думал, что они похожи на попечителей после смерти бездетной вдовы, которые распоряжаются своим имуществом без милосердия и уважения.


‘Как она умерла?’ Спросила мисс Мэннинг.


‘Довольно симпатичная женщина, по общему мнению, и харизматичная… Это сбивает с толку. Что ясно, снайпер был послан из Багдада, чтобы противостоять Огастесу Пику. Этот снайпер вывел из строя транспорт женщины во время боевых действий в Киркуке, и она была взята в плен. Смерть - это то, что сбивает с толку. Иракское информационное агентство сообщает, что она была публично повешена, но в городе ходят слухи, что в нее стреляли с очень большого расстояния за мгновение до того, как веревка была надета ей на шею. Она мертва, вот что имеет значение, она вне поля зрения ...’


“С большого расстояния” – Гас Пик стрелял в нее?’ - Спросил Уиллет.


‘Я действительно не мог знать, меня там не было. Кому бы вы доверили точность? Мельница слухов в Киркуке или INA? Это не такой уж большой выбор, если вы ищете надежность… Восемь лет назад, во время восстания после войны в Персидском заливе, курды удерживали Киркук в течение нескольких дней, затем армия вытеснила их, а население бежало в горы. Многие умерли там от голода, холода. Они вернулись в Киркук, эти люди, старше и мудрее, наказанные. Они вышли в большом количестве, чтобы посмотреть на казнь. Послушайте, городские жители редко сражаются, они оставляют это крестьянам на холмах, они наблюдают, чтобы увидеть, кто победит. Ходят слухи, и это, вероятно, сентиментальная болтовня, что толпа не глумилась и не оскорбляла ее, как хотелось бы партийным писакам; они смотрели, как она умирает в полной тишине. Это многообещающе, на будущее. Мифология происходит от смерти, а мифология – мученичество – это то, над чем мы можем работать.’


‘Что именно это значит?’ В голосе мисс Мэннинг звучала угроза, но мужчина предпочел не распознать ее и затянулся своей новой сигаретой.


‘Очевидно. В этом бизнесе нельзя стоять на месте. Мифология, основанная на мученичестве, может породить восстание. Политика, установленная нашими уважаемыми мастерами ...’ Он махнул рукой, выражая презрение, в сторону башен и фасада парламента за рекой. ‘... диктует, что мы стремимся к восстанию в этом ужасном маленьком уголке мира. Слово часа таково


“прокси”. Другие люди делают грязную работу, пачкают ботинки, следуют мифу о мучениках, а мы достигаем – с минимальными затратами – целей нашей политики. Пожалуйста, моя дорогая, не смотри так брезгливо.’


Вмешался Уиллет. ‘Вы хотите сказать нам, что в Киркуке было два снайпера - и одним из них был Гас Пик?’


‘Это справедливое предположение’.


‘Как давно это было?’ Хриплый вопрос.


‘ Двадцать четыре часа. Вероятно, пока я сидел здесь вчера и травил себя


... Ты знаешь о снайперах?’


‘Я провалил курс’.


‘Не повезло. Мой отец был снайпером в Нормандии в 1944 году, но не очень хорошим. Я позвонил ему прошлой ночью, чтобы узнать точку зрения. То, что он сказал о лучших из них, которых он встречал, они гордые, одинокие и элитарные, и они никогда не понимали, когда пришло время милостиво возвращаться домой. Я езжу так часто, как могу, чтобы повидаться с друзьями в Шотландии. Иногда это время года, когда крупные самцы устраивают гон и отбиваются от молодых претенденток - основные сексуальные штучки мужского рода. У меня в голове этот образ сцепленных оленьих рогов. Там, наверху, вы найдете скелеты массивных зверей с рогами переплетенные, которые сражались слишком долго, продолжили спор спустя века после того, как бой должен был закончиться, были смертельно ослаблены, не могли разъединиться, умерли от голода вместе. Это великолепно и бессмысленно. Иракец - майор Карим Азиз, который преподает снайперскую стрельбу в Багдадском военном колледже. Он бы не знал, когда остановиться. Огастес Пик, на мой взгляд, обладает темпераментом охотника. Игрок никогда не уходит от последнего броска костей, охотник никогда не поворачивается спиной к цели. Это больше, чем мужество, это одержимость. Как раз перед тем, как спуститься, чтобы встретиться с вами, я поговорил со своими уважаемыми американскими коллегами в Incerlik, чтобы узнать последние новости. Нет ни слова о том, что Пик пересек линию прекращения огня… Давайте смешаем метафоры. Игроки, вероятно, заблокировали рога.’


‘Тебе понравился Пик?’ Тихо спросил Уиллет.


"Я говорил, что знал его?" Я не слышал, как я это сказал.’


‘Вы знали его, потому что встречались с ним, и вы, должно быть, поощряли его’.


Окурок сигареты был выброшен. Пачка была извлечена из кармана, была зажжена еще одна сигарета. Пакет был умело брошен в мусорное ведро рядом со скамейкой.


Джордж встал.


‘Мой совет, молодой человек, научись ходить, прежде чем пытаться бежать’.


‘Вы поощряли его, и вы, возможно, помогли убить его’.


"Так приятно было познакомиться с тобой, Кэрол. Тебе следует кое-что запомнить, Кен. Политика - наш бог. Если маленькие люди, глупые людишки, собьются с безопасного пути и попадут на территорию политики, их будут эксплуатировать. Политика - это долгая игра. Эта игра началась совсем недавно, но если у нас уже есть мученик и миф, то она началась многообещающе. Доброе утро.’


Когда наступил рассвет, оба мужчины – слишком уставшие, чтобы видеть сны – уснули. Между ними была река и широкий камень, на котором лежало тело мальчика.


Глава девятнадцатая


Резко, внезапно, сон без сновидений закончился.


Гас проснулся. Он дернулся, моргнул и ничего не понял. Он был завернут в серо-белый саван.


На мгновение, не задумываясь, он замахал руками на простыню, бил по ней, потому что она, казалось, душила его, и не мог сдвинуть ее. Его кулаки ударили по простыне, были поглощены, и она придавила его.


Он откинулся назад.


Он сильно вытер глаза. Простыня была прикреплена чуть ниже его ног и чуть выше головы, и воспоминание о том, где он был, что он сделал, вернулось к нему.


Дождь прекратился. Наступила тишина. Над ним сгустилась туча, но гром продолжал греметь. Сон не дал ему отдыха. Вместе с пониманием того, что облако над долиной накрыло его, пришли усталость, медленные, ноющие боли и голод.


В тот момент, поскольку он потерял контроль над эмоциями, он мог бы собрать свое снаряжение и винтовку и, используя облако в качестве защиты, уползти вверх по склону к скрытому хребту. Он мог оставить все это позади и отправиться в путешествие к границе, в аэропорт или на стоянку грузовиков.


Гас думал, что он был благословлен.


В сумятице своих мыслей, когда остатки сна были отодвинуты в сторону, он осознал ценность облака, которое плотно сидело на нем. Лица и голоса проносились в его сознании, соревнуясь за внимание. Каждый из них давал ему возможность, и для Гаса Пика больше не было возможности собрать снаряжение и винтовку и взобраться на вершину склона.


Он пробормотал: "Я благословлен, потому что я здесь и потому что вы, сэр, последовали за мной. Нет ненависти, нет политических лозунгов, нет багажа недоверия. Я не знаю, как называется ваше стрельбище, я не знаю, куда вы ходите, чтобы сразиться с противниками и стихиями. Мой диапазон ограничен. Летом это может быть довольно приятное место – птицы, цветы, хороший свет - и это может быть адское место зимой, поверьте мне, ветер, дождь и плоская, мертвая пустота вплоть до задниц и V-Bulls. Спасибо, что следишь за мной, потому что я как на колючем пуху и бью за серебряную ложку, а ты на своем полигоне и бьешься за любой приз, который важен для тебя, и для нас обоих это реально. Ты мог бы уйти от меня, я мог бы уйти от тебя, и мы оба остались бы с опустошенными жизнями. Вы понимаете меня, сэр, я говорю разумно? Никто другой не поймет меня или тебя, но, в таком случае, я не думаю, что кто-то из нас стал бы просить их об этом. Мы благословлены, мы можем только использовать благословение. Я бы хотел встретиться с тобой и поговорить с тобой, но...’


Он не мог расслышать бессвязных слов, которые тот бормотал. Возможно, это была усталость, боль или голод, но он чувствовал себя, в некоторой степени, лучше и более удовлетворенным после разговора. Он думал, что те другие голоса – с кухни, с фабрики, с общего поля, в палаточном лагере, в офисе, на скамейке запасных – поняли бы, что он сказал, и почему.


Благословенный…


Он встряхнулся, очистил свой разум от плевел. Выступление было закончено. Он был благословлен, потому что плотность облака, висящего над долиной, дала ему время.


Там, где он лежал, было редкое укрытие из коротких, сломанных ветром кустов с первыми бутонами черники и камнем, который прикрывал его плечи и примятый безжизненный папоротник.


Это было удобное место для огневой позиции. Он почувствовал на лице пронзительное дыхание ветра: он должен использовать свое время, потому что скоро ветер унесет облачный покров, и он сможет увидеть, что лежит перед ним. Он порылся в рюкзаке в поисках патронов "Грин Спот", достал два из оберточной бумаги, в которую они были завернуты по отдельности, чтобы не было шума от царапанья. Магазин в винтовке был уже заряжен, пять патронов, и он не верил, что у него будет возможность выстрелить больше одного. Он отполировал два патрона так, чтобы цельнометаллические оболочки блестели, отражали свет, когда облако рассеется. У него не было ни бечевки, ни бинтов, поэтому он размотал полотенце со ствола и рабочих частей винтовки, сделал в нем надрезы своим перочинным ножом на концах, затем оторвал узкие полоски истрепавшегося хлопка. Он связал их вместе. Из-за тонкости полосок хлопчатобумажная веревка, которую он сделал, не выдержала бы веса и лопнула бы при сильном натяжении, но она была бы достаточной прочности для его цели. Он хотел бы, чтобы это продолжалось дольше, но это было не возможно. Он привязал один конец тонкой веревки к плечевому ремню рюкзака и проверил узел легким рывком. Рюкзак вздрогнул от легкого движения.


Он был удовлетворен. Его рука снова опустилась в рюкзак и достала шерстяную лыжную шапочку цвета хаки, и перочинным ножом отрезала еще несколько стеблей кустов черники, вплетая их между швами.


Он поставил рюкзак наполовину за камень и замаскировал его листьями папоротника. Он положил сверху два патрона "Грин Спот", а за ними положил камень размером со свою ладонь. Поверх камня он положил шерстяную шляпу.


Он отполз, расплачиваясь веревкой для полотенца, пряча ее под другими кусками папоротника. Он использовал ползание боком, которое они показали ему на пустоши и назвали ползанием "слизняком’, так что след был минимальным. Когда он расплатился за веревку для полотенца, он был примерно в двадцати футах от рюкзака. Он был на плоском выступе из поломанного папоротника, без камней или кустарника, без серьезного укрытия.


Гас не мог сказать, как долго у него будет защита облака. Он работал с контролируемой скоростью, но не в панике, чтобы схватить папоротник, вырвать его и сделать из него одеяло на своих ботинках, ногах, теле и голове, а также на винтовке, прицеле и стволе. Затем он накинул мешковинную сетку на яркий объектив прицела.


Он остановился, подождал ветра и задался вопросом, что делает его противник.


Благодаря терпению майор Карим Азиз научился удерживать настоящее вечно, за счет прошлого и будущего. Терпение было основано, как будто вмуровано в бетон, на уверенности.


Он проспал три часа. Он проснулся и сразу почувствовал себя бодрым и живым. Место его упокоения, выбранное в кромешной тьме, находилось под плоской каменной плитой, которая выступала над небольшой порослью травы, которая, в свою очередь, уступала место защищенным охристым листьям папоротника. Если бы он подумал о прошлом или будущем, он бы спустился по склону, сквозь облачный покров, и поднялся по дальней стороне в безопасное место.


Он терпеливо наблюдал за стеной светлеющего серого тумана, которая была вокруг него, пока, незаметно, она не начала распадаться. Он был уверен в себе и в человеке, которого считал другом, и в своей собаке.


Облако над его глазами начало рассеиваться.


Сначала были более светлые точки, затем голубые острова, затем первый проблеск солнца. Облако сослужило ему хорошую службу, удовлетворило его. Это заслонило рано встающее солнце, которое должно было выглянуть из-за хребта на дальней стороне долины и осветить его. Ранним утром он смотрел бы на солнце, и его сторона долины была бы освещена. Это было бы точкой максимальной опасности, когда сила солнечного света отразилась на цвете его лица, проникнув под каменную плиту, повредив линзу его оптического прицела. Позже, когда облачный покров рассеялся и солнце стояло выше, каменная плита отбрасывала глубокую тень на него и его винтовку. Намного позже, ближе к концу дня, солнце окажется позади него, и его сила упадет на дальний склон. Затем он будет искать мужчину, его друга… Это было настоящим, а все остальное было забыто.


Когда солнце упало на него сквозь разрывы облаков, он забился как можно дальше в углубление под каменной плитой, и его рука мягко, нежнейшим образом взъерошила шерсть на собачьем горле. Его приготовления были сделаны, и он не сомневался, что этот человек, его друг и противник, остался.


По мере того, как облако рассеивалось, уносимое ветром, перед ним открывалась панорама долины. Там были овраги из темных скал с серебряными лентами воды от ночного дождя; разбросанные деревья, заросли диких фруктовых кустарников, небольшие участки дрока, папоротника и вереска усеивали каменистую землю. Там были разбросанные камни, открытые каменные осыпи и участки травы. Это была хорошая местность для него и для его друга. Он смотрел на ковер облаков, который заполнял дно долины, где их рассеивание будет самым медленным, используя свой бинокль с надетой на него хлопчатобумажной сеткой. Он думал, что меньший человек, чем он, взглянул бы на открывшийся простор и затаил сомнения.


Он не хотел бы выпускать единственную пулю, находящуюся наготове в казеннике Драгунова, пока солнце не окажется у него за спиной, играя на склоне напротив, но он уже сделал необходимые приготовления к этому моменту, до которого оставалось еще много часов. Его терпение помогло бы ему пережить ожидание. Он лежал на животе, и его голова была за оптическим прицелом, его тело изогнулось так, что ноги могли находиться под плитой. Он провел бы сотни минут в таком положении, без еды, без воды и без сна. Он чувствовал себя настолько комфортно, насколько мог, изучая местность на дальняя сторона долины. У него была симметричная форма. Он подсчитал, что два хребта, ограничивающих долину, находились на расстоянии 1300 метров друг от друга. Затем оба резко упали, прежде чем выровняться до более плавного наклона, который в каждом случае, на своем пределе, почти превратился в ровное плато. Лежа на боку, глядя поверх облачного дна, он был близко к краю этого плато. Он подсчитал, что его передний край на дальней стороне, выровненный и усеянный деревьями, редкими выступающими камнями, кустарником и примятым непогодой папоротником, находился в 700 метрах от его позиции. Ниже выступа, откуда он смотрел и куда он смотрел, были отвесные скалы, которые уходили в облако, осыпавшиеся камни и редкие тропинки, где животные или пастухи оставили ненадежные следы. Теперь в облачном дне внизу появились трещины, и он мог более отчетливо слышать плеск водяного потока среди камней. Прямо перед ним была извилистая тропа, которая вела вверх, через плато, а затем к дальнему гребню, во всех отношениях похожая на ту, что была на его стороне, вниз по которой его вела собака, прежде чем он свернул и оступился в углублении под плитой.


Уголком рта он прошептал собаке: ‘Ты должен быть очень сильным и очень терпеливым, но я думаю, что мой друг там. В этой жизни ничего нельзя гарантировать, но я не думаю, что мужчина, мой друг, убежал бы от меня. Меня беспокоит пострадавший, которого он нес, и его желание найти помощь для детского гида, но он очень устал. Он пронес ребенка, который, должно быть, был ему дорог, на большое расстояние – я бы не смог этого сделать, – но я не могу поверить, что у него хватило бы сил за то время, которое было в его распоряжении, чтобы поднять пострадавшего на первый трудный подъем, затем через плато полегче, затем на второй подъем. Но, что более важно, я не думаю, что такой человек упустил бы шанс встретиться со мной лицом к лицу. Мы одинокие люди – я смеюсь, когда говорю это, мы также обладаем большим высокомерием – и мы ждем того дня, когда сможем противостоять равному.


Что еще есть в этой жизни, кроме как принять вызов, который предлагается? Я не думаю, что он обманул меня.’


Он передал собаке печенье, последнее и влажное со дна рюкзака, и извинился, что не захватил для нее еще еды.


Луч солнечного света прорвал завесу тумана под ним.


Он увидел тело, распростертое на широком гладком камне, вокруг которого струилась вздувшаяся река.


Высоко на плече было темное пятно. Оно лежало там с достоинством, и он увидел в бинокль, что глаза были закрыты, а руки покоились по бокам, и ему показалось, что молодое лицо обрело покой, боль ушла.


Тело было там, где он гарантированно мог его увидеть. Солнце сверкнуло, разрушив туман. Он не был обманут. Он не сомневался в этом человеке, своем друге.


Очень осторожно, заботясь о том, чтобы не делать резких движений, майор Карим Азиз начал сканировать крутые склоны и плато по ту сторону долины, над телом.


‘О, кстати – я должна была сказать вам сегодня утром, просто не успела – прошлой ночью на мою голосовую почту пришло сообщение о моем увольнении’, - сказала мисс Мэннинг. ‘Все дни вместо того, что мне причитается, две недели – слава Богу’.


‘Что ты собираешься с этим делать?’ Уиллет оторвал взгляд от консоли, которую он только что включил.


‘Я должен навестить свою мать, у нее был небольшой бронхит, и я подумал о недельном отдыхе на солнце, на Тенерифе или ...’


‘Это было бы здорово", - тяжело сказал он. Он указал на экран. ‘Что мне с этим делать?’


‘Захлопнись и займись другими делами. Насколько я могу видеть, все закончено – послушай, было приятно работать с тобой, но больше не на кого смотреть. Мы сделали то, о чем нас просили.’


Уиллет холодно сказал: "Я не думаю, что здесь осталось с кем повидаться’.


‘Такого рода бизнес всегда заканчивается хныканьем. Мне это нравится не больше, чем тебе, но так оно и есть. Может быть, мы еще встретимся.’


Уиллет пристально посмотрел ей в лицо. ‘Он жертва. Неужели ничего не будет сделано с людьми, которые использовали его?’


‘Не стоит так думать", - сказала она. ‘Они всегда забыты, всегда спрятаны, всегда защищены, эти люди’.


‘Жертва, ради всего святого...’


Она мгновение неловко ерзала, затем сказала: ‘Я не сдаю карты. Было приятно познакомиться с тобой. Мой совет, подразумеваемый любезно, напечатайте это, передайте это и начните с чего-нибудь другого.’


‘Он заслуживает большего...’


Она закрыла за собой дверь с твердостью окончательности.


Его пальцы застучали по клавиатуре.


ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК


9. (Выводы после интервью с Джорджем – (личность неизвестна),


СЕСТРЕНКА


Переход по Воксхолл-Бридж, проводимый Селфом и мисс Мэннинг, стенограмма прилагается.)


ЖЕРТВА: AHP, по моему мнению, была объектом манипуляций SIS. Человек ограниченного интеллекта и скудного опыта, он был воодушевлен поездкой в северный Ирак и участием в безрассудной схеме, в которой другие, более могущественные силы могли победить, а он, скорее всего, проиграл бы.


ВИНОВАТ: Там был след из открытых дверей. SIS была в центре программы, направленной на обман AHP. След и прямая ответственность за него ведут к SIS. Они и многие другие должны взять на себя ответственность за крайнюю шаткость положения AHP.


КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: По целому ряду причин AHP было разрешено отправиться в северный Ирак с ‘ничтожно малыми’ шансами на выживание, чтобы продвигать вопросы политики правительства. Он был невиновен. Его неизбежная судьба - это вопрос общественного скандала.


ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАВЕРШЕНО


Раздраженно и нетерпеливо он запустил файл в поисках номера. Когда он набрал номер и на звонок ответили, Уиллету пришлось ждать целых четыре минуты, пока учительницу младших классов Мэг подвели к телефону в кабинете директрисы.


Он выпалил с придыханием: ‘Это Уиллет, я встретил вас тем позорным ранним утром, когда мы ворвались в дом мистера Пика. Вы должны знать, что в настоящее время он находится в северном Ираке, преследуемый силами преследования иракской армии. Многие виноваты в его ситуации, но вы также должны знать, что вы один из немногих, кто ни в чем не виноват. Прошу прощения, что побеспокоил вас… Это не твоя вина, но теперь все в руках богов.’


Наступила потрясенная, ошеломленная тишина, затем телефон отключился.


Сначала он разберется с теми, кто ни в чем не виноват. Он набрал номер дома священника, построенного в сельской местности под старыми деревьями, но трубку не брали. Затем он набрал номер современного бунгало за домом викария и услышал слабый, старческий голос.


‘ Командир крыла Пик? Это Уиллет, из Министерства обороны – я пришел повидаться с мисс Мэннинг из Службы безопасности. Я должен сказать вам, что у меня очень плохое представление о пожилых мужчинах, отправляющих молодых на смерть. Ваш внук где-то, в этот момент, в тылу иракцев, и за ним охотятся как за собакой – из-за вас. Ты внушил ему эту вздорную историю о твоей “дружбе” с Хойшаром, курдом. Вы внедрили это, как бактерии, в его организм. Вы вернули его туда десять лет назад и еще больше заразили его. Вы передали ему письмо, которое, вероятно, убило его. Вы, из-за вашего прошлого в Хаббании и в курдском регионе, имели случайные контакты с Секретной разведывательной службой, и я полагаю, что вы проинформировали их об этом письме. Вы приводите этот процесс в движение. Там, где двери должны были быть заперты перед лицом вашего внука, они были открыты, и его путешествие стало возможным. То, чего ты не смог достичь сам, ты отправил сделать кого-то другого. Я надеюсь, ты сможешь жить с этим, с тем, что ты сделал со своей собственной кровью. Всего хорошего, командир крыла.’


Линия войск расположилась на ночь небольшими группировками и выдержала шторм.


На рассвете они попали в облако, и им пришлось ждать, пока оно рассеется.


Линия снова сформировалась и продолжила движение. Они достигли гребня и увидели тело. Офицер по радио доложил Пятой армии в Киркуке, что, за исключением следов ботинок в грязи на вершине хребта, не было никаких признаков иностранного снайпера или майора Карима Азиза, и что долина под ним на беглый взгляд казалась пустой


... за исключением тела. Офицер сказал, что тело сбило его с толку: оно было не брошено, не выброшено, а разложено так, как если бы это был знак или символ, который он не понимал.


Солдаты вокруг офицера присели на корточки и начали есть свои пайки.


Он лег поперек линии, которую они заняли.


У них были красно-коричневые тела, и они были в два раза больше тех, кого Гас знал по дому.


Каждый из них, каждый из тысяч, обнаружил, что он преграждает им путь, заполз на его тело, затем отвлекся в поисках его плоти и укусил его. Все до единого маленькие ублюдки яростно укусили его. У них были клыки и яд, и они прокусили его лодыжки и кожу на талии, и были под костюмом Джилли. Они нашли кожу на его горле и лице, и они кусали его руки.


Укусы, инъекции яда были по всему его телу, вызывая зуд и боль.


В любом другом месте он бы сделал паузу, не наводя прицел на цель, и отправил бы маленьких ублюдков в небытие. Он не мог пошевелиться. Он не мог прихлопнуть их и не мог почесать раны, которые они ему оставили. Когда он перевел взгляд вправо, он увидел, что они приближаются к нему длинной, бесконечной вереницей.


Возможно, прошло полчаса, пока муравьи пересекли его и поползли по винтовке, а после них настала очередь мух.


Солнце стояло высоко и опустило дымку над долиной, когда вслед за муравьями прилетели мухи. Чтобы привлечь их, был бы его пот, и свежие раны от прыщей с кровью, и моча, которую он натек на брюки. Они летели по его рукам и лицу, зависали перед его моргающими глазами, проникали под сетку для лица, в ноздри и в уши. Мухи нанесли больше ран и пролили больше крови. За ними были существа размером с клеща из черничных кустов, затем пауки из папоротника окружили его и пировали.


Он вспомнил пузырь. Внутри него, где никогда не шел дождь и не было слишком жарко, где никогда не дул ветер, не было ни муравьиных столбов, ни мух, ни клещей, ни чертовых пауков. Он представил, что находится внутри комфорта пузыря.


Солнце в зените, с его дымкой, казалось, выжигало пар со дна долины.


Его глаза устали от долгих часов поиска в оптическом прицеле. Победит тот, чей взгляд продержится дольше всех. Было трудно разглядеть детали на дне долины сквозь дымку пара, и иногда тело мальчика было уменьшено до размытых очертаний. Также трудно окинуть взглядом долину и определить отдельные камни, конкретные кусты и изолированные скопления растительности, которые создавали укрытие.


Он сильно зевнул, и это разрушило стенки пузыря. Он снова зевнул, затем выругался про себя. Иракец должен был находиться на плато через долину на своем уровне, а не на более крутых склонах выше, потому что там радиус действия был бы слишком велик, и не среди скал внизу, потому что там укрытие было бы труднее использовать. Он искал и не мог найти, и он знал, что должен дать отдых глазам, но он не осмеливался. Он искал свет на металле или чистую линию там, где должна быть только сломанная.


Когда солнце опускалось, заходило, тогда дымка над долиной исчезала. Свет попадал бы в его усталые глаза, и пологий склон его плато был бы ясно освещен человеку на дальней стороне. Он должен был верить, что внутри пузыря его глаза не устанут, иначе он проиграл бы.


Он услышал карканье ворон над ним, высоко над дном долины, когда они кружили над гладким камнем, на который он положил тело.


Были ли у них сомнения, у людей, о которых он читал и с которыми, как он верил, он шел рядом?


Азиз знал имена некоторых, с кем, как он считал, он шел, но некоторые были ему неизвестны, за исключением репутации того, чего они достигли. Было тревожно, что у него были сомнения, которые терзали его терпение… Был американский морской пехотинец, который подтвердил факт убийства на расстоянии 1290 метров через реку в Хюэ; и другой морской пехотинец с известной картой дальности стрельбы, который попал с расстояния 1150 метров, засвидетельствованного и записанного его офицером, в Центральном нагорье Вьетнама; и был Карлос Хэткок, которому потребовалось семьдесят два часа, чтобы продвинуться всего на один километр, а затем он убил генерала северо-вьетнамской армии с дистанции 650 метров. Он знал их истории, но не знал, питали ли они сомнения в тот момент, когда нажимали на спусковой крючок.


Выдержала ли винтовка ноль? Он лежал под выступом плиты, и беспокойство терзало его. Винтовка Драгунова с телескопическим прицелом PSO-1 держала ноль прошлым вечером, когда он стрелял в мужчину и попал в мальчика, но сомнения остались, потому что он помнил каждое спотыкание ночью и каждый толчок винтовки. Он пытался защитить его, потому что винтовка была его жизнью, но он не был уверен, что ему это удалось. Прицел казался прочным на прикладе, но если бы он сместился на полмиллиметра, он промахнулся бы и проиграл, и он не пошел бы с великими людьми.


Его разум метался дальше, отсеивая сомнения. Он увяз в трясине; грязь облепила его, он почистил винтовку снаружи и внутренние части казенной части. Что, если бы в нарезах ствола было пятнышко грязи? Раунд пошел бы высоко, или низко, или широко, и он проиграл бы.


Перед дулом ствола он расчистил небольшой участок от папоротниковых листьев, чтобы у него был четкий обзор вперед. По бокам он проредил папоротник. Что, если, когда он определит позицию своего друга, одиночная ветка заблокирует точный выстрел? Билли Синг, австралиец – и Азиз знал о нем из чтения в библиотеке Багдадского военного колледжа – убил 150 турок в Галлиполи. Он бы извивался от беспокойства, как бы его пуля не задела ни одной веточки, травинки или прутика. Ветка папоротника рядом с дулом, невидимая в прицел, отразила бы пулю, летящую со скоростью 830 метров в секунду, и он потерпел бы неудачу.


Он подумал о великих людях Гражданской войны в Америке – Вирджиниусе Хатчене, Трумэне Хэде и старине Тысяч Ярдов, который был охотником на бизонов, – и он поверил, что все они, в тайне, в своих лежачих позах, испытывали мучительные сомнения по поводу своего снаряжения. Он не знал бы ответа ни на одно из своих сомнений, и не знал бы, пойдет ли он когда-нибудь с великими людьми, пока не выстрелит.


Он услышал карканье ворон, и это его порадовало. Он наблюдал, как они кружат, и поблагодарил их за то, что они отвлекли его разум от сомнений, и он снова начал, сквозь знойный туман, обыскивать дальнюю стену долины и плато.


Раз в месяц Лев Рыбински проезжал на своем "Мерседесе" по извилистой каменной дорожке и привозил Айзеку Коэну ящик виски и сплетни на двенадцать бутылок, за что получал плату хрустящими новенькими долларовыми купюрами.


В тот полдень, вытирая голову носовым платком и пряча деньги в карман, он рассказал израильтянину о новых позициях боевиков пешмерга по ту сторону линии прекращения огня, и о том, что говорили на базаре в Эрбиле о повешении женщины в Киркуке, и о постельных разговорах казначея ага Бекира, о которых он узнал от шлюхи в клубе ООН в Сулеймании, и о ... но еврей, казалось, почти не слушал.


‘Ты помнишь, Рыбинский, снайпера, который был с ней?’


‘Я встретил его. Я поговорил с ним. Он сказал, что из Багдада за ним прислали большого снайпера. Я рассказал ему о дуэлях между снайперами в моем городе, Сталинграде.’


‘Ты полон дерьма, Рыбински’.


‘Как люди в городе смотрели дуэли, войны внутри войн, примитивные, и занимали места на трибунах и делали ставки… Он тоже убежал и бросил ее? Я не слышал о нем с тех пор, как ее похитили.’


‘Я понял это из радиоперехватов – вам следует добраться туда самостоятельно’. Коэн подошел к карте на стене, воспользовался указкой и обозначил шестизначную цифру. ‘Вот где они, на дуэли’.


‘У него не было опыта’.


‘Тогда тебе следует поставить на иракца’.


‘Я рассказал ему о Зайцеве и Конингсе в Сталинграде, о том, как они наблюдали друг за другом, выслеживали друг друга. У Зайцева был опыт, как и у иракца.’


‘Я даю тебе пятьдесят долларов, Рыбински, два к одному против того, что иракец сегодня спит с Богом’.


Они пожали друг другу руки, Рыбинский записал ориентировочную сетку и поспешил к своей машине.


Командиру Юсуфу принесли расшифровку радиосигнала с линии прекращения огня.


‘Где находится это место?’


Ему показали это на карте, пальцем тыча в область дикой природы. Он задумался, пристально вглядываясь в резкие завитки контуров и заштрихованные пустые пространства без обозначенных дорог. Он был человеком улиц, зданий, ресторанов, широких плацдармов, тюремных дворов и камер, и он не был знаком с таким местом.


‘Как этого можно достичь?’


Лев Рыбинский нашел Сару в клинике, которую она проводила каждую неделю в здании школы в Тактаке, и протолкался мимо очереди ожидающих беременных женщин. Он выгнал пациентку с кушетки и проигнорировал ее протест.


Он рассказал Саре, зачем пришел.


Ее лицо расширилось от изумления.


‘Я не только даю вам морфий и пенициллин, я даю вам спорт’.


‘Ты болен, Рыбински, чертовски болен и извращен’.


Но она записала ссылку на карте, закрыла клинику на день и выбежала на солнечный свет к своему пикапу. *** ‘Это Дэвис и сыновья, транспортная компания? Я хотел бы поговорить с мистером Рэем Дэвисом - это Уиллет, министерство обороны.’ Он подождал, прислушался к дребезжащей музыке по телефону, затем услышал голос. Уиллет резко сказал: ‘Я хотел бы поздравить вас, мистер Дэвис, потому что вы, черт возьми, почти одурачили меня. Я думал, ты просто глупый. Теперь я знаю лучше. Я предполагаю, что, поскольку грузовики курсируют по всей Европе, вы довольно часто выполняете небольшую курьерскую работу для сотрудников разведки. Я предполагаю, что вам звонили до того, как Гас Пик сказал, что хочет поехать в Турцию, и рассказал эту нелепую историю о необходимости лучше разобраться в проблемах водителей. Вы предоставили грузовик с потайным отделением, где винтовку можно было спрятать от иностранной таможни. В определенной степени вы несете ответственность за нынешнюю ситуацию мистера Пика – он потерялся в северном Ираке, за ним гонится половина их регулярной армии. Молодец. Мое предложение: разместите в торговых журналах объявление о новом менеджере по транспорту, потому что он вам понадобится. Уиллет сделал паузу, выслушал вопрос с другого конца провода. ‘Почему ты несешь ответственность? Вместо того чтобы открывать дверь, ты мог бы захлопнуть ее перед ним и спасти ему жизнь. Вы втирались в доверие в надежде на будущую услугу – вероятно, закрывали глаза на очередную из ваших сомнительных поставок. Всего хорошего.’


Он с силой швырнул трубку, и его рука задрожала. Затем он снова порылся в файле в поисках номера.


‘Мистер Робинс, пожалуйста. Это Уиллет из MoD. Нет, это не срочно, это не вопрос жизни и смерти – то время прошло...’ Ему сказали, что мистер Робинс недоступен, потому что он был по делам в Америке. Он не оставил сообщения и безвольно положил трубку. Если бы соединение было установлено, он бы сказал: ‘Мистер Робинс, рад с вами поговорить. Я подумал, что вы хотели бы знать, что в отчете, который я пишу о поездке мистера Пика в северный Ирак и о том, что, как мы полагаем, приведет к его последующей смерти там, я возлагаю на вас частичную ответственность. У меня есть основания предполагать, что SIS сказала вам оказать посильную помощь Пику. Конечно, вы не возражали – безликий ублюдок сообщил вам, что теперь представилась возможность получить боевой опыт Green Role для вашей винтовки Lapua Magnum калибра. 338 в то время, когда она все еще находится в стадии испытаний. Какой ниспосланный небом шанс узнать, как эта чертова штука выдерживает боевые условия. Вы могли бы рассказать им в Форт–Брэгге, или Ливенворте, или Беннинге, или Квонтико, и в Уорминстере, и в Лимпстоуне обо всех проверенных качествах этой чертовой винтовки - хорошо для старого экспортного бизнеса, да? Прямо сейчас его положение в тылу довольно отчаянное. Продажа или возврат, не так ли? Я не думаю, что это будет возвращено – такой кровавый позор.’ Он хотел бы это сказать.


‘Какое мне до этого дело?’


‘Ради Бога, это было бы все равно что стоять рядом с ним’.


Джо Дентон стоял на коленях на минном поле спиной к ней. Она прокричала ему с дороги то, что сказал ей русский. Линия V69, где он работал, была особенно сложной, потому что они были разбросаны по оврагу, и с годами их покрыл осадок. Это было слишком сложное место для местных мужчин, даже для тех, кого он обучал. Он заботился о себе и думал, что ему не нужен эмоциональный багаж.


‘Если бы ты использовала свои глаза, Сара, ты бы увидела, что у меня здесь есть работа’.


‘Пожалуйста, Джо, это важно для меня - и я думаю, что это важно для него’.


Он выругался себе под нос, заставил себя подняться, собрал свои зонды, лопату и рулон белой ленты и пошел обратно по расчищенной дорожке. Она показала ему карту и дала ему привязанные к сетке цифры. Он забрался на пассажирское сиденье и спланировал маршрут.


Тяжелое дыхание собаки было хуже. Сам Азиз, даже в жару, когда солнце стояло высоко, мог бороться с жаждой и терпеть пересохшее горло и боль в желудке.


У него не было воды для собаки. Даже если бы у него была вода в бутылке, если бы он не забыл наполнить ее из луж или стремительных потоков ночью, он не смог бы достать ее из своего рюкзака, потому что это создало бы слишком большой беспорядок. Мягкими движениями руки, нажимающей на спусковой крючок, он попытался завести руку за спину, чтобы успокоить рывки собаки, но его взгляд не отрывался от прицела, пока он отслеживал его по дальней стене долины.


Вороны были ниже в своем кружащемся полете. Теперь он обнаружил, что они появились в поле зрения, и иногда он позволял им вести его по легким медленным дугам. Когда он следовал за ними, разгребая землю, по которой они летели, он был более расслабленным, его глаза меньше уставали.


Но вороны, осторожные и дикие, были опасны для него. Вороны, с их подозрительностью и острым, как игла, зрением, летели вровень с каменной плитой на краю плато. Если бы они увидели, что он двигается, они бы отвернулись. Если бы они заметили, что его голова движется или его тело поворачивается, они бы прокричали свое предупреждение. Они были его врагом и его союзником.


‘Друг мой, как у тебя дела? Как обстоит дело с голодом и скованностью? С тобой все в порядке, мой друг, или ты страдаешь? Если ты пошевелишься, вороны увидят тебя, если они увидят тебя, я тебя увижу


... но для нас двоих это одно и то же. Моя собака страдает больше, чем я, и я не могу сказать ей, что ее страдания ненадолго.’


Перед Азизом, где он расчистил папоротник, был небольшой участок тени, отбрасываемой каменной плитой. Тень добралась, теперь, до дульного тормоза, который уменьшил характер вспышки при стрельбе. Когда солнце опустилось позади него, когда его свет с силой осветил дальнюю стену долины, когда он осветил расчищенное пространство перед тормозом, тогда он мог отпустить собаку, чтобы она скатилась по тропинке и напилась из ручья на дне долины. Затем он мог бы приступить к своей работе. Если он хотел победить и заслужить право гулять с великими людьми, то собака была ключом.


Азиз успокаивал собаку и наблюдал, как вороны снижаются.


Он клюнул червяка, промокшего, безжизненного, утонувшего в грязи.


Птица важно расхаживала перед Гасом, держа червяка в клюве, и проглатывала его.


Он наблюдал за дрейфующим наклоном солнца, и в его оптическом прицеле теперь были видны небольшие тени перед скалами на дальней стороне долины и перед кустами. Преимущество переходило к человеку на другой стороне долины по мере того, как рассеивалась пелена жары.


Гас знал, почему вороны летели ниже, но он мог выбросить это из головы и массу мух, которые кружились вокруг него. Муравьи изменили направление своего движения и вернулись к нему, жадно ища плоть, чтобы укусить. Кто-то забрался к нему в носки, спустился по щиколотке ботинка, нашел открытый пузырь, прикусил его зубами и своим ядом. Он мог бы отмахнуться от этой боли и этого грубого раздражения, от затекшей боли в теле и урчания в животе, от вони мочи в штанах – но его напугала маленькая птичка.


Инструкторы, которые были с ним на Пустоши, а затем сидели с ним в баре паба, сказали, что следует избегать всех диких животных, но птиц прежде всего. На Первой мировой войне был снайпер, австралиец - и даже восемьдесят с лишним лет спустя инструкторы, казалось, знали эту историю наизусть, разыскивая своего турецкого противника на поле спелого ячменя. Для Гаса было необычно, что их истории были старыми, как будто прошлая история имела отношение к сегодняшнему настоящему… Снайпер, так медленно и так осторожно пробиравшийся сквозь ячмень, увидел жаворонка. Не было никакой паники по поводу маленькой птички, когда она полетела за едой и вернулась в одну точку поля. На смертельной охоте австралийца потянуло к птице, и он подошел достаточно близко, чтобы увидеть ее гнездо и птенцов, которых она кормила. Рядом с гнездом, так тихо, чтобы не потревожить птицу и не отправить ее щебетать прочь, был профиль лица врага. Австралиец убил турка одним выстрелом и не испытывал никаких угрызений совести, только ‘горячую гордость’. Жаворонок сделал убийство возможным, привлек внимание снайпера к цели.


Птица закончила свой пир на червяке.


Он сделал пируэт на своих тонких ножках, затем повернулся назад, чтобы почистить клювом перья на крыльях, затем подпрыгнул.


Птица была размером с воробьев, малиновок, зябликов и синиц, для которых его мать добавляла семечки, орехи, сало. У него были яркие цвета и пронзительный призыв. Новое место птицы находилось на мушке винтовки. Он был напуган, потому что не знал, потянется ли человек, вглядывающийся в десятикратный оптический прицел на расстоянии сотен ярдов, за этими яркими цветами, как это было с австралийцем, к человеку, вглядывающемуся в десятикратное увеличение.


Его выживание, и он знал это, зависело от мелочей. С новой, более жесткой интенсивностью он снова начал поиск воображаемых квадратов, которые его разум нарисовал по ширине долины.


Вороны были ниже, солнце сильнее било в лицо, и конец веревки для полотенец был близко к его руке.


Это было бы скоро.


Глава двадцатая


Это был пейзаж без жалости, место, слишком бесплодное для цивилизации, известной наблюдателям, которые пробирались к своим позициям на возвышенности над долиной. Слишком удаленная местность для поселений, слишком неподатливая для возделывания, слишком заболоченная, каменистая или крутая для травы, необходимой для выпаса животных. Но каждый из них, придя к своим точкам зрения, распознал дикое, холодное великолепие.


Пока они медленно спускались, вороны все еще опасались угощения, предложенного им, но набирались храбрости, когда их тени скользили по каменной плите и лежащему на ней телу.


На одной стороне долины, лицом к наблюдателям, тени удлинялись и были темнее. На противоположной стороне, где другие наблюдатели искали цель, чтобы привлечь их внимание, заходящий солнечный свет лишил землю укрытия.


Никто из наблюдателей не верил, что им придется долго ждать.


Притворный жар давно прошел, когда Азиз, неустанно и безжалостно, осматривал дальний склон, сосредоточившись на плато.


Его удивило, что он еще не видел этого человека. Он знал, что его собственной выносливости не хватит на еще одну ночь и на еще один день, что он должен форсировать события ближе к вечеру, пока свет дает ему преимущество. Навык собаки не продержался бы без еды еще одну ночь, как и он сам. Он размышлял о том, что близко время, когда он должен испытать свою удачу и свое состояние. И он также размышлял об основных условиях работы контрснайпера. Слова, которые он произнес в лекционном зале Багдадского военного колледжа и на полигоне за городом, звучали в его голове. Упреждающее или повторное действие. Контрснайпер мог либо определить местонахождение своей цели и произвести первый выстрел в бою, либо он мог заманить противника на стрельбу по ложной цели, определить огневую позицию, а затем нанести ответный удар. Это была великая дилемма, но выбор был не за ним, потому что он не смог определить местонахождение цели, и решение должно быть форсированным.


Он взъерошил ошейник собаки. Дыхание было не таким сильным, теперь в полости под камнем было прохладнее. Его беспокоили усталость и голод. Если он не выстрелит в ближайшее время, он беспокоился, что его руки от усталости будут дрожать, а глаза затуманятся, и что – из–за голода - его концентрация ослабнет. Он тихо разговаривал сам с собой и с собакой, как будто это могло успокоить дрожь, рассеять туман и сохранить концентрацию. Он представил, что стоит за кафедрой в лекционном зале Багдадского военного колледжа, а перед ним выстроились студенты.


‘Это одинокий мир, и мир, где побеждают только сильнейшие. Это мир физического напряжения и психологического стресса. Это мир вендетты, населенный эксцентриками и одиночками, у которых, прежде всего, дух охотника, которые бросают вызов, от которого они не могут убежать.


‘Это мир, где время остановилось, где прошлое - это настоящее, а будущее не распознано. Более восьмидесяти лет назад танк впервые увидел бой, и за это время танк невероятно изменился в плане броневой защиты, мобильности, огневой мощи. С тех пор артиллерия развивалась и теперь полагается на лазерные прицелы, приборы ночного видения, которые выделяют цели, считающие себя невидимыми, и точность, обеспечиваемую компьютерным чипом. Но в моем мире, мире снайпера, мало что изменилось.


‘Я преклоняюсь перед эпохой моего искусства. У меня мягкая кожа, без доспехов. Мой оптический прицел, ствол моей винтовки и качество моих боеприпасов мало изменились за эти восемьдесят лет. Я не прячусь за достижениями технологии.


‘Я живу, потому что использую старое искусство полевой разведки и сокрытия, из-за терпения, которое я могу проявить, из-за моего мастерства.


‘Я принадлежу самому себе’.


В лекционном зале на него всегда смотрели пустые и озадаченные лица с приподнятых кресел.


Он сделает это за несколько минут, пришлет собаку, потому что заходящее солнце сделает это оптимальным временем для успеха.


Азиз смог разглядеть, когда он увеличил высоту на своем оптическом прицеле, прервав поиск на уровне плато, небольшую группу людей – мужчин и женщину в розовой блузке, – сидящих на дальнем гребне, за пределами досягаемости Драгунова. *** Он пытался, и безуспешно, контролировать беспорядок в своих мыслях.


Вид через объектив прицела, на камни, траву, склоны, тени, папоротник, кусты и выступающую каменную плиту, высветил лица. Пастух смотрел на мир вокруг него… Лейтенант остановился на солнце, когда он вышел из темноты бункера… Офицер направлялся на командный пункт… Но лица были мертвыми.


Он был ответственен. Был ли он злым? Психопат? Мог ли он укрыться за утешительным оправданием того, что он служил общему делу? Он не знал их. Он убивал людей, имен которых не знал. Было ли это неправильно? Не было никого, кто сказал бы ему, никто не дал бы ему ответа. Ни его дедушка, ни люди, которые помогли ему. Нет сообщения от старого доброго Джорджа, накурившегося до чертовой смерти. Никто не мог сказать Гасу Пику, поступил ли он неправильно, и он сам не знал.


Он увидел бледные черты Омара, а затем их заслонил от него взмах крыльев самых смелых ворон. Затем он увидел, как клюв поднимается и опускается на лицо, а другие подходили и дрались вокруг головы мальчика.


Он резко наклонил прицел, и вид распространился на стену долины и плато, вплоть до хребта за ними. Там были солдаты в боевой форме и невысокий, слегка сложенный мужчина в оливковой униформе, который стоял в стороне.


Он снова понял, что ему есть за что быть благодарным мальчику. Лица исчезли, и чувство вины за их смерть было отложено в сторону.


‘Давайте, сэр. Я думаю, что тебе больнее, чем мне… И ты путешествовал с репутацией, в то время как у меня есть только серебряные ложки. Я думаю, что репутация, должно быть, усложняет вам задачу. Поторопись, потому что скоро солнце попадет в мой объектив. Поторопите это...’


Рыбински взял сэндвичи и раздал их по кругу, но Сара посмотрела, как вороны набросились на тело, и отказалась. Джо поел и поделился своей бутылкой с водой с русским.


Рыбинский, между глотками, сказал: ‘Они здесь, я знаю это, потому что тело здесь. Тело - это перчатка вызова. У меня два к одному против иностранца из Моссада на холме, я готов принять другие ставки. Сара, я уравняю тебя с иракцем, я думаю, это справедливо. Чего ты хочешь, Джо, Августа или иракца? Шансы, которые я предлагаю, хороши. Моссад поставил пятьдесят американских долларов.’


‘Ты извращенец, Рыбински", - сказала Сара.


‘Я просто человек, который наслаждается развлечением. Джо?’


Джо на мгновение задумался, как будто взвешивал бланк. ‘Двадцать на иракца’.


Сара поморщилась. ‘Мне стыдно за себя и ты вызываешь у меня отвращение, но двадцать пять на нашего человека при двух к одному против, да?’


Их руки встретились; ставки были заключены.


Рыбинский нахмурился. "Что меня смущает, почему он здесь?" Почему иностранец здесь - для чего? Я здесь, чтобы зарабатывать деньги, Сара здесь, потому что у нее есть сострадание, и она может курить траву, Джо здесь, потому что его завышенная зарплата не облагается налогом, и он немного уменьшает вероятность того, что дети будут искалечены. Моссад на холме здесь, потому что Ирак - враг его страны. У всех нас есть веские причины для того, чтобы быть здесь, кроме него. Почему он здесь? Я не понимаю.’


Джо взял сэндвич и предложил ему воды. Он мрачно сказал, сглотнув: ‘Если кто-нибудь из вас увидит его, сделает жест, укажет, опознает или отвлечет его, я убью вас – своими собственными руками’.


Это был долгий путь для командира. Он путешествовал на машине по дороге с металлическим покрытием, затем на джипе по неровностям, затем пешком. То, что он отправился в путешествие, было свидетельством его нервной тревоги. Он осознал уязвимость своей собственной ситуации.


Человек был у него в руках, ускользнул у него из пальцев. Если бы человек сбежал от него, многие, кто ненавидел его, могли бы шептаться, что побегу способствовали. Многие, у кого были причины ненавидеть его, могли шептать, что лояльность режиму командующего Юсуфа должна быть поставлена под сомнение. Если бы его лояльность была проверена, его жизнь была бы под угрозой. Подозрения было достаточно для того, чтобы лишить жизни человека и членов его семьи. В своей крайней тревоге он подумал о мужчинах, обыскивающих комнату, забирающих вещи двух милых маленьких детей.


‘Кто победит?’


Возможно, офицер ненавидел его. Возможно – и он не знал этого – он допрашивал отца, брата, двоюродного брата или друга офицера и испытывал к нему отвращение.


‘Это не в наших руках", - тихо сказал офицер. ‘Это в руках Божьих’.


Он знал, где найдет его, и не был разочарован.


Уиллет увидел одинокую фигуру на скамейке запасных и струйку дыма, поднимающуюся от его лица. Он зашагал вперед, вдоль набережной, сквозь толпу, которая теснилась вокруг него и спешила к своим поездам и автобусам домой.


Он думал, что тем, что он сделал в тот день, был обязан Огастесу Хендерсону Пику. Он позвонил тем людям, которые помогали Пику, и рассказал им, где он был и почему они, по всей вероятности, ответственны за его смерть.


Сигарета была выброшена; была зажжена другая.


‘Ах, телефонный фанатик – человек с совестью. Я слышал, чем ты занимался.’


‘Я пришел, потому что хотел, чтобы вы знали, что я презираю вас’.


‘Это банально’.


‘Послушай меня – он был порядочным и благородным. Возможно, он был незрелым и плохо подготовленным, но он не заслужил открытых дверей, которые убьют его ни за что.’


‘Банально и романтично’.


‘Его послали на верную смерть, и ты знал, что так все и закончится", - рявкнул Уиллет.


"Я думаю, находясь в твоей маленькой армейской оболочке, ты на удивление мало узнал о человеческой природе’.


‘Я знаю об эксплуатации и манипулировании’.


На его лице была легкая улыбка, улыбка пожилого человека, вынужденного объяснять очевидное подростку. ‘Выслушай меня. Мы имеем дело с товаром для взрослых мужчин, которые делают свой собственный выбор. По всему миру, в самых темных уголках, в любой день недели, есть сотня таких людей, как Пик. Они работают на агентства по оказанию помощи, они бизнесмены, туристы, журналисты, ученые, кто угодно. Они бродят вокруг, и если они возвращаются, их допрашивают. Они добровольцы. Мы не няньки, а он не жертва. Он взрослый, и он благодарен мне – не то чтобы он знал об этом, – потому что я дал ему шанс на личную самореализацию.’


Усталая усмешка, и сигарета была брошена в сторону стаи голубей.


‘Я думаю, вы обсчитали его, капитан Уиллет, и не распознали мечту во всех нас и крайнее захватывающее возбуждение, которое столь немногим из нас посчастливилось испытать. Я полагаю, что Огастес Пик нашел бы тебя довольно скучной компанией… Ах, мой последний.’


Пустая пачка была умело выброшена в мусорное ведро, и сигарета была зажжена.


‘Ты так мало знаешь. Его дед рассказывал вам о крови, пролитой полвека назад? Вам сказали, что в горной деревне погибли люди, чтобы его дед был жив? Нет? Был долг, переданный от дедушки внуку, и обязательство, что он будет, когда-нибудь и как-то, погашен. Если вы думаете, что это была эксплуатация и манипулирование, вы просто наивны. Перед уходом он сел там, где сидите вы, и поблагодарил меня за предоставленный ему шанс – вам не понять.’


Джордж побрел прочь, как будто в дальнейших объяснениях больше не было необходимости, оставив Кена Уиллета позади себя с синяками.


В этот момент Азиз подумал о будущем. Будущее – если бы он дождался темноты и поднялся обратно тем же путем, которым пришел, – было бы его семьей, которую заставили заплатить за пулю или веревку, и было бы его телом в руках мучителей, и было бы его жизнью. Будущее также было – если в темноте он спустится к реке, а затем поднимется на дальний берег и покинет территорию Ирака – существование без достоинства или гордости изгнанника без корней. В будущем он никогда не будет ходить с великими людьми. Это была бы последняя возможность.


Он вытащил собаку из-за спины, крепко схватив ее за загривок и притянув к своему телу. Это было всего лишь животное, дрессированный зверь, который стремился угодить, но у него была сила разрушить будущее и сохранить настоящее. Он прижал его к груди и прошептал команды ему на ухо. Это был момент, ради которого он на протяжении многих часов дрессировал собаку.


Он доверял собаке, как доверял своей винтовке. Он верил, что собака и винтовка удержат ноль. У него не было другого шанса, кроме как связать свою жизнь с животным. Он увидел яркий свет в глазах собаки и почувствовал, как хлещет ее хвост.


Резким движением, что-то шепнув собаке, он выбросил его из укрытия под каменной плитой в сторону тропы, по которой спустился ночью. Оно приземлилось, споткнулось, затем отлетело от него. Он не мог знать, отреагирует ли собака на то, что он прошептал ей на ухо. Огромная пустота опустилась вокруг него, ее тепло и дыхание исчезли.


Он не мог этого видеть. Лежа под плитой, его спуск на дорожку был скрыт от него.


Пустота была заполнена. Азиз никогда не знал такого накачанного, электрического возбуждения.


Пока Гас отслеживал удлиняющиеся тени, на самом краю поля зрения объектива произошло мимолетное движение. Он тяжело вздохнул, затем перевел прицел обратно. Его дыхание участилось. Он нашел спаниеля.


Конец начался, и, если он упустит суть, он будет проигравшим и умрет.


Его голова была низко опущена на тропинку, когда он спускался, как будто там все еще был запах, который можно было найти после дождя, и все еще оставались следы ботинок, которые можно было распознать. Это произошло быстро, без колебаний. Он подумал, что это прекрасное животное, но выбросил это из головы. Его взгляд был устремлен со склона на плато по ту сторону долины, где ждал мужчина со своей винтовкой. Гас должен следовать за бегом собаки. Все, что казалось ему важным, теперь зависело от собаки.


Он подошел к ручью, и вороны, разбежавшиеся от тела, поднялись над окровавленной тушей. Оно прыгнуло в бассейн с быстрой водой рядом с гладким камнем, и он увидел, что оно остыло, искупалось и выпило. Вороны закричали на прерывание и начали описывать круги вокруг собаки.


Когда собака вышла на свой берег ручья, над ней внезапно появилось радужное облако, когда она стряхнула водяные бусинки, бриллианты, со своей шерсти. Он думал, что собака была последним броском человека. Собака была там, чтобы ее застрелили, чтобы принести в жертву, ее выпустили, чтобы Гас выстрелил в нее и показал себя. Когда он встряхнулся, он присел на корточки и испражнился, затем начал кружить и искать. Собака была приманкой, такой же важной, как пластиковый голубь на кукурузном жнивье, такой же ценной, как голова из папье-маше, торчащая над парапетом. Он задавался вопросом, как долго собака была с человеком, сколько любви было дано ей, сколько заботы и сколько страданий человек теперь испытывал, выпустив ее, или жизнь собаки не имела для него значения.


Вороны снова вернулись на тело, их пир возобновился.


Собака нашла запах в камнях, грязи и траве. Он поднялся по тропинке, которую пастухи на протяжении поколений прокладывали со своими козами, и направился к плато. Гас разрывался: он должен следовать за собакой, наблюдать за ее продвижением. Он не видел точку, с которой была послана собака, но он обратил внимание на слои плато, где он впервые увидел ее.


По какому следу он должен следовать? Тот, который приведет его к мужчине, или тот, который спасет его самого? Недалеко от того места, где он впервые увидел собаку, были папоротник, кустарник и заросли черники; рядом была каменная плита с темным занавесом тени под ней.


Собака поднялась по тропинке и пошла по следам его ботинок из ночи.


Его внимание, концентрация были разделены, и он знал, что таково было намерение этого человека. Солнце склонилось над дальним хребтом. Если бы он поднял свой взгляд, он был бы ослеплен этим.


Гас держал винтовку так, чтобы оптический прицел освещал землю, где он впервые увидел собаку, но он слегка повернул голову, чтобы наблюдать за ее приближением. Он думал, что проигрывает, и был переосмыслен.


... Воспоминание вернулось – он должен был прогнать это, но не смог – об офицере, который пришел в школу на последнем курсе. Гас, шестой бывший Гас на заседании по текущим событиям – Гас слушает офицера-десантника, ветерана Фолклендских островов прошлого года – офицер говорит о боевых действиях, но приукрашивает реальность жаргоном долга, стоицизма, патриотизма, потому что это то, что, по его мнению, было бы правильно услышать детям – Гас понимает, что офицер использует выдуманную чушь, не рассказывая им правду о цеплянии за жизнь, время игры окончено, выживание – Гас, впоследствии, один на поле для крикета, задаваясь вопросом, была ли истина в последней инстанции, о которой никогда не говорил офицер, тотальным и радостным, с бьющимся сердцем экстазом…


По ту сторону долины, испытывал ли он сводящее с ума, вызывающее привыкание, наркотическое возбуждение – или ему было грустно, что собака может умереть?


Собака остановилась в том месте на тропинке, где Гас сошел с нее, где он начал отползать от нее, и поискала, и палец Гаса напрягся на веревке для полотенца.


Сара тихо сказала: ‘Это найдет его, собака найдет его’.


Джо сказал: ‘Не вмешивайся, просто наблюдай. Это как природа, все идет своим чередом. Ты не являешься частью этого.’


Рыбинский сказал: "Если бы ты вмешался, ты бы разорвал пари. И, что более важно, если ты вмешаешься, ты разрушишь величайший момент в жизни их обоих.’


Собака – Гас был в сорока ярдах от нее и ясно видел это – пробежала небольшой петлей по тому месту на тропинке. Его ноздри были подняты, раздуты.


Ему сказали, что собака может найти запах земли и воздуха; от земли будет немного, чтобы это сработало после ночного дождя, но воздух будет насыщен запахом его пота и мочи там, где он лежал, и от рюкзака, который лежал в десяти ярдах от него.


Он свернул с тропинки, медленно направился к рюкзаку и к Гасу, следуя по следу, по которому он заставил слизняка ползти. Осторожности, которую он использовал, чтобы не сломать ветки кустарников, было достаточно, чтобы скрыть свои движения от последующего обнаружения оптическим прицелом на большом расстоянии, но это были напрасные усилия против собаки, подошедшей близко.


Он знал, что источник запаха был рядом. Он оценил качество дрессировки собаки, потому что она не бросилась вперед и не бросилась прямо к источнику запаха. Из далекого прошлого, со старым Биллингсом – и из короткого прошлого, в пабе с сержантами – ему рассказали о том, как трудно научить собаку не бегать на источник запаха. Он колебался и напрягся вопреки своему инстинкту, затем он застыл, подняв правую лапу и широко раскрыв глаза, вытянув шею, и он указал. Тело собаки указывало на рюкзак. Он мог видеть каждый волосок на его голове, когти на лапе, слюну в его аккуратном маленьком рту.


Прицел винтовки должен быть направлен на собаку и на землю перед ней.


Он думал, что человек сейчас тяжело дышит, щурится в оптический прицел, прижимает приклад к плечу, нащупывает спусковой крючок и обыскивает неглубокий участок земли, который собака пометила для него.


Конец веревки для полотенца был у него между пальцами. Он схватил его, увеличил слабину, пока он не натянулся, затем дернул его.


Это было легкое движение. Крышка, наполненная камнями и заделанная листьями папоротника, задрожала бы. Пули в полированной цельнометаллической оболочке покатились бы.


Рюкзак бы закачался. Только самый острый глаз с расстояния 750 ярдов, с помощью прицела, заметил бы движение шляпы над рюкзаком и блеск, когда низкое солнце поймало вращающиеся пули.


Он надеялся, должен был, что привлек внимание этого человека.


Грудь собаки вздымалась, и она удерживала точку.


Он резко потянул. Шляпа соскользнула бы в сторону. Пули мерцали и падали. Рюкзак вздымался вбок, как будто преследуемая цель пыталась получше спрятаться от собаки.


Гас не знал, достаточно ли он сделал, чтобы убить человека.


Он был удивлен.


Он был лучшего мнения о своем друге.


Собака указала на него. Впереди точки была возвышающаяся скала, окруженная зарослями сбитого папоротника и проросшей черники. След Азиза в оптическом прицеле минимум дюжину раз проходил мимо скалы и не задерживался на ней, потому что это казалось ему слишком очевидным местом для того, чтобы снайпер высокого класса выбрал его для укрытия.


Но у скалы было движение, он видел это, и было два момента яркого отраженного света, который поймало заходящее солнце. Он моргнул, затем снял палец со спусковой скобы и сильно протер глаза, которые привыкли к такой работе и начали незаметно подводить его, и он увидел оливково-зеленую фигуру.


На форме, нечеткой, в качестве камуфляжа были использованы папоротник и черника.


Он подумал, что четкая, изогнутая линия фигуры - это плечо мужчины, его друга.


У него защипало в глазах, и он снова вытер их. Собака, которую он любил – редко признаваясь в этом, - которой он доверял, не отступила от движения и по-прежнему указывала на цель.


Ветер не усилился и не стих; не потребовалось никакой регулировки этой турели или дистанционной турели.


Среди лучших снайперов, тех, с кем он хотел идти, говорили, что они должны развивать шестое чувство, интуицию опасности, но майор Карим Азиз был слишком уставшим, слишком измученным, чтобы вспомнить, что он читал или что он знал.


Его последней мыслью, перед тем как он выстрелил в грудь тела, где четкие линии не соответствовали рельефу земли, было то, что человек разочаровал его, выбрав место для укрытия, столь очевидное, как выступающая скала.


Грохот выстрела отдался в его ушах, и приклад врезался в кость плеча.


Трещина.


Бульканье слогов в его горле.


Глухой удар.


Гас закричал.


Крик вырвался из глубины его живота, из глубины его горла. Крик был от боли, шока. Он запрокинул голову так, чтобы крик эхом разнесся по всей долине, и он в последний раз сильно дернул за веревку для полотенца.


Когда крик стих, когда рюкзак упал и замер, наступила небольшая тишина. Затем вороны поднялись с тела, хором подняли крик и придали ему силы.


Именно так поступил бы майор Герберт Хескет-Причард, и Крам, и Корбетт, и Форбс, и глассмены, которые были егерями лорда Ловата. Это было то, что сделал Куликов, когда он лежал рядом с Зайцевым, а Конингс выстрелил.


После крика наступила тишина, и птицы снова закружились и спикировали.


Его оптический прицел приблизился к тому месту, где он впервые увидел собаку на дальней стороне долины.


Он увидел лицо. Это было, потому что ничего не изменилось со временем, как предсказывали старики. Он был серым на фоне тени под каменной плитой. Ничего не изменилось с тех пор, как Конингс выстрелил, Куликов закричал, а Зайцев увидел лицо, цель.


Гас сделал глубокий вдох, чтобы унять биение своего сердца, затем позволил воздуху медленно выйти из легких, задержал его – начал медленно и уверенно нажимать на спусковой крючок.


Голова Сары склонилась к коленям, и первые слезы заблестели на ее щеках.


Джо приложился к бутылке с водой и отбросил ее – наполовину полную – от себя.


Рыбинский полез в задний карман за пачкой американских долларов, отделил двадцатку и передал ее Джо, но она не была взята и свободно развевалась на ветру по направлению к гребню долины.


Дальше вниз по склону собака все еще указывала.


У подножия склона вороны снова принялись за свое пиршество, не потревоженные моментом.


На другом конце долины командир выругался, отвернулся и подумал о детях, которые были ему дороги, и о врагах, которые собирались вместе.


Солнце закачалось над хребтом, кроваво-багрово-красное, и его пламя казалось потускневшим.


Это был последний момент, когда майор Карим Азиз, опытный инструктор и несостоявшийся предатель, муж и отец, мог прикоснуться к настоящему. Когда миновал момент триумфа – и это было ясно в его сознании – он должен противостоять прошлому и будущему.


Чтобы прикоснуться к настоящему, к триумфу, он выполз из полости и почувствовал ноющую скованность, приближающиеся судорожные боли.


Он не мог видеть, из-за задней части полости, триумф. Он должен быть свидетелем этого, побаловать себя. Тогда он по праву шел бы рядом с великими людьми истории. Он все еще не мог видеть тело и бесполезную теперь винтовку человека, которого он считал своим другом. На таком большом расстоянии Азиз не осознавал, что угол наклона головы собаки немного сместился, что линия глаз и носа собаки была обращена к открытой местности в двадцати шагах за выступающей скалой.


Не будучи свидетелями этого, триумф был уменьшен.


Он поднял голову выше.


Он не слышал выстрела, не видел вихревого завихрения пули, он не почувствовал удара пули. Его отбросило назад, в глубину полости.


Гас встал, потянулся, затем наклонился, чтобы подобрать вылетевшую гильзу, и убрал ее в карман.


Он задрожал.


Папоротник, которым он покрыл свое тело, голову и ствол винтовки, каскадом стекал к его ботинкам.


Он оставил после себя сглаженную впадину, где он пролежал часть ночи и весь день, и отрезок веревки от полотенца, который был признаком коварства убийцы.


Он подошел, неуклюжий и покачивающийся, к рюкзаку и, не в силах унять дрожь в руке, развязал узел на полотенце. Затем он бросил шляпу и две отполированные пули в нее. Только когда он поднял рюкзак, чтобы закинуть его на плечо, он увидел чистую дыру размером с карандаш в его ткани.


Он шел дальше, где до этого ползал, пьяной походкой. На дальнем хребте, на пределе их дальнобойности, должны были стоять пушки, но его это не волновало.


Все было кончено.


Там, где было возбуждение, теперь была только отчаянная пустота, которая парализовала его.


Он подошел к собаке и услышал низкое, сдавленное рычание. Если бы он умер, это было бы из-за собаки. Он не попятился от него и не испытывал страха перед ним, и шерсть на его шее встала дыбом. Он наблюдал за траекторией полета пули к человеку, который дрессировал собаку, и за две долгих секунды возбуждение улеглось, когда он увидел, что человек упал обратно в темноту, и он не знал, был ли этот человек ранен, испытывал боль, истекал кровью или был мертв.


Гас наклонился, схватил собаку за загривок и приподнял ее – как старина Биллингс поднимал собак – и приподнял ее маленькую фигурку под тяжестью своего халата, и он подумал, что это меньшее, что он мог сделать для человека, который охотился на него и которого побил только крик. Он был раздавлен пустотой в своей душе, и он не знал о диком, трепетном возбуждении, которое он вызвал у человека, которого застрелил.


Он не знал, что через две недели снова выстрелит на стрельбище в Стиклдауне, и что Беллами, Роджерс и Смит поднимутся со своих матов, чтобы посмотреть на скопление желтых отметин на V-Bull, и что Кокс уберет свою винтовку Garand, будет стоять позади него и благоговейно качать головой, что Дженкинс порыется в своем наборе в поисках старой, потускневшей серебряной ложки и подарит ее ему, что отчет о винтажном Lee Enfield № 4, Mark 1 (T) разнесется по знакомому залпу. пустошь.


И он не знал, что молодой офицер из Министерства обороны подойдет и схватит его за руку, пробормочет извинения перед его загорелым и изуродованным болью лицом, когда он не поймет, какое оскорбление требует извинений.


И он не знал, что в течение месяца в городе Киркук будет действовать военный комендантский час от заката до рассвета, потому что ее имя было нацарапано на стенах, а рядом с ее именем были нарисованы грубые очертания винтовки, увенчанной массивным оптическим прицелом, и что палач будет отозван в Багдад для расследования.


И он не знал, что его дед заплачет слезами старика, когда ему расскажут, где он был и что он сделал.


И он не знал, что будет зажигать свечу каждый вечер и ставить ее на подоконник своего дома, и сидеть с собакой на коленях и вспоминать пожар над нефтяным месторождением в Баба-Гургуре, и далекое место, и далеких людей.


И он не знал, где закончится дорога, по которой он прошел.


Гас почувствовал биение сердца собаки рядом с собой и начал подниматься по тропинке к гребню.


Его тень танцевала перед ним.


Позади него солнце опустилось, и его пламя угасло.