# Другая женщина (Габриэль Аллон, № 18)

Аноним Сильва

Пролог


Москва: 1974


Tмашина была лимузином "Зил", длинным и черным, с плиссированными занавесками на задних окнах. Он мчался из аэропорта Шереметьево в центр Москвы по полосе, отведенной для членов Политбюро и Центрального комитета. К тому времени, как они добрались до места назначения, площади, названной в честь русского писателя, в старой части города, известной как Патриаршие пруды, наступила ночь. Они шли по узким неосвещенным улицам, ребенок и двое мужчин в серых костюмах, пока не пришли к молельне, окруженной московскими платанами. Жилой дом находился на противоположной стороне переулка. Они прошли через деревянный дверной проем и втиснулись в лифт, который доставил их в затемненное фойе. Впереди был лестничный пролет. Ребенок по привычке считал шаги. Их было пятнадцать. На лестничной площадке была еще одна дверь. Эта была из мягкой кожи. Там стоял хорошо одетый мужчина с бокалом в руке. Что-то в изуродованном лице показалось знакомым. Улыбаясь, он произнес единственное слово по-русски. Прошло много лет, прежде чем ребенок понял, что означает это слово.


Часть первая

Ночной поезд в Вену


1


Будапешт, Венгрия


Nчто—то из этого могло бы произойти - ни отчаянные поиски предателя, ни напряженные союзы, ни ненужные смерти — если бы не бедный Хитклифф. Он был их трагической фигурой, их нарушенным обещанием. В конце концов, он окажется еще одним пером в шапке Габриэля. Тем не менее, Габриэль предпочел бы, чтобы Хитклифф все еще был на его стороне в бухгалтерской книге. Такие активы, как Хитклифф, встречаются не каждый день, иногда только один раз за карьеру, редко дважды. Такова природа шпионажа, сокрушался бы Габриэль. Такова была сама жизнь.


Это не было его настоящим именем, Хитклифф; оно было сгенерировано случайным образом, по крайней мере, так утверждали его кураторы, с помощью компьютера. Программа намеренно выбрала кодовое имя, которое не имело никакого сходства с настоящим именем, национальностью или родом работы агента. В этом отношении это удалось. Мужчина, к которому было прикреплено имя Хитклифф, не был ни подкидышем, ни безнадежным романтиком. Он также не был озлобленным, мстительным или жестоким по натуре. По правде говоря, у него не было ничего общего с Хитклифом Бронте, кроме его смуглого цвета лица, поскольку его мать была из бывшей советской республики Джорджия. Та же республика, с гордостью отметила она, что и у товарища Сталина, чей портрет все еще висел в гостиной ее московской квартиры.


Хитклифф, однако, бегло говорил и читал по-английски и увлекался викторианским романом. На самом деле, он заигрывал с идеей изучать английскую литературу, прежде чем одумался и поступил в Московский институт иностранных языков, считавшийся вторым по престижности университетом в Советском Союзе. Его преподаватель-консультант был специалистом по выявлению талантов в СВР, Службе внешней разведки, и по окончании Хитклифф был приглашен поступить в академию СВР. Его мать, пьяная от радости, положила цветы и свежие фрукты к подножию портрета товарища Сталина. “Он наблюдает за тобой”, - сказала она. “Однажды ты станешь мужчиной, с которым нужно считаться. Мужчина, которого следует бояться ”. В глазах его матери не было ничего прекраснее для мужчины, чем быть.


Большинство курсантов мечтали служить за границей в резидентуре, резидентуре СВР, где они вербовали бы вражеских шпионов и руководили ими. Для выполнения такой работы требовался офицер определенного типа. Он должен был быть дерзким, уверенным, разговорчивым, быстрым на ноги, прирожденным соблазнителем. Хитклифф, к сожалению, не был наделен ни одним из этих качеств. Он также не обладал физическими данными, необходимыми для выполнения некоторых из наиболее сомнительных задач СВР. Что у него было, так это способности к языкам — он свободно говорил по-немецки и по-голландски, а также по—английски - и память, которая даже по высоким стандартам СВР считалась исключительной. Ему был предоставлен выбор, что редкость в иерархическом мире СВР. Он мог бы работать в Московском центре переводчиком или служить на местах курьером. Он выбрал последнее, тем самым решив свою судьбу.


Это была не гламурная работа, но жизненно важная. Владея четырьмя языками и портфелем, полным фальшивых паспортов, он путешествовал по миру на службе родине, будучи тайным курьером, тайным почтальоном. Он вычищал тайники, складывал наличные в депозитные ячейки и при случае даже общался плечом к плечу с настоящим платным агентом Московского центра. Для него не было редкостью проводить триста ночей в год за пределами России, что делало его неподходящим для брака или даже серьезных отношений. СВР обеспечивала его женским комфортом, когда он был в Москве, — красивыми молодыми девушками, которые при обычных обстоятельствах никогда бы не взглянули на него дважды, — но во время путешествий он был склонен к приступам сильного одиночества.


Именно во время одного из таких эпизодов, в баре отеля в Гамбурге, он встретил свою Кэтрин. Она пила белое вино за столиком в углу, привлекательная женщина лет тридцати пяти, со светло-каштановыми волосами, загорелыми руками и ногами. Хитклиффу было приказано избегать таких женщин во время путешествия. Неизменно, они были офицерами вражеской разведки или проститутками на их службе. Но Кэтрин выглядела не так, как положено. И когда она взглянула на Хитклиффа поверх своего мобильного телефона и улыбнулась, он почувствовал электрический разряд, который прошел от его сердца прямо к паху.


“Не хочешь присоединиться ко мне?” - спросила она. “Я действительно ненавижу пить в одиночестве”.


Ее звали не Кэтрин, а Астрид. По крайней мере, это было имя, которое она прошептала ему на ухо, слегка проводя ногтем по внутренней стороне его бедра. Она была голландкой, что означало, что Хитклифф, который выдавал себя за российского бизнесмена, мог обращаться к ней на ее родном языке. После нескольких совместных выпивок она пригласила себя в комнату Хитклиффа, где он чувствовал себя в безопасности. На следующее утро он проснулся с сильным похмельем, что было необычно для него, и без каких-либо воспоминаний об акте любви. К тому времени Астрид приняла душ и завернулась в махровый халат. При свете дня ее поразительная красота была очевидна.


“Свободен сегодня вечером?” спросила она.


“Я не должна”.


“Почему нет?”


У него не было ответа.


“Ты все же сводишь меня на настоящее свидание. Хороший ужин. Может быть, потом на дискотеку”.


“А потом?”


Она распахнула халат, обнажив пару грудей красивой формы. Как он ни старался, Хитклифф не мог вспомнить, как ласкал их.


Они обменялись номерами телефонов, еще одно запрещенное действие, и расстались. В тот день Хитклиффу нужно было выполнить два поручения в Гамбурге, которые потребовали нескольких часов “химчистки”, чтобы убедиться, что за ним не следят. Когда он выполнял свою вторую задачу — обычное опустошение ящика для просроченных писем, — он получил текстовое сообщение с названием модного ресторана недалеко от порта. Он прибыл в назначенный час и обнаружил сияющую Астрид, уже сидящую за их столиком, за открытой бутылкой чудовищно дорогого "Монраше". Хитклифф нахмурился; ему придется заплатить за вино из собственного кармана. Московский центр тщательно отслеживал его расходы и ругал его, когда он превышал свои карманные расходы.


Астрид, казалось, почувствовала его беспокойство. “Не волнуйся, я угощаю”.


“Я думал, что должен был пригласить тебя на настоящее свидание”.


“Я действительно это сказала?”


Именно в этот момент Хитклифф понял, что совершил ужасную ошибку. Его инстинкты говорили ему развернуться и убежать, но он знал, что это бесполезно; его кровать была заправлена. И поэтому он остался в ресторане и поужинал с женщиной, которая предала его. Их разговор был неестественным и натянутым — как в плохой телевизионной драме, — и когда пришел чек, заплатила Астрид. Наличными, конечно.


Снаружи ждала машина. Хитклифф не стал возражать, когда Астрид спокойно приказала ему забраться на заднее сиденье. Он также не протестовал, когда машина поехала в противоположном направлении от его отеля. Водитель, очевидно, был профессионалом; он не произнес ни слова, выполняя несколько хрестоматийных маневров, призванных отвлечь внимание от слежки. Астрид проводила время, отправляя и получая текстовые сообщения. Хитклиффу она вообще ничего не сказала.


“Мы когда—нибудь...”


“Заняться любовью?” - спросила она.


“Да”.


Она уставилась в окно.


“Хорошо”, - сказал он. “Так будет лучше”.


Когда они, наконец, остановились, это было в маленьком коттедже у моря. Внутри ждал мужчина. Он обратился к Хитклиффу на английском с немецким акцентом. Сказала, что его зовут Маркус. Сказала, что он работал на западную разведывательную службу. Не уточнил, какая именно. Затем он продемонстрировал Хитклиффу несколько особо секретных документов, которые Астрид скопировала из его запертого дипломата прошлым вечером, когда он был выведен из строя наркотиками, которые она ему дала. Хитклифф собирался продолжать предоставлять такие документы, сказал Маркус, и многое другое. В противном случае Маркус и его коллеги собирались использовать имеющиеся у них материалы, чтобы обмануть Московский центр и заставить его поверить, что Хитклифф был шпионом.


В отличие от своего тезки, Хитклифф не был ни озлобленным, ни мстительным. Он вернулся в Москву на полмиллиона долларов богаче и ждал своего следующего назначения. СВР доставила красивую молодую девушку в его квартиру на Воробьевых горах. Он чуть не упал в обморок от страха, когда она представилась как Екатерина. Он приготовил ей омлет и отослал ее нетронутой.


Tожидаемая продолжительность жизни мужчины в положении Хитклиффа была небольшой. Наказанием за предательство была смерть. Но не быстрая смерть, а невыразимая смерть. Как и все те, кто работал на СВР, Хитклифф слышал эти истории. Истории о взрослых мужчинах, умоляющих о пуле, чтобы прекратить их страдания. В конце концов, это пришло бы, по-русски, в затылок. СВР назвала это высшей мерой: высшей мерой наказания. Хитклифф решил никогда не позволять себе попасть в их руки. От Маркуса он получил ампулу для самоубийства. Достаточно было одного укуса. Десять секунд, и все было бы кончено.


Маркус также дал Хитклиффу устройство скрытой связи, которое позволяло ему передавать отчеты через спутник зашифрованными микроперепусками. Хитклифф пользовался им редко, предпочитая вместо этого лично информировать Маркуса во время его поездок за границу. Всякий раз, когда это было возможно, он позволял Маркусу фотографировать содержимое своего атташе-кейса, но в основном они разговаривали. Хитклифф был человеком незначительным, но он работал на важных людей и передавал их секреты. Более того, он знал расположение русских тайников по всему миру, которые он носил с собой в своей потрясающей памяти. Хитклифф был осторожен, чтобы не разглашать слишком много, слишком быстро — ради себя самого и ради своего быстро растущего банковского счета. Он раздавал свои секреты по частям, чтобы повысить их ценность. Полмиллиона стали миллионом в течение года. Затем двое. А затем трое.


Совесть Хитклиффа оставалась спокойной — он был человеком без идеологии или политики, — но страх преследовал его день и ночь. Страх, что Московский центр знал о его предательстве и следил за каждым его шагом. Страх, что он выдал слишком много секретов, или что один из шпионов Центра на Западе в конечном итоге предаст его. Неоднократно он умолял Маркуса привести его с холода. Но Маркус, иногда добавляя немного успокаивающего бальзама, иногда щелкая кнутом, отказывался. Хитклифф должен был продолжать шпионить до тех пор, пока его жизнь не окажется по-настоящему в опасности. Только тогда ему было бы позволено дезертировать. Он справедливо сомневался в способности Маркуса определить точный момент, когда меч вот-вот опустится, но у него не было выбора, кроме как продолжать. Маркус шантажировал его, заставляя выполнять его приказы. И Маркус собирался выжать из него все до последнего секрета, прежде чем освободить его от уз.


Но не все секреты созданы равными. Некоторые из них обыденны, будничны и могут быть переданы с небольшой угрозой для посланника или вообще без нее. Другие, однако, слишком опасны, чтобы предавать. Хитклифф в конце концов нашел такой секрет в почтовом ящике для просроченных писем в далеком Монреале. Почтовый ящик на самом деле был пустой квартирой, используемой русским нелегалом, действовавшим под глубоким прикрытием в Соединенных Штатах. В шкафчике под кухонной раковиной была спрятана карта памяти. Хитклиффу было приказано забрать его и отнести обратно в Московский центр, таким образом, ускользнув от могущественного американского агентства национальной безопасности. Прежде чем покинуть квартиру, он вставил флэш-накопитель в свой ноутбук и обнаружил, что он разблокирован, а его содержимое не зашифровано. Хитклифф свободно читал документы. Они были из нескольких разных американских разведывательных служб, все с максимально возможным уровнем секретности.


Хитклифф не осмелился скопировать документы. Вместо этого он записал каждую деталь в своей безупречной памяти и вернулся в Московский центр, где передал флешку своему сотруднику по контролю вместе с суровым упреком в том, что нелегал не обеспечил ее надлежащую сохранность. Офицер контроля, которого звали Волков, пообещал разобраться с этим вопросом. Затем он предложил Хитклиффу беззаботную вечеринку в дружественном Будапеште в качестве компенсации. “Считайте, что это оплачиваемый отпуск, любезно предоставленный Московским центром. Не пойми это неправильно , Константин, но ты выглядишь так, как будто тебе не помешало бы немного отдохнуть.”


В тот вечер Хитклифф воспользовался устройством скрытой связи, чтобы сообщить Маркусу, что он раскрыл секрет такой важности, что у него не было выбора, кроме как дезертировать. к его большому удивлению, Маркус не возражал. Он поручил Хитклиффу избавиться от устройства так, чтобы его никогда нельзя было найти. Хитклифф разбил его на куски и сбросил останки в открытую канализацию. Даже ищейки из управления безопасности СВР, рассуждал он, не стали бы туда заглядывать.


Неделю спустя, нанеся последний визит своей матери в ее квартире, похожей на кроличью клетку, с мрачным портретом всегда бдительного товарища Сталина, Хитклифф в последний раз покинул Россию. Он прибыл в Будапешт ближе к вечеру, когда на город мягко падал снег, и взял такси до отеля InterContinental. Из его комнаты открывался вид на Дунай. Он дважды запер дверь и защелкнул предохранительную планку. Затем он сел за стол и стал ждать, когда зазвонит его мобильный телефон. Рядом с ним была ампула Маркуса для самоубийства. Достаточно было одного укуса. Десять секунд. Тогда все было бы кончено.


2


Вена


Oпримерно в ста пятидесяти милях к северо-западу, в нескольких ленивых изгибах Дуная, выставка работ сэра Питера Пола Рубенса — художника, ученого, дипломата, шпиона - приближалась к своему печальному завершению. Завезенные орды приходили и уходили, и к концу дня только несколько постоянных посетителей старого музея нерешительно ходили по его розовым залам. Один из них был мужчиной позднего среднего возраста. Он рассматривал массивные полотна с их пышнотелыми обнаженными фигурами, вращающимися среди роскошных исторических декораций, из-под полей плоской шляпы, низко надвинутой на лоб.


Мужчина помоложе нетерпеливо стоял у него за спиной, проверяя время на своих наручных часах. “Сколько еще, босс?” он спросил вполголоса на иврите. Но мужчина постарше ответил по-немецки, и достаточно громко, чтобы сонный охранник в углу мог услышать. “Есть еще только одна, которую я хотела бы увидеть, прежде чем уйду, спасибо”.


Он вышел в соседнюю комнату и остановился перед Мадонной с младенцем, холст, масло, 137 на 111 сантиметров. Он близко знал картину; он реставрировал ее в коттедже у моря в Западном Корнуолле. Слегка присев, он осмотрел поверхность при рассеянном освещении. Его работа держалась хорошо. Если бы только он мог сказать то же самое о себе, подумал он, потирая огненное пятно боли у основания позвоночника. Два недавно сломанных позвонка были наименьшим из его физических недугов. За свою долгую и выдающуюся карьеру офицера израильской разведки Габриэль Аллон был дважды ранен в грудь, подвергся нападению сторожевой собаки породы эльзасская овчарка и был сброшен с нескольких лестничных пролетов в подвалах Лубянки в Москве. Даже Ари Шамрон, его легендарный наставник, не мог сравниться с его послужным списком телесных повреждений.


Молодого человека, следовавшего за Габриэлем по залам музея, звали Орен. Он был главой службы безопасности Габриэля, нежелательным дополнительным преимуществом недавнего повышения. Они путешествовали последние тридцать шесть часов, самолетом из Тель-Авива в Париж, а затем на автомобиле из Парижа в Вену. Теперь они шли через опустевшие выставочные залы к ступеням музея. Началась снежная буря, большие пушистые хлопья падали прямо в безветренную ночь. Обычный посетитель города, возможно, нашел бы его живописным, трамваи скользили по посыпанным сахаром улицам, вдоль которых выстроились пустые дворцы и церкви. Но не Габриэль. Вена всегда угнетала его, особенно когда шел снег.


Машина ждала на улице, водитель за рулем. Габриэль натянул воротник своей старой куртки Barbour до ушей и сообщил Орену, что намерен дойти до конспиративной квартиры пешком.


“Одна”, - добавил он.


“Я не могу позволить вам разгуливать по Вене без защиты, босс”.


“Почему нет?”


“Потому что ты теперь вождь. И если что—то случится...”


“Вы скажете, что выполняли приказы”.


“Совсем как австрийцы”. В темноте телохранитель вручил Габриэлю 9-миллиметровый пистолет "Джерико". “Возьми хотя бы это”.


Габриэль засунул Иерихон за пояс своих брюк. “Я буду на конспиративной квартире через тридцать минут. Я дам знать бульвару царя Саула, когда приеду”.


Бульвар царя Саула был адресом секретной разведывательной службы Израиля. У него было длинное и намеренно вводящее в заблуждение название, которое имело очень мало общего с истинной природой его работы. Даже шеф называл это Офисом и ничем иным.


“ Тридцать минут, ” повторил Орен.


“И ни минутой больше”, - пообещал Габриэль.


“А если ты опоздаешь?”


“Это означает, что я была убита или похищена ИГИЛ, русскими, "Хезболлой", иранцами или кем-то еще, кого мне удалось оскорбить. Я бы не питала особых надежд на то, что выживу ”.


“А как насчет нас?”


“С тобой все будет в порядке, Орен”.


“Это не то, что я имела в виду”.


“Я не хочу, чтобы ты приближалась к конспиративной квартире”, - сказал Габриэль. “Продолжай двигаться, пока не получишь от меня весточку. И помни, не пытайся следовать за мной. Это прямой приказ.”


Телохранитель молча уставился на Габриэля с выражением беспокойства на лице.


“Что на этот раз, Орен?”


“Вы уверены, что не хотите составить компанию, босс?”


Габриэль повернулся, не сказав больше ни слова, и исчез в ночи.


Hя пересек Бургринг и направился по пешеходным дорожкам Фольксгартена. Он был ниже среднего роста — возможно, пять футов восемь дюймов, но не больше — и обладал худощавым телосложением велосипедиста. Лицо было длинным и узким у подбородка, с широкими скулами и тонким носом, который выглядел так, как будто был вырезан из дерева. Глаза были неестественного зеленого оттенка; волосы были темными, с проседью на висках. Это было лицо многих возможных национальностей, и у Габриэля были лингвистические способности, чтобы найти ему хорошее применение. Он свободно говорил на пяти языках, включая итальянский, которым он овладел перед поездкой в Венецию в середине 1970-х годов для изучения ремесла сохранения произведений искусства. Впоследствии он жил как молчаливый, хотя и одаренный реставратор по имени Марио Дельвеккио, одновременно служа офицером разведки и наемным убийцей в Офисе. Некоторые из его лучших работ были выполнены в Вене. Некоторые из его худших поступков тоже.


Он обошел Бургтеатр, самую престижную сцену немецкоязычного мира, и пошел по Банкгассе к Café Central, одной из самых известных кофеен Вены. Там он заглянул сквозь матовые окна, и в его памяти мелькнул Эрих Радек, коллега Адольфа Эйхмана, мучитель матери Габриэля, потягивающий Айнспеннер в одиночестве за столиком. Радек-убийца был туманным и расплывчатым, как фигура на картине, нуждающейся в реставрации.


“Ты уверен, что мы никогда раньше не встречались? Ваше лицо кажется мне очень знакомым”


“Я искренне сомневаюсь в этом”.


“Возможно, мы еще увидимся”.


“Возможно”.


Образ растворился. Габриэль повернулся и пошел к старому Еврейскому кварталу. До Второй мировой войны здесь проживала одна из самых ярких еврейских общин в мире. Теперь это сообщество было в значительной степени воспоминанием. Он наблюдал, как несколько стариков, дрожа, вышли из скромного дверного проема Штадттемпеля, главной синагоги Вены, затем направился к близлежащей площади, вдоль которой выстроились рестораны. Одним из них был итальянский ресторан, где он в последний раз ужинал с Лией, своей первой женой, и Дэниелом, их единственным ребенком.


На соседней улице было место, где была припаркована их машина. Габриэль невольно замедлился, парализованный воспоминаниями. Он вспомнил, как боролся с ремнями автомобильного сиденья своего сына и почувствовал слабый привкус вина на губах своей жены, когда он поцеловал ее в последний раз. И он вспомнил звук запинающегося двигателя — как будто пластинка проигрывалась на неправильной скорости, — потому что бомба вытягивала энергию из аккумулятора. Слишком поздно, он крикнул Лие, чтобы она не поворачивала ключ во второй раз. Затем, во вспышке ослепительно белого света, она и ребенок были потеряны для него навсегда.


Сердце Габриэля билось, как железный колокол. Не сейчас, сказал он себе, когда слезы застилали его зрение, у него была работа, которую нужно было сделать. Он поднял лицо к небу.


Разве это не прекрасно? На Вену падает снег, в то время как ракеты обрушиваются дождем на Тель-Авив. . .


Он проверил время на своих наручных часах; у него было десять минут, чтобы добраться до конспиративной квартиры. Когда он спешил по пустым улицам, его охватило непреодолимое чувство надвигающейся гибели. Это была всего лишь погода, уверил он себя. Вена всегда угнетала его. Никогда так сильно, как тогда, когда шел снег.


3


Вена


Tего конспиративная квартира находилась на другой стороне Донауканала, в прекрасном старом многоквартирном доме Бидермейер во Втором округе. Это был более оживленный квартал, настоящий район, а не музей. Там был небольшой Спарж-маркет, аптека, пара азиатских ресторанов, даже буддийский храм. Машины и мотоциклы приезжали и уезжали по улице; пешеходы двигались по тротуарам. Это было такое место, где никто не обратил бы внимания на шефа израильской секретной разведывательной службы. Или русская перебежчица, подумал Габриэль.


Он свернул в коридор, пересек внутренний двор и вошел в фойе. Лестница была погружена в темноту, а на площадке четвертого этажа дверь была слегка приоткрыта. Он проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и тихо прошел в гостиную, где Эли Лавон сидел за множеством открытых ноутбуков. Лавон поднял глаза, увидел снег на шапке и плечах Габриэля и нахмурился.


“Пожалуйста, скажи мне, что ты не ходила пешком”.


“Машина сломалась. У меня не было другого выбора ”.


“Твой телохранитель говорит это не так. Тебе лучше сообщить бульвару царя Саула, что ты здесь. В противном случае характер нашей операции, вероятно, превратится в поисково-спасательную операцию ”.


Габриэль склонился над одним из компьютеров, набрал короткое сообщение и надежно отправил его в Тель-Авив.


“Кризис предотвращен”, - сказал Лавон.


Под его мятым твидовым пиджаком был надет свитер-кардиган, а у горла - шотландский коктейль. Его волосы были жидкими и неухоженными; черты его лица были невыразительными и легко забывались. Это было одним из его величайших достоинств. Эли Лавон казался одним из тех, кого жизнь растоптала. По правде говоря, он был прирожденным хищником, который мог следовать за высококвалифицированным офицером разведки или матерым террористом по любой улице мира, не привлекая ни малейшего интереса. Он руководил офисным подразделением, известным как Невиот. В число ее оперативников входили художники по наблюдению, карманники, воры и те, кто специализировался на установке скрытых камер и подслушивающих устройств за запертыми дверями. Его команды были очень заняты в тот вечер в Будапеште.


Он кивнул в сторону одного из компьютеров. На нем был изображен мужчина, сидящий за столом в номере высококлассного отеля. Нераспечатанный пакет лежал в ногах кровати. Перед ним был мобильный телефон и ампула.


“Это фотография?” - спросил Габриэль.


“Видео”.


Габриэль постучал по экрану ноутбука.


“На самом деле он тебя не слышит, ты знаешь”.


“Ты уверена, что он жив?”


“Он напуган до смерти. За пять минут у него не дрогнул ни один мускул.


“Чего он так боится?”


“Он русский”, - сказал Левон, как будто один этот факт был достаточным объяснением.


Габриэль изучал Хитклиффа, как будто он был фигурой на картине. Его настоящее имя было Константин Киров, и он был одним из самых ценных источников в Офисе. Лишь небольшая часть разведданных Кирова напрямую касалась безопасности Израиля, но огромный избыток принес дивиденды в Лондоне и Лэнгли, где директора МИ-6 и ЦРУ жадно поглощали каждую порцию секретов, которые вываливались из атташе-кейса русского. Англо-американцы не обедали бесплатно. Обе службы помогли оплатить счет за операцию, и британцы, после долгого выкручивания рук между службами, согласились предоставить Кирову убежище в Соединенном Королевстве.


Однако первое лицо, которое русский увидит после дезертирства, будет лицом Габриэля Аллона. История отношений Габриэля с российской разведывательной службой и людьми в Кремле была долгой и пропитанной кровью. По этой причине он хотел лично провести первоначальный допрос Кирова. В частности, он хотел точно знать, что обнаружил Киров, и почему ему вдруг понадобилось дезертировать. Затем Габриэль передал бы русскую в руки главы резидентуры МИ-6 в Вене. Габриэль был более чем счастлив отдать себя британцам. Надутые агенты неизменно были головной болью, особенно надутые русские агенты.


Наконец, Киров пошевелился.


“Это облегчение”, - сказал Габриэль.


Изображение на экране на несколько секунд превратилось в цифровую плитку, прежде чем вернуться к нормальному состоянию.


“Так было весь вечер”, - объяснил Лавон. “Должно быть, команда установила передатчик поверх каких-то помех”.


“Когда они вошли в комнату?”


“Примерно за час до приезда Хитклиффа. Когда мы взломали систему безопасности отеля, мы зашли в раздел бронирования и узнали номер его комнаты. Попасть в саму комнату не было проблемой ”.


Волшебники из технологического отдела Офиса разработали волшебный карточный ключ, способный открыть любую электронную дверь гостиничного номера в мире. Первый взмах украл код. Вторая открыла замок.


“Когда началось вмешательство?”


“Как только он вошел в комнату”.


“Кто-нибудь следил за ним от аэропорта до отеля?”


Лавон покачал головой.


“Есть какие-нибудь подозрительные имена в реестре отеля?”


“Большинство гостей посещают конференцию. Восточноевропейское общество инженеров-строителей, ” объяснил Лавон. “Это настоящий бал ботаников. Много парней с защитными карманами ”.


“Раньше ты был одним из таких парней, Илай”.


“Я все еще такая”. Кадр снова превратился в мозаику. “Черт”, - тихо сказал Лавон.


“Команда проверила связь?”


“Дважды”.


“И что?”


“На линии больше никого нет. И даже если бы это было, сигнал настолько зашифрован, что потребовалась бы пара суперкомпьютеров в месяц, чтобы собрать кусочки ”. Кадр стабилизировался. “Это больше на это похоже”.


“Позвольте мне осмотреть вестибюль”.


Левон постучал по клавиатуре другого компьютера, и появился снимок вестибюля. Это было море плохо сидящей одежды, именных бирок и залысин. Габриэль осмотрел лица, ища одно, которое казалось неуместным. Он нашел четверых — двух мужчин, двух женщин. Используя камеры отеля, Лавон сделал фотоснимки каждой из них и отправил их в Тель-Авив. На экране соседнего ноутбука Константин Киров проверял свой телефон.


“Как долго вы намерены заставлять его ждать?” - спросил Лавон.


“Достаточно долго, чтобы бульвар царя Саула успел прогнать эти лица по базе данных”.


“Если он не уедет в ближайшее время, он опоздает на свой поезд”.


“Лучше опоздать на его поезд, чем быть убитым в вестибюле "Интерконтиненталя" московской командой киллеров из центра”. И снова выстрел превратился в плитку. Раздраженный, Габриэль постучал по экрану.


“Не беспокойся”, - сказал Лавон. “Я уже пробовала это”.


Tпрошло несколько минут, прежде чем Оперативный отдел на бульваре Короля Саула объявил, что он не может найти совпадений с четырьмя лицами в галерее цифровых мошенников Управления, состоящей из офицеров вражеской разведки, известных или подозреваемых террористов или частных наемников. Только тогда Габриэль составил короткое текстовое сообщение на зашифрованном BlackBerry и нажал на Отправить Клавиша. Мгновение спустя он увидел, как Константин Киров потянулся за своим мобильным телефоном. Прочитав сообщение Габриэля, русский резко встал, надел пальто и обмотал шею шарфом. Он сунул мобильный телефон в карман, но оставил в руке ампулу для самоубийства. Чемодан, который он оставил позади.


Эли Лавон нажал несколько клавиш на ноутбуке, когда Киров открыл дверь своей комнаты и вышел в коридор. Камеры безопасности отеля зафиксировали его короткую прогулку к лифтам. Других гостей или персонала не было, и вагон, в который вошла русская, был пуст. В вестибюле, однако, царил бедлам. Казалось, никто не обратил внимания на Кирова, когда он выходил из отеля, включая двух громил в кожаных куртках из венгерской службы безопасности, которые несли вахту на улице.


Было за несколько минут до девяти часов. У Кирова было достаточно времени, чтобы успеть на ночной поезд до Вены, но ему нужно было продолжать двигаться. Он направился на юг по улице Апачай Чере Янош, сопровождаемый двумя наблюдателями Эли Лавона, а затем свернул на улицу Кошута Лайоша, одну из центральных магистралей Будапешта.


“Мои ребята говорят, что он чист”, - сказал Лавон. “Ни русских, ни венгров”.


Габриэль отправил второе сообщение Константину Кирову, проинструктировав его сесть в поезд, как и планировалось. Он сделал это, имея в запасе четыре минуты, в сопровождении наблюдателей. На данный момент Габриэль и Левон больше ничего не могли сделать. Пока они молча смотрели друг на друга, их мысли были идентичны. Ожидание. Всегда ожидание.


4


Westbahnhof, Vienna


Bут Габриэль и Эли Лавон ждали не одни, поскольку в тот вечер у них был оперативный партнер в Секретной разведывательной службе Ее Величества, старейшем и самом грандиозном агентстве подобного рода в цивилизованном мире. Шесть офицеров из легендарного Венского отделения — точное число вскоре станет предметом некоторых споров — несли напряженную вахту в запертом хранилище в британском посольстве, и еще дюжина склонилась над компьютерами и мигающими телефонами в Воксхолл-Кросс, штаб-квартире МИ-6 на берегу реки в Лондоне.


Последний офицер МИ-6, мужчина по имени Кристофер Келлер, ждал у железнодорожного вокзала Вестбанхоф в Вене за рулем ничем не примечательного седана Volkswagen Passat. У него были ярко-голубые глаза, выгоревшие на солнце волосы, квадратные скулы и толстый подбородок с выемкой посередине. Его рот, казалось, навсегда застыл в ироничной улыбке.


В тот вечер у Келлера не было других дел, кроме как следить за любыми заблудшими русскими бандитами, и он размышлял о невероятном пути, который привел его в это место. Потраченный впустую год в Кембридже, операция под глубоким прикрытием в Северной Ирландии, инцидент с дружественным огнем во время первой войны в Персидском заливе, который отправил его в добровольное изгнание на острове Корсика. Там он овладел идеальным французским, хотя и с корсиканским акцентом. Он также оказывал услуги некоему известному корсиканскому криминальному авторитету, что в общих чертах можно охарактеризовать как убийство по найму. Но все это было позади него. Благодаря Габриэлю Аллону Кристофер Келлер был уважаемым офицером Секретной разведывательной службы Ее Величества. Он был восстановлен.


Келлер посмотрела на израильтянку на пассажирском сиденье. Он был высоким и долговязым, с бескровной кожей и глазами цвета ледяного покрова. На его лице была глубокая скука. Однако тревожная барабанная дробь его пальцев по центральной консоли выдавала истинное состояние его ума.


Келлер закурил сигарету, свою четвертую за двадцать минут, и выпустил облако дыма на ветровое стекло.


“Вы должны?” - запротестовала израильтянка.


“Я брошу курить, когда ты перестанешь барабанить своими чертовыми пальцами”. Келлер говорила с шикарным западно-лондонским акцентом, оставшимся от привилегированного детства. “У меня из-за тебя болит голова”.


Пальцы израильтянки замерли. Его звали Михаил Абрамов. Как и Келлер, он был ветераном элитного военного подразделения. В случае Михаила, это была Сайерет Маткаль из Армии обороны Израиля. Они уже несколько раз действовали вместе, совсем недавно в Марокко, где они выследили Саладина, лидера подразделения внешних операций ИГИЛ, в отдаленной резиденции в горах Среднего Атласа. Ни один из мужчин не произвел выстрел, который положил конец террору Саладина. Габриэль опередил их обоих и достиг цели.


“В любом случае, из-за чего ты так нервничаешь?” - спросила Келлер. “Мы в центре унылой, нудной Вены”.


“Да”, - отстраненно сказал Михаил. “Здесь никогда ничего не происходит”.


Михаил ребенком жил в Москве и говорил по-английски со слабым русским акцентом. Его лингвистические способности и славянская внешность позволили ему выдавать себя за русского в нескольких заметных офисных операциях.


“Вы раньше оперировали в Вене?” - спросил Келлер.


“Один или два раза”. Михаил проверил свое оружие, пистолет Jericho 45-го калибра. “Вы помните тех четырех террористов-смертников "Хезболлы”, которые планировали напасть на Штадттемпель?"


“Я думала, ЭКО Кобра справилась с этим”. ЭКО Кобра была подразделением тактической полиции Австрии. “На самом деле, я совершенно уверена, что читала что-то об этом в газетах”.


Михаил уставился на Келлера без всякого выражения.


“Это была ты?”


“Конечно, мне помогли”.


“Кто-нибудь, кого я знаю?”


Михаил ничего не сказал.


“Я понимаю”.


Приближалась полночь. Улица за современным стеклянным фасадом вокзала была пустынна, только пара такси ждала последних ночных билетов. Кто-то забирал русского перебежчика и доставлял его в отель Best Western на Штубенринге. Оттуда он проделает остаток пути до конспиративной квартиры пешком. Решение о том, впускать его или нет, будет приниматься Михаилом, который будет следовать пешком. Местонахождение конспиративной квартиры было, пожалуй, самым тщательно охраняемым секретом операции. Если бы Киров был чист, Михаил обыскал бы его в фойе здания, а затем отведи его наверх, чтобы увидеть Габриэля. Келлер должен был оставаться внизу в Пассате и обеспечивать охрану периметра, чем именно, он не знал. Алистер Хьюз, глава резидентуры МИ-6 в Вене, категорически запретил ему носить оружие. У Келлера была заслуженная репутация за жестокость; Хьюз - за осторожность. У него была приятная жизнь в Вене — продуктивный круг общения, долгие обеды, приличные отношения с местным сервисом. Последнее, чего он хотел, - это проблемы, которые привели бы к тому, что его отозвали бы за письменный стол на Воксхолл-Кросс.


Как раз в этот момент Блэкберри Михаила вспыхнул входящим сообщением. Свет экрана освещал его бледное лицо. “Поезд на станции. Киров на пути к выходу ”.


“Хитклифф”, - сказал Келлер с упреком. “Его зовут Хитклифф, пока мы не доставим его в конспиративную квартиру”.


“Вот он идет”.


Михаил вернул свой BlackBerry в карман пальто, когда Киров вышел из участка, предшествуемый одним из наблюдателей Эли Лавона и сопровождаемый другим.


“Он выглядит нервным”, - сказал Келлер.


“Он нервничает”. Михаил снова барабанил пальцами по центральной консоли. “Он русский”.


Tнаблюдатели покинули станцию пешком; Константин Киров - в одном из такси. Келлер следовал за ним на почтительном расстоянии, пока машина двигалась на восток через город по пустынным улицам. Он не увидел ничего, что указывало бы на то, что за российским курьером следили. Михаил согласился.


В двенадцать пятнадцать такси остановилось у "Бест Вестерн". Киров вышел, но не вошел в отель. Вместо этого он пересек Донауканал по Шведенбрюкке, теперь за ним пешком следует Михаил. Мост высадил двух мужчин на Таборштрассе, а Таборштрассе, в свою очередь, доставила их на красивую церковную площадь, называемую Кармелитерплатц, где Михаил сократил расстояние между собой и своей жертвой до нескольких шагов.


Вместе они перешли на соседнюю улицу и пошли по ней мимо череды затемненных магазинов и кафе к многоквартирному дому Бидермайер в конце квартала. В окне четвертого этажа слабо горел свет, достаточный для того, чтобы Михаил мог разглядеть силуэт Габриэля, стоящего, подперев рукой подбородок и слегка склонив голову набок. Михаил отправил ему последнее сообщение. Киров был чист.


Именно тогда он услышал звук приближающегося мотоцикла. Его первой мыслью было, что это была не та ночь, чтобы пилотировать транспортное средство всего с двумя колесами. Это подтвердилось несколькими секундами позже, когда он увидел, как велосипед занесло за угол жилого дома.


Водитель был одет в черную кожу и черный шлем с опущенным темным забралом. Он затормозил в нескольких ярдах от Кирова, спрыгнул на мостовую и вытащил пистолет из кармана куртки. Он был оснащен длинным цилиндрическим глушителем звука. Михаил не смог различить модель самого оружия. Глок, может быть, H & K. Что бы это ни было, оно было направлено прямо в лицо Кирову.


Михаил позволил телефону выпасть из его рук и потянулся за своим "Иерихоном", но прежде чем он смог вытащить его, оружие мотоциклиста выплюнуло два языка пламени. Оба выстрела достигли цели. Михаил услышал тошнотворный треск пуль, пробивающих череп Кирова, и увидел вспышку крови и мозгового вещества, когда тот рухнул на улицу.


Затем мужчина на мотоцикле повернул руку на несколько градусов и направил пистолет на Михаила. Два выстрела, оба ошибочных, отбросили его на тротуар, а еще два заставили его ползти в укрытие припаркованной машины. Его правая рука нащупала рукоять Иерихона. Когда он рисовал это, мужчина на мотоцикле поднял ногу и завел двигатель.


Он был в тридцати метрах от Михаила, не больше, с первым этажом жилого дома позади него. Михаил обеими руками держался за "Иерихон", его вытянутые руки опирались на багажник припаркованной машины. Тем не менее, он сдерживал свой огонь. Доктрина офиса давала оперативникам на местах широкие возможности в использовании смертоносной силы для защиты собственной жизни. Однако это не позволило оперативнику выстрелить из оружия 45-го калибра в сторону убегающей цели в жилом квартале европейского города, где случайный выстрел мог легко унести невинную жизнь.


Мотоцикл теперь был в движении, рев его двигателя эхом отдавался в каньоне многоквартирных домов. Михаил наблюдал за его продвижением над стволом "Иерихона", пока оно не исчезло. Затем он вскарабкался на то место, где упал Киров. Русская тоже исчезла. От его лица почти ничего не осталось.


Михаил посмотрел вверх, на фигуру в окне четвертого этажа. Затем сзади он услышал нарастающий звук двигателя приближающейся на большой скорости машины. Он боялся, что это остальная часть команды убийц, приехавших, чтобы закончить работу, но это был всего лишь Келлер в Пассате. Он схватил свой мобильный телефон и бросился внутрь. “Я же говорил тебе”, - сказал он, когда машина рванулась вперед. “Здесь никогда ничего не происходит”.


Gабриэль задержался у окна дольше, чем следовало, наблюдая за уменьшающимся задним светом мотоцикла, преследуемого затемненным "Пассатом". Когда две машины уехали, он посмотрел вниз на мужчину, лежащего на улице. Снег выбелил его. Он был мертв настолько, насколько может быть мертв мужчина. Он был мертв, подумал Габриэль, до того, как прибыл в Вену. Умер до того, как уехал из Москвы.


Эли Лавон теперь стоял рядом с Габриэлем. Прошло еще одно долгое мгновение, а Киров все еще лежал там один, без присмотра. Наконец, подъехала машина и остановилась. Из машины вылез водитель, молодая женщина. Она поднесла руку ко рту и отвела взгляд.


Левон опустил жалюзи. “Пора уходить”.


“Мы не можем просто—”


“Вы к чему-нибудь прикасались?”


Габриэль порылся в своей памяти. “Компьютеры”.


“Больше ничего?”


“Дверная защелка”.


“Мы купим это на выходе”.


Сразу же комната наполнилась голубым светом. Это был хорошо знакомый Габриэлю огонек крейсера Бундесполиции. Он набрал Орена, начальника своей службы безопасности.


“Подойди к зданию со стороны Холландштрассе. Милая и тихая.”


Габриэль отключил связь и помог Левону упаковать компьютеры и телефоны. По пути к двери они оба тщательно вымыли щеколду, сначала Габриэль, затем Левон для пущей убедительности. Когда они торопливо пересекали двор, они услышали первый слабый звук сирен, но на Холландштрассе было тихо, если не считать низкого шума автомобильного двигателя на холостых оборотах. Габриэль и Левон скользнули на заднее сиденье. Мгновение спустя они пересекали Донауканал, выезжая из Второго района в Первый.


“Он был чист. Верно, Илай?”


“Как свисток”.


“Итак, как убийца узнал, куда он направлялся?”


“Может быть, нам следует спросить его”.


Габриэль достал телефон из кармана и позвонил Михаилу.


5


Флоридсдорф, Вена


Tседан Passat был оснащен новейшей версией полного привода Volkswagen. Однако правый поворот на скорости сто километров в час по свежевыпавшему снегу был далеко за пределами ее возможностей. Задние шины потеряли сцепление, и на мгновение Михаил испугался, что они вот-вот выйдут из-под контроля. Затем, каким-то образом, шины восстановили сцепление с асфальтом, и машина, в последний раз дернувшись рыбьим хвостом, выровнялась.


Михаил ослабил хватку на подлокотнике. “У вас есть большой опыт вождения в зимних условиях?”


“Многое”, - спокойно ответил Келлер. “Ты?”


“Я выросла в Москве”.


“Ты ушла, когда была ребенком”.


“Вообще-то, мне было шестнадцать”.


“У вашей семьи была машина?”


“В Москве? Конечно, нет. Мы ехали на метро, как и все остальные ”.


“Значит, вы на самом деле никогда не водили машину в России зимой”.


Михаил не стал оспаривать замечание Келлера. Они вернулись на Таборштрассе, пронеслись мимо промышленного парка и складского комплекса, примерно в сотне метров позади мотоцикла. Михаил был достаточно хорошо знаком с географией Вены. Он правильно рассудил, что они направлялись в восточном направлении. На востоке была граница. Он полагал, что она им скоро понадобится.


Стоп-сигнал мотоцикла вспыхнул красным.


“Он поворачивается”, - сказал Михаил.


“Я вижу его”.


Мотоцикл повернул налево и ненадолго исчез из виду. Келлер приблизилась к углу, не сбавляя скорости. Уродливый венский уличный пейзаж несколько секунд боком проносился по ветровому стеклу, прежде чем он смог снова взять машину под контроль. Мотоцикл был теперь по крайней мере в двухстах метрах впереди.


“Он хорош”, - сказал Келлер.


“Ты бы видела, как он обращается с оружием”.


“Я сделала”.


“Спасибо за помощь”.


“Что я должна была делать? Отвлечь его?”


Перед ними возвышалась башня Тысячелетия, пятидесятиодноэтажное офисно-жилое здание, стоящее на западном берегу Дуная. Скорость Келлера приблизилась к ста пятидесяти, когда они пересекали реку, а мотоцикл все еще ускользал. Михаилу стало интересно, сколько времени потребуется Бундесполиции, чтобы заметить их. По его подсчетам, примерно столько времени, сколько потребовалось бы, чтобы вытащить паспорт из кармана мертвого российского курьера.


Мотоцикл исчез за другим углом. К тому времени, как Келлер проехал тот же поворот, задний фонарь в ночи казался красным.


“Мы теряем его”.


Келлер прижал ногу к полу и держал ее там. Как раз в этот момент у Михаила запульсировал мобильный. Он отвел глаза от заднего фонаря достаточно надолго, чтобы прочитать сообщение.


“Что это?” - спросила Келлер.


“Габриэль хочет обновления”. Михаил напечатал краткий ответ и снова поднял глаза. “Черт”, - тихо сказал он.


Задний фонарь погас.


Яв конечном счете виноват был Алоис Граф, пенсионер и тихий сторонник австрийской крайне правой партии - не то чтобы это имело какое—либо отношение к тому, что произошло. Недавно овдовев, Граф в последнее время испытывал проблемы со сном. На самом деле, он не мог вспомнить, когда в последний раз ему удавалось продержаться больше двух или трех часов после смерти его любимой Труди. То же самое было верно и в отношении Шульци, его девятилетней таксы. На самом деле, маленький зверек был не совсем его, он принадлежал Труди. Шульци никогда особо не заботился о Графе, или Граф о Шульци. И теперь они были сокамерницами, бессонными и подавленными, товарищами по горю.


Собака была хорошо обучена этикету устранения и достаточно внимательна к другим. Однако в последнее время у него возникали позывы в самые неподходящие моменты. Граф тоже был внимателен, и он никогда не протестовал, когда Шульци подходил к нему перед рассветом с отчаянным выражением в маленьких обиженных глазках.


В ту ночь вызов произошел в 12:25 утра, если верить часам на прикроватном столике Графа. Любимым местом Шульци был небольшой клочок травы рядом с американским рестораном быстрого питания на Бруннерштрассе. Это порадовало Графа. Он считал ресторан, если это можно так назвать, бельмом на глазу. Но опять же, Граф никогда не испытывал симпатии к американцам. Он был достаточно взрослым, чтобы помнить Вену после войны, когда это был разделенный город шпионов и нищеты. Граф предпочитал британцев американцам. Британцы, по крайней мере, были наделены определенной низменной хитростью.


Чтобы добраться до маленькой земли обетованной Шульце, требовалось пересечь саму Бруннерштрассе. Граф, бывший школьный учитель, посмотрел направо и налево, прежде чем сойти с тротуара. Именно тогда он увидел единственную фару мотоцикла, приближающегося со стороны центра города. Он остановился в нерешительности. Мотоцикл был далеко; не было слышно ни звука. Конечно, он мог бы добраться до противоположной стороны с запасом времени. Тем не менее, он слегка дернул поводок Шульци, чтобы собака не слонялась посреди улицы, как он любил делать.


На полпути через дорогу Граф бросил еще один взгляд в сторону мотоцикла. В течение трех или четырех секунд это охватило большую территорию. Он ехал на чрезвычайно высокой скорости, о чем свидетельствовал высокий, натянутый звук двигателя, который Граф теперь мог слышать совершенно отчетливо. Шульци тоже мог это слышать. Пес стоял неподвижно, как статуя, и никакие усилия Графа не могли заставить его сдвинуться с места.


“Komm, Shultzie! Mach schnell!”


Ничего. Это было так, как будто существо примерзло к асфальту.


Мотоцикл был примерно в сотне метров от нас, примерно такой же длины, как спортивная площадка в старой школе Графа. Он наклонился и схватил собаку, но было слишком поздно; мотоцикл был уже на них. Он внезапно повернул, пройдя так близко от спины Графа, что, казалось, задел ткань его пальто. Мгновение спустя он услышал ужасный металлический хруст от столкновения и увидел фигуру в черном, парящую в воздухе. Он мог бы подумать, что человек способен к полету, раз он залетел так далеко. Но следующий звук, звук его тела, падающего на асфальт, положил конец этой лжи.


Он кувыркался снова и снова еще несколько метров, ужасно, пока, наконец, не остановился. Граф подумал, не пойти ли проверить его, хотя бы для того, чтобы подтвердить очевидное, но другой автомобиль приближался на высокой скорости с того же направления. С Шульци на руках Граф быстро сошел с дороги и позволил машине проехать. Он замедлился, чтобы осмотреть обломки мотоцикла, прежде чем остановиться рядом с упавшей фигурой в черном, неподвижно лежащей на улице.


Пассажир выбрался наружу. Он был высоким и худым, и его бледное лицо, казалось, светилось в темноте. Он посмотрел вниз на мужчину на улице — скорее из гнева, чем из жалости, заметил Граф - и снял с мотоциклиста разбитый шлем. Затем он сделал нечто совершенно экстраординарное, то, о чем Граф никогда бы не рассказал ни одной живой душе. Он сфотографировал лицо мертвого мужчины своим мобильным телефоном.


Вспышка напугала Шульци, и собака разразилась приступом лая. Мужчина холодно посмотрел на Графа, прежде чем сесть в машину. Через мгновение все исчезло.


В ночи сразу же зазвучали сирены. Алоис Граф должен был остаться, чтобы рассказать Бундесполиции о том, чему он был свидетелем. Вместо этого он поспешил домой, а Шульци извивалась у него на руках. Граф вспомнил Вену после войны. Иногда, подумал он, лучше вообще ничего не видеть.


6


Вена—Тель-Авив


Tдва мертвых тела, разделенных расстоянием примерно в шесть километров. В одну из них дважды выстрелили с близкого расстояния. Другая погибла в аварии на мотоцикле на большой скорости, когда у нее был крупнокалиберный пистолет HK45 Tactical, оснащенный глушителем звука. На обоих местах происшествия не было свидетелей и камер видеонаблюдения. Это было неважно; часть истории была написана на снегу, по следам шин и подошв, гильзами и кровью. Австрийцы сработали быстро, поскольку в прогнозе был сильный дождь, за которым последовали два дня не по сезону теплой погоды. Изменение климата было заговором против них.


Мужчина, который был застрелен, имел при себе мобильный телефон, бумажник и российский паспорт, удостоверяющий его личность как некоего Олега Гурковского. Другие документы, найденные внутри бумажника, свидетельствовали о том, что он был жителем Москвы и работал в компании, занимающейся технологиями связи. Восстановить последние часы его жизни оказалось достаточно легко. Рейс Аэрофлота из Москвы в Будапешт. Номер в "Интерконтинентале", где, как ни странно, он оставил свой багаж. Поздним ночным поездом в Вену. Камеры наблюдения в Вестбанхоф наблюдали, как он садился в такси, и водитель, которого допрашивала полиция, вспомнил, что высадил его в "Бест Вестерн" на Штубенринге. Оттуда он пересек Донауканал по Шведенбрюкке, сопровождаемый пешим мужчиной. Полиция обнаружила несколько видеозаписей с систем безопасности витрин магазинов и дорожных камер, на которых было частично видно лицо преследователя. Он также оставил множество следов, особенно на Кармелитерплатц, где снег в основном не был потревожен. Обувь была европейского сорок восьмого размера, без характерного протектора. На месте преступления следователи обнаружили несколько одинаковых отпечатков непосредственно рядом с телом.


Они также нашли шесть гильз 45-го калибра и следы от шины мотоцикла Metzeler Lasertec. Анализ рисунка протектора позволил бы окончательно связать следы с искореженным BMW на Бруннерштрассе, а баллистическая экспертиза позволила бы связать гильзы с HK45 Tactical, который был у водителя мотоцикла, когда он врезался в припаркованный автомобиль. У мужчины больше ничего не было при себе. Ни паспорта, ни водительских прав, ни наличных, ни кредитных карточек. На вид ему было около тридцати пяти, но полиция не могла быть уверена; на лице была сделана существенная пластическая операция. Он был профессионалом, заключили они.


Но почему профессиональный убийца потерял контроль над своим мотоциклом на Бруннерштрассе? И кто был тот мужчина, который последовал за убитым русским от отеля Best Western до места во Втором округе, где в него дважды выстрелили с близкого расстояния? И почему русская вообще приехала в Вену из Будапешта? Его заманили? Был ли он вызван? Если да, то кем? Несмотря на вопросы, это носило все признаки профессионального убийства, осуществленного высококвалифицированной разведывательной службой.


Полиция Бундестага в первые часы расследования держала такие мысли при себе, но средства массовой информации были вольны спекулировать сколько душе угодно. К середине утра они убедили себя, что Олег Гурковский был диссидентом, несмотря на то, что никто из российской оппозиции, казалось, не слышал о нем. Но в России были и другие, в том числе адвокат, который, по слухам, был личным другом самого царя, который утверждал, что хорошо его знал. Но не по имени Олег Гурковский. По их словам, его настоящее имя было Константин Киров, и он был офицером под прикрытием СВР, российской разведывательной службы.


Именно в этот момент, где-то около полудня в Вене, на новостных сайтах и в социальных сетях начал появляться постоянный поток историй, твитов, щебетаний, отрыжек, постов в блогах и других форм современного дискурса. Поначалу они казались спонтанными; со временем все изменилось. Почти весь материал поступал из России или из дружественных бывших советских республик или сателлитов. Ни у одного из предполагаемых источников не было имени — по крайней мере, такого, которое можно было бы проверить. Каждая запись была фрагментарной, маленьким кусочком большой головоломки. Но когда все собрано, вывод был ясен как день: Константин Киров, офицер российской СВР, был хладнокровно убит израильской секретной разведывательной службой по прямому приказу ее начальника, известного русофоба Габриэля Аллона.


Кремль объявил об этом в три часа, а в четыре Русская служба новостей Sputnik опубликовала то, что, как она утверждала, было фотографией Аллона, выходящего из жилого дома недалеко от места убийства в сопровождении эльфоподобной фигуры, лицо которой было неразличимо. Источник фотографии так и не был достоверно установлен. Спутник сказал, что получил изображение от австрийской бундесполиции, хотя Бундесполиция отрицала это. Тем не менее, ущерб был нанесен. Нанятые телевизионные эксперты в Лондоне и Нью-Йорке, в том числе несколько человек, которые имели привилегию встречаться с Аллоном лично, признали, что мужчина на фотографии был очень похож на него. Министр внутренних дел Австрии согласился.


Публично правительство Израиля ничего не сказало в соответствии со своей давней политикой не комментировать вопросы разведки. Но ранним вечером, когда давление нарастало, премьер-министр предпринял необычный шаг, лично отрицая какую-либо причастность Израиля к смерти Кирова. Его заявление было встречено со скептицизмом, возможно, вполне заслуженно. Более того, многое было сделано из того факта, что опровержение сделал премьер-министр, а не сам Аллон. Его молчание, сказал один бывший американский шпион, говорило о многом.


Правда заключалась в том, что в то время Габриэль был недоступен для комментариев; он был заперт в охраняемой комнате глубоко внутри израильского посольства в Берлине, отслеживая тайные передвижения своей оперативной группы. К восьми часам вечера все благополучно вернулись в Тель-Авив, а Кристофер Келлер был дома, в Лондоне, ни в чем не повинен. Габриэль незаметно выскользнул из посольства и сел на рейс авиакомпании "Эль Аль" до Тель-Авива. Даже летный экипаж не знал его истинной личности. Вторую ночь подряд он не спал. Воспоминание о Константине Кирове, лежащем мертвым в снегу, не позволяло ему.


Было еще темно, когда самолет приземлился в Бен-Гурионе. Двое телохранителей ждали у подножия трапа. Они сопроводили Габриэля через терминал к двери без таблички слева от паспортного контроля. За ней была комната, предназначенная для офисного персонала, возвращающегося из командировок за границу, отсюда постоянный запах сигарет, пригоревшего кофе и мужского напряжения. Стены были из искусственного иерусалимского известняка, стулья были модульными и покрыты черным винилом. В одном из них, залитый неумолимым светом, сидел Узи Навот. Его серый костюм выглядел выспавшимся. Глаза за его модными очками без оправы покраснели от усталости.


Вставая, Навот взглянул на большие серебряные наручные часы, которые его жена Белла подарила ему по случаю его последнего дня рождения. На крупном, сильном теле Навот не было предмета одежды или модного аксессуара, который она бы не купила или не выбрала, включая новую пару оксфордов, которые, по мнению Габриэля, были слишком длинными для мужчины возраста и профессии Навот.


“Что ты здесь делаешь, Узи? Сейчас три часа ночи.”


“Мне нужен был перерыв”.


“От чего?”


Навот печально улыбнулся и повел Габриэля по коридору с резкими флуоресцентными лампами над головой. Коридор вел к охраняемой двери, а дверь в зону ограниченного доступа сразу за главным транспортным кольцом за пределами терминала. В желтом свете фонарей прогрохотал кортеж. Навот направился к открытой задней пассажирской двери внедорожника Габриэля, прежде чем резко остановиться и обойти автомобиль сзади со стороны водителя. Навот был прямым предшественником Габриэля на посту вождя. Беспрецедентно нарушив офисную традицию, он согласился остаться заместителем Габриэля вместо того, чтобы согласиться на прибыльную работу у оборонного подрядчика в Калифорнии, как того хотела Белла. Он, несомненно, сожалел о своем решении.


“На случай, если тебе интересно, - сказал Габриэль, когда внедорожник отъехал, “ я его не убивал”.


“Не волнуйся, я тебе верю”.


“Кажется, ты единственная”. Габриэль взял номер "Гаарец", который лежал на сиденье между ними, и мрачно уставился на заголовок. “Ты знаешь, это плохо, когда газета твоего родного города считает тебя виновной”.


“Мы послали прессе сообщение по обратному каналу, дав понять, что мы не имеем никакого отношения к смерти Кирова”.


“Очевидно, - сказал Габриэль, просматривая другие газеты, - они тебе не поверили”.


Каждое крупное издание, независимо от его политической направленности, объявило Вену неудачной операцией офиса и призывало к официальному расследованию. Haaretz, которая отклонилась влево, зашла так далеко, что задалась вопросом, подходит ли Габриэль Аллон, одаренный оперативник на местах, для должности шефа. Как все изменилось, подумал он. Несколькими месяцами ранее его чествовали как человека, который устранил Саладина, вдохновителя террора ИГИЛ, и предотвратил теракт с применением "грязной бомбы" на Даунинг-стрит в Лондоне. И теперь это.


“Я должен признать, - сказал Навот, - что в ней действительно есть нечто большее, чем мимолетное сходство с вами”. Он внимательно изучал фотографию Габриэля на первой странице “Гаарец". “А этот малыш рядом с тобой напоминает мне кое-кого еще, кого я знаю”.


“Должно быть, в здании на другой стороне улицы находилась команда СВР. Судя по ракурсу камеры, я бы сказал, что они были на третьем этаже ”.


“Аналитики говорят, что это, вероятно, была четвертая”.


“Неужели они?”


“По всей вероятности, ” продолжил Навот, “ у русских был еще один стационарный пост перед зданием, машина, возможно, другая квартира”.


“Что означает, что они знали, куда направлялся Киров”.


Навот медленно кивнул. “Я полагаю, ты должна считать себя счастливицей, что они не воспользовались возможностью, чтобы убить и тебя тоже”.


“Жаль, что они этого не сделали. Меня могли бы лучше освещать в прессе ”.


Они приближались к концу трапа на выходе из аэропорта. Справа был Иерусалим, жена и дети Гавриила. Слева был Тель-Авив и бульвар царя Саула. Габриэль велел водителю отвезти его на бульвар царя Саула.


“Ты уверена?” - спросил Навот. “Ты выглядишь так, будто тебе не помешало бы поспать несколько часов”.


“И что бы они тогда написали обо мне?”


Навот щелкнул кодовыми замками атташе-кейса из нержавеющей стали. Из нее он достал фотографию, которую протянул Габриэлю. Это была сделанная Михаилом фотография убийцы Константина Кирова. Глаза были не совсем мертвыми; где-то был слабый след света. Остальная часть лица была в беспорядке, но не от несчастного случая. Оно было растянуто, перетянуто и сшито до такой степени, что едва ли походило на человеческое.


“Он похож на богатую женщину, которую я однажды встретил на аукционе произведений искусства”, - сказал Габриэль. “Вы прогнали его по базе данных?”


“Несколько раз”.


“И что?”


“Ничего”.


Габриэль вернул фотографию Навоту. “Возникает вопрос, почему оперативник с его очевидным мастерством и подготовкой не устранил единственную угрозу своей жизни”.


“Михаил?”


Габриэль медленно кивнул.


“Он произвел в него четыре выстрела”.


“И все четверо промахнулись. Даже ты мог бы попасть в него с такого расстояния, Узи.”


“Вы думаете, ему было приказано промахнуться?”


“Абсолютно”.


“Почему?”


“Возможно, они думали, что мертвый израильтянин сделает их легенду менее правдоподобной. Или, может быть, у них была другая причина”, - сказал Габриэль. “Они русские. Обычно они так и делают ”.


“Зачем вообще убивать Кирова в Вене? Почему они не выпустили из него всю кровь в Москве, а затем всадили пулю ему в шею?”


Габриэль похлопал по стопке газет. “Возможно, они хотели использовать возможность, чтобы смертельно ранить меня”.


“Есть простое решение”, - сказал Навот. “Расскажите миру, что Константин Киров работал на нас”.


“На данном этапе это было бы похоже на легенду для прикрытия. И это дало бы понять каждому потенциальному активу, что мы неспособны защитить тех, кто на нас работает. Это слишком высокая цена, которую приходится платить ”.


“Итак, что мы собираемся делать?”


“Я собираюсь начать с того, что выясню, кто дал русским адрес нашей конспиративной квартиры в Вене”.


“На случай, если вам интересно, ” сказал Навот, “ это был не я”.


“Не волнуйся, Узи. Я верю тебе.”


7


Бульвар царя Саула, Тель-Авив


Яв последний год своего пребывания на посту шефа Узи Навот пожелал перенести штаб-квартиру Управления с бульвара царя Саула в новый роскошный комплекс к северу от Тель-Авива, в Рамат-ха-Шароне. Говорили, что Белла была движущей силой этого переезда. Она никогда не заботилась о старом здании, даже когда работала там аналитиком по Сирии, и считала его неподобающим для разведывательной службы с глобальным охватом. Она хотела израильскую версию Лэнгли или Воксхолл-Кросс, современный памятник израильской разведывательной доблести. Она лично одобрила архитектурные проекты, лоббировала премьер-министра и Кнессет для необходимого финансирования и даже выбрала местоположение — пустой участок земли вдоль высокотехнологичного коридора недалеко от развязки Глилот, рядом с торговым центром и мультиплексом под названием Cinema City. Но Габриэль в одном из своих первых официальных выступлений элегантным росчерком пера быстро отложил планы. В вопросах как интеллекта, так и искусства он был традиционалистом, который верил, что старые способы лучше новых. И ни при каких обстоятельствах он не одобрил бы перенос офиса в место, в просторечии известное в Израиле как перекресток Глилот. “Как, черт возьми, мы будем себя называть?” он спросил Эли Лавона. “Мы станем посмешищем”.


Старое здание было не лишено очарования и, что, возможно, более важно, ощущения истории. Да, это было скучно и невыразительно, но, как и у Эли Лавона, у этого было преимущество анонимности. Над входом в него не висело никакой эмблемы, никакие медные буквы не указывали на личность его обитателя. На самом деле, не было вообще ничего, что указывало бы на то, что это была штаб-квартира одной из самых страшных и уважаемых разведывательных служб в мире.


Офис Габриэля находился на самом верхнем этаже, с видом на море. Его стены были увешаны картинами — несколько написаны его собственной рукой, без подписи, и еще несколько — его матерью, - а в одном углу стоял старый итальянский мольберт, на который аналитики ставили свои фотографии и диаграммы, когда приходили проинструктировать его. Навот перенес свой большой стеклянный стол в свой новый кабинет по другую сторону прихожей, но оставил современную видеостену с коллажем глобальных новостных каналов. Когда Габриэль вошел в комнату, на нескольких экранах замерцали изображения Вены, а на панели, предназначенной для Всемирной службы Би-би-си, он увидел свое собственное лицо. Он увеличил громкость и узнал, что премьер-министр Великобритании Джонатан Ланкастер, человек, который был обязан своей карьерой Габриэлю, как говорили, был “глубоко обеспокоен” утверждениями о причастности Израиля к смерти Константина Кирова.


Габриэль убавил громкость и пошел в свою личную ванную, чтобы принять душ, побриться и переодеться в чистую одежду. Вернувшись в свой кабинет, он обнаружил, что Яаков Россман, начальник отдела специальных операций, ждет его. У Яакова были волосы цвета стальной ваты и жесткое, изрытое язвами лицо. Он держал в руке конверт размером с письмо и свирепо смотрел на Би-би-си.


“Ты можешь поверить Ланкастеру?”


“У него есть свои причины”.


“Например, что?”


“Защищал свою разведывательную службу”.


“Двуличные ублюдки”, - пробормотал Яаков. “Мы никогда не должны были предоставлять им доступ к материалам Кирова”. Он бросил конверт на стол Габриэля.


“Что это?”


“Мое заявление об уходе”.


“Зачем тебе писать такие вещи?”


“Потому что мы потеряли Кирова”.


“Ты виновата?”


“Я так не думаю”.


Габриэль взял конверт и отправил его в измельчитель. “Кто-нибудь еще думает о том, чтобы подать в отставку?”


“Римона”.


Римона Стерн была руководителем отдела коллекций. Как таковая, она отвечала за управление офисными агентами по всему миру. Габриэль схватил трубку своего внутреннего телефона и набрал номер ее офиса.


“Спускайся сюда. И приведи Йосси”.


Габриэль повесил трубку, и мгновение спустя Римона ворвалась в дверь. У нее были волосы цвета песчаника, детородные бедра и, как известно, вспыльчивый характер. Она получила это естественным путем; ее дядей был Ари Шамрон. Габриэль знал Римону с тех пор, как она была ребенком.


“Яаков говорит, у тебя есть кое-что для меня”, - сказал он.


“О чем ты говоришь?”


“Ваше заявление об увольнении. Дай мне это ”.


“Я еще не написала это”.


“Не беспокойся, я этого не приму”.


Габриэль посмотрел на Йосси Гавиша, который теперь стоял, прислонившись к дверному проему. Он был высоким, лысеющим, в твидовом костюме и держался по-донски отстраненно. Он родился в лондонском районе Голдерс-Грин и получил первоклассную степень в Оксфорде, прежде чем иммигрировать в Израиль. Он все еще говорил на иврите с ярко выраженным английским акцентом и регулярно получал чай из магазина на Пикадилли.


“А как насчет тебя, Йоси? Ты тоже думаешь об отставке?”


“Почему меня должны уволить? Я всего лишь аналитик ”.


Габриэль коротко улыбнулся вопреки себе. Йоси был не просто аналитиком. Он был начальником всего отдела, который в лексиконе Офиса был известен как Исследовательский. Часто он не знал личности высокопоставленных агентов, только их кодовые имена и псевдонимы, но он был среди небольшого круга офицеров, которым был предоставлен неограниченный доступ к досье Кирова.


“Больше никаких разговоров об отставке. Ты меня слышишь?” - спросил Габриэль. “Кроме того, если кто-то и потеряет работу, то это я”.


“Ты?” - спросил Йоси.


“Ты что, газет не читала? Разве ты не смотрела телевизор?” Взгляд Габриэля переместился на видеостену. “Они жаждут моей крови”.


“Это тоже пройдет”.


“Возможно”, - признал Габриэль, “но я бы хотел, чтобы ты увеличила мои шансы на выживание”.


“Как?”


“Сообщив мне имя человека, который подписал смертный приговор Кирову”.


“Это была не я”, - язвительно заметил Яаков.


“Я рада, что мы прояснили это”. Габриэль посмотрел на Римону. “А как насчет тебя? Вы предали Кирова русским?”


Римона нахмурилась.


“Или, может быть, это был ты, Йоси. Ты всегда казалась мне вероломным типом.”


“Не смотри на меня, я всего лишь аналитик”.


“Тогда возвращайся в свой офис и начинай анализировать. И назови мне это имя”.


“Это не то, что можно сделать быстро. Это займет время ”.


“Конечно”. Габриэль сел за свой стол. “У тебя есть семьдесят два часа”.


Tостаток дня прошел с медлительностью камеры пыток; казалось, этому не будет конца. Всегда оставался еще один вопрос, на который у Габриэля не было ответа. Он утешал себя, пытаясь утешить других. Он делал это на небольших собраниях, поскольку, в отличие от штаб-квартиры ЦРУ или МИ-6, на бульваре царя Саула не было официальной аудитории. Это дело рук Шамрона. Он считал, что шпионы никогда не должны собираться на своем рабочем месте, ни в целях празднования, ни в связи с трауром. Он также не одобрял мотивационные речи в американском стиле. Угрозы, с которыми сталкивается Израиль, по его словам, были достаточным стимулом.


Ближе к вечеру, когда комнату Габриэля залил алый свет, он получил повестку от премьер-министра. Он очистил свой стол от нескольких рутинных вопросов, проверил пару текущих операций и в половине девятого, измученный, забрался в свой кортеж, чтобы отправиться на улицу Каплан в Иерусалиме. Как и всех посетителей кабинета премьер-министра, его заставили сдать свой мобильный телефон перед входом. Ящик для защиты от подслушивания, в который он поместил устройство, был известен как “улей”, а безопасная зона за ним называлась “аквариум".”Премьер-министр приветствовал Габриэля сердечно, но с явной прохладой. Расследование, касающееся его личных финансов, угрожало подорвать его премьерство, самое долгое со времен Давида Бен-Гуриона. Последнее, что ему сейчас было нужно, это скандал, связанный с его разведывательной службой.


Обычно Габриэль и премьер-министр удалялись в удобную гостиную для брифингов или частных бесед, но в тот вечер премьер-министр предпочел остаться за своим столом под портретом Теодора Герцля, основателя сионистского движения девятнадцатого века, которое привело к восстановлению еврейского правления на части исторической Палестины. Под неослабевающим взглядом Герцля Габриэль изложил факты так, как он их знал. Премьер-министр слушал бесстрастно, так же неподвижно, как мужчина на фотографии через его плечо.


“Ты знаешь, как я провела свой день?” спросил он, когда Габриэль закончил.


“Я могу только представить”.


“Восемнадцать моих зарубежных коллег взяли на себя смелость позвонить мне напрямую. Восемнадцать! Это самое большое количество за один день с нашей последней войны в Газе. И все они задавали один и тот же вопрос. Как я мог быть настолько безрассудным, чтобы позволить моему знаменитому шефу разведки застрелить офицера российской разведки в центре Вены?”


“Ты ничего подобного не делала. Я тоже”.


“Я пыталась объяснить это, и никто мне не поверил”.


“Я тоже не уверен, что поверил бы тебе”, - признался Габриэль.


“Даже мой друг в Белом доме был настроен скептически. Немного наглости, ” пробормотал премьер-министр. “У него больше проблем, чем у меня. И это о чем-то говорит ”.


“Я не думаю, что Джонатан Ланкастер звонил”.


Премьер-министр покачал головой. “Но канцлер Австрии продержал меня на телефоне почти час. Он сказал мне, что у него есть неопровержимые доказательства, что мы стоим за убийством русского. Он также спросил меня, хотим ли мы вернуть тело нашего убийцы.”


“Он подробно остановился на доказательствах?”


“Нет. Но это не звучало так, будто он блефовал. Он ясно дал понять, что на столе переговоров находятся дипломатические санкции ”.


“Насколько серьезно?”


“Исключения. Возможно, полный разрыв дипломатических отношений. Кто знает? Они могут выдать ордер на арест или два.” Премьер-министр мгновение рассматривала Габриэля. “Я не хочу терять из-за этого западноевропейское посольство. Или начальник моей разведывательной службы.”


“В этом, - сказал Габриэль, - мы полностью согласны”.


Премьер-министр взглянул на телевизор, где беззвучно транслировался выпуск новостей. “Тебе удалось сместить меня с позиции лидера. Это настоящее достижение ”.


“Поверь мне, это не входило в мои намерения”.


“Раздаются серьезные голоса, требующие независимого рассмотрения”.


“Здесь нечего пересматривать. Мы не убивали Константина Кирова ”.


“Это определенно выглядит так, как будто ты это сделала. Обзор может быть необходим для соблюдения приличий ”.


“Мы можем справиться с этим сами”.


“Ты можешь?” Тон премьер-министра был сомнительным.


“Мы выясним, что пошло не так”, - сказал Габриэль. “И если мы будем нести какую-либо вину, будут приняты соответствующие меры”.


“Ты начинаешь говорить как политик”.


“Предполагается, что это комплимент?”


Премьер-министр холодно улыбнулась. “Вовсе нет”.


8


Улица Наркисс, Иерусалим


Cхиара редко смотрела телевизор по вечерам. Выросшая в замкнутом мире венецианского еврейского гетто, получившая образование в Университете Падуи, она считала себя древней женщиной и с презрением относилась к современным развлечениям, таким как смартфоны, социальные сети и оптоволоконные телевизионные системы, которые передавали тысячу каналов высокой четкости, по большей части недоступных для просмотра. Обычно Габриэль, приходя домой, заставал ее погруженной в какой—нибудь увесистый исторический трактат — она начинала работу над докторской диссертацией по истории Римской империи, когда ее наняло Управление, - или в один из серьезных литературных романов, которые она получала по почте от книготорговца на Виа Кондотти в Риме. В последнее время она также начала читать криминальные шпионские романы. Они обеспечили ей связь, какой бы слабой и невероятной она ни была, с жизнью, от которой она с радостью отказалась, чтобы стать матерью.


Однако в тот вечер Габриэль прибыл в свою тщательно охраняемую квартиру в иерусалимском районе Нахлаот и обнаружил, что его жена смотрит на одну из американских кабельных новостных сетей. Репортер с явным скептицизмом пересказывал заявление Израиля о том, что он не имеет никакого отношения к событиям в Вене. Глава секретной разведывательной службы Израиля, нараспев произнес он, только что покинул улицу Каплан. По словам одного из помощников премьер-министра по национальной безопасности, пожелавшего остаться неназванным, встреча прошла так хорошо, как можно было ожидать.


“Что-нибудь из этого правда?” - спросила Кьяра.


“У меня была встреча с премьер-министром. Примерно в этом и заключается суть ”.


“Все прошло не очень хорошо?”


“Он не предлагал мне китайскую еду. Я воспринял это как плохой знак ”.


Кьяра направила пульт дистанционного управления на экран и нажала кнопку включения. На ней были джинсы-стрейч, подчеркивающие ее длинные стройные ноги, и свитер цвета топленых сливок, на который буйно ниспадали ее темные волосы с мерцающими каштановыми прядями. Ее глаза были цвета карамели с золотыми крапинками. В данный момент они оценивали Габриэля с плохо завуалированной жалостью. Он мог только представить, как он выглядел для нее. Стресс на поле боя всегда плохо сказывался на его внешности. Его первая операция, "Гнев Божий", оставила ему седые волосы в возрасте двадцати пяти лет. После этого он быстро пошел под откос.


“Где дети?” он спросил.


“Гуляла с друзьями. Они сказали нам не ждать.” Она вызывающе подняла бровь. “Это место полностью в нашем распоряжении. Возможно, ты хотел бы затащить меня в постель и заняться со мной по-своему.”


Габриэль испытал сильное искушение; прошло много времени с тех пор, как Габриэль занимался любовью со своей красивой молодой женой. На это не было времени. У Кьяры было двое детей, которых нужно было растить, а у Габриэля - страна, которую нужно было защищать. Они видели друг друга на несколько минут каждое утро и, если им везло, на час или около того вечером, когда Габриэль возвращался с работы. Он пользовался конспиративной квартирой в Тель-Авиве на те ночи, когда события не позволяли ему совершить долгую поездку в Иерусалим. Он ненавидел это, квартиру. Это напомнило ему о том, какой была его жизнь до Кьяры. Офис свел их вместе. И теперь это был заговор, чтобы держать их порознь.


“Как вы думаете, возможно ли, - спросил он, - что дети проскользнули обратно в квартиру без вашего ведома?”


“Все возможно. Почему бы тебе не проверить?”


Габриэль бесшумно подошел к двери детской и вошел. Перед отъездом в Вену он обменял их детские кроватки на пару односпальных кроватей, что означало, что они могли свободно передвигаться по квартире ночью по своему желанию. На данный момент, однако, они крепко спали под фреской с облаками в титианском стиле, которую Габриэль нарисовал после кровавой конфронтации с российской секретной службой.


Он наклонился и поцеловал Рафаэля в лоб. Лицо ребенка, освещенное лучом света из полуоткрытой двери, было шокирующе похоже на лицо Габриэля. Он даже был проклят зелеными глазами Габриэля. Ирен, однако, больше походила на мать Габриэля, в честь которой ее назвали. Кьяра была забытым ингредиентом детского генетического рецепта. Время изменит это, подумал Габриэль. Такую красоту, как у Кьяры, нельзя было подавлять вечно.


“Это ты, Абба?”


Это была Ирен. Рафаэль мог проспать взрыв бомбы, но Ирен, как и Габриэля, было легко разбудить. Он думал, что у нее есть задатки идеальной шпионки.


“Да, милая”, - прошептал он. “Это я”.


“Останься на некоторое время”.


Габриэль присел на край ее кровати.


“Погладь меня по спине”, - приказала она, и он нежно положил руку на теплую ткань ее пижамы. “У тебя была хорошая поездка?”


“Нет”, - честно ответил он.


“Я видела тебя по телевизору”.


“А ты?”


“Ты выглядела очень серьезной”.


“Где ты выучила такое слово?”


“Например, что?”


“Серьезно”.


“От мамы”.


Таков был язык в доме Аллонов. Дети называли Габриэля “Абба”, что в еврейском мире означает "отец", но Кьяру они называли только “Мама”. Они одновременно изучали иврит и итальянский, а также немецкий. В результате они говорили на языке, который, возможно, могли понять только их родители.


“Куда ты ходил, Абба?”


“Нигде не интересно”.


“Ты всегда так говоришь”.


“Должна ли я?”


“Да”.


Дети имели лишь смутное представление о том, чем зарабатывал на жизнь их отец. Они знали, что его фотография иногда появлялась по телевидению, что его узнавали в общественных местах и что его постоянно окружали люди с оружием. Такими были и они.


“Ты хорошо заботился о своей матери, пока меня не было?”


“Я пытался, но она была грустной”.


“Была ли она? Почему?”


“Кое-что, что она видела по телевизору”.


“Будь хорошей девочкой и возвращайся ко сну”.


“Могу я спать с тобой и мамой?”


“Абсолютно нет”.


Его тон был суровым. Несмотря на это, Ирен хихикнула. Это было единственное место, где никто не следовал его приказам. Он похлопывал ребенка по спине еще минуту, пока ее дыхание не стало глубоким и ровным. Затем он осторожно поднялся с края кровати и направился к двери.


“Абба?”


“Да, любовь моя?”


“Можно мне один поцелуй в последний раз?”


Он целовал ее больше раз, чем мог сосчитать. Он целовал ее до тех пор, пока она, счастливая, не стала умолять его уйти.


Eзайдя на кухню, Габриэль обнаружил, что на плите булькает кастрюля с водой, а Кьяра натирает на терке кусочек сыра Пармиджано-Реджано. Она делала это так ловко и, казалось бы, без усилий, как делала большинство вещей, включая уход за детьми. Когда она достала положенное количество, она поменяла кусочек Пармезана-Реджано на Пекорино и тоже натерла его на терке. Габриэль быстро осмотрел другие ингредиенты, разложенные на прилавке. Сливочное масло, оливковое масло, измельчитель для перца: ингредиенты для касио и пепе. Простое римское блюдо из макарон было одним из его любимых, особенно то, как его готовила Кьяра.


“Знаешь, - сказал он, наблюдая за ее работой, - на рынке Махане Иегуда есть очень приятный мужчина, который сделает это для тебя”.


“Или, может быть, мне просто купить это в банке в супермаркете”. Она укоризненно покачала головой. “Сыр нужно натереть на терке до нужной консистенции. В противном случае результаты будут катастрофическими ”.


Он нахмурился, глядя на маленький телевизор в конце стойки. “Совсем как в Вене”.


Кьяра вытащила из кастрюли полоску спагетти и, попробовав, откинула остальное через дуршлаг. Затем она сбрызнула его растопленным сливочным маслом, оливковым маслом, тертыми сырами и несколькими унциями воды для макарон, а также приправила блюдо достаточным количеством перца, чтобы придать ему пикантности. Они ели вместе за маленьким столиком в кафе на кухне, между ними был радионяня, телевизор работал беззвучно. Габриэль отказался от предложенного Кьярой тосканского красного вина; только небеса знали, что может принести эта ночь. Она налила себе маленький бокал и внимательно слушала его описание событий в Вене.


“Что теперь происходит?” - спросила она.


“Мы проводим быструю, но беспощадную проверку, чтобы определить, где произошла утечка”.


“Кто знал адрес конспиративной квартиры?”


“Илай, Михаил, офицеры Невиота, дежурный по дому, который арендовал его, и шесть человек из службы полевой безопасности, включая моих телохранителей. И ”Узи", конечно."


“Вы не упомянули британцев”.


“Не так ли?”


“Конечно, у вас есть подозреваемый”.


“Я бы ни в коем случае не хотела наносить ущерб расследованию”.


“Ты проводишь слишком много времени с премьер-министром”.


“Это одна из опасностей моей новой работы”.


Взгляд Кьяры переместился на телевизор. “Прости меня за то, что я собираюсь сказать, но Узи, должно быть, втайне наслаждается этим. Киров был завербован во время его дежурства. И теперь он мертв ”.


“Узи не оказывал ничего, кроме поддержки”.


“У него нет выбора. Но попробуй представить, как это выглядит с его точки зрения. Он компетентно руководил офисом в течение шести лет. Не блестяще, ” добавила она, “ но компетентно. И в награду за это его оттолкнули в пользу тебя.”


Между ними повисло молчание. На мониторе было слышно только ритмичное дыхание детей.


“Ты был очарователен с Ирен”, - наконец сказала Кьяра. “Она была так взволнована твоим возвращением домой, что отказалась ложиться спать. Должна сказать, Рафаэль довольно хорошо справляется с твоими отлучками. Он стойкий мальчик, таким же, каким, должно быть, был его отец. Но Ирен ужасно скучает по тебе, когда ты в отъезде. Она сделала паузу, затем добавила: “Почти так же сильно, как я”.


“Если это дело перерастет в полноценный скандал, ты, возможно, будешь видеть меня гораздо чаще”.


“Ничто не сделало бы нас счастливее. Но премьер-министр никогда бы не осмелился уволить великого Габриэля Аллона. Ты самая популярная фигура в стране ”.


“Вторая”, - сказал Габриэль. “Эта актриса намного популярнее, чем я”.


“Не верьте этим опросам, они никогда не бывают правильными”. Кьяра улыбнулась. “Знаешь, Габриэль, есть вещи похуже, чем быть уволенным”.


“Например, что?”


“Когда тебе вышибает мозги русский убийца”. Она поднесла свой бокал к губам. “Ты уверена, что не хочешь немного? Это действительно очень хорошо ”.


9


Бульвар царя Саула, Тель-Авив


Tнесмотря на опасения премьер-министра, Габриэль передал расследование в руки Йоси Гавиша и Римоны Стерн, двух своих самых доверенных старших офицеров и ближайших друзей. Его причины были личными. Последнее независимое расследование Управления, проведенное после череды неудачных операций в конце 1990-х, ускорило отзыв Ари Шамрона из его беспокойной отставки. Одним из его первых официальных действий была поездка в Западный Корнуолл, где Габриэль заперся в уединенном коттедже, где были только его картины и его горе в компании. Шамрон, как обычно, прибыл не с пустыми руками; он перенес операцию. Это оказалось первым шагом на долгом пути Габриэля от добровольного изгнания к представительскому апартаменту на бульваре царя Саула. Мораль этой истории, по крайней мере, с точки зрения Габриэля, заключалась в том, что шпионы допускали посторонних к себе на свой страх и риск.


Первым делом для Йоси и Римоны было снять с себя любые подозрения в связи с утечкой. Они сделали это, пройдя пару совершенно ненужных тестов на полиграфе, которые они прошли с честью. Затем они обратились за помощью к дополнительному аналитику. Неохотно Габриэль одолжил им Дину Сарид, эксперта по терроризму с кучей текущих дел на ее загроможденном столе, включая три дела, связанные с ИГИЛ, которые попали в категорию бомб замедленного действия. Дина почти ничего не знала о деле Кирова или о предстоящем дезертирстве русского. Несмотря на это, Габриэль привязал ее к поли. Неудивительно, что она сдала. То же самое сделали Эли Лавон, Михаил Абрамов, Яков Россман, команда Невиота, члены подразделения полевой безопасности и дежурный по хозяйству.


Первичный этап расследования, который завершился в полдень следующего дня, был предсказуем по своим выводам. Трое аналитиков не обнаружили никаких доказательств, указывающих на утечку информации кем-либо из персонала офиса. Они также не могли придраться к выполнению самой операции. Все они участвовали в предприятиях, гораздо более сложных, чем обычное дезертирство и эксфильтрация. Это было, как написал Йоси в своем меморандуме, “детской забавой по нашим стандартам”. Тем не менее, он признал, что были “известные и неизвестные.” Главной из них была вероятность того, что утечка произошла не от кого иного, как от самого Константина Кирова.


“Как?” - спросил Габриэль.


“Вы отправили ему в общей сложности четыре текстовых сообщения той ночью — это верно?”


“У тебя есть все это, Йоси. Ты знаешь, что это правильно ”.


“В первом сообщении Кирову предписывалось покинуть "Интерконтиненталь" и идти пешком к железнодорожной станции. Вторая велела ему сесть на последний поезд до Вены. По прибытии вы сказали ему взять такси до отеля Best Western. Но за минуту до того, как он прибыл туда, вы послали ему адрес конспиративной квартиры.”


“Виновен по всем пунктам обвинения”.


“Он все еще был в такси, что означало, что Михаил и Келлер не могли его ясно видеть”.


“Твоя точка зрения?”


“Он мог бы переслать сообщение”.


“Кому?”


“Московский центр”.


“Он приказал убить себя?”


“Может быть, у него было впечатление, что вечер сложится по-другому”.


“В каком смысле?”


“Другая цель, например”.


“Кто?”


Йоси пожал плечами. “Ты”.


Что ознаменовало вторую фазу расследования: полный обзор вербовки Константина Кирова, его поведения и огромного объема разведданных. Оглядываясь назад, три аналитика взвесили каждый из отчетов Кирова. Они не нашли никаких доказательств обмана. Они пришли к выводу, что Киров был редчайшей из птиц. Несмотря на обстоятельства его принудительной вербовки, он оставался таким же хорошим, как золото.


Но Управление не держало драгоценные разведданные Кирова при себе; оно поделилось щедростью с американцами и британцами. Каждый случай распространения был занесен в объемистое досье Кирова: тип материала, дата, список рассылки, имеющий первостепенное значение. Однако никто в Вашингтоне или Лондоне не знал истинной личности агента под кодовым именем Хитклифф, и лишь горстка старших офицеров была осведомлена о его намерении дезертировать. Одному офицеру МИ-6 заранее был дан адрес конспиративной квартиры в Вене. Он настоял на этом, утверждая, что это было необходимо для обеспечения безопасной доставки перебежчика в Венский международный аэропорт, где его ждал представительский самолет Falcon, чтобы доставить его в Лондон.


“Мы бы потребовали того же”, - сказал Узи Навот. “Кроме того, иметь доступ к информации - это не то же самое, что иметь доказательства, что он передал ее русским”.


“Это правда”, - согласился Габриэль. “Но это хорошее место для начала”.


Навот поднес к губам изящную фарфоровую чашечку. В нем была горячая вода с ломтиком лимона. Рядом с блюдцем была тарелка с палочками сельдерея. Они были тщательно подобраны так, чтобы усилить их привлекательность. Очевидно, Белла была недовольна текущим весом Навот, который колебался, как на латиноамериканской фондовой бирже. Бедный Узи провел большую часть последнего десятилетия на диете. Еда была его единственной слабостью, особенно тяжелая, калорийная кухня Центральной и Восточной Европы.


“Это вам решать, ” продолжил он, “ но если бы я был на вашем месте, я бы хотел большего, чем куча предположений, прежде чем выдвигать обвинение против офицера дружественной разведывательной службы. Я действительно встречалась с ним. Он не производит на меня впечатления человека, способного предать свою страну ”.


“Я уверена, что Энглтон сказал то же самое о Киме Филби”.


Навот, мудро кивнув головой, признал правоту. “Итак, как ты собираешься это разыграть?”


“Я собираюсь слетать в Лондон и переговорить с нашими партнерами”.


“Хочешь предсказание?”


“Почему нет?”


“Ваши партнеры категорически отвергнут ваши выводы. И тогда они обвинят нас в том, что произошло в Вене. Вот как это работает, когда в нашем бизнесе случается катастрофа. Все бегут к ближайшему окопу.”


“Значит, я должна забыть об этом? Это то, что ты хочешь сказать?”


“Я хочу сказать, ” ответил Навот, “ что рассмотрение вопроса на основе неубедительной оценки может нанести серьезный ущерб ценным отношениям”.


“Между нами и британцами нет никаких отношений. Это приостановлено до дальнейшего уведомления ”.


“И я боялся, что ты собираешься сделать что-то опрометчивое”. Понизив голос, Навот добавил: “Не отрезай себе нос назло своему лицу, Габриэль”.


“Моя мать всегда говорила мне это. Я все еще не знаю, что это значит ”.


“Это значит, что ты должна выбросить этот отчет в свой измельчитель”.


“Ни за что”.


“В таком случае,” сказал Навот со вздохом, “вам следует отправить кого-нибудь обратно в Вену, чтобы посмотреть, сможет ли он добавить еще несколько деталей. Кто-то, кто говорит на языке как на родном. Кто-то, у кого есть пара контактов в местной службе безопасности. Кто знает? Если он правильно разыграет свои карты, ему, возможно, удастся разубедить австрийцев в том, что мы убили нашего собственного перебежчика ”.


“Знаешь кого-нибудь, кто подходит по всем параметрам?”


“Я могла бы”.


Габриэль улыбнулся. “Ты можешь попробовать хороший венский шницель, пока будешь в городе, Узи. Я знаю, как сильно тебе нравится, как они готовят это в Вене ”.


“И Гулаш из кожуры”. Навот рассеянно провел рукой по своему пышному животу. “Как раз то, что мне нужно. Белла может посадить меня на паек для наказаний ”.


“Ты уверена, что не против пойти?”


“Кто-то должен это сделать”. Навот угрюмо уставился на тарелку с палочками сельдерея. “С таким же успехом это могла бы быть я”.


10


Венский лес, Австрия


Uзи Навот провел без происшествий вечер с Беллой в их комфортабельном доме в пригороде Тель-Авива Петах-Тикве, а утром, поднявшись в ненавистные три часа, он сел на рейс "Эль Аль" в Варшаву без пяти десять, который в Офисе ласково называют "Польский экспресс". В его дорожной сумке было две смены одежды и три смены личности. Его соседка по парте, тридцатитрехлетняя женщина из города в Верхней Галилее, не узнала его. Навот испытал одновременно облегчение и, когда честно проанализировал свои чувства, глубокую обиду. В течение шести лет он безупречно руководил офисом, и все же о нем уже забыли. Он давно смирился с тем фактом, что его будут помнить просто как замещающего руководителя, того, кто держал кресло теплым для избранной. Он был звездочкой.


Но он также, по сути, был прекрасным шпионом. По общему признанию, он не был боевиком, как Габриэль. Навот был настоящим шпионом, вербовщиком и проводником агентов, собирателем чужих секретов. До его бюрократического восхождения на бульваре царя Саула Западная Европа была его основным полем битвы. Вооруженный множеством языков, фаталистическим обаянием и небольшим финансовым состоянием, он завербовал разветвленную сеть агентов внутри террористических организаций, посольств, министерств иностранных дел и служб безопасности. One was Werner Schwarz. Навот позвонила ему в тот вечер из гостиничного номера в Праге. Голос Вернера звучал так, как будто он выпил на одну или две порции больше, чем было полезно для него. Вернер, пожалуй, слишком любил свой напиток. Он был несчастливо женат. Алкоголь был анестезией.


“Я ждала твоего звонка”.


“Я действительно ненавижу быть предсказуемой”.


“Недостаток в вашей работе”, - сказал Вернер Шварц. “Я полагаю, Вена есть в ваших планах путешествия”.


“Вообще-то, завтра”.


“Послезавтра было бы лучше”.


“У меня есть соображения по поводу времени, Вернер”.


“Мы не можем встретиться в Вене. Моя служба на пределе”.


“Моя тоже”.


“Я могу только представить. Как насчет того маленького винного сада в лесу? Ты помнишь это, не так ли?”


“С большой нежностью”.


“И с кем я буду ужинать?”


“Месье Лаффон”. Винсент Лаффон был одним из старых псевдонимов Навот для прикрытия. Он был независимым писателем-путешественником бретонского происхождения, который жил на чемодан.


“Я с нетерпением жду встречи с ним снова. Винсент всегда был одним из моих любимых”, - сказал Вернер Шварц и повесил трубку.


Навот, по своему обыкновению, пришел в ресторан на тридцать минут раньше, неся декоративную коробку от Демеля, знаменитого венского шоколатье. Он съел большую часть угощений во время поездки и вместо них спрятал пять тысяч евро наличными. Владелец ресторана, невысокий мужчина, по форме напоминающий русскую матрешку, вспомнил его. И Навот, исполняющий роль месье Лаффона, потчевал его рассказами о своих последних путешествиях, прежде чем устроиться в тихом уголке обшитой деревом столовой. Он заказал бутылку "Грюнер Вельтлинер", уверенный, что это не последняя. Только три других столика были заняты, и все три участника были в последних муках своего ленча. Скоро это место опустеет. Навоту всегда нравилось немного окружающего шума, когда он шпионил, но Вернер предпочитал предавать свою страну незаметно.


Он прибыл без трех, одетый для работы в темный костюм и пальто. Его внешность изменилась с тех пор, как Навот видел его в последний раз, и не обязательно к лучшему. Немного толще и седее, еще несколько лопнувших кровеносных сосудов на его щеках. Его глаза заблестели, когда Навот наполнил два бокала вином. Затем вернулось обычное разочарование. Вернер Шварц носил это как кричащий галстук. Навот заметил это во время одной из своих поездок на рыбалку в Вену, и с помощью небольшого количества денег и постельных разговоров он заманил Вернера в свои сети. Со своего поста в BVT, компетентной службе внутренней безопасности Австрии, он хорошо информировал Навот о вопросах, представляющих интерес для государства Израиль. Навот был вынужден отказаться от контроля над Вернером во время его пребывания на посту шефа. В течение нескольких лет у них не было никаких контактов, кроме редких подпольных рождественских открыток и регулярных денежных переводов Вернера на банковский счет в Цюрихе.


“Кое-что для Лотты”, - сказал Навот, протягивая Вернеру коробку.


“Тебе не следовало этого делать”.


“Это было наименьшее, что я могла сделать. Я знаю, что ты занятой человек.”


“Я? У меня есть доступ, но нет реальной ответственности. Я сижу на собраниях и жду своего часа”.


“Сколько еще?”


“Может быть, два года”.


“Мы не забудем тебя, Вернер. Ты была добра к нам ”.


Австриец пренебрежительно махнул рукой. “Я не какая-то девчонка, которую ты подцепил в баре. Как только я уйду на пенсию, тебе будет трудно вспомнить мое имя ”.


Навот не стал утруждать себя отрицанием.


“А как насчет вас, месье Лаффон? Я вижу, все еще в игре.”


“По крайней мере, еще на несколько раундов”.


“Ваша служба обошлась с вами подло. Ты заслуживала лучшего ”.


“У меня была хорошая пробежка”.


“Только для того, чтобы быть отвергнутой ради Аллона”. Шепотом исповеди Вернер Шварц спросил: “Он действительно думал, что ему сойдет с рук убийство офицера СВР в центре Вены?”


“Мы не имели к этому никакого отношения”.


“Узи, пожалуйста”.


“Ты должен поверить мне, Вернер. Это были не мы.”


“У нас есть доказательства”.


“Например, что?”


“Один из членов твоей команды убийц. Та, высокая, ” настаивал Вернер Шварц. “Та, которая выглядит как труп. Он помог Аллону с той маленькой проблемой в Штадттемпеле несколько лет назад, и Аллон был настолько глуп, что отправил его обратно в Вену, чтобы позаботиться о русской. Ты бы никогда не совершил подобной ошибки, Узи. Ты всегда была очень осторожна.”


Навот проигнорировал лесть Вернера. “Наши офицеры присутствовали в ту ночь, ” признал он, “ но не по той причине, о которой вы думаете. Русская работала на нас. Он был в процессе дезертирства, когда его убили ”.


Вернер Шварц улыбнулся. “Сколько времени вам с Аллоном потребовалось, чтобы придумать это?”


“Ты на самом деле не видел убийства, не так ли, Вернер?”


“На том конце улицы не было камер, вот почему вы выбрали именно его. Результаты баллистической экспертизы убедительно доказывают, что именно оперативник на мотоцикле нажал на спусковой крючок ”. Вернер Шварц сделал паузу, затем добавил: “Кстати, мои соболезнования”.


“В этом нет необходимости. Он не был нашим.”


“Он сидит на плите в центральном морге. Ты действительно собираешься оставить его там?”


“Он нас не касается. Делай с ним, что тебе заблагорассудится”.


“О, мы такие”.


Появился владелец и принял их заказ, когда последняя из трех обедающих групп шумно направилась к двери. За окнами столовой Венский лес начинал темнеть. Это было спокойное время, время, которое Вернер Шварц любил больше всего. Навот наполнил свой бокал вином. Затем, без предупреждения или объяснения, он произнес имя.


Вернер Шварц поднял бровь. “Что насчет него?”


“Знаешь его?”


“Только по репутации”.


“И что это такое?”


“Прекрасный офицер, который профессионально служит интересам своей страны здесь, в Вене, в соответствии с нашими пожеланиями”.


“Что означает, что он не предпринимает попыток нацелиться на австрийское правительство”.


“Или наши граждане. Поэтому мы позволяем ему заниматься своей работой без помех. По большей части”, - добавил Вернер Шварц.


“Ты присматриваешь за ним?”


“Когда позволят ресурсы. Мы - небольшая услуга ”.


“И что?”


“Он очень хорош в своей работе. Но по моему опыту, они обычно такие. Кажется, что обман для них естественен ”.


“Никаких преступлений или проступков? Никаких личных пороков?”


“Случайный роман”, - сказал Вернер Шварц.


“Кто-нибудь конкретный?”


“Пару лет назад он связался с женой сотрудника американского консульства. Это вызвало настоящий скандал ”.


“Как с этим справились?”


“Сотрудник американского консульства был переведен в Копенгаген, а жена вернулась в Вирджинию”.


“Что-нибудь еще?”


“Он часто летает в Берн, что интересно, потому что Берн не является частью его территории”.


“Ты думаешь, у него там новая девушка?”


“Или, может быть, что-то еще. Как вы знаете, наши полномочия заканчиваются на швейцарской границе”. Принесли первое блюдо: террин из куриной печени для Навота, а для Вернера Шварца - копченую утиную грудку. “Могу ли я спросить, почему ты так интересуешься этим мужчиной?”


“Это вопрос домашнего хозяйства. Не более того.”


“Это связано с русским?”


“Почему ты спрашиваешь об этом?”


“Выбор времени, вот и все”.


“Двух зайцев одним выстрелом”, - беззаботно объяснил Навот.


“Это не так-то легко сделать”. Вернер Шварц промокнул губы накрахмаленной салфеткой. “Что возвращает нас к мужчине, лежащему в центральном морге. Как долго ты намерена продолжать притворяться, что он не твой?”


“Вы действительно думаете, ” спокойно сказал Навот, “ что Габриэль Аллон позволил бы вам похоронить еврея в безымянной могиле в Вене?”


“Я признаю, что это не в стиле Аллона. Не после того, через что он прошел в этом городе. Но мужчина в морге не еврей. По крайней мере, этнически не еврейка ”.


“Откуда ты знаешь?”


“Когда Бундесполиция не смогла его опознать, они заказали тест его ДНК”.


“И что?”


“Ни следа ашкеназского гена. У него также нет ДНК-маркеров еврея-сефардца. Никакой арабской, североафриканской или испанской крови. Ни единой капли.”


“Так кто же он такой?”


“Он русский. На все сто процентов”.


“Представь себе это”, - сказал Навот.


11


Андалусия, Испания


Tвилла прилепилась к краю огромной скалы на холмах Андалусии. Женщине понравилась ненадежность его насеста; казалось, что он в любой момент может потерять хватку на скале и упасть. Были ночи, когда она не спала в постели и представляла, как падает в пропасть, а ее сувениры, книги и кошки кружатся вокруг нее в неровном торнадо воспоминаний. Она задавалась вопросом, как долго она может лежать мертвой на дне долины, погребенная под обломками своего одинокого существования, прежде чем кто-нибудь заметит. Устроят ли власти ей достойные похороны? Уведомили бы они ее ребенка? Она оставила несколько тщательно спрятанных подсказок, касающихся личности ребенка, в своих личных вещах и в начале мемуаров. Пока что она справилась только с одиннадцатью страницами, написанными от руки карандашом, каждая страница отмечена коричневым кольцом от ее кофейной кружки. Однако у нее был титул, который она считала заметным достижением, поскольку титулы всегда были такими трудными. Она назвала это Другой женщиной.


К скудным одиннадцати страницам, общей сумме ее трудов, она относилась менее снисходительно, поскольку ее дни были ничем иным, как огромной пустой четвертью времени. Более того, она была журналисткой, по крайней мере, притворялась таковой в юности. Возможно, это была тема, которая преградила ей путь вперед. Писать о жизни других людей — диктатора, борца за свободу, человека, который продает оливки и специи на базаре, — для нее было относительно простым процессом. Субъект заговорил, его слова были сопоставлены с имеющимися фактами — да, его слова, потому что в те дни женщины не имели значения - и несколько сотен слов выплеснулись бы на страницу, надеюсь, с достаточным талантом и проницательностью, чтобы заслужить небольшую плату от далекого редактора в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. Но писать о себе, ну, это было совсем другое дело. Это было похоже на попытку вспомнить подробности автомобильной аварии на затемненной дороге. У нее был один раз, с ним, в горах недалеко от Бейрута. Он был пьян, как обычно, и вел себя оскорбительно, что было на него не похоже. Она полагала, что у него было право злиться; она, наконец, набралась смелости рассказать ему о ребенке. Даже сейчас она задавалась вопросом, пытался ли он убить ее. Он убил многих других. На самом деле, сотни. Теперь она знала это. Но не тогда.


Она работала, или делала вид, что работает, по утрам, в затененной нише под лестницей. Она спала меньше и вставала раньше. Она предположила, что это было еще одним нежелательным последствием старения. В то утро она была более плодовитой, чем обычно, написала целую страницу отточенной прозы, почти без исправлений. Тем не менее, ей еще предстояло закончить первую главу. Или она назвала бы это прологом? Она всегда с сомнением относилась к прологам; она считала их дешевыми приемами, которыми пользуются второстепенные писатели. В ее случае, однако, пролог был оправдан, поскольку она начала свой рассказ не с начала, а с середины, душным августовским днем 1974 года, когда некий товарищ Лавров — это был псевдоним — принес ей письмо из Москвы. На нем не было ни имени отправителя, ни даты составления. Несмотря на это, она знала, что это было от него, английского журналиста, которого она знала в Бейруте. Проза предала его.


Была половина двенадцатого утра, когда она отложила карандаш. Она знала это, потому что тоненький будильник на ее наручных часах Seiko напомнил ей о необходимости принять следующую таблетку. У нее болело сердце. Она проглотила маленькую горькую таблетку с остатками холодного кофе и заперла рукопись — по общему признанию, это было претенциозное слово, но другого она придумать не могла — в старинный викторианский сейф под ее письменным столом. Следующий пункт в ее плотный ежедневный график, ее ритуальное омовение, потребляемой всеми сорока минут, а затем еще полтора часа в тщательном уходе и подкормках, после чего она покинула виллу и отправился через жесточайшие раннего послеполуденного солнца по направлению к центру деревни.


Город был белым, как высохшая кость, знаменито белым, и находился на вершине самой высокой точки скалы, похожей на резец. Сто четырнадцать обычных шагов по бульвару пасео привели ее к новому отелю, и еще двести двадцать восемь шагов привели ее через оливковую рощу и низкорослый дуб к краю центра города, как она про себя называла это место даже сейчас, даже после всех лет своего великолепного изгнания. Это была игра, в которую она играла со своим ребенком давным-давно в Париже, - подсчет шагов. Сколько шагов, чтобы пересечь двор и выйти на улицу? Сколько шагов нужно пройти по мосту Согласия? Сколько шагов до того, как десятилетний ребенок исчезнет из поля зрения своей матери? Ответ был двадцать девять.


Художник-граффитист осквернил первое жилище в "сахарном кубике" непристойностями на испанском языке. Она подумала, что его работа довольно приличная, намек на цвет, как на подушку, чтобы нарушить монотонность белого. Она пробиралась выше по городу к улице Сан-Хуан. Владельцы магазинов презрительно смотрели на нее, когда она проходила мимо. У них было много имен для нее, ни одного лестного. Они называли ее la loca, сумасшедшая, или la roja, имея в виду цвет ее политики, который она не пыталась скрыть, вопреки инструкциям товарища Лаврова. На самом деле, в деревне было мало магазинов, где у нее не было какой-нибудь ссоры, всегда из-за денег. Она считала владельцев магазинов капиталистами-стервятниками, а они справедливо считали ее коммунисткой и нарушительницей спокойствия, причем импортной.


Кафе, где она предпочитала перекусывать в полдень, находилось на площади недалеко от городской вершины. Там был шестиугольный островок с красивой лампадой в центре, а на восточном склоне - церковь, окрашенная охрой вместо белой, еще одна передышка от однообразия. Само кафе было вполне обычным — пластиковые столы и стулья, пластиковые скатерти с характерным шотландским рисунком, — но три прекрасных апельсиновых дерева, усыпанных фруктами, затеняли террасу. Официантом был дружелюбный молодой марокканец из какой-то забытой богом деревушки в горах Риф. Насколько она знала, он был фанатиком ИГИЛ, который замышлял перерезать ей горло при первой возможности, но он был одним из немногих людей в городе, которые относились к ней по-доброму. Они обращались друг к другу по-арабски, она - на высокопарном классическом арабском, который выучила в Бейруте, он - на диалекте магриби в Северной Африке. Он был щедр на ветчину и шерри, несмотря на то, что не одобрял и то, и другое.


“Вы видели сегодняшние новости из Палестины?” Он положил перед ней испанскую тортилью. “Сионисты закрыли Храмовую гору”.


“Возмутительно. Если эти дураки не откроют это в ближайшее время, это их погубит ”.


“Иншаллах”.


“Да”, - согласилась она, потягивая светлую Мансанилью. “Действительно, Иншаллах”.


За кофе она нацарапала несколько строк в своем блокноте Moleskine, воспоминания о том давнем августовском дне в Париже, впечатления. Она старательно пыталась отделить то, что знала тогда, от того, что знала сейчас, чтобы поместить себя и читателя в настоящий момент, без предвзятости времени. Когда появился счет, она оставила вдвое больше запрошенной суммы и вышла на площадь. По какой-то причине церковь манила. Она поднялась по ступенькам — их было четыре — и навалилась на обитую гвоздями деревянную дверь. Прохладный воздух вырвался на нее, как выдох дыхания. Инстинктивно она протянула руку к купели и окунула кончики пальцев в святую воду, но остановилась, прежде чем выполнить ритуал самоосвящения. Конечно, подумала она, земля задрожит, и завеса в храме разорвется надвое.


Неф был погружен в полумрак и безлюден. Она сделала несколько неуверенных шагов по центральному проходу и вдохнула знакомые ароматы ладана, дыма от свечей и пчелиного воска. Она всегда любила запах церквей, но думала, что все остальное предназначалось для птиц. Как обычно, Бог на своем римском орудии казни не заговорил с ней и не привел ее в восторг, но статуя Мадонны с Младенцем, парящая над подставкой для обетных свечей, неожиданно тронула ее до слез.


Она сунула несколько монет в щель коробки и, спотыкаясь, вышла на солнечный свет. Без предупреждения похолодало, как это бывало зимой в горах Андалусии. Она поспешила к основанию города, считая шаги, удивляясь, почему в ее возрасте спускаться с холма труднее, чем подниматься. Маленький супермаркет Эль Кастильо пробудился от сиесты. С аккуратных полок она взяла несколько продуктов для своего ужина и отнесла их в пластиковом пакете через пустошь из дубов и олив, мимо нового отеля и, наконец, в тюрьму своей виллы.


Холод последовал за ней внутрь, как бездомное животное. Она развела огонь в камине и налила себе виски, чтобы прогнать холод из костей. Запах дыма и обугленного дерева заставил ее невольно подумать о нем. Его поцелуи всегда отдавали виски.


Она отнесла стакан в свою нишу под лестницей. Над письменным столом книги выстроились на единственной полке. Ее глаза перемещались слева направо по потрескавшимся и выцветшим корешкам. Найтли, Сил, Бойл, Райт, Браун, Модин, Макинтайр, Бистон ... Было также издание его "бесчестных мемуаров" в мягкой обложке. Ее имя не появилось ни в одном из томов. Она была его самым сокровенным секретом. Нет, внезапно подумала она, его вторая лучшая.


Она открыла викторианский сейф и достала альбом для вырезок в кожаном переплете, такой старый, что от него пахло только пылью. Внутри, аккуратно приклеенные к страницам, был скудный набор фотографий, вырезок и писем, которые товарищ Лавров разрешил ей взять из ее старой квартиры в Париже, — и еще несколько, которые ей удалось сохранить без его ведома. У нее было всего восемь пожелтевших снимков ее ребенка, последний из которых был сделан тайно на Хесус-лейн в Кембридже. Таких, как он, было гораздо больше. Долгие обеды с выпивкой в "Сент-Джордж" и "Нормандии", пикники в горах, пьяные послеобеденные часы в купальне на пляже Халде. А потом были фотографии, которые она сделала в уединении своей квартиры, когда его защита была ослаблена. Они никогда не встречались в его большой квартире на улице Кантари, только у нее. Каким-то образом Элеонора так и не узнала о них. Она предположила, что обман был естественным для них обоих. И их потомству.


Она вернула альбом с вырезками в викторианский сейф и в гостиной включила свой старомодный телевизор. На 1-м канале Лос-Анджелеса только что начались вечерние новости. После нескольких минут обычного разговора — забастовка рабочих, футбольный бунт, новые беспорядки в соседней Каталонии — была история об убийстве российского агента в Вене и о предполагаемом руководителе израильской шпионской сети, ответственном за это. Она ненавидела израильтянина, хотя бы по одной причине, кроме факта его существования, но в тот момент ей действительно было немного жаль его. "Бедный дурачок", - подумала она. Он понятия не имел, с чем столкнулся.


12


Белгравия, Лондон


Oофициальный протокол предписывал Габриэлю проинформировать “С”, генерального директора британской секретной разведывательной службы, о своем намерении посетить Лондон. Его встретит приемная комиссия в аэропорту Хитроу, проведет через паспортный контроль и доставит на Воксхолл-Кросс в кортеже, достойном премьер-министра, президента или властителя из какого-нибудь уголка потерянной империи. Почти все, кто имел значение в официальном и тайном Лондоне, знали бы о его присутствии. Короче говоря, это было бы катастрофой.


Что объясняло, почему Габриэль прилетел в Париж по фальшивому паспорту вместо этого, а затем тихо прокрался в Лондон на дневном поезде Eurostar. Для своего проживания он выбрал Grand Hotel Berkshire на Уэст-Кромвелл-роуд. Он заплатил за двухдневное пребывание наличными — это было такое место — и поднялся по лестнице в свой номер, потому что лифт не работал. Это тоже было место такого рода.


Он повесил не беспокоить распишитесь на защелке и зафиксируйте предохранительную планку, прежде чем снимать трубку с комнатного телефона. Здесь пахло лосьоном после бритья последнего жильца. Он начал набирать номер, но остановил себя. Звонок был бы прослушан GCHQ, британской службой радиотехнической разведки, и почти наверняка американским АНБ, оба из которых знали звук его голоса на нескольких языках.


Он положил трубку и открыл приложение преобразования текста в речь на своем мобильном телефоне. Набрав сообщение и выбрав язык, на котором он хотел, чтобы оно было прочитано, он поднял дурно пахнущую трубку во второй раз и набрал номер до завершения.


Ответил мужской голос, холодный и отстраненный, как будто раздраженный нежелательным вмешательством. Габриэль поднес динамик мобильного к мундштуку домашнего телефона и нажал воспроизвести икона. Автоматический голос программы подчеркнул все неправильные слова и слоги, но сумел передать его пожелания. Он хотел поговорить с "Си” наедине, вдали от Воксхолл-Кросс и без ведома кого-либо еще в МИ-6. С ним можно было связаться в гранд-отеле Berkshire, номер 304. Ему не пришлось долго ждать.


Когда воспроизведение сообщения было завершено, Габриэль повесил трубку и стал наблюдать за потоком машин, мчащимся по дороге в час пик. Прошло двадцать минут, прежде чем телефон в номере, наконец, затрещал от входящего вызова. Голос, который говорил с Габриэлем, был человеческим. “Итон-сквер, пятьдесят шесть, семь часов. Деловой повседневный.” Затем раздался щелчок, и звонок оборвался.


Gабриэль ожидала, что ее отправят на унылую конспиративную квартиру МИ-6 в таком месте, как Стоквелл, Степни или Мейда Вейл, и поэтому адрес в Тони Белгрейвии стал для нее чем-то вроде сюрприза. Это соответствовало большому георгианскому дому с видом на юго-западный сектор площади. Дом, как и его соседи вдоль террасы, был отделан белоснежной штукатуркой на первом этаже и коричневым кирпичом на верхних четырех. Между колоннами портика ярко горел свет, а нажимая на кнопку звонка, Габриэль вызывал внутри звонкий звон. Ожидая ответа, он осмотрел другие дома вдоль площади. Большинство из них были затемнены, что свидетельствует о том, что один из самых популярных лондонских адресов принадлежал богатым отсутствующим владельцам из Аравии и Китая и, конечно же, России.


Наконец, послышались шаги, стук высоких каблуков по мраморному полу. Затем дверь открылась, открывая высокую женщину лет шестидесяти пяти, одетую в модные черные брюки и жакет с рисунком, похожим на палитру Габриэля, после долгого рабочего дня. Она сопротивлялась пению сирен о пластической хирургии или коллагеновых имплантатах и, таким образом, сохранила элегантную, исполненную достоинства красоту. Ее правая рука держалась за щеколду, в левой она держала бокал белого вина. Габриэль улыбнулся. Вечер обещал быть интересным.


Она ответила на его улыбку. “Боже мой, это действительно ты”.


“Боюсь, что да”.


“Поторопись внутрь, пока кто-нибудь не выстрелил в тебя или не попытался взорвать. Кстати, меня зовут Хелен. Хелен Сеймур, - добавила она, когда дверь с глухим стуком закрылась. “Конечно, Грэм упоминал обо мне”.


“Он никогда не перестает говорить о тебе”.


Она скорчила гримасу. “Грэм предупреждал меня о твоем мрачном чувстве юмора”.


“Я сделаю все возможное, чтобы держать это под контролем”.


“Пожалуйста, не надо. Все остальные наши друзья такие чертовски скучные ”. Она провела его по коридору, выложенному шахматными досками, в огромную кухню, где чудесно пахло курицей, рисом и шафраном. “Я готовлю паэлью. Грэм сказал, что ты не будешь возражать.”


“Прошу прощения?”


“Чоризо и моллюски”, - объяснила она. “Он заверил меня, что ты некошерная”.


“Я нет, хотя обычно избегаю запрещенного мяса”.


“Ты можешь есть в их присутствии. Это то, что делают арабы, когда я готовлю это для них ”.


“Они часто приходят?” - допытывался Габриэль.


Хелен Сеймур закатила глаза.


“Кто-нибудь конкретный?”


“Тот иорданец только что был здесь. Та, которая носит костюмы с Сэвил-Роу и говорит как одна из нас ”.


“Фарид Баракат”.


“Он очень любит себя. И ты тоже, ” добавила она.


“Мы на одной стороне, Фарид и я”.


“И что это за сторона?”


“Стабильность”.


“Такого не бывает, моя дорогая. Больше нет ”.


Габриэль подарил Хелен Сеймур бутылку "Сансера" комнатной температуры, которую он купил в "Сейнсбери" на Беркли-стрит. Она положила его прямо в морозилку.


“Я видела вашу фотографию в Times на днях”, - сказала она, закрывая дверь. “Или это был Телеграф?”


“Боюсь, и то, и другое”.


“Это был не один из твоих лучших. Возможно, это поможет.” Она налила большой стакан Альбариньо. “Грэм ждет тебя наверху. Он говорит, что вам двоим нужно кое-что обсудить перед ужином. Я полагаю, это имеет отношение к Вене. Мне не позволено знать.”


“Считай, что тебе повезло”.


Габриэль поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Свет лился из открытой двери величественного, заставленного книгами кабинета, где Грэм Сеймур, преемник Камминга, Мензиса, Уайта и Олдфилда, ждал в гордом одиночестве. На нем был серый костюм в меловую полоску и оловянный галстук, который соответствовал цвету его пышных локонов. Его правая рука сжимала хрустальный бокал, наполненный прозрачным дистиллированным напитком. Его глаза были прикованы к телевизионному экрану, где его премьер-министр отвечал на вопрос репортера о Brexit. Со своей стороны, Габриэль был рад смене темы.


“Пожалуйста, скажите Ланкастеру, как много значила для меня его непоколебимая поддержка в дни после Вены. Дай ему знать, что он может позвонить в любое время, когда ему понадобится услуга ”.


“Не вини Ланкастера”, - ответил Сеймур. “Это была не его идея”.


“Чье это было?”


“Моя”.


“Почему бы тебе не держать рот на замке? Зачем вывешивать меня на просушку?”


“Потому что вы и ваша команда провели неудачную операцию, и я не хотела, чтобы это отразилось на моей службе или премьер-министре”. Сеймур неодобрительно взглянул на вино Габриэля, а затем подошел к столику и налил себе еще. “Могу я заинтересовать тебя чем-нибудь покрепче?”


“Ацетон со льдом, пожалуйста”.


“Оливки или твист?” С осторожной улыбкой Сеймур объявил о временном прекращении военных действий. “Ты должен был предупредить меня, что придешь. Тебе повезло, что ты не скучала по мне. Утром я улетаю в Вашингтон”.


“Сакура не будет цвести по крайней мере еще три месяца”.


“Слава Богу”.


“Что у нас на повестке дня?”


“Обычная встреча в Лэнгли для обзора текущих совместных операций и определения будущих приоритетов”.


“Должно быть, мое приглашение затерялось по почте”.


“Есть некоторые вещи, которые мы делаем без твоего ведома. В конце концов, мы семья ”.


“Дальняя родственница”, - сказал Габриэль.


“И становится все более отдаленной с каждым днем”.


“Альянс и раньше испытывал напряжение”.


“Напряжение, да, но это другое. Мы сталкиваемся с очень реальной перспективой краха международного порядка. Тот же порядок, я мог бы добавить, который породил вашу страну”.


“Мы можем сами о себе позаботиться”.


“Ты действительно можешь?” - серьезно спросил Сеймур. “Как долго? Против скольких врагов одновременно?”


“Давай поговорим о чем-нибудь приятном”. Габриэль сделал паузу, затем добавил: “Как в Вене”.


“Это была простая операция”, - сказал Сеймур через мгновение. “Приведите агента с холода, поговорите с ним наедине, посадите его на самолет к новой жизни. Мы делаем это постоянно ”.


“Мы тоже”, - ответил Габриэль. “Но эта операция была усложнена тем фактом, что моего агента подставили задолго до того, как он покинул Москву”.


“Наш агент”, - многозначительно сказал Сеймур. “Мы были теми, кто согласился взять его к себе”.


“Вот почему, - сказал Габриэль, - теперь он мертв”.


Сеймур так сильно сжимал стакан, что у него побелели кончики пальцев.


“Осторожнее, Грэм. Ты можешь это нарушить ”.


Он поставил стакан на тележку. “Давайте оговоримся, - спокойно сказал он, - что имеющиеся доказательства указывают на то, что Кирова взорвали”.


“Да, давайте”.


“Но давайте также оговорим, что привести его было вашей обязанностью, независимо от обстоятельств. Ты должна была заметить группы наблюдения СВР в Вене и отмахнуться от него ”.


“Мы не смогли их обнаружить, Грэм, потому что там их не было. В них не было необходимости. Они знали, куда направляется Киров, и что я буду ждать там. Вот как они получили фотографию, на которой я выхожу из здания. Вот как они использовали своих ботов, троллей, доски объявлений и службы новостей, чтобы создать впечатление, что именно мы стоим за убийством Кирова ”.


“Где произошла утечка?”


“Это пришло не с нашего сервиса. Что означает, ” сказал Габриэль, “ что это пришло от тебя.”


“У меня на зарплате есть русский шпион?” - спросил Сеймур. “Это то, что ты хочешь сказать?”


Габриэль подошел к окну и посмотрел на темные дома на противоположной стороне площади. “Не могли бы вы случайно поставить на граммофон пластинку Гарри Джеймса и сделать звук погромче?”


“У меня есть идея получше”, - сказал Сеймур, вставая. “Пойдем со мной”.


13


Итон-сквер, Лондон


Tдверь, внешне выглядевшая нормально, была смонтирована внутри невидимой высокопрочной стальной рамы. Грэм Сеймур открыл его, введя правильные восемь цифр на клавиатуре на стене. Камера за дверью была маленькой и тесной и возвышалась на несколько дюймов над полом. Там было два стула, телефон и экран для безопасных видеоконференций.


“Домашняя комната для безопасной речи”, - сказал Габриэль. “О чем они подумают дальше?”


Сеймур опустился в одно из кресел и жестом пригласил Габриэля сесть на второе. Их колени соприкасались, как у пассажиров в одном купе поезда. Верхний свет искажал красивые черты лица Сеймура. Он внезапно стал похож на мужчину, которого Габриэль никогда не встречал.


“Все это довольно удобно, не так ли? И полностью предсказуемая.”


“Что это?” - спросил Габриэль.


“Ты ищешь козла отпущения, чтобы объяснить свой провал”.


“Я бы поостереглась употреблять слово козел отпущения. Это заставляет таких людей, как я, чувствовать себя неловко ”.


Каким-то образом Сеймуру удавалось сохранять маску британской сдержанности. “Не смей разыгрывать эту карту со мной. Для этого мы слишком далеко зашли в прошлом ”.


“Мы действительно хотим. Вот почему я подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать, что глава вашей резидентуры в Вене - русский шпион.”


“Алистер Хьюз? Он прекрасный офицер ”.


“Я уверена, что его контролеры в Московском центре чувствуют то же самое”. Вентиляционная система камеры ревела, как открытый морозильник. “Ты хотя бы выслушаешь меня?”


“Нет”.


“В таком случае, у меня нет выбора, кроме как приостановить наши отношения”.


Сеймур только улыбнулся. “Ты не очень хороший игрок в покер, не так ли?”


“У меня никогда не было много времени на тривиальные занятия”.


“Опять эта карточка”.


“Наши отношения похожи на брак, Грэм. Это основано на доверии”.


“По моему мнению, большинство браков основаны либо на деньгах, либо на страхе остаться одному. И если ты разведешься со мной, у тебя не будет друга во всем мире”.


“Я не могу работать с вами или делиться разведданными, если ваш руководитель в Вене находится на зарплате у России. И я совершенно уверен, что американцы будут чувствовать то же самое ”.


“Ты бы не посмела”.


“Смотри на меня. На самом деле, я думаю, что расскажу обо всем этом моему хорошему другу Моррису Пейну ко времени вашей завтрашней небольшой встречи ”. Пейн была директором ЦРУ. “Это должно значительно оживить обстановку”.


Сеймур ничего не ответил.


Габриэль взглянул на объектив камеры над видеоэкраном. “Эта штука не включена, не так ли?”


Сеймур покачал головой.


“И никто не знает, что мы здесь?”


“Никто, кроме Хелен. Она его обожает, между прочим.”


“Кто?”


“Алистер Хьюз. Она думает, что он аппетитный ”.


“То же самое сделала жена американского дипломата, который раньше работал в Вене”.


Глаза Сеймура сузились. “Откуда ты знаешь об этом?”


“Маленькая птичка рассказала мне. Та самая маленькая птичка, которая рассказала мне об Алистере Хьюзе, требовавшем сообщить адрес конспиративной квартиры, где я планировал допросить Кирова.”


“Лондонскому управлению был нужен адрес, а не Алистер”.


“Почему?”


“Потому что это была наша ответственность - вывезти Кирова из Вены и благополучно посадить на самолет. Это не то же самое, что заказывать машину у Uber. Ты не можешь нажать кнопку в последнюю минуту. Мы должны были спланировать основной маршрут и предусмотреть запасной на случай вмешательства русских. И для этого нам нужен был адрес ”.


“Сколько людей знали об этом?”


“В Лондоне?” Сеймур взглянул на потолок. “Восемь или девять. И еще шесть или семь в Вене”.


“А как насчет Венского хора мальчиков?” В ответ на молчание Габриэль спросил: “Как много знали американцы?”


“Наш глава резидентуры в Вашингтоне сообщил им, что Хитклифф выходит и что мы согласились предоставить ему статус перебежчика. Она не рассказала им ни о каких оперативных деталях ”.


“Не то место?”


“Только в городе”.


“Они знали, что я буду там?”


“Они могли бы”. Сеймур изобразил задумчивость. “Извините, но я немного запуталась. Вы обвиняете американцев в утечке информации русским или нас?”


“Я обвиняю дерзкого Алистера Хьюза”.


“А как насчет четырнадцати других офицеров МИ-6, которые знали адрес вашей конспиративной квартиры? Откуда ты знаешь, что это была не одна из них?”


“Потому что мы сидим в этой комнате. Ты привела меня сюда, ” сказал Габриэль, - потому что боишься, что я могу оказаться прав.”


14


Итон-сквер, Лондон


Gрахам Сеймур долгое время сидел в задумчивом молчании, отведя взгляд, как будто наблюдал за сельской местностью, проносящейся мимо окна воображаемого вагона поезда Габриэля. Наконец, он тихо произнес имя, русское имя, которое Габриэль с трудом разобрал сквозь вой вентиляционной системы.


“Грибков”, - повторил Сеймур. “Владимир Владимирович Грибков. Мы называли его Виви для краткости. Он выдавал себя за пресс-атташе в российской дипломатической миссии в Нью-Йорке. Могу добавить, довольно плохо. На самом деле он был офицером СВР, который выслеживал шпионов в Организации Объединенных Наций. У Московского центра есть огромная резидентура в Нью-Йорке. Наша станция намного меньше, а ваша еще меньше. На самом деле, один мужчина. Мы знаем его личность, как и американцы ”.


Но это, добавил Сеймур, было ни к чему. Что имело значение, так это то, что Владимир Владимирович Грибков во время скучной дипломатической вечеринки с коктейлями в шикарном отеле на Манхэттене подошел к человеку МИ-6 в Нью-Йорке и намекнул, что хотел бы обсудить нечто весьма деликатного характера. Офицер МИ-6, имя которого Сеймур не назвал, должным образом сообщил о контакте лондонскому управлению. “Потому что, как известно любому оперативному сотруднику МИ-6, самый верный путь к куче карьерного пепла - это провести несанкционированный разговор по душам с сотрудником СВР.Лондонское управление официально одобрило встречу, и через три недели после первоначального контакта — по словам Сеймура, достаточно времени, чтобы Грибков пришел в себя, — два офицера согласились встретиться в отдаленном месте к востоку от Нью-Йорка, на Лонг-Айленде.


“На самом деле, это было на меньшем острове недалеко от побережья, в месте под названием Шелтер-Айленд. Моста нет, только автомобильные паромы. Большая часть острова является природным заповедником с километрами пешеходных троп, где можно никогда не столкнуться с другой живой душой. Короче говоря, это было идеальное место для офицера Секретной разведывательной службы Ее Величества, чтобы встретиться с русским, который думал о предательстве своей страны ”.


Грибков не тратил времени на предварительные переговоры или профессиональные тонкости. Он сказал, что разочаровался в СВР и в России под властью царя. Это было его желание бежать в Англию вместе со своей женой и двумя детьми, которые жили с ним в Нью-Йорке в российском дипломатическом комплексе в Бронксе. Он сказал, что мог бы предоставить МИ-6 сокровищницу разведданных, включая одну часть информации, которая сделала бы его самым ценным перебежчиком в истории. Следовательно, он хотел получить хорошую компенсацию взамен.


“Сколько?” - спросил Габриэль.


“Десять миллионов фунтов наличными и дом в английской сельской местности”.


“Одна из тех”, - презрительно сказал Габриэль.


“Да”, - согласился Сеймур.


“И часть информации, которая сделала его достойным такого богатства?”


“Имя русского крота, работающего на вершине англо-американского разведывательного истеблишмента”.


“Он уточнил, какая услуга или по какую сторону границы?”


Сеймур покачал головой.


“Какова была ваша реакция?”


“Осторожность, граничащая со скептицизмом, которая является нашей начальной позицией по умолчанию. Мы предположили, что он рассказывает нам небылицы, или что он был агентом-провокатором, посланным Московским центром, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить начать саморазрушительную охоту на ведьм в поисках предателя среди нас ”.


“Так ты сказала ему, что тебя это не интересует?”


“На самом деле, наоборот. Мы сказали ему, что были очень заинтересованы, но что нам нужно несколько недель, чтобы сделать необходимые приготовления. Тем временем мы проверили его рекомендации. Грибков не был условно осужденным. Он был ветераном-офицером СВР, который служил в нескольких резидентурах на Западе, совсем недавно в Вене, где у него были многочисленные контакты с моим начальником резидентуры.”


“Шикарный Алистер Хьюз”.


Сеймур ничего не сказал.


“Каков был характер контактов?”


“Как обычно”, - сказал Сеймур. “Важно то, что Алистер сообщил о каждом из них, как от него и требовали. Все они были занесены в его личное дело, с перекрестными ссылками у Грибкова.”


“Итак, вы привезли Хьюза на Воксхолл-Кросс, чтобы узнать его впечатления о Грибкове и о том, что он продавал”.


“Именно”.


“И что?”


“Алистер была настроена еще более скептически, чем Лондонский контроль”.


“Был ли он на самом деле? Я потрясен, услышав это ”.


Сеймур нахмурился. “К этому моменту, ” сказал он, “ прошло шесть недель с момента первоначального предложения Грибкова о дезертирстве, и он начал нервничать. Он сделал два крайне нежелательных телефонных звонка моему человеку в Нью-Йорке. А потом он сделал что-то действительно безрассудное ”.


“Что это?”


“Он обратился к американцам. Как и следовало ожидать, Лэнгли был в ярости от того, как мы разобрались с делом. Они оказывают давление на нас, чтобы мы взяли Грибкова как можно быстрее. Они даже предложили заплатить часть из десяти миллионов. Когда мы сопротивлялись, это переросло в полномасштабную семейную вражду ”.


“Кто победил?”


“Московский центр”, - сказал Сеймур. “Пока мы препирались с нашими американскими родственниками, мы не заметили, когда Грибкова отправили домой для срочных консультаций. Его жена и дети вернулись в Россию несколько дней спустя, а в следующем месяце Постоянное представительство Российской Федерации при Организации Объединенных Наций объявило о назначении нового пресс-атташе. Излишне говорить, что Владимира Владимировича Грибкова с тех пор никто не видел и не слышал ”.


“Почему мне ни о чем из этого не сказали?”


“Тебя это не касалось”.


“Это обеспокоило меня”, - спокойно сказал Габриэль, - “в ту минуту, когда вы позволили Алистеру Хьюзу приблизиться на милю к моей операции в Вене”.


“Нам и в голову не приходило не позволить ему участвовать в операции”.


“Почему нет?”


“Потому что наше внутреннее расследование сняло с него какую-либо роль в гибели Грибкова”.


“Я рада это слышать. Но как именно русские узнали, что Грибков пытался дезертировать?”


“Мы пришли к выводу, что он, должно быть, предупредил их своим поведением. Американцы согласились с нашей оценкой ”.


“Таким образом, прекращается потенциально дестабилизирующая ссора между друзьями. Но теперь у вас на руках еще один мертвый русский перебежчик. И единственным общим знаменателем является ваш начальник резидентуры в Вене, мужчина, который поддерживал внебрачную связь с женой сотрудника американского консульства ”.


“Ее муж не был сотрудником консульства, он работал в агентстве. И если бы супружеская неверность была точным показателем измены, у нас не было бы службы. Ты бы тоже не стал.”


“Он проводил много времени за границей, в Швейцарии”.


“Это тоже сказала тебе твоя маленькая птичка, или ты наблюдала за ним?”


“Я бы никогда не стала наблюдать за одним из ваших офицеров, не предупредив вас, Грэм. Друзья так друг с другом не поступают. Они не держат друг друга в неведении. Не тогда, когда на кону жизни ”.


Сеймур ничего не ответил. Он внезапно выглядел измученным и уставшим от ссоры. Габриэль не завидовал затруднительному положению своего друга. Руководитель шпионской сети никогда не выигрывал в подобной ситуации. Вопрос был только в том, насколько сильно он проиграл.


“Рискуя сунуть свой нос куда не следует, ” сказал Габриэль, “ мне кажется, у тебя есть два выхода”.


“Должна ли я?”


“Самым логичным ходом действий было бы начать внутреннее расследование того, не разглашает ли Алистер Хьюз ваши секреты русским. Вы будете обязаны рассказать американцам о расследовании, которое отправит ваши отношения в глубокую заморозку. Более того, тебе придется привлечь к делу своих соперников из МИ-5, а это последнее, чего ты хочешь ”.


“А второй вариант?” - спросил Сеймур.


“Позволь нам посмотреть Хьюза для тебя”.


“Конечно, ты шутишь”.


“Иногда. Но не сейчас.”


“Это беспрецедентно”.


“Не совсем”, - ответил Габриэль. “И это не лишено своих преимуществ”.


“Например?”


“Хьюз знает ваши методы наблюдения и, что, возможно, более важно, ваш персонал. Если ты попытаешься понаблюдать за ним, есть хороший шанс, что он тебя заметит. Но если мы сделаем это —”


“У вас будет разрешение рыться в личных делах одного из моих офицеров”.


Пожав плечами, Габриэль дал понять, что такая вольность уже принадлежала ему, с молчаливого согласия Сеймура или без него. “Он не сможет скрыть это от нас, Грэм, даже если будет находиться под круглосуточным наблюдением. Если он контактирует с русскими, мы это увидим ”.


“И что потом?”


“Мы передадим вам доказательства, и вы сможете поступить с ними так, как сочтете нужным”.


“Или как ты сочтешь нужным”.


Габриэль не попался на удочку; состязание было почти закончено. Сеймур раздраженно поднял глаза к решетке в потолке. Воздух был сибирским холодом.


“Я не могу позволить тебе смотреть на мою Вену без того, чтобы кто-нибудь с нашей стороны не заглядывал тебе через плечо”, - сказал он наконец. “Я хочу, чтобы один из моих офицеров был в группе наблюдения”.


“Вот как мы попали в эту переделку в первую очередь, Грэм”. Встреченный тишиной, Габриэль сказал: “Учитывая текущие обстоятельства, есть только один офицер МИ-6, которого я бы принял”.


“Ты забыла, что он и Алистер знают друг друга?”


“Нет, ” ответил Габриэль, “ этот важный факт не внезапно вылетел у меня из головы. Но не волнуйся, мы не подпустим их друг к другу ближе чем на милю ”.


“Ни слова американцам”, - потребовал Сеймур.


Габриэль поднял правую руку, как будто произнося торжественную клятву.


“И никакого доступа вообще ни к каким файлам МИ-6 или к внутренней работе венского отделения”, - настаивал Сеймур. “Ваша операция будет ограничена только физическим наблюдением”.


“Но его квартира - это честная игра”, - возразил Габриэль. “Глаза и уши”.


Сеймур сделал вид, что раздумывает. “Согласен”, - сказал он наконец. “Но постарайтесь проявить немного осмотрительности со своими камерами и микрофонами. Мужчина имеет право на зону неприкосновенности ”.


“Если только он не шпионит для русских. Тогда он имеет право на высшую меру”.


“Это что, на иврите?”


“Вообще-то, русская”.


“Что это значит?”


Габриэль набрал восьмизначный цифровой код на внутренней клавиатуре, и замки со щелчком открылись.


Сеймур нахмурился. “Я первым делом прикажу это изменить утром”.


“Сделай”, - сказал Габриэль.


Sэймор был рассеян во время ужина, и поэтому вести разговор выпало Хелен, идеальной услужливой жене. Она сделала это с восхитительной осмотрительностью. Габриэль не был новичком в лондонской прессе, однако она ни разу не подняла неприятную тему его прошлых подвигов на британской земле. Только позже, когда он собирался уходить, он понял, что они вообще ни о чем не говорили.


Он надеялся вернуться в свой отель пешком, но у обочины его ждал лимузин "Ягуар". Кристофер Келлер сидел на заднем сиденье, читая что-то на своем MI6 BlackBerry. “На твоем месте я бы вошла”, - сказал он. “Хороший друг царя живет на другой стороне площади”.


Габриэль нырнул в машину и закрыл дверь. Лимузин, накренившись, отъехал от тротуара и мгновение спустя уже мчался по Кингз-роуд через Челси.


“Как прошел ужин?” - осторожно спросила Келлер.


“Почти так же плохо, как в Вене”.


“Я слышала, мы возвращаемся”.


“Не я”.


“Очень плохо”. Келлер уставилась в окно. “Я знаю, как сильно ты любишь это место”.


15


Посольство Великобритании, Вашингтон


Tу генерального директора Секретной разведывательной службы Ее Величества не было собственного самолета - только премьер—министр имел такую привилегию, — и поэтому Грэм Сеймур пересек Атлантику на следующее утро на борту зафрахтованного представительского самолета Falcon. Его встретила на летном поле в международном аэропорту имени Даллеса приемная команда ЦРУ и на высокой скорости повезла через разросшийся пригород Северной Вирджинии к комплексу британского посольства на Массачусетс-авеню. По прибытии его проводили наверх для обязательной встречи с послом, человеком, которого он знал почти всю свою жизнь. Их отцы вместе служили в Бейруте в начале 1960-х годов. Отец посла работал в Министерстве иностранных дел, отец Сеймура - в МИ-6.


“Ужин сегодня вечером?” - спросил посол, провожая Сеймура до двери.


“Боюсь, обратно в Лондон”.


“Жаль”.


“Вполне”.


Следующей остановкой Сеймура была резидентура МИ-6, которая находилась за дверью банковского хранилища, в тайном королевстве, отдельном от остальной части посольства. Это была самая крупная станция МИ-6 на сегодняшний день, и, без сомнения, самая важная. По постоянной договоренности ее сотрудники не предпринимали попыток собирать разведданные на американской земле. Они служили просто связующим звеном с разросшимся разведывательным сообществом США, где к ним относились как к ценным клиентам. МИ-6 помогла создать шпионский потенциал Америки во время Второй мировой войны, и сейчас, десятилетия спустя, она все еще пожинает плоды. Тесные семейные отношения позволили Соединенному Королевству, бывшей имперской державе с небольшой армией, играть огромную роль на мировой арене и таким образом поддерживать иллюзию, что это глобальная держава, с которой нужно считаться.


Ребекка Мэннинг, глава резидентуры в Вашингтоне, ждала Сеймура по другую сторону барьера безопасности. Когда-то она была красива — слишком красива, чтобы быть офицером разведки, по мнению одного давно забытого вербовщика, — но теперь, в расцвете своей профессиональной карьеры, она была просто устрашающе привлекательна. Выбившаяся прядь темных волос упала на кобальтово-голубой глаз. Она отодвинула его в сторону одной рукой, а другую протянула к Сеймуру. “Добро пожаловать в Вашингтон”, - произнесла она нараспев, как будто город и все, что он представлял, принадлежало исключительно ей. “Я надеюсь, что полет был не слишком ужасным”.


“Это дало мне возможность ознакомиться с вашими информационными материалами”.


“Есть еще один или два момента, которые я хотел бы рассмотреть, прежде чем мы отправимся в Лэнгли. В конференц-зале есть кофе.”


Она отпустила руку Сеймура и повела его по центральному коридору станции. От ее стильного жакета и юбки слегка пахло табаком; она, без сомнения, вышла в сад, чтобы перекусить перед приходом Сеймура. Ребекка Мэннинг была нераскаявшейся и абсолютно непримиримой курильщицей. Она приобрела эту привычку в Кембридже, и она значительно ухудшилась во время назначения в Багдад. Она также служила в Брюсселе, Париже, Каире, Эр-Рияде и Аммане, где была главой резидентуры. Это был Сеймур, в начале своего пребывания на посту шефа, который дал ей работу в качестве H / Washington, как это было известно из лексикона службы. Тем самым он фактически помазал ее своей преемницей. Вашингтон должен был стать последней зарубежной станцией Ребекки; больше ей некуда было ехать. Нигде, кроме последнего круга на Воксхолл-Кросс, чтобы ее могли официально представить баронам Уайтхолла. Ее назначение стало бы историческим и давно назревшим. У МИ-5 уже было две женщины-начальника, включая Аманду Уоллес, нынешнего генерального директора, но Сикс никогда не доверяла бразды правления женщине. Это было наследие, которое Сеймур с гордостью оставил бы.


Помимо семейных уз, Вашингтонский участок соблюдал те же процедуры безопасности, что и любой другой пост в мире, особенно когда дело касалось деликатных бесед между старшими офицерами. Конференц-зал был непроницаем для электронного подслушивания. На месте Сеймура за столом была оставлена книга для брифинга в кожаном переплете. Внутри была повестка дня встречи с директором ЦРУ Моррисом Пейном, наряду с кратким изложением текущей политики, будущих целей и текущих операций. Это был один из самых ценных документов в мире глобальной разведки. Московский центр, несомненно, убил бы за это.


“Сливки?” - спросила Ребекка Мэннинг.


“Черный”.


“Это на тебя не похоже”.


“Предписания врача”.


“Надеюсь, ничего серьезного”.


“У меня слишком высокий уровень холестерина. Как и мое кровяное давление. Это одно из дополнительных преимуществ моей работы ”.


“Я давным-давно перестал беспокоиться о своем здоровье. Если я смогу пережить Багдад, я смогу пережить все, что угодно”. Она протянула Сеймуру его кофе. Затем она приготовила один для себя и нахмурилась. “Кофе без сигареты. Какой в этом смысл?”


“Ты действительно должен уволиться, ты знаешь. Если я могу это сделать, то любой может ”.


“Моррис говорит мне то же самое”.


“Я не знал, что ты обращаешься к христианскому имени”.


“Он не так уж плох, Грэм”.


“Он идеолог, что заставляет меня нервничать. Шпион не должен ни во что верить”. Он сделал паузу, затем добавил: “Как и ты, Ребекка”.


“Моррис Пейн не шпион, он директор Центрального разведывательного управления. Это огромная разница ”. Она открыла свой экземпляр справочника. “Может быть, мы начнем?”


Сеймур никогда не сомневался в мудрости назначения Ребекки Мэннинг в Вашингтон, тем более в течение сорока пяти минут ее брифинга. Она быстро и уверенно продвигалась по повестке дня — Северная Корея, Китай, Иран, Ирак, Афганистан, Сирия, глобальные усилия против ИГИЛ и Аль-Каиды. Она полностью разбиралась в политических вопросах, равно как и в американских тайных операциях. Будучи главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне, Ребекка Мэннинг знала гораздо больше о секретной работе американского разведывательного сообщества, чем большинство членов Сената. Ее мышление было тонким и изощренным, и она не склонна к преувеличениям или опрометчивости. Для Ребекки мир не был опасным местом, стремительно выходящим из-под контроля; это была проблема, которой должны управлять компетентные мужчины и женщины.


Последним пунктом повестки дня была Россия. Это была изначально коварная почва. Новый американский президент не скрывал своего восхищения авторитарным лидером России и выразил желание улучшить отношения с Москвой. Теперь он был втянут в расследование того, оказывал ли Кремль тайную помощь, которая помогла ему одержать победу на близких выборах над его оппонентом-демократом. Сеймур и МИ-6 пришли к выводу, что это так, как и предшественник Морриса Пейна в Центральном разведывательном управлении.


“По очевидным причинам, - сказала Ребекка, - у Морриса нет желания обсуждать американскую внутреннюю политику. Его интересует одна тема, и только одна.”


“Хитклифф?”


Ребекка кивнула.


“Если это так, ему следует пригласить Габриэля Аллона в Вашингтон для беседы”.


“Это была вина Аллона - это ваша позиция?” Последовало короткое молчание. “Могу я говорить откровенно?”


“Вот почему мы здесь”.


“Американцы на это не купятся. Они, как и вы, много лет тесно сотрудничали с Аллоном. И они знают, что он более чем способен приютить дезертировавшего российского агента ”.


“Кажется, вы крепко держите руку на американском пульсе”.


“Это часть моей работы, Грэм”.


“Чего я должна ожидать от них?”


“Серьезное беспокойство”, - ответила Ребекка. Она больше ничего не сказала, потому что больше ничего не нужно было говорить. Если ЦРУ разделяло убеждение Габриэля в том, что в МИ-6 проникли русские, это была катастрофа.


“Собирается ли Моррис открыто выдвинуть обвинение?” - спросил Сеймур.


“Боюсь, я не знаю. Тем не менее, он не из тех, кто стесняется в выражениях. Я уже замечаю изменение температуры в моих отношениях с ними. Воздух становится немного прохладнее. Много долгого молчания и пустых взглядов. Мы должны решать их проблемы напрямую. В противном случае они начнут утаивать драгоценности короны ”.


“А если я скажу им, что разделяю их опасения?”


“Правда?” - спросила Ребекка Мэннинг.


Сеймур отхлебнул кофе.


“Вы должны осознавать тот факт, что убийство Хитклиффа заставило американцев по-другому взглянуть на то, что пошло не так в деле Грибкова. Очень жесткий взгляд”, - добавила Ребекка.


“Они были бы глупцами, если бы не сделали этого”. После паузы Сеймур сказал: “И мы бы тоже”.


“Вы начали официальное расследование?”


“Ребекка, ты знаешь, что я не могу, возможно—”


“И я, возможно, не смогу выполнять свои обязанности главы вашей резидентуры в Вашингтоне, пока не узнаю ответ на этот вопрос. Я останусь в невыносимой ситуации, и любое остаточное доверие американцев ко мне испарится ”.


Ее точка зрения была обоснованной. “На данный момент никакого официального расследования, - спокойно сказал Сеймур, - не начато”.


Ответ был шедевром пассивной бюрократической тупости. Это не ускользнуло от внимания Ребекки. “А как насчет неофициальных один?” - спросила она.


Сеймур подождал мгновение, прежде чем ответить. “Достаточно сказать, что проводятся определенные расследования”.


“Запросы?”


Он кивнул.


“Вы установили личность подозреваемого?”


“Ребекка, в самом деле”. Тон Сеймура был осуждающим.


“Я не какой-то мелкий дежурный, Грэм. Я твой H/Washington. И я имею право знать, думает ли Воксхолл Кросс, что на моем участке работает предатель.”


Сеймур поколебался, затем медленно покачал головой. Ребекка, казалось, почувствовала облегчение.


“Что мы собираемся сказать американцам?” - спросила она.


“Совсем ничего. Это слишком опасно ”.


“А когда Моррис Пейн сообщит вам о своих подозрениях, что мы укрываем русского шпиона среди нас?”


“Я напомню ему об Олдриче Эймсе и Роберте Ханссене. И тогда я скажу ему, что он ошибается ”.


“Он этого не примет”.


“У него не будет другого выбора”.


“Если только ваше неофициальное расследование не выявит русского крота”.


“Какой запрос?” - спросил Сеймур. “Какая родинка?”


16


Квартал Бельведер, Вена


TБританское посольство в Вене располагалось на Яуресгассе, 12, недалеко от садов Бельведер, в позолоченном Третьем районе города. Иорданцы жили через улицу, китайцы - по соседству, а иранцы - чуть дальше по кварталу. Такими же были и русские. Следовательно, Алистер Хьюз, глава резидентуры МИ-6 в Вене, имел возможность невинно проходить мимо крупной резидентуры СВР несколько раз в день, либо в машине с шофером, либо пешком.


Он жил на тихой улице под названием Барихгассе, в квартире, достаточно просторной, чтобы вместить его жену и двух сыновей, которые приезжали из Лондона по крайней мере раз в месяц. Горничная заключила краткосрочную аренду меблированной квартиры в здании прямо напротив. Эли Лавон переехал утром в день визита Грэма Сеймура в Вашингтон; Кристофер Келлер - на следующий день после этого. Он работал с Левоном на нескольких операциях, совсем недавно в Марокко. Несмотря на это, Келлер едва узнала мужчину, который снял цепочку с двери и поспешно втащил его внутрь.


“В чем именно, - спросила Келлер, - заключается природа наших отношений?”


“Разве это не очевидно?” - ответил Лавон.


Келлер впервые увидела Алистера Хьюза в половине девятого того вечера, когда он вышел с заднего сиденья посольского седана. И затем он снова увидел Хьюза две минуты спустя, на экране портативного компьютера, когда он вошел в свою квартиру. Команда Невио ворвалась в квартиру в тот день и установила скрытые камеры и микрофоны в каждой комнате. Они также установили прослушку на стационарный телефон в квартире и его сеть Wi-Fi, что позволило бы Левону и Келлеру отслеживать активность Хьюза в киберпространстве, включая нажатия клавиш. Правила МИ-6 запрещали ему вести официальные дела с любого компьютера за пределами участка или с любого телефона, кроме его защищенного BlackBerry. Однако он был свободен вести личные дела в небезопасной сети, используя персональное устройство. Как и у большинства заявленных офицеров МИ-6, у него был второй телефон. У Хьюза был iPhone.


Он провел тот первый вечер так, как провел бы последующие девять, в манере мужчины средних лет, живущего в одиночестве. Время его прибытия немного менялось каждую ночь, что Лавон, который регистрировал его приезды и отъезды, объяснял надлежащей практикой и личной безопасностью. Его блюда были заморожены, готовились в микроволновой печи и обычно употреблялись во время просмотра новостей на BBC. Он не пил вина за ужином — более того, они вообще не заметили употребления алкогольных напитков - и обычно звонил жене и сыновьям около десяти. Они жили в районе Шепердс-Буш на западе Лондона. Жена, которую звали Мелинда, работала в Barclays в его штаб-квартире в Кэнэри-Уорф. Мальчикам было четырнадцать и шестнадцать, и они посещали школу Святого Павла, одну из самых дорогих школ Лондона. Деньги, похоже, не были проблемой.


Бессонница, однако, была. Его первым обращением была подробная биография Клемента Эттли, послевоенного премьер-министра лейбористской партии Великобритании, и когда это не помогало, он тянулся за бутылочкой с таблетками, которая всегда стояла на его прикроватном столике. В аптечке в ванной были еще две бутылочки. Хьюз принял их вместе со своим утренним кофе. Он был осторожен в своем уходе и одежде, но не слишком. Он никогда не упускал случая отправить текстовое сообщение “доброе утро” мальчикам и Мелинде, и ни одно из сообщений или электронных писем, которые он отправлял или получал , находясь в квартире, не носило внешне романтического или сексуального характера. Эли Лавон переслал все исходящие или входящие телефонные номера и адреса на бульвар царя Саула, который, в свою очередь, передал их подразделению 8200, израильской службе связи и кибератаки с высокими возможностями. Ни одна не показалась подозрительной. Для пущей убедительности Подразделение 8200 просмотрело имена, номера телефонов и адреса электронной почты в его контактах. Все это тоже было чистым.


Машина забирала Хьюза каждое утро около девяти часов, иногда на несколько минут раньше, иногда позже, и отвозила его в посольство, после чего он исчезал из виду на несколько часов. Строгие меры безопасности вдоль Яресгассе сделали невозможным постоянное присутствие наблюдателей Лавона там. Не было также никаких парков, скверов или общественных мест, где художник-наблюдатель мог бы слоняться сколь угодно долго. Это было неважно; службы определения местоположения iPhone, которые Хьюз хранил в своем портфеле, предупредили их, когда он покинул территорию.


Как объявленный глава резидентуры в маленькой и достаточно дружественной стране, Алистер Хьюз был чем-то вроде дипломата-шпиона, что требовало от него поддерживать плотный график встреч за пределами посольства. Он был частым гостем в различных австрийских министерствах и в штаб-квартире BVT, и он ежедневно обедал в лучших ресторанах Вены со шпионами и дипломатами и даже случайными журналистами, включая красивую репортершу с немецкого телевидения, которая вынудила его предоставить информацию о роли Израиля в убийстве Константина Кирова. Эли Лавон знал это, потому что он был обедает за соседним столиком с одной из его наблюдательниц. Лавон также присутствовал на дипломатическом приеме в Художественно-историческом музее, когда Хьюз коротко пообщался с человеком из российского посольства. Левон тайком сфотографировал встречу и отправил ее на бульвар царя Саула. Ведомство не смогло привязать имя к лицу россиянки, равно как и Министерство иностранных дел Израиля. Грэм Сеймур, однако, без проблем опознал его. “Виталий Бородин”, - сказал он Габриэлю по выделенной защищенной связи между их офисами. “Он заместитель второго секретаря, не имеющий никакого отношения к СВР”.


“Откуда ты знаешь?”


“Потому что Алистер сообщил о контакте в ту же минуту, как вернулся на станцию”.


В тот вечер, на десятый день операции по наблюдению, Хьюз прочитал всего две страницы биографии Эттли, прежде чем потянулся за планшетами на прикроватном столике. А утром, отправив текстовые сообщения жене и детям, он достал по таблетке из каждой из двух бутылочек в своей аптечке и запил их кофе. Посольская машина прибыла в двенадцать минут десятого, а в девять тридцать Келлер вошел в квартиру Хьюза с помощью одного из взломщиков Лавона. Он направился прямо к бутылке на прикроватном столике. На нем не было ярлыка или отметин любого рода. Как и пузырьки в аптечке. Келлер взяла у каждого по образцу, разложила их на стойке в ванной и сфотографировала их сверху и снизу. На другой стороне улицы, в наблюдательном пункте, он ввел номера рецептов в интернет-базу данных с идентификатором таблеток.


“Теперь мы знаем, почему он единственный офицер МИ-6, который не пьет”, - сказал Эли Лавон. “Побочные эффекты убили бы его”.


Левон сообщил последние новости бульвару короля Саула, и Габриэль сообщил эту новость Грэму Сеймуру в защищенном телефонном разговоре поздно вечером того же дня. Глава резидентуры МИ-6 в Вене страдал маниакально-депрессивным расстройством, который боролся с тревогой и имел проблемы со сном по ночам. Однако, не было худа без добра. До сих пор не было никаких доказательств того, что он также был русским шпионом.


Fили еще три дня и ночи они наблюдали за ним. Или, как позже опишет это Эли Лавон, и Келлер согласится, они наблюдали за ним. Таково было воздействие трех флаконов без маркировки, одного для Амбиена, одного для ксанакса и одного для Литобида, мощного стабилизатора настроения. Даже Левон, профессиональный вуайерист, который всю жизнь вел хронику тайной жизни других людей — их слабостей и тщеславия, их личной неосмотрительности и неверности, — больше не мог думать об Алистере Хьюзе только как о мишени и потенциальном русском шпионе. Он был их собственностью, о которой они должны были заботиться и защищать от вреда. Он был их пациентом.


Он был не первым профессиональным офицером разведки, страдавшим психическим заболеванием, и он не будет последним. Некоторые пришли на игру со своими расстройствами; другие обнаружили, что их тошнит от самой игры. Хьюз, однако, скрывал свои недуги лучше, чем большинство. Действительно, Келлер и Лавон изо всех сил пытались примирить одурманенную снотворным фигуру, которая каждое утро неуверенно вставала с постели, с безупречным профессиональным шпионом, который через несколько минут появлялся из дверей многоквартирного дома, самим архетипом британской утонченности и компетентности. Тем не менее, наблюдатели сузили свою орбиту, следуя за Хьюзом на его ежедневные встречи. И когда он чуть не встал под трамвай на Кернтнер-Ринг - в тот момент он отвлекся на что—то в своем BlackBerry - именно Эли Лавон схватил его за локоть и по-немецки тихо предупредил, чтобы он следил за своими шагами.


“И вы уверены, что он вас не видел?” - спросил Габриэль по защищенной связи.


“Я отвернулась прежде, чем он оторвал взгляд от телефона. У него никогда не было четкого представления о моем лице ”.


“Ты разрушила четвертую стену между наблюдателем и добычей”. Тон Габриэля был предостерегающим. “Тебе не следовало этого делать”.


“Что я должна была сделать? Смотреть, как его сбивает трамвай?”


На следующий день была среда, серая и унылая, но достаточно теплая, так что из-за низких облаков шел дождь, а не снег. Настроение Хьюза соответствовало погоде. Он медленно поднимался с постели, и когда он проглотил таблетки из аптечки, Ксанакс и Литобид, он сделал это так, как будто их насильно запихнули ему в горло. Выйдя на улицу, он остановился, прежде чем забраться на заднее сиденье своей посольской машины, и поднял глаза к окнам квартиры наблюдения, но в остальном день протекал так же, как предыдущие двенадцать. Он провел утро в посольстве, он хорошо пообедал с чиновником из Международного агентства по атомной энергии, он пил кофе в кафе Sperl с репортером из Telegraph. Он не оставлял меловых пометок, не совершал длительных прогулок по венскому парку или уединенному лесу и не участвовал в каких-либо видимых актах безличного общения. Короче говоря, он не сделал ничего, что указывало бы на то, что он был в контакте с враждебной разведывательной службой.


Он задержался в посольстве позже обычного и вернулся в свою квартиру в девять пятнадцать. Едва хватило времени на приготовление куриного карри в микроволновке и быстрый телефонный звонок в Шепердс-Буш, прежде чем забраться к нему в постель. Там он потянулся не к книге, а к портативному компьютеру, с помощью которого он забронировал билет на самолет и номер в отеле на две ночи. Рейс SkyWork 605 вылетал из Вены в два часа дня в пятницу, с запланированным прибытием в Берн в половине четвертого. Отель был Schweizerhof, один из лучших в Берне. Он не рассказывал жене о своих планах на поездку. Также, как признался Грэм Сеймур в секретном телефонном разговоре с Габриэлем, он не сообщил Венскому вокзалу или Воксхолл-Кросс.


“Почему нет?” - спросил Габриэль.


“Это не обязательно, пока поездка носит личный характер”.


“Может быть, так и должно быть”.


“Вы знаете, где находятся начальники ваших участков каждую минуту каждого дня?”


“Нет”, - сказал Габриэль. “Но никто из моих не шпионит в пользу русских”.


Aлистер Хьюз крепко спала той ночью с помощью десяти миллиграммов амбиена, но на бульваре царя Саула свет горел допоздна. Утром Михаил Абрамов вылетел в Цюрих; Йоси Гавиш и Римона Стерн - в Женеву. В конце концов, все трое добрались до Берна, где их встретили Кристофер Келлер и несколько офицеров Невио из венской стражи.


Которая оставила только Габриэля. Рано утром в пятницу он встал в темноте и тихо, чтобы не разбудить Кьяру, переоделся в одежду немецкого бизнесмена по имени Йоханнес Клемп. В соседней комнате Рафаэль проспал свой нежный поцелуй, но Ирен, вздрогнув, проснулась и устремила на него обвиняющий взгляд.


“Ты выглядишь по-другому”.


“Иногда мне приходится притворяться кем-то другим”.


“Ты снова уходишь?”


“Да”, - признал он.


“Как долго тебя не будет?”


“Недолго”, - неверно ответил он.


“Куда ты идешь на этот раз?”


Оперативная служба безопасности не позволила ему ответить. Он поцеловал Ирен в последний раз и спустился вниз, где его кортеж нарушил тишину Наркисс-стрит. Куда ты направляешься на этот раз?Швейцария, подумал он. Почему это должна была быть Швейцария?


17


Палисейдс, Вашингтон


Aсамолет Габриэля поднялся над восточным Средиземноморьем, Ева Фернандес протирала небольшой бар в Brussels Midi, популярном бельгийском бистро, расположенном на бульваре Макартура на северо-западе Вашингтона. Последние гости вечера наконец ушли, и в узкой столовой было пусто, за исключением Рамона, который ритмично протирал ковер пылесосом, и Клаудии, которая накрывала на столы для завтрашнего обеда. Оба были недавно прибывшими из Гондураса — Клаудия была легальной, Рамон — нет, - и ни один из них не говорил по-английски. То же самое относилось и к большинству кухонного персонала. К счастью, Анри, владелец и шеф-повар бельгийского происхождения, достаточно владел испанским, чтобы высказать свои пожелания, как и Иветт, его безжалостно эффективный деловой партнер и жена.


Иветт руководила повседневными операциями ресторана и ревниво охраняла книгу бронирования, но публичным лицом ресторана была Ева Фернандес, подтянутая блондинка, поразительно привлекательная. Его состоятельными клиентами были члены с хорошей репутацией правящей элиты Вашингтона — юристы, лоббисты, журналисты, дипломаты и интеллектуалы из самых известных политических магазинов и аналитических центров города. Большинство были демократами и придерживались левых взглядов. Они были глобалистами, защитниками окружающей среды и сторонниками репродуктивных прав, неограниченная иммиграция, всеобщее медицинское обслуживание, строгий контроль над оружием и гарантированный базовый доход для тех, кто находится внизу экономической лестницы. Еву они обожали. Она приветствовала их, когда они вошли в ресторан, и освободила их от пальто и забот. И когда их столики были недоступны, потому что Иветт забронировала слишком много мест, Ева смягчила их гнев ослепительной улыбкой, бесплатным бокалом вина и несколькими мягкими словами со своим неуловимым акцентом. “Откуда ты?” - спрашивали они, и она отвечала им, что она из Бразилии, что было правдой в определенной степени. И если бы они спросили о происхождении ее европейской внешности, она бы объяснила, что ее бабушка и дедушка были из Германии, что было совсем не так.


Она приехала в Америку семью годами ранее, сначала жила в Майами, затем пробиралась на север, преодолевая череду бесперспективных работ и отношений, прежде чем оказалась в Вашингтоне, который все это время был ее пунктом назначения. Она нашла работу в Brussels Midi совершенно случайно после того, как столкнулась с Иветт в Starbucks через дорогу. Она была слишком квалифицирована для этой работы — она получила степень по молекулярной биологии в престижном университете — и платили ей ужасно. Она дополнила свою зарплату, проводя три занятия в неделю в студии йоги в Джорджтауне, и получила дополнительную финансовую поддержку от друга, который преподавал историю в колледже Хантер на Манхэттене. В совокупности эти три источника дохода придавали ей видимость самодостаточности. Она жила одна в маленькой квартире на Водохранилищной дороге, владела седаном Kia Optima и часто путешествовала, в основном в Канаду.


Было одиннадцать пятнадцать, когда Рамон и Клаудия ушли. Ева взяла свою сумочку из гардероба, включила сигнализацию ресторана и вышла. Ее машина была припаркована у обочины. Ее квартира находилась менее чем в миле отсюда, но Ева никогда не возвращалась домой ночью одна. Той зимой на бульваре Макартур произошла серия ограблений, а неделей ранее молодую женщину, угрожая ножом, затащили в лес Бэттери-Кембл-парка и изнасиловали. Ева была вполне уверена, что сможет позаботиться о себе в случае ограбления или сексуального нападения, но такое мастерство не обязательно соответствовало профилю хостесс и инструктора по йоге на полставки. Она также не хотела рисковать и связываться с полицией.


Она открыла двери Kia с помощью пульта дистанционного управления и быстро скользнула внутрь. Сумочку она аккуратно положила на пассажирское сиденье. Он был тяжелее обычного, потому что в нем находился отполированный хромированный предмет, электронный, размером примерно со средний роман в мягкой обложке. Еве было приказано включить устройство в тот вечер — всего на пятнадцать минут, начиная с 9:00 вечера, — чтобы позволить агенту Московского центра передать документы в электронном виде. Радиус действия устройства составлял около ста футов во всех направлениях. Возможно, агент передал документы с тротуара или из проезжающей машины, но Ева сомневалась в этом. По всей вероятности, обмен состоялся в Брюссель Миди. По соображениям безопасности Ева не знала личности агента, но у нее был подозреваемый. Она замечала то, чего не замечало большинство людей, мелочи. От этого зависело ее выживание.


Бульвар Макартура был пустынным и мокрым от ночного дождя. Ева поехала на восток, соблюдая скорость из-за камер. Ее маленький многоквартирный дом из красного кирпича выходил окнами на водохранилище. Она припарковала Киа примерно в ста ярдах от дома и проверила припаркованные машины, пока шла по мокрому тротуару. Большинство из них она узнала, но один, внедорожник с виргинскими номерами, она никогда раньше не видела. Она запомнила номер лицензии — она сделала это не на английском или португальском, языке ее удостоверения личности, а на русском — и вошла внутрь.


В фойе она обнаружила, что ее почтовый ящик набит до отказа. Она выбросила каталоги и прочий хлам в корзину для мусора и отнесла пару счетов наверх, в свою квартиру. Там, за кухонным столом, с приглушенным светом и задернутыми шторами, она подключила устройство Chrome к своему портативному компьютеру и ввела правильный пароль из 27 символов в появившемся на экране диалоговом окне.


Она вставила неиспользуемую карту памяти и, когда ей было предложено, постучала по коврику мыши. Файлы с устройства автоматически переместились на карту памяти, но Ева была ответственна за блокировку карты и шифрование ее содержимого. Теперь, как всегда, она выполняла этот шаг медленно и тщательно. Чтобы убедиться в своей работе, она извлекла карту памяти и снова вставила ее в USB-порт, затем щелкнула по появившемуся значку. Ей было отказано во въезде без надлежащего пароля из 27 символов. Карта памяти была надежно заблокирована.


Ева отсоединила хромированное устройство и спрятала его на обычном месте, под незакрепленным ковром и половицей в шкафу в своей спальне. Флешку она убрала в отделение на молнии в своей сумочке. Первый акт был завершен; она успешно завладела разведданными от агента. Теперь она должна была доставить это в Московский центр так, чтобы американское АНБ не обнаружило. Это означало передать его курьеру, следующему звену в цепочке, которая тянулась от Вашингтона до Ясенево. В прошлом Ева оставляла свои флешки под кухонной раковиной пустой квартиры в Монреале. Но Московский центр по причинам, которыми он не потрудился поделиться с Евой, закрыл сайт и создал новый.


Чтобы объяснить ее регулярные поездки в Канаду, Центр создал легенду, или историю прикрытия. Кажется, у нее была тетя по материнской линии, живущая в Латинском квартале Монреаля — почечная недостаточность, диализ, нехорошо. Понедельник и вторник были следующими выходными Евы, но отчеты агента всегда имели наивысший приоритет. О пятнице или субботе не могло быть и речи — Иветт пришла бы в ярость, если бы Ева попросила выходной в любой из вечеров в такой короткий срок, — но воскресенья тянулись медленно, особенно зимой. Иветт могла легко справиться с дверью и телефоном. Все, что Еве нужно было сделать, это найти кого-нибудь, кто будет вести ее девятичасовые занятия воскресным утром в студии. Это не было бы проблемой. Эмили, новенькая, отчаянно нуждалась в дополнительной работе. Такова была жизнь в экономике концертов современной Америки.


Ева села за свой ноутбук и отправила три коротких электронных письма: одно Иветт, одно менеджеру студии йоги и третье своей несуществующей тете по материнской линии. Затем она забронировала место в эконом-классе на воскресный утренний рейс United Airlines в Монреаль и забронировала номер на ночь в downtown Marriott. Она заработала ценный километраж и очки за обоих. Ее контролер в Московском центре посоветовал Еве подать заявку на участие в программах для часто летающих пассажиров и поощрений, поскольку это помогло покрыть высокую цену за то, чтобы удержать ее на месте на Западе.


Наконец, в половине второго она выключила компьютер и в изнеможении упала в свою кровать. От ее волос пахло брюссельским Миди, улитками и лососем на гриле с шафрановым соусом, а также тушеной говядиной по-фламандски в темном пиве. Как всегда, обыденные события вечера прокручивались в ее мыслях. Это было непроизвольно, этот частный просмотр, нежелательный побочный эффект утомительного характера ее работы под прикрытием. Она заново переживала каждый разговор и видела каждое лицо за каждым из двадцати двух столов Midi. Одна вечеринка, которую она помнила более отчетливо, чем остальные — Кроуфорд, вечеринка на четверых, в восемь часов. Ева усадила их за седьмой столик. В 21:08 вечера они ждали, когда принесут их основные блюда. Трое вели оживленную беседу. Одна уставилась на телефон.


18


Вена—Берн


ЯЭли Лавону не потребовалось много времени, чтобы заметить, что Алистер Хьюз что-то скрывает. Был, например, такой небольшой вопрос, как его дорожная сумка. Он оставил его в квартире, несмотря на то, что вылетал в Берн ранним дневным рейсом. А потом была машина, которая отвезла Хьюза из посольства в кафе Central в половине одиннадцатого. Обычно водитель ждал поблизости во время одной из встреч Хьюза, но на этот раз он уехал, как только Хьюз прошел через знаменитый дверной проем кофейни. Внутри Хьюза встретил мужчина, который выглядел так, как будто он купил свою одежду у портного, который обслуживал исключительно дипломатов Европейского союза. Эли Лавон со своего поста на другой стороне переполненного обеденного зала не смог окончательно определить национальность мужчины, но у него сложилось отчетливое впечатление, что он француз.


Хьюз вышел из кафе через несколько минут после одиннадцати и направился к "Бургрингу", где поймал такси, первое, которое он взял, находясь под наблюдением в офисе. Это довезло его до квартиры и ждало на обочине, пока он забирал сумку с вещами. Лавон знал это, потому что наблюдал за происходящим с пассажирского сиденья темно-синего Opel Astra, пилотируемого последним членом его команды, все еще находящимся в Вене. Они преодолели одиннадцатимильную пробежку до аэропорта в рекордно короткие сроки, по пути обогнав такси Хьюза, что позволило Лавону зарегистрироваться на рейс до Берна до того, как Хьюз вошел в терминал. Англичанин сделал это, прижав к уху свой MI6 BlackBerry.


Молодая австрийка за прилавком SkyWork, казалось, узнала Хьюза, и Хьюз ее. Он без промедления прошел паспортный контроль и службу безопасности и занял место в тихом уголке зала вылета, откуда отправил и получил несколько текстовых сообщений на свой личный iPhone. Или так это показалось Лавону, который сгрудился среди полуденных выпивох в баре на другой стороне зала, ковыряясь в потной этикетке австрийского Stiegl.


В двенадцать сорок громкоговорители над головой взревели; посадка на рейс в Берн вот-вот должна была начаться. Лавон выпил достаточно пива, чтобы удовлетворить любопытство любого наблюдающего офицера службы контрнаблюдения СВР, а затем побрел к выходу, за которым мгновение спустя последовал Алистер Хьюз. Самолет был Saab 2000, турбовинтовой на пятьдесят мест. Лавон поднялся на борт первым и послушно засовывал свою ручную кладь под сиденье перед собой, когда в дверь каюты вошел Алистер Хьюз.


Соседка Хьюза появилась мгновением позже, ярко накрашенная женщина лет сорока пяти, привлекательная, профессионально одетая, которая говорила по мобильному телефону на швейцарском немецком. Из излишней осторожности Левон тайком сфотографировал ее, а затем наблюдал, как она и Хьюз завязали непринужденную беседу. Соседка Лавона по парте была не из разговорчивых. Это был мужчина балканской внешности, серб, возможно, болгарин, который выпил три бутылки светлого пива в баре перед полетом. Когда самолет, содрогаясь, скрылся в низко нависшем облаке, Лавон подумал, будет ли лицо этого мужчины с его пяти дневной щетиной последним, что он когда-либо видел.


Облака над Зальцбургом рассеялись, открыв пассажирам потрясающий вид на заснеженные Альпы. Левон, однако, смотрел только на Алистера Хьюза и привлекательную немецкоговорящую женщину, сидевшую рядом с ним. Она пила белое вино. Хьюз, как обычно, потягивал из стакана газированную минеральную воду. Из-за гула турбовинтовых двигателей Лавон не мог слышать их разговор, но было очевидно, что женщина была заинтригована тем, что говорил красивый, вежливый англичанин. Это было неудивительно; как офицер МИ-6, Алистер Хьюз был опытным соблазнителем. Возможно, однако, что Левон наблюдал что-то иное, чем случайную встречу мужчины и женщины в самолете. Возможно, Хьюз и женщина уже были любовниками. Или, возможно, она была офицером управления СВР Хьюза.


Через сорок пять минут полета Хьюз достал из портфеля номер "Economist" и читал его, пока "Сааб 2000" не приземлился на взлетно-посадочную полосу небольшого аэропорта Берна. Он обменялся несколькими последними словами с женщиной, пока самолет подруливал к терминалу, но, пересекая продуваемую ветром взлетно-посадочную полосу, он разговаривал по своему персональному iPhone. Женщина шла в нескольких шагах позади него, а Левон был в нескольких шагах позади женщины. Он тоже разговаривал по телефону. Это было связано с Габриэлем.


“Место 4В”, - тихо сказал Лавон. “Женщина, швейцарская немка, лет сорока. Найди ее имя в декларации и прогони его по базам данных, чтобы я мог сегодня выспаться ”.


Здание терминала было размером с типичный муниципальный аэропорт, низкое и серое, с диспетчерской вышкой на одном конце. Горстка попутчиков Левона собралась вокруг карусели выдачи багажа, но большинство поспешили к выходу, включая Алистера Хьюза и женщину. Выйдя на улицу, она забралась на пассажирское сиденье забрызганного грязью универсала Volvo и поцеловала мужчину за рулем. Затем она поцеловала двух маленьких детей в спину.


На противоположной стороне дороги ждала вереница такси. Хьюз забрался в первую, Левон - в третью. Берн был в нескольких километрах к северо-востоку. Из благородного отеля Schweizerhof открывается вид на Банхофплатц. Когда такси Лавона проезжало мимо входа, он мельком увидел Алистера Хьюза, пытающегося отбиться от приставаний чересчур настойчивого коридорного.


Как и просили, водитель Левона высадил его на противоположной стороне оживленной площади. Однако его настоящим пунктом назначения был отель Savoy, расположенный за элегантным углом, на пешеходной дорожке под названием Нойенгассе. Михаил Абрамов пил кофе в вестибюле. Габриэль и Кристофер Келлер были в комнате наверху.


На письменном столе лежало несколько ноутбуков. На одном из снимков была видна стойка регистрации отеля Schweizerhof сверху, любезно предоставленная внутренней сетью камер безопасности отеля. Алистер Хьюз был в процессе передачи своего паспорта, что является требованием во всех швейцарских отелях. Ненужная в случае Хьюза, подумал Лавон, поскольку он и клерк казались хорошо знакомыми.


С ключом от номера в руке, Хьюз направился к лифтам, оставив экран одного компьютера и перейдя к следующему. Еще две гостиничные камеры отслеживали его путь по коридору четвертого этажа к двери его полулюкса с видом на шпили Старого города. Однако внутри помещения камеры были скрытыми, с сильно зашифрованными сигналами, которые легко совершали короткие перелеты между "Швейцерхофом" и "Савоем". Всего там было четыре камеры — две в главной комнате, одна в спальне и одна в ванной — а также микрофоны , в том числе на телефонах в номере. Пока Алистер Хьюз находился в Берне, городе за пределами его территории, городе, где он не должен был находиться, ему не предоставлялась зона неприкосновенности. По крайней мере, на данный момент он принадлежал Офису.


Войдя в комнату, Хьюз положил свое пальто и чемодан на кровать, а портфель - на письменный стол. Теперь его личный iPhone был взломан всеми возможными способами: голосовые вызовы, интернет-браузер, текстовые сообщения и электронные письма, камера и микрофон. Хьюз использовал его, чтобы отправить привет своей жене и сыновьям в Лондон. Затем он набрал номер на своем Блэкберри MI6.


В соответствии с соглашением Габриэля с Грэмом Сеймуром, Офис не предпринимал попыток атаковать устройство. Следовательно, был слышен только конец разговора Хьюза. Его тон был тоном начальника по отношению к подчиненной. Он сказал, что его встреча за ланчем — по правде говоря, он пропустил ланч — продлилась дольше, чем ожидалось, и что он намеревался начать пораньше в выходные. Он сказал, что у него нет никаких планов, кроме как немного почитать, и с ним можно связаться по телефону и электронной почте в случае кризиса, что маловероятно, учитывая тот факт, что его территорией является Вена. На несколько секунд воцарилось молчание, предположительно, пока подчиненная говорила. Затем Хьюз сказал: “Похоже, это может подождать до понедельника”, - и повесил трубку.


Хьюз проверил время; было 3:47 пополудни. Он запер свой BlackBerry, iPhone и паспорт в сейф в номере и положил бумажник в нагрудный карман пиджака. Затем он запил две таблетки обезболивающего бесплатной бутылкой швейцарской минеральной воды и вышел.


19


Schweizerhof Hotel, Bern


Tвеличественный отель Schweizerhof давно полюбился британским путешественникам и шпионам, в частности, за послеобеденный чай, который подается ежедневно в лаундж-баре. Алистер Хьюз явно была завсегдатаем. Хозяйка тепло поприветствовала его, прежде чем предложить столик под репродукцией портрета какого-то давно умершего швейцарского дворянина. Хьюз выбрал место для шпиона, то, что обращено к главному входу в отель, и для защиты держал в руках экземпляр "Файнэншл таймс" с комплиментами герра Мюллера, безрадостного консьержа.


Шесть камер безопасности отеля вели наблюдение за холлом, но поскольку Алистер Хьюз оставил свой iPhone в номере, аудиозаписи не было. Габриэль быстро отправил сообщение Йоси и Римоне, которые были забронированы в отеле под вымышленными именами, и приказал им спуститься вниз. Они прибыли менее чем за девяносто секунд и, изображая семейную дисгармонию, уселись за столик позади Хьюза. У человека из МИ-6 не было никаких шансов распознать в них агентов Офиса. Йосси и Римона не сыграли никакой роли в неудавшемся побеге Константина Кирова — кроме того, что они идентифицировали Алистера Хьюза как потенциальный источник фатальной утечки — и никогда в своей блестящей карьере они не работали с Хьюзом над совместной операцией Офиса и МИ-6.


Следующие постояльцы пришли не изнутри отеля, а с улицы, мужчина и женщина, лет тридцати-сорока с небольшим, центральноевропейской или скандинавской внешности. Оба были привлекательны и дорого одеты — мужчина в темном костюме и неоново-голубой рубашке, женщина в элегантном брючном костюме - и оба, очевидно, находились в хорошей физической форме, особенно женщина. Официантка проводила их к столику возле бара, но мужчина возразил и указал на тот, из которого ему был виден как вход в отель, так и стол, за которым глава венского отделения МИ-6 читал Financial Times. Они заказали напитки вместо чая и ни разу не взглянули на свои телефоны. Мужчина сидел, положив правую руку на колено, а левое предплечье положив на столешницу. Женщина потратила несколько минут, ухаживая за своим безупречным лицом.


“Как ты думаешь, кто они?” - спросил Габриэль.


“Борис и Наташа”, - пробормотал Эли Лавон.


“Центр Москвы?”


“Без вопросов”.


“Не возражаете, если мы выслушаем второе мнение?”


“Если ты настаиваешь”.


С помощью камеры 7 Левон запечатлел крупным планом лицо мужчины. Камера 12 позволила ему лучше всего рассмотреть женщину. Он скопировал оба изображения в файл и безопасно отправил его в Тель-Авив.


“Теперь позвольте мне взглянуть на внешний вид отеля”.


Левон вызвал снимок с камеры 2. Он был установлен над входом в отель и направлен наружу, к аркам аркады. В настоящее время двое коридорных вытаскивали из багажника Mercedes S-класса кучу дорогостоящего багажа. Позади них послеполуденный поток машин мчался по Банхофплатц.


“Перемотай это назад”, - сказал Габриэль. “Я хочу увидеть их прибытие”.


Левон переместил строку тайм-кода на пять минут назад, к тому моменту, когда Борис и Наташа вошли в лаундж-бар. Затем он сделал резервную копию еще на две минуты и нажал воспроизвести икона. Несколько секунд спустя Борис и Наташа вошли в кадр.


Левон щелкнул пауза. “Счастливая пара”, - едко сказал он. “Они прибыли в отель пешком, чтобы мы не смогли получить регистрацию машины”.


Лавон быстро переключился на камеру 9, самый широкоугольный снимок лаунж-бара. Прибыл новый клиент, крупный, хорошо одетый мужчина с блестящей мраморной челюстью и светлыми волосами, зачесанными близко к голове. Он попросил столик в передней части зала и уселся в кресло лицом к Алистеру Хьюзу. Офицер МИ-6 бросил на него беглый взгляд поверх Financial Times, без всякого выражения, а затем продолжил чтение.


“Кто это?” - спросил Габриэль.


“Игорь”, - ответил Левон. “И Борис прикрывает его спереди и сзади”.


“Давайте посмотрим поближе”.


И снова камера 12 обеспечила наилучший снимок. Черты его лица были определенно славянскими. Лавон увеличил изображение и сделал несколько снимков, которые он отправил на бульвар царя Саула в срочном порядке.


“Как он сюда попал?” - спросил Габриэль.


Лавон переключился на камеру 2, снимок снаружи, и прокрутил ее назад достаточно долго, чтобы увидеть мужчину, которого они назвали Игорем, выбирающегося из седана Audi A8. Машина все еще стояла у отеля, один мужчина за рулем, другой на заднем сиденье.


“Похоже, Игорю не нравится гулять”, - сказал Левон. “Даже ради его прикрытия”.


“Может быть, ему следует”, - сказал Келлер. “Он выглядит так, будто мог бы сбросить несколько фунтов”.


Как раз в этот момент на защищенной ссылке высветилось входящее сообщение из Тель-Авива.


“Ну?” - спросил Габриэль.


“Я был неправ”, - ответил Лавон. “Его зовут не Игорь, это Дмитрий”.


“Лучше, чем Игорь. Как его фамилия в семье?”


“Соколов”.


“Отчество?”


“Антонович. Дмитрий Антонович Соколов.”


“А чем Дмитрий зарабатывает на жизнь?”


“Он никто в постоянном представительстве Российской Федерации в Женеве”.


“Интересно. Чем он на самом деле занимается?”


“Он из московского центра”.


Габриэль уставился на экран. “Что бандит из Московского центра делает в лаундж-баре отеля Schweizerhof, в двадцати футах от Венского отделения МИ-6?”


Левон переключил снимок на камеру 9, самую широкую в его арсенале.


“Я не знаю. Но мы собираемся это выяснить ”.


20


Schweizerhof Hotel, Bern


Tвот многочисленные способы, с помощью которых оплачиваемый или принуждаемый сотрудник разведывательной службы общается со своими контролерами. Он может оставлять закодированные сообщения или снимать на месте передачи или в почтовом ящике для просроченных писем. Он может тайно передавать разведданные в ходе организованных встреч, известных как “контакты кистью”, отправлять сообщения через Интернет, используя зашифрованную электронную почту, через спутник с использованием миниатюрного передатчика или обычной почтой, используя испытанные методы секретного письма. Он может даже оставлять их в обычных на вид поддельных предметах, таких как камни, бревна или монеты. У всех методов есть недостатки и ни один из них не является надежным. И когда что-то идет не так, как это произошло в Вене в ночь попытки дезертирства Константина Кирова, конечную цену почти всегда платит актив, а не контролер.


Но когда агент и контролер оба известны или заявлены сотрудниками своих соответствующих служб, и когда оба являются владельцами дипломатических паспортов, существует гораздо менее опасный вариант общения, известный как случайный контакт. Это может произойти на коктейльной вечеринке, или приеме, или в опере, или в ресторане, или в вестибюле роскошного отеля в сонном Берне. В прелюдии может быть задействовано определенное количество безличного общения — например, газета или цвет галстука. И если бы контролер был так настроен, он мог бы взять с собой пару телохранителей для защиты. Ибо даже лобби-бар швейцарского отеля может быть опасным местом, когда секреты наций переходят из рук в руки.


Большую часть следующих пяти минут, казалось, никто не двигался. Они были похожи на фигуры на картине — или актеров на затемненной сцене, подумал Габриэль, ожидая первой вспышки света, которая оживит их. Зашевелились только наблюдатели Эли Лавона, но они были за кулисами. Двое сидели в припаркованной "Шкоде" на Банхофплатц, и еще двое, мужчина и женщина, прятались под аркадами. Те двое в машине должны были следовать за Дмитрием Соколовым. Те, что под аркадами, присмотрят за Борисом и Наташей.


В результате остался только Алистер Хьюз, который должен был быть в Вене, чтобы пораньше выехать на выходные. Но он был не в Вене; он был в Берне, в двадцати футах от необъявленного офицера СВР. Возможно, эти двое уже находились в контакте через устройство связи агента ближнего действия — SRAC, на жаргоне профессии. Это действовало как своего рода частная сеть Wi-Fi. Агент нес передатчик; контроллер - приемник. Все, что агенту нужно было сделать, это пройти в пределах досягаемости, и его сообщение надежно передавалось с одного устройства на другое. Систему можно было даже организовать так, чтобы со стороны агента не требовалось никаких действий, никакого компрометирующего нажатия кнопки. Но агент не мог носить устройство вечно. В конце концов, ему пришлось бы достать его из кармана или портфеля и подключить к зарядному устройству или персональному компьютеру. И если бы он совершил это действие в пределах досягаемости камеры или наблюдателя, он был бы разоблачен как шпион.


Габриэль, однако, сомневался, что у Алистера Хьюза было при себе устройство SRAC. Келлер и Эли Лавон не видели никаких свидетельств наличия таковой в Вене, где Хьюз находилась под почти постоянным физическим и электронным наблюдением. Более того, сама суть системы заключалась в том, чтобы избегать личных встреч между агентом и его контролером. Нет, подумал Габриэль, в вестибюле отеля "Швайцерхоф" происходило что-то еще.


Наконец, в 4:24, Алистер Хьюз подал сигнал о чеке. Мгновение спустя Дмитрий Соколов сделал то же самое. Затем русский поднял свое внушительное тело со стула и, застегивая блейзер, преодолел двадцать футов, отделявших его столик от того, где Алистер Хьюз ставил свою подпись на счете за проживание.


Тень офицера СВР упала на Хьюза. Он поднял глаза и, нахмурившись, слушал, пока Соколов в манере метрдотеля, объясняющего фирменные блюда заведения, произносил короткую проповедь за столом. Последовал краткий обмен репликами. Хьюз заговорил, Соколов ответил, Хьюз снова заговорил. Затем Соколов улыбнулся, пожал своими тяжелыми плечами и сел. Хьюз медленно сложил газету и положил ее на стол между ними.


“Ублюдок”, - прошептал Кристофер Келлер. “Похоже, ты была права насчет него. Похоже, он шпионит в пользу русских ”.


Да, подумал Габриэль, глядя на экран, именно так это и выглядело.


“Eизвините меня, но я полагаю, что обращаюсь к мистеру Алистеру Хьюзу из британского посольства в Вене. Мы познакомились там на приеме в прошлом году. Это было в одном из дворцов, я не могу вспомнить, в каком. Их так много в Вене. Почти столько же, сколько в Санкт-Петербурге”.


Это были слова, которые Дмитрий Антонович Соколов произнес, стоя за столом Алистера Хьюза, как верно помнят Йоси Гавиш и Римона Стерн. Ни один из них не мог разобрать, что было сказано дальше — ни краткого обмена репликами, который произошел, когда Соколов все еще стоял, ни более продолжительного, который произошел после того, как он сел, — поскольку оба они велись на громкости, более подходящей для предательства.


Второй обмен репликами длился две минуты и двенадцать секунд. Большую часть этого времени Соколов держал Хьюза за левое запястье. Говорила в основном русская, и все это с фальшивой улыбкой. Хьюз бесстрастно выслушал и не сделал попытки вернуть свою руку.


Когда Соколов наконец разжал хватку, он запустил руку за лацкан своего блейзера и достал конверт, который он засунул под экземпляр Financial Times. Затем он резко поднялся и с коротким поклоном удалился. С помощью камеры 2 они наблюдали, как он садился на заднее сиденье Audi. Габриэль приказал наблюдателям Лавона не следовать за ним.


Внутри отеля Борис и Наташа остались за своим столиком. Наташа оживленно что-то говорила, но Борис не слушал; он наблюдал за Алистером Хьюзом, который уставился в газету. Наконец англичанин театрально взглянул на свои наручные часы и поспешно поднялся на ноги, как будто пробыл в гостиной слишком долго. Он положил банкноту поверх счета. Газету — и вложенный в нее конверт — он воспринял почти как запоздалую мысль.


Покидая зал ожидания, он попрощался с администратором и направился к лифтам. Дверь открылась в тот момент, когда он нажал на кнопку вызова. Оставшись один в вагоне, он достал конверт Дмитрия Соколова и, приподняв клапан, заглянул внутрь. И снова его лицо оставалось бесстрастным, непроницаемая маска профессионального шпиона.


Он вернул конверт в редакцию газеты на короткую прогулку по коридору, но в своей комнате он открыл конверт во второй раз и вынул его содержимое. Он внимательно изучал их, стоя у окна с видом на Старый город, непреднамеренно закрыв материал от обеих скрытых камер.


Затем он зашел в ванную и закрыл дверь. Это было неважно; там тоже была камера. Оно осуждающе смотрело сверху вниз на Хьюза, когда он намочил банное полотенце и положил его у основания двери. Затем он присел на корточки рядом с комодом и начал сжигать содержимое конверта Дмитрия Соколова. И снова ракурс камеры был таким, что Габриэль не мог четко видеть материал. Он посмотрел на Келлер, которая сердито смотрела на экран.


“Есть рейс British Airways, вылетающий из Женевы сегодня вечером в девять сорок”, - сказал Габриэль. “Он прибывает в Хитроу в десять пятнадцать. Если немного повезет, ты сможешь быть у Грэхема на Итон-сквер к одиннадцати. Кто знает? Может быть, у Хелен найдутся какие-нибудь остатки для тебя.”


“Мне повезло. И что ты хочешь, чтобы я ему сказала?”


“Это полностью зависит от вас”. Габриэль наблюдал, как Алистер Хьюз, глава венского отделения МИ-6, сжег последний предмет — конверт со своими отпечатками пальцев и отпечатками пальцев Дмитрия Антоновича Соколова. “Теперь он - твоя проблема”.


21


Schweizerhof Hotel, Bern


Hон всегда знал, что до этого дойдет, что однажды они его раскроют. Такой секрет, как у него, нельзя хранить вечно. По правде говоря, он был удивлен, что ему удавалось скрывать это так долго. В течение многих лет никто не подозревал его, даже в Багдаде, где он провел десять прискорбных месяцев, пытаясь найти несуществующее оружие массового уничтожения, которое использовалось в качестве предлога, чтобы втянуть его страну в катастрофическую войну. Он мог бы сойти с ума в Багдаде, если бы не Ребекка. У него было много романов — слишком много, это правда, — но Ребекку он любил. Она одержала верх над ним в упорной борьбе за то, чтобы стать Эйч /Вашингтон. Теперь она была на скользящей дорожке к тому, чтобы стать первой женщиной-генеральным директором Six. Возможно, она могла бы использовать свое растущее влияние, чтобы помочь ему. Нет, подумал он, даже Ребекка не смогла бы спасти его сейчас. У него не было выбора, кроме как признаться во всем и надеяться, что Грэм сможет скрыть свое вероломство.


Он снял мокрое полотенце с основания двери и бросил его в ванну. Он приземлился, как мертвое животное. В воздухе укоризненно повисло облако дыма от его костра лжи. Уходя, он быстро закрыл за собой дверь, чтобы дым не выходил наружу, и включил пожарную сигнализацию. Какой это был бы комический шедевр, подумал он. Какая традиция!


Он предположил, что комната была прослушана. И его квартира тоже. Пару недель у него было ноющее чувство, что за ним следят. Он взглянул на часы; он опаздывал на встречу. Несмотря на нынешние обстоятельства, он почувствовал укол глубокой вины. Они согласились задержаться, чтобы помочь ему, но теперь у него не было выбора, кроме как оставить их в беде и бежать из Берна как можно быстрее.


В тот день больше не было рейсов в Вену, но был ночной поезд, который прибывал в половине седьмого. Он мог бы провести остаток субботы в своем офисе, являя собой образец самоотверженности и трудолюбия. Как Ребекка, внезапно подумал он. Ребекка никогда не брала отгул. Вот почему она скоро станет вождем. Представь, если бы она согласилась выйти за него замуж. Он бы и ее утащил вниз тоже. Теперь он был всего лишь пятном на безупречном в остальном послужном списке, достойной сожаления неосмотрительностью.


Он дважды набрал код на сейфе в номере — это была дата рождения Мелинды, задом наперед — и бросил свой BlackBerry и iPhone в портфель. Телефоны, без сомнения, были взломаны. На самом деле, они, вероятно, смотрели на него сейчас, записывая каждое его слово и проступок. Он был только рад, что оставил их в комнате. Он всегда так делал, когда пил чай в Schweizerhof. Последнее, чего он хотел в течение получаса личного времени, - это чтобы его отвлекли от дома или, что еще хуже, от Воксхолл-Кросс.


Он захлопнул крышку портфеля и защелкнул защелки на месте. В коридоре пахло духами Ребекки, веществом, которым она поливала себя из шланга, чтобы заглушить запах своего жалкого белья. Он нажал кнопку вызова лифта и, когда подъехала карета, с благодарностью опустился в вестибюль. Герр Мюллер, консьерж, заметил сумку у него через плечо и с обеспокоенным выражением лица спросил, нет ли проблем с номером герра Хьюза. Была проблема, но дело было не в комнате. Это была пара капюшонов из СВР, наблюдавших за герром Хьюзом из лаунж-бара.


Он прошел мимо них, даже не взглянув, и вошел в зал игровых автоматов. Опустилась ночь, а вместе с ней внезапно пошел снег. Он сильно падал из-за машин, несущихся по Банхофплатц. Он оглянулся через плечо и увидел двух сотрудников СВР в капюшонах, приближающихся к нему. И если этого было недостаточно, в его портфеле завывал телефон. Мелодия звонка сказала ему, что это был iPhone, что означало, что это, вероятно, Мелинда проверяла его. Еще одна ложь, которую нужно сказать . . .


Ему нужно было поторопиться, если он хотел успеть на свой поезд. Он прошел под одной из арок аркады и вышел на площадь. Он был почти на другой стороне, когда услышал шум машины. Он так и не увидел фары, потому что они были погашены. Он также не помнил боли от первоначального удара или своего столкновения со сломанной спиной на улице. Последнее, что он увидел, было лицо, смотрящее на него сверху вниз. Это было лицо герра Мюллера, консьержа. Или это была Ребекка? Ребекка, которую он любил. Расскажи мне все, прошептала она, когда он лежал, умирая. Со мной твои секреты в безопасности.


Часть вторая

Розовый джин в "Нормандии"


22


Bern


Tстатья появилась вскоре после полуночи на веб-сайте Berner Zeitung, крупнейшей ежедневной газеты швейцарской столицы. Не вдаваясь в подробности, в нем говорилось только, что британский дипломат по имени Алистер Хьюз был сбит автомобилем и погиб при попытке незаконно пересечь Банхофплатц во время вечерней суеты. Автомобиль скрылся с места происшествия; все последующие попытки его обнаружить потерпели неудачу. По словам представителя полиции Берна, инцидент расследуется как несчастный случай, связанный с наездом и побегом.


Министерство иностранных дел Великобритании подождало до утра, прежде чем выпустить краткое заявление, в котором говорилось, что Алистер Хьюз был сотрудником посольства Великобритании в Вене. Более опытные репортеры — те, кто умел читать между строк официальной чуши Уайтхолла, — уловили характерную неопределенность тона, которая наводила на мысль о причастности секретной организации, базирующейся в отвратительном комплексе на набережной, известном как Воксхолл-Кросс. Те, кто пытался подтвердить свои подозрения, связавшись с плохо работающим сотрудником пресс-службы МИ-6, были встречены гробовым молчанием. Что касалось правительства Ее Величества, Алистер Хьюз был дипломатом незначительной важности, который умер, занимаясь частным делом.


Однако в других местах репортеры не были ограничены традициями и драконовскими законами, касающимися деятельности секретных служб. Одна из них была венским корреспондентом немецкой телевизионной сети ZDF. Она утверждала, что обедала с Алистером Хьюзом за десять дней до его смерти, прекрасно понимая, что он был главой резидентуры МИ-6. Другие репортеры последовали ее примеру, в том числе один из Washington Post, который сказал, что она использовала Хьюз в качестве источника для статьи о пропавшем оружии массового уничтожения в Ираке. В Лондоне Министерство иностранных дел попросило не согласиться. Алистер Хьюз был дипломатом, настаивал представитель, и никакое принятие желаемого за действительное не изменило бы этого факта.


Единственное место, где, казалось, никого не волновало, чем Алистер Хьюз зарабатывал на жизнь, было место, где он умер. Что касается швейцарской прессы, Хьюз был “di cheibe Usländer” — проклятым иностранцем, — который все еще был бы жив, если бы у него хватило ума соблюдать правила дорожного движения. Полиция Кантона прислушалась к советам британского посольства, которое не слишком благосклонно отнеслось к детальному расследованию. Полиция искала автомобиль—нарушитель - к счастью, он был немецкой регистрации, а не швейцарской, — но Алистера Хьюза они оставили в основном в покое.


Однако в Берне был по крайней мере один мужчина, который не был готов принять официальную версию этой истории. Его расследование было частным и по большей части незаметным даже для тех, кто был свидетелем этого. Это было проведено в основном в его номере в отеле "Савой", где он остался, к большому разочарованию своего премьер-министра и его жены, после того, как приказал своим подчиненным начать поспешную эвакуацию из страны. Руководство "Савоя" считало, что это герр Йоханнес Клемп, гражданин Германии из города Мюнхен. Его настоящее имя, однако, было Габриэль Аллон.


По идее, это должно было быть время хотя бы для тихого празднования, хотя, по правде говоря, это никогда не было в его стиле. Тем не менее, он имел право на определенное количество личного веселья. В конце концов, именно он настаивал на том, что в МИ-6 есть русский крот. И именно он убедил генерального директора МИ-6 в том, что Алистер Хьюз, глава резидентуры в Вене, был вероятным виновником. Он установил наблюдение за Алистером Хьюзом и последовал за ним в Берн, где Хьюз встретился с Дмитрием Соколовым из СВР в лаундж-баре отеля Schweizerhof. Габриэль был свидетелем этой встречи в режиме реального времени, как и несколько его самых доверенных офицеров. Это случилось, этого нельзя было отрицать. Дмитрий Соколов передал Хьюзу конверт, Хьюз принял его. Наверху, в своей комнате, он сжег содержимое вместе с самим конвертом. Четыре минуты и тринадцать секунд спустя он лежал мертвый на Банхофплатц.


Какая-то часть Габриэля не оплакивала кончину Хьюза, поскольку казалось, что он встретил конец, которого полностью заслуживал. Но почему умер Алистер Хьюз? Возможно, это был несчастный случай, Хьюз просто выбежал на улицу, на путь встречной машины. Возможно, подумал Габриэль, но маловероятно. Габриэль не верил в случайности; он делал так, чтобы несчастные случаи происходили. То же самое сделали русские.


Но если смерть Алистера Хьюза не была несчастным случаем, если это был акт преднамеренного убийства, почему это было заказано? Чтобы ответить на этот вопрос, Габриэль сначала должен был определить истинную природу встречи, свидетелем которой он был и которую записал в лаундж-баре знаменитого отеля Schweizerhof в Берне.


С этой целью он провел большую часть следующих трех дней, сгорбившись над ноутбуком, просматривая одни и те же тридцать минут видео снова и снова. Алистер Хьюз прибывает в отель Schweizerhof после небогатого событиями перелета из Вены. Алистер Хьюз, в своей взломанной комнате, вводит в заблуждение свой участок о своем местонахождении и планах на выходные. Алистер Хьюз запирал свои телефоны в сейфе в своей комнате, прежде чем спуститься вниз, предположительно, чтобы их нельзя было использовать для слежки за его встречей с Дмитрием Соколовым из СВР. К лучшему или к худшему, у Габриэля не было видеозаписи смерти Алистера Хьюза на Банхофплатц. Вид с камеры 2 на систему безопасности отеля Schweizerhof был заблокирован арками галереи.


Горничные в "Савое" думали, что Габриэль романист, и вели себя тихо в коридоре. Он позволял им заходить в номер каждый день после обеда, когда выходил из отеля прогуляться по Старому городу, всегда с ноутбуком в элегантной сумке через плечо. Если бы кто-нибудь попытался проследить за ним, они могли бы заметить, что он дважды проскальзывал в израильское посольство на Альпенштрассе. Они могли также заметить, что три дня подряд он пил чай с закусками в лобби главного конкурента Savoy, отеля Schweizerhof.


В первый день он сидел за столом герра Хьюза. На следующий день после этого он принадлежал герру Соколову. И, наконец, на третий он попросил столик, за которым сидели Борис и Наташа. Он выбрал место Бориса, откуда открывался вид на комнату со стороны стрелка, и тщательно отметил ракурсы и расположение различных камер наблюдения. Ничто из этого, подумал он, не произошло случайно. Все было выбрано с особой тщательностью.


Вернувшись в свой номер в отеле Savoy, он взял лист гостиничной бумаги и, прикрывшись стеклом с кофейного столика, чтобы скрыть свои впечатления, написал два возможных сценария, объясняющих, почему Алистер Хьюз погиб в Берне.


Первая заключалась в том, что встреча в лаундж-баре, хотя и была обычной по своему характеру, была разновидностью "крэш". Соколов предупредил Хьюза, что он под подозрением и под наблюдением, и что его арест неизбежен. Он предложил Хьюзу спасательный круг в виде конверта. В нем содержались инструкции по его эксфильтрации в Москву. Хьюз избавился от инструкций, прочитав их, и поспешил из отеля, чтобы начать первый этап своего путешествия в постоянное изгнание. Предположительно, ему сказали, что где-то рядом с Банхофплатц его ждет машина, машина , которая доставит его в дружественный аэропорт где-то за старым железным занавесом, где он сможет воспользоваться российским паспортом для посадки на самолет. В спешке, охваченный полномасштабной паникой, он попытался незаконно пересечь площадь и был убит, тем самым лишив Московский центр его приза.


Это было, подумал Габриэль, вполне правдоподобно, с одной зияющей дырой. Алистер Хьюз работал на МИ-6, службу, известную своим профессионализмом и своими офицерами. Более того, если Хьюз также был шпионом Московского центра, он много лет ходил по натянутому канату. Он бы не запаниковал, когда ему сказали, что его разоблачили; он бы тихо растворился в тени и исчез. По этой причине Габриэль сразу отверг первый сценарий.


Второе объяснение состояло в том, что Дмитрий Соколов пришел в отель Schweizerhof с другим намерением, убить крота до того, как крот будет арестован и допрошен его службой, тем самым лишив МИ-6 возможности оценить масштабы предательства крота. Согласно этому сценарию, Хьюз был мертв задолго до того, как прибыл в Берн, точно так же, как Константин Киров был мертв до того, как прибыл в Вену. Хьюз, однако, осознал свою судьбу, что объясняло его панический бросок из отеля. Орудие убийства ждало снаружи на площади, и водитель воспользовался предоставленной ему возможностью. Дело закрыто. Больше никакого "крота".


Габриэль предпочел второй сценарий первому, но опять же он сомневался. Хьюз могла бы оказывать ценную помощь СВР в течение многих лет, находясь в безопасности московской квартиры. Его также можно было использовать как ценный инструмент пропаганды, подобно Эдварду Сноудену и кембриджским шпионам времен холодной войны — Берджессу, Маклину и Киму Филби. Царь ничего так не любил, как демонстрировать мастерство своих шпионов. Нет, подумал Габриэль, русские не позволили бы своему призу так легко ускользнуть у них из рук.


Что побудило Габриэля поздно той же ночью, когда отель "Савой" дремал вокруг него, а кошки бродили по мощеной улице под его окном, рассмотреть еще одну возможность, что он сам виноват в смерти Алистера Хьюза. Именно по этой причине он неохотно снял трубку с прикроватного столика и позвонил Кристофу Биттелу.


23


Bern


Bиттель договорился встретиться с Габриэлем в девять утра следующего дня в кафе рядом со штаб-квартирой NDB, швейцарской службы внешней разведки и внутренней безопасности. Габриэль прибыл на двадцать минут раньше, Биттел опоздал на десять минут, что было на него не похоже. Высокий и лысый, он обладал суровыми манерами кальвинистского священника и бледностью человека, у которого нет времени на прогулки на свежем воздухе. Габриэль однажды провел несколько неприятных часов, сидя за столом для допросов напротив Биттел. Теперь они были чем-то вроде союзников. В NDB работало менее трехсот человек, а годовой бюджет составлял всего 60 миллионов долларов, что меньше, чем разведывательное сообщество Соединенных Штатов тратит в обычный день. Офис был ценным приумножителем силы.


“Милое местечко”, - сказал Габриэль. Он медленно оглядел интерьер унылого маленького кафе с потрескавшимся линолеумным полом, шаткими пластиковыми столиками и выцветшими плакатами с видами Альпийских гор. Район снаружи представлял собой мешанину офисных зданий, небольших промышленных предприятий и складов вторсырья. “Вы часто приходите сюда или только по особым случаям?”


“Ты сказала, что хочешь чего-нибудь в стороне от проторенной дороги”.


“Какой путь?”


Биттел нахмурился. “Как долго вы живете в стране?”


Габриэль искренне продемонстрировал свои мысли. “Кажется, я приехала в четверг”.


“Самолетом?”


Габриэль кивнул.


“Цюрих?”


“Вообще-то, Женева”.


“Мы регулярно просматриваем списки пассажиров всех прибывающих рейсов”. Биттел была начальником контртеррористического отдела НБР. Выдворять нежелательных иностранцев из страны было частью его должностных инструкций. “Я совершенно уверена, что никогда не видела вашего имени ни в одном из списков”.


“И на то были веские причины”. Взгляд Габриэля блуждал по сложенному экземпляру Berner Zeitung, который лежал на столе между ними. Главная статья касалась ареста недавнего иммигранта из Марокко, который планировал совершить нападение с применением грузовика и ножа от имени Исламского государства. “Мазель тов, Биттель. Звучит так, как будто ты увернулась от пули ”.


“Не совсем. Мы держали его под круглосуточным наблюдением. Мы подождали, пока он арендует грузовик, чтобы сделать наш ход ”.


“Какова была его предполагаемая цель?”


“Лимматкай в Цюрихе”.


“А первоначальная наводка, которая привела вас к подозреваемому?” удивился Габриэль. “Откуда это взялось?”


“Его имя было найдено на одном из компьютеров, изъятых из того комплекса в Марокко, где был убит Саладин. Один из наших партнеров передал его нам через пару дней после попытки теракта с использованием грязной бомбы в Лондоне ”.


“Ты не говоришь”.


Биттел улыбнулась. “Я не знаю, как тебя отблагодарить. Это была бы кровавая баня ”.


“Я рада, что мы смогли быть полезными”.


Они тихо разговаривали на хохдойче, или высоком немецком. Если бы Биттель говорил на диалекте швейцарского немецкого языка, характерном для долины Нидвальден, где он вырос, Габриэлю потребовался бы переводчик.


Подошла официантка и приняла их заказ. Когда они снова остались одни, Биттел спросил: “Это вы убили террориста в Лондоне?”


“Не говори глупостей, Биттел. Ради бога, я шеф израильской разведки”.


“А Саладин?”


“Он мертв. Это все, что имеет значение ”.


“Но идеология ИГИЛ сохраняется, и ей, наконец, удалось просочиться в Швейцарию”. Биттел устремила на Габриэля укоризненный взгляд. “И поэтому я не буду обращать внимания на тот факт, что вы въехали в страну, не потрудившись сообщить NDB, и к тому же по фальшивому паспорту. Я полагаю, ты здесь не для того, чтобы кататься на лыжах. Этот год был ужасным ”.


Габриэль перевернул номер Berner Zeitung и нажал на статью о смерти британского дипломата на Банхофплатц.


Биттел подняла бровь. “Отвратительная работа, это”.


“Они говорят, что это был несчастный случай”.


“С каких это пор ты веришь тому, что читаешь в газетах?” Понизив голос, Биттел добавил: “Пожалуйста, скажи мне, что это не ты его убила”.


“Зачем мне убивать британского дипломата среднего звена?”


“Он не был дипломатом. Он был главой резидентуры МИ-6 в Вене”.


“И частый гость в вашей стране”.


“Как ты”, - заметил Биттел.


“Ты случайно не знаешь, почему он так любил Берн?”


“Ходили слухи, что он встречался здесь с женщиной”.


“Был ли он?”


“Мы не уверены”.


“NDB никогда не изучало это?”


“Это не в нашем стиле. Это Швейцария. Конфиденциальность - это наша религия ”. Официантка принесла им кофе. “Вы собирались рассказать мне, ” тихо сказал Биттел, “ почему глава израильской разведки расследует смерть офицера МИ-6. Я могу только предположить, что это как-то связано с тем русским, которого вы убили в Вене пару недель назад.”


“Я тоже его не убивала, Биттел”.


“Австрийцы так на это не смотрят. На самом деле, они попросили нас арестовать вас, если вы случайно окажетесь в Швейцарии, что означает, что в данный момент вы находитесь в довольно опасной ситуации ”.


“Я воспользуюсь своим шансом”.


“Зачем меняться сейчас?” Биттел добавил сахар в свой кофе и медленно размешал его. “Ты что-то говорил?”


“Мы уже некоторое время положили глаз на Хьюза”, - признался Габриэль.


“В офисе?”


“И наши британские партнеры. Мы следовали за ним сюда из Вены в пятницу днем ”.


“Спасибо, что сообщила нам о своем приезде”.


“Мы не хотели доставлять хлопот”.


“Сколько офицеров вы привезли в страну?”


Габриэль поднял взгляд к потолку и начал считать на пальцах.


“Неважно”, - пробормотал Биттел. “Это объяснило бы все микрофоны и камеры, которые мы откопали из гостиничного номера Хьюза. Между прочим, это качественная вещь. Намного лучше, чем у нас. Пока мы разговариваем, мои техники реконструируют их.” Биттел задумчиво положил ложку на стол. “Я полагаю, вы заметили, что Хьюз встречался с тем русским в вестибюле”.


“Довольно трудно не заметить”.


“Его зовут—”


“Дмитрий Соколов”, - вмешался Габриэль. “Сотрудник Московского центра в Женеве”.


“Вы знакомы?”


“Не лично”.


“Дмитрий не совсем играет по правилам”.


“Здесь нет правил, Биттел. Не там, где дело касается русских ”.


“В Женеве есть, но Дмитрий регулярно нарушает их”.


“Как же так?”


“Агрессивный рекрутинг, множество грязных трюков. Он специализируется на компромиссах”. Это был русский термин для обозначения материалов, наносящих ущерб, используемых для того, чтобы заставить замолчать политических оппонентов или шантажом заставить активы выполнять приказы Кремля. “Кстати, он вернулся в Москву. Он ушел две ночи назад.”


“Ты знаешь почему?”


“Нам так и не удалось взломать шифры русских, но Onyx зафиксировала всплеск трафика между женевской резидентурой и Московским центром вечером в прошлую пятницу после убийства Хьюза”. Onyx была швейцарской системой радиотехнической разведки. “Бог знает, о чем они говорили”.


“Поздравляю с хорошо выполненной работой”.


“Вы думаете, что Хьюза убили русские?”


“Давай просто скажем, что они в верхней части моего списка”.


“Хьюз состоял у них на жалованье?”


“Вы видели видео с камер безопасности отеля?”


“А ты?”


Габриэль не ответил.


“Зачем русским убивать своего собственного агента?” - спросил Биттел.


“Я задавала себе тот же вопрос”.


“И что?”


“Если бы я знала ответ, я бы не сидела в этой дыре, исповедуясь тебе в своих грехах”.


“Вы должны знать”, - сказал Биттел через мгновение, “британцы не очень заинтересованы в тщательном расследовании. Посол и глава резидентуры в Берне оказывают на нас давление, чтобы мы закрыли это ”.


“Позвольте мне поддержать это предложение”.


“И это все? Это все, что ты хочешь от меня?”


“Я хочу свои камеры и микрофоны”. Габриэль сделал паузу, затем добавил: “И я хочу, чтобы ты выяснила, почему Алистер Хьюз проводил так много времени в вашем прекрасном городе”.


Биттел проглотил свой кофе одним глотком. “Где ты остановилась?”


Габриэль ответил правдиво.


“А как насчет остальных членов вашей команды?”


“Давно ушла”.


“Телохранители?”


Габриэль покачал головой.


“Как ты хочешь, чтобы я с тобой связалась, если я что-нибудь найду?”


Габриэль положил на стол визитную карточку. “Номер указан на обороте. Позвони по своей самой защищенной линии. И будь осторожен, Биттел. У русских тоже есть служба подслушивания.”


“Вот почему тебе не следует находиться в Берне без охраны. Я приставлю к тебе пару своих людей, просто чтобы быть уверенным.”


“Спасибо, Биттел, но я могу сама о себе позаботиться”.


“Я уверена, что Алистер Хьюз подумал то же самое. Сделай мне одолжение, Аллон. Не дай себя убить на моей территории ”.


Габриэль поднялся. “Я сделаю все, что в моих силах”.


24


Bern


Gабриэль заметила двух телохранителей на мощеной улице под его окном в полдень. Они были такими же незаметными, как пара горящих машин. Он называл их Фриком и Фрэк, но только про себя. Это были парни-гельветы, сложенные как быки, с которыми шутки плохи.


Они последовали за ним по галереям Кунстмузея, и в кафе на Крамгассе, где он взял свой ланч, и в израильское посольство на Альпенштрассе, где он узнал, что его служба удовлетворительно продвигается без его руки на руле. И его семья тоже. Втайне это доставляло ему удовольствие. Он никогда не хотел быть незаменимым.


В ту ночь, когда он трудился над ноутбуком в своем номере в отеле Savoy, Фрика и Фрэка сменила машина с двумя офицерами в форме из Кантонской полиции Берна. Они оставались там до утра, когда вернулись Фрик и Фрэк. Большую часть того дня Габриэль вел их в веселой погоне, и однажды, просто чтобы проверить, хватит ли у него сил, он бросил их, как камни, пересекая Нидеггбрюкке, который соединял Старый город Берн с новым.


Свободный от наблюдения, он пил послеобеденный чай в отеле Schweizerhof, в том же кресле, где Алистер Хьюз сидел в последние минуты своей жизни. Габриэль представил себе Дмитрия Соколова, сидящего напротив него. Дмитрий, который не играл по женевским правилам. Дмитрий, который специализировался на компромате. Габриэль вспомнил, как Соколов сжимал запястье Алистера Хьюза — правой рукой Дмитрия, левым запястьем Алистер. Он предполагал, что между ними могло что-то произойти, флэш-накопитель или зашифрованное сообщение, но он сомневался в этом. Он смотрел видео по меньшей мере сотню раз. Сделка была односторонней, Дмитрий Соколов - Алистер Хьюз. Это был конверт, который Соколов подсунул под номер Financial Times. Хьюз сжег содержимое конверта наверху, в своей комнате. Возможно, это были инструкции по его эксфильтрации в Москву, возможно, это было что-то другое. Четыре минуты и тринадцать секунд спустя он был мертв.


Когда Габриэль вернулся в "Савой", Фрик и Фрэк зализывали свои раны на улице. В тот вечер они все трое вместе выпивали в баре отеля. Настоящее имя Фрика было Курт. Он был из Вассена, деревни с населением в четыреста душ в кантоне Ури. Фрэка звали Матиас. Он был католиком из Фрибурга и бывшим членом Швейцарской гвардии Ватикана. Габриэль понял, что они уже встречались однажды, когда Габриэль реставрировал "Низложение Христа" Караваджо в лаборатории Музея Ватикана.


“Биттел уже близко”, - сообщил он Габриэлю. “Он говорит, что у него, возможно, есть кое-что для тебя”.


“Когда?”


“Завтра днем, может быть, раньше”.


“Чем раньше, тем лучше”.


“Если ты хотел чуда, тебе следовало обратиться к своему другу Святому отцу”.


Габриэль улыбнулся. “Биттел сказал, что это было?”


“Женщина”, - сказал Матиас в свой стакан с пивом.


“In Bern?”


“Münchenbuchsee. Это—”


“Маленький городок к северу отсюда”.


“Откуда ты знаешь Мюнхенбухзее?”


“Там родился Пауль Кли”.


Габриэль не спал той ночью, а утром он направился прямо в израильское посольство, сопровождаемый двумя офицерами в форме из полиции Кантона Берн. И там он провел один из самых длинных дней в своей жизни, откусывая от пачки черствого венского сдобного печенья, оставшегося с тех времен, когда Узи Навот был шефом, а в отделениях обычно держали закуски под рукой на случай, если он заявится без предупреждения.


К шести вечера от нее все еще не было ни слова. Габриэль подумывал позвонить Биттелу, но решил, что лучше проявить терпение. Он был вознагражден в половине девятого, когда Биттел наконец позвонила. Он сделал это по защищенной линии в штаб-квартире NDB.


“Оказывается, слухи были правдой. У него действительно здесь была женщина ”.


“Как ее зовут?”


“Klara Brünner.”


“Чем она занимается?”


“Она психиатр, ” сказал Биттел, “ в частной клинике Шлосс в Мюнхенбухзее”.


Privatklinik Schloss . . .


Да, подумал Габриэль, это все объяснило бы.


25


Хэмпшир, Англия


Dзахоронение бренных останков Алистера Хьюза состоялось в крематории на юге Лондона; погребение - на древнем кладбище среди меловых холмов Хэмпшира. Церемония у могилы была частным делом и смочена дождем. “Я есмь воскресение и жизнь”, - декламировал похожий на бумагу викарий, когда зонтики выросли, как грибы, на фоне внезапного ливня. “И всякий, кто живет и верит в меня, никогда не умрет”. Это была эпитафия, подумал Грэм Сеймур, шпиону.


Несмотря на то, что служба проводилась только по приглашению, явка была впечатляющей. Присутствовала большая часть Воксхолл-Кросс, а также лучшая часть Венского вокзала. Американцы прислали делегацию из Девяти Вязов, и Ребекка Мэннинг прилетела из Вашингтона с личной запиской от директора ЦРУ Морриса Пейна.


По окончании службы Сеймур подошел к Мелинде Хьюз, чтобы выразить свои соболезнования. “Можно пару слов наедине?” - спросила она. “Я думаю, нам нужно кое-что обсудить”.


Они шли среди надгробий, Сеймур держал зонтик, Мелинда Хьюз держала его за руку. Самообладание, которое она проявила у могилы, прижимая к себе двух своих мальчиков, покинуло ее, и она тихо плакала. Сеймур хотел бы, чтобы он мог подобрать слова, чтобы утешить ее. Правда была в том, что он никогда не был особенно хорош в этом. Он винил своего отца, великого Артура Сеймура, легенду МИ-6, в его неспособности проявить даже намек на подлинное сочувствие. Он мог вспомнить только один период привязанности между ними. Это произошло во время длительного визита в Бейрут, когда Сеймур был мальчиком. Но даже тогда его отец был отвлечен. Это было из-за Филби, величайшего предателя из всех.


Филби. . .


Но почему, задавался вопросом Сеймур, он думал о своем отце и Киме Филби в такое время, как это? Возможно, это было потому, что он шел по кладбищу под руку с женой русского шпиона. Подозреваемая шпионка, напомнил он себе. Еще ничего не было доказано.


Мелинда Хьюз громко высморкалась. “Как это по-американски с моей стороны. Алистер был бы унижен, если бы мог увидеть меня сейчас.”


Слезы оставили следы на ее макияже. Несмотря на это, она была очень красива. И к тому же успешная, подумала Сеймур — по крайней мере, в денежном выражении, гораздо более успешная, чем ее муж, получающий государственную зарплату. Сеймур могла только гадать, почему Алистер предавала ее снова и снова. Возможно, предательство далось ему легко. Или, возможно, он думал, что это было привилегией работы, как возможность избежать длинных очередей на паспортном контроле по прибытии в аэропорт Хитроу.


“Ты думаешь, он сможет?” - Внезапно спросила Мелинда Хьюз.


“Мне жаль?”


“Посмотри на нас. Как ты думаешь, Алистер там— наверху” - она подняла глаза к сланцево-серому небу “ "со Христом и апостолами, ангелами и святыми? Или он - несколько унций измельченных костей в холодной земле Хэмпшира?”


“Какой ответ вы бы предпочли?”


“Правду”.


“Боюсь, я не могу сказать вам, что на уме у российского президента, не говоря уже о том, чтобы ответить на вопрос о вечной жизни”.


“Вы верующий?”


“Я не такая”, - призналась Сеймур.


“Я тоже”, - ответила Мелинда Хьюз. “Но в этот момент я хотел бы, чтобы это было так. Вот как это заканчивается? Неужели больше ничего нет?”


“У тебя есть дети Алистера. Возможно, мы продолжаем жить благодаря им”. И снова, невольно, Сеймур подумал о своем отце - и о Филби, читающем его почту в баре отеля "Нормандия".


“I’m Kim. Кто ты?”


“Грэм”.


“Что такое Грэм?”


“Сеймур. Мой отец — ”


“Я знаю, кто твой отец. Все так делают. Розовый джин?”


“Мне двенадцать”.


“Не волнуйся, это будет нашим маленьким секретом”.


Рывок Сеймура за руку вернул его в настоящее; Мелинда Хьюз наступила на неглубокую впадину и чуть не упала. Она говорила о Barclays, о том, как она с нетерпением ждет возвращения к работе теперь, когда Алистер, наконец, дома и похоронен.


“Вам еще что-нибудь нужно от нас?”


“Персонал был очень предупредительным и на удивление добрым. Кстати, Алистер всегда их ненавидел.”


“Мы все так думаем, но, боюсь, это часть работы”.


“Они предлагают мне довольно большую сумму денег”.


“Ты имеешь на это право”.


“Мне не нужны твои деньги. Чего я хочу, ” сказала она с внезапной горячностью, “ так это правды.


Они дошли до самого дальнего конца кладбища. Скорбящие в основном разошлись, но некоторые остались у могилы, неловко улыбаясь и пожимая друг другу руки, используя повод похорон коллеги для создания полезных союзов. Одна из американок Ребекки Мэннинг прикуривала сигарету, которая попала к ее губам. Она изображала пристальный интерес к тому, что он говорил, но ее взгляд был прикован к скорбящей вдове Сеймура и Алистера Хьюза.


“Вы действительно ожидаете, что я поверю, - говорила Мелинда Хьюз, - что высококвалифицированный офицер МИ-6 был убит при переходе улицы?”


“Это была не улица, это была самая оживленная площадь в Берне”.


“Банхофплатц?” - пренебрежительно переспросила она. “Это не совсем Трафальгарская площадь или Пикадилли. И что он вообще делал в Берне? Он сказал мне, что планирует провести выходные в Вене с хорошей книгой. Клемент Эттли. Ты можешь себе представить? Последней книгой, которую прочел мой муж, была биография Клемента Эттли.”


“Для главы резидентуры не редкость действовать за пределами своей страны”.


“Я уверена, что у главы Берна может быть другое мнение на этот счет. На самом деле, почему бы нам не спросить его?” Мелинда Хьюз посмотрела в сторону группы скорбящих возле открытой могилы ее мужа. “Он стоит прямо вон там”.


Сеймур ничего не ответил.


“Я не какая-то неофитка, Грэм. Я была женой на службе почти тридцать лет.”


“Тогда, конечно, ты понимаешь, что есть определенные вопросы, которые я не могу обсуждать. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас.”


Ее взгляд был укоризненным. “Ты разочаровываешь меня, Грэм. Как ужасно предсказуемо. Прячешься за своей завесой секретности, как всегда делал Алистер. Каждый раз, когда я спрашивала его о чем-то, о чем он не хотел говорить, ответ всегда был один и тот же. ‘Прости, любовь моя, но ты знаешь правила”.


“Боюсь, они настоящие. Без них мы не смогли бы функционировать ”.


Но Мелинда Хьюз больше не слушала, она смотрела на Ребекку Мэннинг. “Когда-то они были любовниками, в Багдаде. Знали ли вы об этом? По какой-то причине Алистер был очень привязан к ней. Теперь она станет следующей ‘С’, а Алистер мертва ”.


“Я могу заверить вас, что следующий генеральный директор еще не выбран”.


“Знаешь, для шпиона ты ужасный лжец. Алистер был намного лучше.” Мелинда Хьюз внезапно остановилась и повернулась лицом к Сеймуру под зонтиком. “Скажи мне кое-что, Грэм. Что на самом деле делал мой муж в Берне? Был ли у него роман с другой женщиной? Или он шпионил в пользу русских?”


Они дошли до края автостоянки. Американцы шумно забирались в наемный автобус, как будто по окончании корпоративного пикника. Сеймур вернул Мелинду Хьюз на попечение ее семьи и, опустив зонтик, направился к своему лимузину. Ребекка Мэннинг расположилась рядом с задней дверью. Она прикуривала новую сигарету L&B.


“Что все это значило?” - тихо спросила она.


“У нее было несколько вопросов относительно смерти ее мужа”.


“Американцы тоже так думают”.


“Это был несчастный случай”.


“Это было на самом деле?”


Сеймур ничего не ответил.


“А это другое дело?” - спросила Ребекка. “Та, которую мы обсуждали в Вашингтоне?”


“Расследование завершено”.


“И что?”


“В этом ничего не было”. Сеймур взглянул на могилу Алистера Хьюза. “Это мертво и похоронено. Возвращайся в Вашингтон и расскажи всем, кто готов слушать. Открой кран снова.”


Она бросила сигарету на мокрую землю и направилась к ожидающей машине.


“Ребекка?” Сеймур крикнул ей вслед:


Она остановилась и обернулась. В полумраке, когда слабо падал дождь, он увидел ее лицо, как будто впервые. Она была похожа на кого-то, кого он встретил давным-давно, в другой жизни.


“Это правда о тебе и Алистере?” - спросил он.


“Что тебе сказала Мелинда?”


“Что вы были любовниками в Багдаде”.


Она рассмеялась. “Алистер и я? Не будь смешной.”


Сеймур опустился на заднее сиденье своей машины и через забрызганное дождем окно наблюдал, как она уходит. Даже по высоким стандартам МИ-6, подумал он, она была чертовски хорошей лгуньей.


26


Хэмпшир, Англия


Tтекстовое сообщение пришло на BlackBerry Грэма Сеймура, когда он приближался к Кроули. Это было от Найджела Уиткомба, его личного помощника и исполнителя неофициальных поручений. “План меняется”, - сказал Сеймур своему водителю, и несколько минут спустя они мчались на юг по шоссе А23 в сторону Брайтона. Оттуда они двинулись на запад вдоль морского побережья, через Шорхэм, Уортинг, Чичестер и Портсмут, пока, наконец, не прибыли в крошечный Госпорт.


К древней крепости с ее пустым рвом и стенами из серого камня вела узкая дорожка, которая делила пополам первый фарватер гольф-клуба Gosport & Stokes Bay. Машина Сеймура проехала внешний контрольно-пропускной пункт, затем ворота, которые вели во внутренний двор. Давным-давно это место было переоборудовано в автостоянку для обслуживающего персонала. Ее самым продолжительным членом был Джордж Холлидей, казначей. Он стоял прямой, как шомпол, в своем уголке в западном крыле.


“Доброе утро, сэр. Какой приятный сюрприз. Я бы хотела, чтобы Крест дал нам хотя бы малейшее предупреждение о том, что ты придешь ”.


“В данный момент мы немного не в духе, Джордж. Сегодня были похороны.”


“Ах, да, конечно. Ужасное дело, это. Я помню, когда он приехал на ИОНЕК. Хороший парень. И умный, как кнут, не так ли? Как поживает жена?”


“Настолько хорошо, насколько можно было ожидать”.


“Мне открыть ваши комнаты, сэр?”


“Я не должна так думать. Я не останусь надолго.”


“Я полагаю, вы здесь, чтобы увидеть нашего гостя. Крест тоже не предупредил нас о нем. мистер Уиткомб оставил его в корзинке на пороге нашего дома и сбежал.”


“Я поговорю с ним”, - пообещал Сеймур.


“Пожалуйста, сделай”.


“А наш гость? Где он?”


“Я заперла его в старой комнате мистера Марлоу”.


Сеймур поднялся по каменным ступеням в жилые помещения западного крыла. В комнате в конце центрального коридора стояла односпальная кровать, письменный стол и простой шкаф. Габриэль стоял у узкого окна, глядя на гранитное море.


“Мы скучали по тебе на службе”, - сказал Сеймур. “Там была половина ЦРУ. Тебе следовало прийти ”.


“Это было бы неправильно”.


“Почему нет?”


Габриэль повернулся и впервые посмотрел на Сеймура. “Потому что я причина смерти Алистера Хьюза. И за это, ” добавил он, “ я бесконечно сожалею”.


Сеймур задумчиво нахмурился. “Пару часов назад на кладбище недалеко отсюда Мелинда Хьюз спросила меня, был ли ее муж русским шпионом”.


“И что ты ей сказал?”


“Ничего”.


“Это хорошо. Потому что Алистер Хьюз не был шпионом. Он был пациентом”, - сказал Габриэль. “At Privatklinik Schloss.”


27


Форт Монктон, Хэмпшир


Tфорт назывался Монктон. Официально оно находилось в ведении Министерства обороны и было неопределенно известно как Военное учебное заведение № 1. Неофициально, это была начальная школа МИ-6 для начинающих шпионов. Большая часть занятий проходила в лекционных залах и лабораториях главного крыла, но за древними стенами находились тир, вертолетная площадка, теннисные корты, площадка для игры в сквош и площадка для игры в крокет. Охранники из Министерства обороны патрулировали территорию. Никто не последовал за Габриэлем и Грэмом Сеймуром, когда они шли по пляжу, Габриэль в джинсах и коже, Сеймур в траурном сером костюме и пальто и паре веллингтоновых ботинок, которые Джордж Холлидей откопал в магазинах.


“Privatklinik Schloss?”


“Это очень эксклюзивно. И очень уединенная, ” добавил Габриэль, “ как следует из названия. Хьюз посещал там врача. доктора Клару Бруннер. Она лечила его от биполярного расстройства и тяжелой депрессии, что объясняет лекарство, которое мы нашли в его квартире. Она снабдила его этим неофициально, чтобы никто не узнал. Она видела его в последнюю пятницу каждого месяца, в нерабочее время. Он использовал псевдоним, когда приходил. Назвался Ричардом Бейкером. В этом нет ничего необычного. Частная клиника Шлосс - это место такого рода ”.


“Кто сказал?”


“Кристоф Биттел из NDB”.


“Можно ли ему доверять?”


“Думай о нем как о нашем швейцарском банкире”.


“Кто еще знает?”


“Русские, конечно”. На поле для гольфа отважная четверка оторвалась от своих трудов на продуваемом всеми ветрами паттинг-грине, чтобы посмотреть, как Габриэль и Грэм Сеймур пасуют. “Они также знали, что Алистер не сообщил своему начальству в Лондоне о своей болезни, чтобы это не подорвало его карьеру. Московский центр, несомненно, рассматривал возможность использования информации, чтобы заставить его работать на них, что именно вы или я сделали бы на их месте. Но это не то, что произошло ”.


“Что произошло?”


“Они обсуждали это до тех пор, пока Дмитрий Соколов, известный московский центровой, склонный к компромиссу, не вручил Хьюз конверт в вестибюле отеля Schweizerhof в Берне. Если мне нужно было угадать, в конверте были фотографии Хьюза, входящего в клинику и выходящего из нее. Вот почему он принял это вместо того, чтобы бросить это обратно в лицо Дмитрию. И именно поэтому он в панике пытался уехать из Берна. Кстати, Дмитрий вернулся в Москву. Центр выдернул его через пару дней после того, как Алистер была убита.”


Они добрались до станции спасательных шлюпок в Госпорте. Сеймур замедлил шаг, чтобы остановиться. “Все это было тщательно продуманной уловкой, призванной заставить нас думать, что Алистер была шпионкой?”


Габриэль кивнул.


“Почему?” - спросил Сеймур.


“Владимир Владимирович Грибков. Ты помнишь Виви, не так ли, Грэм? Виви хотела коттедж в Котсуолдсе и десять миллионов фунтов в лондонском банке. В обмен он собирался сообщить вам имя русского ”крота" на вершине англо-американского разведывательного истеблишмента."


“Это напоминает далекий звоночек”.


“Русские добрались до Виви прежде, чем он смог дезертировать”, - продолжил Габриэль. “Но с их точки зрения, было слишком поздно. Грибков уже рассказал МИ-6 о "кроте". Ущерб уже был нанесен. У Московского центра было два варианта. Они могли бы сидеть сложа руки и надеяться на лучшее, или они могли бы предпринять активные меры для защиты своих инвестиций. Они выбрали активные меры. Русские, ” сказал Габриэль, “ не верят в надежду”.


Они покинули пляж и поехали по однополосной дороге, которая шрамом прорезала зеленое поле. Габриэль шел по тротуару. Сеймур в своих резиновых ботинках протопал по травянистой обочине.


“А Константин Киров?” он спросил. “Как он вписывается в это?”


“Это предполагает определенное количество предположений с моей стороны”.


“Как и все остальное во всем этом. Что тебя останавливает сейчас?”


“Киров”, - сказал Габриэль, игнорируя скептицизм Сеймура, - “был хорош как золото”.


“А тайна из всех тайн, которую он утверждал, что открыл? Та, которая потребовала от него дезертировать?”


“Это был куриный корм. Очень убедительный ”корм для цыплят", - добавил Габриэль, - “но, тем не менее, ”корм для цыплят".


“Распространяется Московским центром?”


“Конечно. Возможно, они также прошептали что-то ему на ухо, чтобы заставить его нервничать, но, вероятно, в этом не было необходимости. Хитклифф и так был достаточно нервным. Все, что им нужно было сделать, это отправить его с поручением, и он бы совершил прыжок самостоятельно ”.


“Они хотели, чтобы он дезертировал?”


“Нет. Они хотели, чтобы он попытался дезертировать. Это огромная разница ”.


“Зачем вообще позволять ему покидать Россию? Почему бы не повесить его за пятки и не позволить секретам выпасть из его карманов? Почему бы не всадить пулю ему в затылок и покончить с этим?”


“Потому что они хотели сначала немного от него отстраниться. Все, что им было нужно, это адрес конспиративной квартиры, где я буду ждать, но это была легкая часть. Список рассылки был длиной в милю, и имя крота, несомненно, было в нем. Когда Хитклифф прибыл в Вену, у них был наемный убийца на месте и группа наблюдения с длиннофокусной камерой в соседнем здании.”


“Я все еще слушаю”, - неохотно сказал Сеймур.


“Убийство Хитклиффа под моим окном и распространение моей фотографии по Интернету имело одно очевидное преимущество. Это создавало впечатление, что я была той, кто заказал убийство агента СВР в центре Вены, тем самым ослабляя Офис. Но это не главная причина, по которой они это сделали. Они хотели, чтобы я начал расследование и идентифицировал Алистера Хьюза как вероятный источник утечки, и я попался в их ловушку ”.


“Но почему они убили его?”


“Потому что держать его рядом было слишком опасно для всей операции, целью которой было сбить нас со следа настоящего крота. В конце концов, нет необходимости охотиться за кротом, если крот мертв.”


В конце переулка ждал фургон без опознавательных знаков, впереди двое мужчин. “Не волнуйся, ” сказал Сеймур, “ они мои”.


“Ты уверена в этом?”


Сеймур, не отвечая, повернулся и направился обратно к станции для спасательных шлюпок. “В ту ночь, когда вы пришли в мой дом в Белгравии, я спросила имя человека, который сказал вам, что Алистер часто путешествует в Швейцарию. Ты демонстративно отказалась рассказать мне.”


“Это был Вернер Шварц”, - сказал Габриэль.


“Тот самый Вернер Шварц, который работает на австрийское BVT?”


Габриэль кивнул.


“Какова природа ваших отношений?”


“Мы платим ему деньги, а он предоставляет нам информацию. Вот как это работает в нашем бизнесе ”. По дорожке к ним приближался велосипед, на котором ехал мужчина с багровым лицом. “Ты ведь не носишь с собой пистолет, не так ли?”


“Он тоже один из моих”. Велосипед прогрохотал мимо. “Как ты думаешь, где он, этот твой "крот"? Он у меня на службе?”


“Не обязательно”.


“Лэнгли?”


“Почему нет? Или, может быть, это кто-то в Белом доме. Кто-то, близкий к президенту ”.


“Или, может быть, это сам президент”.


“Давай не будем увлекаться, Грэм”.


“Но в этом-то и заключается опасность, не так ли? Опасность в том, что мы гонимся за своими хвостами и завязываем себя в узлы. Ты в пустыне зеркал. Это место, где вы можете упорядочить так называемые факты, чтобы прийти к любому выводу, который вы пожелаете. Вы привели убедительные косвенные доказательства, я согласен с вами в этом, но если рушится один элемент, рушится все ”.


“Алистер Хьюз не был русским шпионом, он был пациентом частной клиники Шлосс в швейцарской деревне Мюнхенбухзее. И кто-то рассказал русским ”.


“Кто?”


“Если бы мне пришлось гадать, ” сказал Габриэль, “ это был крот. Настоящий крот ”.


Они вернулись на пляж. В обоих направлениях было пустынно. Сеймур подошел к кромке воды. Волны плескались у его веллингтоновых ботинок.


“Я полагаю, это та часть, где ты говоришь мне, что приостанавливаешь наши отношения до тех пор, пока не будет обнаружен настоящий крот”.


“Я не смогу работать с вами, если между Лэнгли, Воксхолл-Кросс и Москоу-Центром будет прямой трубопровод. Мы пересматриваем несколько операций, которые сейчас проводятся в Сирии и Иране. Мы предполагаем, ” сказал Габриэль, “ что их унесло на небеса”.


“Это твое предположение, ” многозначительно ответил Сеймур. “Но официальная позиция Секретной разведывательной службы заключается в том, что мы не укрываем ни сейчас, ни когда-либо раньше русского крота среди нас”. Он сделал паузу, затем спросил: “Ты понимаешь, о чем я говорю?”


“Да”, сказал Габриэль, “Я думаю, что знаю. Вы хотели бы, чтобы я нашел в вашей службе ”крота", которого не существует."


Фургон съехал с конца переулка на небольшую парковку у станции спасательных шлюпок. Сеймур не заметил; он смотрел через море в сторону острова Уайт.


“Я мог бы дать вам список имен, ” сказал он через мгновение, “ но это было бы долго и бесполезно. Не без власти привязать кого-то к стулу и разрушить его карьеру ”.


“У меня уже есть список”, - сказал Габриэль.


“Правда?” - удивленно спросил Сеймур. “И сколько имен на нем?”


“Только одна”.


28


Венский лес, Австрия


Tв анналах последующей операции — у нее не было кодового названия ни тогда, ни когда—либо еще - будет записано, что первый удар в поисках "крота" нанесет не Габриэль, а его незадачливый предшественник Узи Навот. Время было половина третьего в тот же день, место было тем же бревенчатым домиком на краю Венского леса, где Навот обедал примерно три недели назад. Кажущаяся беспечность его ремесла не была лишена предусмотрительности. Навот хотел, чтобы Вернер Шварц думал, что в этом нет ничего необычного. Ради своей безопасности он хотел, чтобы русские думали так же.


Однако до своего прибытия в Вену Навот ничего не оставлял на волю случая. Он пришел не с Востока и стран давно умершего Варшавского договора, а с Запада - из Франции и северной Италии и, в конечном счете, в саму Австрию. Он не совершил путешествие в одиночку; Михаил Абрамов выступал в качестве его попутчика и телохранителя. Внутри ресторана они сидели порознь, Навот за своим обычным столиком, тем, который он забронировал под именем Лаффонт, Михаил у окна. Его куртка была расстегнута для легкого доступа к пистолету, который он носил на левом бедре. У Навота был собственный пистолет, Barak SP-21. Прошло много времени с тех пор, как он носил оружие, и он сомневался в своей способности применить оружие в чрезвычайной ситуации, не убив при этом себя или Михаила. Габриэль был прав; Навот никогда не был настолько опасен с огнестрельным оружием. Но, тем не менее, мягкое давление кобуры на нижнюю часть его позвоночника успокаивало.


“Бутылку "Грюнер Вельтлинер”?" - спросила дородная владелица, и Навот с акцентом и манерами месье Лаффона, французского путешественника бретонского происхождения, ответил: “Через минуту, пожалуйста. Я буду ждать своего друга ”.


Прошло еще десять минут, а от него не было никаких признаков. Навот, однако, не был обеспокоен; он регулярно получал обновления от наблюдателей. Вернер попал в небольшую пробку, выезжая из города. Не было никаких доказательств того, что за ним следили сотрудники службы, в которой он работал, или кто-либо, кто отвечал Московскому центру.


Наконец, перед окном Михаила остановилась машина, и появилась одинокая фигура, Вернер Шварц. Когда он вошел в ресторан, владелец энергично взмахнул рукой, как будто пытаясь набрать воды из колодца, и подвел его к столику, за которым сидел Навот. Вернер был явно разочарован отсутствием вина. Там была только маленькая декоративная коробочка от Демель, венского шоколатье.


“Открой это”, - сказал Навот.


“Здесь?”


“Почему нет?”


Вернер Шварц поднял крышку и заглянул внутрь. Денег не было, только короткая записка, которую Навот составил на немецком. Рука Вернера Шварца дрожала, когда он читал это.


“Может быть, нам стоит прогуляться по лесу перед обедом”, - сказал Навот, вставая. “Это будет полезно для нашего аппетита”.


29


Венский лес, Австрия


“Яэто неправда, Узи! Откуда у тебя вообще взялась подобная идея?”


“Не называй меня моим настоящим именем. Я месье Лаффон, помнишь? Или у тебя проблемы с запоминанием имен твоих контролеров?”


Они шли по тропинке из утоптанного снега. Справа от них деревья взбирались на пологий холм; слева они спускались в расщелину небольшой долины. Оранжевое солнце стояло низко в небе и светило прямо им в лица. Михаил шел примерно в тридцати ярдах позади них. Его пальто было наглухо застегнуто, что означало, что он переложил пистолет с бедра в карман.


“Как долго, Вернер? Как долго ты на них работаешь?”


“Узи, на самом деле, тебе нужно прийти в себя”.


Навот внезапно остановился и схватил Шварца за локоть. Шварц скривился от боли. Он вспотел, несмотря на пронизывающий холод.


“Что ты собираешься делать, Узи? Была груба со мной?”


“Я оставляю это ему”. Навот взглянул на Михаила, который неподвижно стоял на тропинке, его длинная тень тянулась за ним.


“Труп”, - усмехнулся Шварц. “Один телефонный звонок, и он проведет несколько лет в австрийской тюрьме за убийство. Ты тоже.”


“Дерзай, Вернер”. Навот сжал сильнее. “Сделай звонок”.


Вернер Шварц не потянулся к своему телефону. Навот легким движением своего толстого запястья отшвырнул его вниз по тропинке, глубже в лес.


“Как долго, Вернер?” - снова спросил Навот.


“Какое это имеет значение?”


“Это могло бы иметь большое значение. На самом деле, это может определить, доживешь ли ты до встречи с Лотте сегодня вечером или я попрошу моего друга пустить пулю тебе в голову.”


“Год. Может быть, полтора года.”


“Попробуй еще раз, Вернер”.


“Четыре года”.


“Может быть, пять? Или шесть?”


“Скажем, пять”.


“Кто сделал первый шаг?”


“Ты знаешь, как это бывает с такими вещами. Это немного похоже на любовный роман. В конце концов, трудно вспомнить, кто кого преследовал ”.


“Попробуй, Вернер”.


“Мы некоторое время флиртовали, а потом я послала им букет цветов”.


“Маргаритки?”


“Орхидеи”, - сказал Вернер Шварц с беззащитной улыбкой. “Лучший материал, который я смог достать”.


“Ты хотела произвести хорошее первое впечатление?”


“Они действительно имеют значение”.


“Сколько вы получили за это?”


“Достаточно, чтобы купить что-нибудь милое для Лотты”.


“Кто с тобой обращается?”


“Сначала это был местный парень из венской резидентуры”.


“Рискованно”.


“Не совсем. Тогда я работала в контрразведке. Мне разрешили случайный контакт.”


“А теперь?”


“Приезжий”.


“Соседняя страна?”


“Германия”.


“Berlin rezidentura?”


“Вообще-то, неофициальное прикрытие. Частная практика.”


“Как зовут этого парня?”


“Он называет себя Сергеем Морозовым. Работает в консалтинговой фирме во Франкфурте. Его клиенты - немецкие фирмы, желающие вести бизнес в России, которых, могу вас заверить, немало. Сергей знакомит их с нужными людьми в Москве и убеждается, что они кладут деньги в нужные карманы, в том числе и в карман Сергея. Компания - настоящая дойная корова. И деньги текут прямо в казну Московского центра ”.


“Он из СВР? Ты уверен в этом?”


“Он на сто процентов из московского центра”.


Они пошли дальше, снег под их ногами был ледяным и скользким. “Сергей отдает вам приказы о вашем походе?” - спросил Навот. “Или ты начинаешь с себя?”


“Немного того и другого”.


“Что это за традиция?”


“Старая школа. Если у меня что-то есть, я задергиваю шторы на окне верхнего этажа в пятницу. В следующий вторник мне звонят по неправильному номеру. Они всегда просят разрешения поговорить с женщиной. Название, которое они используют, соответствует месту, где Сергей хочет встретиться ”.


“Например?”


“Труди”.


“Где Труди?”


“Linz.”


“Кто еще?”


“Софи и Анна. Они оба в Германии.”


“И это все?”


“Нет. Есть Сабина. У Сабины есть квартира в Страсбурге.”


“Как вы объясняете все эти поездки?”


“Я выполняю большую работу по связям”.


“Я скажу”. Где-то лаяла собака, глубоко и низко. “А я?” - спросил Навот. “Когда ты рассказала русским о своих отношениях со мной?”


“Я никогда этого не делала, Узи. Клянусь жизнью Лотты, я никогда им не говорила ”.


“Не ругайся, Вернер. Это оскорбляет мой интеллект. Просто скажи мне, где это произошло. Это была Труди? Софи? Анна?”


Вернер Шварц покачал головой. “Это случилось до того, как Сергей появился на сцене, когда я все еще находилась под контролем венской резидентуры”.


“Сколько ты получила за меня?”


“Не очень”.


“История моей жизни”, - сказал Навот. “Я полагаю, русские воспользовались ситуацией?”


“Эксплуатируемая?”


“Они использовали тебя как средство слежки за мной. Они также использовали тебя как проводника, чтобы нашептывать мне на ухо ложную или вводящую в заблуждение информацию. На самом деле, я в пределах своего права предполагать, что все, что вы рассказывали мне за последние пять лет, было написано Московским центром ”.


“Это не правда”.


“Тогда почему вы не сказали мне, что к вам обращались русские? Почему ты не дал мне возможности нашептать немного гадости на их ухо?” Встреченный тишиной, Навот сам ответил на свой вопрос. “Потому что Сергей Морозов сказал, что убьет тебя, если ты это сделаешь”. После паузы Навот спросил: “Никаких отрицаний, Вернер?”


Вернер Шварц покачал головой. “Они играют грубо, русские”.


“Не так грубо, как мы”. Навот замедлил ход, остановился и железной хваткой схватил Вернера Шварца за руку. “Но скажи мне кое-что еще. Где русские сказали вам, что планировали убить перебежчика из СВР в Вене? Это была Труди? Анна?”


“Это была Софи”, - признался Вернер Шварц. “Встреча произошла в ”Софи"."


“Очень жаль”, - сказал Навот. “Мне всегда нравилось имя Софи”.


30


Венский лес, Австрия


Sофи жила на конспиративной квартире в Восточном Берлине, недалеко от Унтер-ден-Линден. Здание было старым чудовищем в советском стиле с несколькими дворами и множеством входов и выходов. Там жила девушка; ее звали Маргарита. Ей было около тридцати, тощая, как беспризорница, бледная, как молоко. Сама квартира была довольно большой. Очевидно, он принадлежал какому-то полковнику Штази до того, как рухнула Стена. Там было два входа: главная дверь на лестничной площадке и вторая на кухне, которая вела к малоиспользуемому пролету служебной лестницы. Это было классическое ремесло старой школы, подумал Узи Навот, слушая описание Вернера Шварца. Прошедший подготовку в Московском центре худ никогда не заходил в квартиру, в которой не было аварийного люка. То же самое, если уж на то пошло, не сделал и обученный работе в Офисе капюшон.


“Какой дверью ты воспользовался?” - спросил Навот.


“Спереди”.


“А Сергей? Я полагаю, он человек с черного хода.”


“Всегда”.


“А девушка? Она осталась или ушла?”


“Обычно она подавала нам что-нибудь поесть и выпить, а затем взбивала это. Но не в тот день.”


“Что она сделала?”


“Ее там не было”.


“По чьей просьбе состоялась эта встреча?”


“УСергея”.


“Рутина?”


“Авария”.


“Как это было устроено?”


“Телефонный звонок в четверг вечером, ошиблись номером. ‘ Фрейлейн Софи там? - спросил я. Я придумала предлог, чтобы проконсультироваться с нашими немецкими партнерами по неотложному вопросу безопасности, и на следующий день вылетела в Берлин. Я провела утро в штаб-квартире BfV и заскочила на конспиративную квартиру по пути в аэропорт. Сергей уже был там.”


“Что было такого срочного?”


“Константин Киров”.


“Он назвал Кирова по имени?”


“Конечно, нет”.


“Что именно он сказал?”


“Он сказал, что в ближайшие дни в Вене будет развернута значительная разведывательная деятельность. Израильтянка, британка, русская. Он хотел, чтобы моя служба не предпринимала никаких шагов к вмешательству. Он предположил, что в этом замешан перебежчик.”


“Перебежчик из СВР?”


“Давай же, Узи. Что еще это могло быть?”


“Он упоминал, что русский убийца собирался вышибить мозги перебежчику?”


“Не конкретно, но он сказал, что Аллон приедет в город на празднества. Он сказал, что остановится на конспиративной квартире.”


“У него был адрес?”


“Второй район, недалеко от Кармелитерплатц. Он сказал, что будут какие-то неприятности. Он хотел, чтобы мы последовали примеру Москвы и возложили вину непосредственно на израильтян”.


“И тебе никогда не приходило в голову сказать мне?”


“Я бы закончила, как тот парень из Кирова”.


“Ты все еще можешь”. Солнце висело в нескольких градусах над горизонтом, просвечивая сквозь деревья. Навот подсчитал, что у них было самое большее минут двадцать дневного света. “Что, если бы Сергей Морозов солгал тебе, Вернер? Что, если бы они планировали убить моего шефа?”


“Официальная Австрия не проронила бы и слезинки”.


Навот несколько раз сжал и разжал кулак и медленно сосчитал до десяти, но это не помогло. Удар пришелся в раздутый живот Вернера Шварца, где он не оставил бы следов. Это зашло глубоко. Достаточно глубоко, чтобы Навот, по крайней мере на мгновение, задумался, встанет ли его бывшая подопечная когда-нибудь снова.


“Но это не все, что Сергей сказал тебе, не так ли?” - Спросил Навот у фигуры, корчившейся и задыхающейся у его ног. “Он был совершенно уверен, что я приду к вам после того, как Киров был убит”.


Вернер Шварц не дал ответа; он был не способен на это.


“Мне продолжать, Вернер, или ты хочешь продолжить рассказ? Часть о том, что Сергей сказал тебе оставить у меня впечатление, что у главы резидентуры МИ-6 в Вене была девушка в Швейцарии. Они убили и ее, между прочим”, - солгал Навот. “Я полагаю, ты следующая. Честно говоря, я удивлен, что ты все еще жив.”


Навот наклонился и без особых усилий поставил толстого австрийца на ноги.


“Так это было правдой?” - ахнул Вернер Шварц. “Там действительно была девушка?”


Навот положил руку на середину спины Вернера Шварца и отправил его, спотыкаясь, по тропинке. То, что осталось от солнца, теперь было у них за спинами. Михаил шел впереди в меркнущем свете.


“Что они задумали?” - спросил Шварц. “Во что они играют?”


“Мы понятия не имеем”, - неправдиво ответил Навот. “Но ты собираешься помочь нам выяснить. В противном случае мы расскажем вашему начальнику и вашему министру, что вы работали на Московский центр. К тому времени, когда мы закончим, мир поверит, что за рулем машины, которая убила Алистера Хьюза в Берне, была ты ”.


“Вот так ты обращаешься со мной, Узи? После всего, что я для тебя сделал?”


“Если бы я была на твоем месте, я бы была осторожна. У тебя есть один шанс спасти себя. Ты снова работаешь на меня. Исключительно”, - добавил Навот. “Больше никаких двойных и тройных игр”.


Их тени исчезли, деревья были почти невидимы. Михаил был слабой черной линией.


“Я знаю, это ничего не изменит, ” сказал Вернер Шварц, - но я хочу, чтобы ты знала —”


“Ты прав”, - сказал Навот, обрывая его. “Это ничего не изменит”.


“Мне понадобится немного денег, чтобы прокормиться”.


“Осторожнее, Вернер. Снег скользкий, и сейчас темно”.


31


Андалусия, Испания


Tв тот же день в белоснежном городке в горах Андалусии пожилая женщина, известная в насмешку как ла лока и ла роха, сидела за своим столом в нише под лестницей и писала о том моменте, когда она впервые увидела мужчину, который навсегда изменил ход ее жизни. Ее первым черновиком, который она с отвращением швырнула на решетку, был пурпурный пассаж, полный скрипок, бьющихся сердец и набухающих грудей. Теперь она взяла на вооружение скупую журналистскую прозу с акцентом на время, дату и место — половина второго холодного зимнего дня в начале 1962 года, в баре отеля seaside St. Georges в Бейруте. Он пил водку с соком V8 и читал свой пост, красивый, хотя и несколько потрепанный мужчина, которому недавно исполнилось пятьдесят, с голубыми глазами на изборожденном глубокими морщинами лице и мучительным заиканием, которое она находила неотразимым. В то время ей было двадцать четыре, она была убежденной коммунисткой и очень красивой. Она назвала ему свое имя, и он назвал ей свое, которое она уже знала. Он был, возможно, самым известным или печально известным корреспондентом в Бейруте.


“Для какой газеты вы пишете?” он спросил.


“В зависимости от того, кто будет печатать мои рассказы”.


“Ты хоть немного хороша?”


“Я думаю, что да, но редакторы в Париже не так уверены”.


“Возможно, я смогу быть полезной. Я знаю многих важных людей на Ближнем Востоке ”.


“Так я слышала”.


Он тепло улыбнулся. “Сядь. Выпей со мной д-д-чего-нибудь”.


“Немного рановато для начала дня, не так ли?”


“Чепуха. Они готовят потрясающий мартини. Я научила их, как ”.


Так, по ее словам, все и началось: выпивка в баре отеля St. Georges, затем еще одна, а затем, что было нежелательно, третья, после которой она едва могла стоять, не говоря уже о том, чтобы ходить. Он галантно настоял на том, чтобы проводить ее до квартиры, где они впервые занялись любовью. Описывая этот поступок, она снова прибегла к неприкрашенной прозе репортера, поскольку ее воспоминания об этом событии были затуманены алкоголем. Она помнила только, что он был чрезвычайно нежным и довольно умелым. Они снова занимались любовью на следующий день, и на следующий день после этого. Именно тогда, когда холодный средиземноморский ветер дребезжал в окнах, она набралась наглости спросить, было ли правдой что-нибудь из того, что говорили о нем в Англии в 1950-х годах.


“Похожа ли я на мужчину, который мог бы д-д -сделать это?”


“На самом деле, ты этого не делаешь”.


“Это была американская охота на ведьм. Они худшие люди в мире, американцы, и израильтяне на втором месте”.


Но ее мысли бежали впереди карандаша, а рука начинала уставать. Она взглянула на свои пластиковые наручные часы и была удивлена, увидев, что уже почти шесть; она писала весь день. Пропустив обед, она была голодна, а в кладовой не было ничего съедобного, поскольку она также пропустила свой ежедневный поход в супермаркет. Она решила, что вечер в городе может пойти ей на пользу. Квартет из Мадрида исполнял программу Вивальди в одной из церквей, вряд ли это был смелый материал, но это был бы желанный перерыв от телевидения. Деревня была местом назначения для туристов, но чем-то вроде культурной пустоши. В Андалусии были другие места, где она предпочла бы поселиться после развода — Севилья, например, — но товарищ Лавров выбрал белоснежную деревушку в горах. “Никто никогда не найдет тебя там”, - сказал он. И под “никто” он имел в виду ее ребенка.


На улице было холодно, и поднимался ветер. В восьмидесяти семи шагах по пасео у скалистой обочины был припаркован фургон, как попало, как будто его бросили. На извилистых улочках городка пахло готовкой; в окнах маленьких домиков тепло горел свет. Она вошла в один ресторан на улице Сан-Хуан, где к ней по-прежнему относились уважительно и проводили к столику поменьше. Она заказала бокал шерри и разнообразные закуски, а затем открыла роман в мягкой обложке, который захватила с собой для защиты. И что вообще кто-нибудь знает о предателях, или почему Иуда сделал то, что он сделал . . Действительно, что? она подумала. Он одурачил всех, даже ее, женщину, с которой он разделил самое интимное из человеческих действий. Он лгал ей своим телом и губами, и все же, когда он попросил то, что она любила больше всего, она дала это ему. И это было ее наказанием - быть старой женщиной, которую жалели и поносили, сидя в одиночестве в кафе на чужой земле. Если бы только они не встретились в тот день в баре отеля St. Georges в Бейруте. Если бы только она отклонила его предложение выпить, а затем еще одно, а затем, что нежелательно, третье. Если бы только. . .


Принесли шерри, бледную мансанилью, а мгновение спустя - первые блюда. Отложив книгу, она заметила, что мужчина откровенно наблюдает за ней с другого конца стойки. Затем она заметила пару за соседним столиком и мгновенно поняла, почему фургон был припаркован вдоль пасео в восьмидесяти семи шагах от ее виллы. Как мало изменилось их ремесло.


Она ела медленно, хотя бы для того, чтобы наказать их, и, выйдя из ресторана, поспешила в церковь на концерт. На нем было мало посетителей и не было вдохновения. Пара из ресторана сидела на четыре скамьи позади нее; мужчина - на противоположной стороне нефа. Он подошел к ней после представления, когда она прогуливалась среди апельсиновых деревьев на площади.


“Тебе понравилось это?” спросил он на ломаном испанском.


“Буржуазный бред”.


Его улыбка была той, которую он приберегал для маленьких детей и глупых старух. “Все еще сражаешься на той же старой войне? Все еще размахивает тем же старым знаменем? Кстати, я сеньор Карпов. Меня послал наш друг. Позволь мне проводить тебя домой.”


“Вот как я попала в эту переделку”.


“Прошу прощения?”


“Не обращай внимания”.


Она пошла по темной улице. Русский шел рядом с ней. Он пытался одеться по-деревенски, но не совсем преуспел. Его мокасины были слишком начищены, пальто - слишком стильным. Она подумала о старых временах, когда офицера российской разведки можно было узнать по плохому качеству его костюма и ужасной обуви. Как и товарищ Лавров, вспомнила она, в тот день, когда он принес ей письмо от известного английского журналиста, которого она знала в Бейруте. Но не эта, подумала она. Карпов определенно был новым русским.


“Твой испанский ужасен”, - заявила она. “Откуда ты?”


“Мадридская резидентура”.


“В таком случае Испании нечего бояться СВР”.


“Они предупреждали меня о твоем остром языке”.


“О чем еще они тебя предупреждали?”


Он не ответил.


“Это было давно”, - сказала она. “Я начала думать, что больше никогда не услышу о Центре”.


“Конечно, вы заметили деньги на вашем банковском счете”.


“Первого числа каждого месяца, ни на день позже”.


“Другим не так повезло”.


“Немногие, ” возразила она, “ отдали так много”. Их шаги эхом отдавались в мертвой тишине узкой улицы, как и шаги двух офицеров поддержки, которые следовали в нескольких шагах позади. “Я надеялась, что у тебя может быть что-нибудь для меня, кроме денег”.


“На самом деле, я знаю.” Он достал конверт из своего стильного пальто и поднял его двумя пальцами.


“Дай мне взглянуть на это”.


“Не здесь”. Он вернул письмо в карман. “Наши общие друзья хотели бы сделать вам щедрое предложение”.


“А они бы стали?”


“Отпуск в России. Все расходы оплачены ”.


“Россия в разгар зимы? Как я мог устоять?”


“Санкт-Петербург прекрасен в это время года”.


“Я все еще называю это Ленинградом”.


“Как мои бабушка и дедушка”, - сказал он. “Мы приготовили квартиру с видом на Неву и Зимний дворец. Я могу заверить тебя, тебе будет очень удобно ”.


“Я предпочитаю Москву Ленинграду. Ленинград - это импортированный город. Москва - это настоящая Россия”.


“Тогда мы найдем что-нибудь для тебя рядом с Кремлем”.


“Извините, не интересуюсь. Это больше не моя Россия. Теперь это твоя Россия”.


“Это та же Россия”.


“Ты стала всем, против чего мы боролись!” - огрызнулась она. “Все, что мы презирали. Боже мой, он, наверное, кувыркается в своей могиле ”.


“Кто?”


По-видимому, Карпов не знал, по какой причине она получала довольно значительную сумму в десять тысяч евро на свой банковский счет первого числа каждого месяца, ни на день не опаздывая.


“Почему сейчас?” - спросила она. “Почему они хотят, чтобы я приехала в Москву после всех этих лет?”


“Мое резюме ограничено”.


“Нравится твой испанский”. Он молча принял ее оскорбление. “Я удивлена, что ты удосужился спросить. Когда-то давно ты бы запихнул меня на грузовое судно и отвез в Москву против моей воли.”


“Наши методы изменились”.


“Я в этом очень сомневаюсь”. Они достигли основания города. Она смогла разглядеть свою маленькую виллу на краю скалы. Она оставила свет включенным, чтобы найти дорогу домой в темноте. “Как поживает товарищ Лавров?” - внезапно спросила она. “Все еще с нами?”


“Это не в моей компетенции говорить”.


“А Модиин?” - спросила она. “Он сейчас мертв, не так ли?”


“Я бы не знала”.


“Я не думаю, что ты стал бы. Он был великим человеком, настоящим профессионалом”. Она презрительно оглядела его с ног до головы, товарищ Карпов, новый русский. “Я верю, что у тебя есть кое-что, что принадлежит мне”.


“На самом деле, это принадлежит Московскому центру”. Он снова выудил конверт из кармана и передал его. “Ты можешь прочитать это, но ты не можешь оставить это у себя”.


Она отнесла конверт на несколько шагов по улице и открыла его при свете железной лампы. Внутри был единственный лист бумаги, напечатанный на машинке высокопарным французским языком. Она перестала читать через несколько строк; слова были фальшивыми. Она хладнокровно вернула письмо и отправилась в одиночестве сквозь темноту, считая шаги и думая о нем. Так или иначе, добровольно или насильно, она скоро уедет в Россию, она была уверена в этом. Возможно, в конце концов, это было бы не так ужасно. Ленинград был действительно довольно милым городом, и в Москве она могла навестить его могилу. Выпей со мной д-д-выпей. . .Если бы только она сказала "нет". Если бы только. . .


32


Франкфурт—Тель—Авив-Париж


Globaltek Consulting занимала два этажа современной офисной башни из стекла на Майнцер-Ландштрассе во Франкфурте. Его блестящий веб-сайт предлагал всевозможные услуги, большинство из которых не представляли интереса для его клиентов. Компании нанимали Globaltek по одной причине: получить доступ к Кремлю и, как следствие, к прибыльному российскому рынку. Все старшие консультанты Globaltek были гражданами России, как и большинство вспомогательного и административного персонала. Объявленной областью компетенции Сергея Морозова был российский банковский сектор. В его биографических данных говорилось об элитном российском образовании и деловой карьере, но не упоминался тот факт, что он был полным полковником СВР.


Планирование его бегства в государство Израиль началось через несколько минут после возвращения Узи Навота на бульвар царя Саула из Вены. Это не было бы типичным отступничеством, с его ритуалами спаривания и предложениями безопасной гавани и новой идентичности. Это было бы похоже на аварию и с сильным принуждением. Более того, это должно было быть проведено таким образом, чтобы Московский центр не заподозрил, что Сергей Морозов находится в руках оппозиции. Все тайные офицеры разведки, независимо от их страны или службы, поддерживали регулярный контакт со своими контролерами в штаб-квартире; это был основной принцип работы в профессии. Если Сергей Морозов пропустит более одной регистрации, Московский центр автоматически сделает одно из трех предположений — что он дезертировал, что его похитили или что он был убит. Только при третьем сценарии, смерти Сергея Морозова, СВР поверила бы, что ее секреты в безопасности.


“Значит, вы собираетесь убить еще одного русского?” - спросила премьер-министр. “Это то, что ты мне хочешь сказать?”


“Только временно”, - ответил Габриэль. “И только в умах его контролеров в Московском центре”.


Было поздно, несколько минут одиннадцатого вечера, и кабинет премьер-министра был погружен в полумрак. “Они не дураки”, - сказал он. “В конце концов, они выяснят, что он жив и здоров и находится в твоих руках”.


“В конце концов”, - согласился Габриэль.


“Сколько времени это займет?”


“Три или четыре дня, максимум неделя”.


“Что происходит потом?”


“Это зависит от того, сколько секретов крутится у него в голове”.


Премьер-министр некоторое время молча смотрела на Габриэля. На стене за его столом портрет Теодора Герцля сделал то же самое. “Русские вряд ли смирятся с этим. Они могут нанести ответный удар ”.


“Насколько хуже это может быть?”


“Намного хуже. Особенно, если это направлено на тебя ”.


“Они пытались убить меня раньше. На самом деле, несколько раз.”


“В один прекрасный день они могут добиться успеха”. Премьер-министр взяла одностраничный документ, который Габриэль принес с бульвара царя Саула. “Это представляет собой множество ценных ресурсов. Я не готова позволить этому продолжаться бесконечно ”.


“Этого не будет. На самом деле, как только мои руки сомкнутся на шее Сергея Морозова, я подозреваю, что все закончится очень быстро ”.


“Как быстро?”


“Три или четыре дня”. Габриэль пожал плечами. “Максимум через неделю”.


Премьер-министр подписала разрешение и подвинула его через стол. “Помни одиннадцатую заповедь Шамрона”, - сказал он. “Не попадайся”.


Tна следующий день был четверг — обычный четверг для большей части мира, с типичным распределением убийств, увечий и человеческих страданий, — но на бульваре царя Саула никто никогда больше не заговорил бы об этом, не произнеся сначала слово "черный". Потому что именно в Черный четверг Офис перешел на военное положение. Премьер-министр ясно дала понять Габриэлю, что он играет в долг, и он решил не терять ни минуты. Через неделю, начиная с пятницы, он постановил, что в окне венской квартиры будет задернута штора. А вечером следующего вторника в той же квартире звонил телефон, и звонивший просил к телефону одну из четырех женщин: Труди, Анну, Софи или Сабину. Труди была Линцем, Анна - Мюнхеном, Софи - Берлином, а Сабина - Страсбургом, столицей французского региона Эльзас . Офис не имел права голоса при выборе места проведения; это была вечеринка Сергея Морозова. Или, как холодно выразился Габриэль, это была прощальная вечеринка Сергея.


Труди, Анна, Софи, Сабина: четыре конспиративные квартиры, четыре города. Габриэль приказал Яакову Россману, своему начальнику отдела специальных операций, спланировать похищение Сергея Морозова со всех четырех мест. “Об этом не может быть и речи. Это невозможно, Габриэль, на самом деле. Мы на пределе сил, уже гоняемся за Сергеем по Франкфурту и присматриваем за Вернером Шварцем в Вене. Наблюдатели согнулись пополам. Они складываются, как шезлонги ”. Затем Яаков сделал именно так, как просил Гавриил, хотя по оперативным соображениям он явно отдавал предпочтение Сабине. “Она прелестна, она девушка нашей мечты. Дружелюбная страна, много тайных убежищ. Достань мне Сабину, а я достану тебе Сергея Морозова в подарочной упаковке с бантиком сверху ”.


“Я бы предпочел, чтобы он был в синяках и немного в крови”.


“Я тоже могу это сделать. Но соедини меня с Сабиной. И не забудь о теле, - бросил Яаков через плечо, выходя из комнаты Габриэля надутый. “Нам нужно тело. В противном случае русские не поверят ни единому слову из этого”.


За Черным четвергом последовала Черная пятница, а за Черной пятницей - черные выходные. И к тому времени, когда взошло солнце в Черный понедельник, бульвар царя Саула был в состоянии войны сам с собой. Банковское дело и идентификация были открытым бунтом, Путешествия и домашнее хозяйство тайно замышляли переворот, а Яаков и Эли Лавон едва разговаривали. На долю Узи Навота выпала роль внутреннего судьи и миротворца, потому что чаще всего Габриэль был одним из комбатантов.


Источник его мрачного настроения не был загадкой. Это был Иван, который довез его. Иван Борисович Харьков, международный торговец оружием, друг президента России и личная возлюбленная Габриэля. Иван вынул ребенка из чрева Кьяры и в замерзшем березовом лесу под Москвой приставил пистолет к ее голове. Наслаждайся, наблюдая, как умирает твоя жена, Аллон. , , Такое зрелище никогда не забудешь, и, конечно, никогда не простишь. Иван был предупредительным выстрелом, который пропустил остальной мир. Иван был доказательством того, что Россия снова возвращается к типажу.


В среду той ужасной недели Габриэль ускользнул с бульвара короля Саула и поехал в своем кортеже через Западный берег в Амман, где он встретился с Фаридом Баракатом, англофилом, шефом иорданской разведки. После часа светской беседы Габриэль вежливо попросил использовать один из многочисленных королевских самолетов "Гольфстрим" для операции с участием некоего джентльмена русского вероисповедания. И Баракат с готовностью согласился, потому что он ненавидел русских почти так же сильно, как и Габриэль. Мясник из Дамаска и его российские покровители перевезли несколько сотен тысяч сирийских беженцев через границу в Иорданию. Фарид Баракат стремился вернуть должок.


“Но ты же не устроишь беспорядок в каюте, правда? Я никогда не услышу этому конца. Его Величество очень разборчив в своих самолетах и мотоциклах”.


Габриэль воспользовался самолетом, чтобы вылететь в Лондон, где он проинформировал Грэма Сеймура о текущем состоянии операции. Затем он заскочил в Париж, чтобы тихо переговорить с Полем Руссо, профессорским руководителем группы Альфа, элитного контртеррористического подразделения DGSI. Ее офицеры были опытными практиками в искусстве обмана, а Поль Руссо был их бесспорным лидером и путеводной звездой. Габриэль встретила его на конспиративной квартире в двадцатом округе. Большую часть времени он проводил, выпуская дым из трубки Руссо.


“Я не смог найти точную подгонку, - сказал француз, протягивая Габриэлю фотографию, “ но эта должна подойти”.


“Национальность?”


“Полиция так и не смогла это установить”.


“Как долго он был—”


“Четыре месяца”, - сказал Руссо. “Он немного зрелый, но не оскорбительный”.


“Огонь позаботится об этом. И помните, ” добавил Габриэль, “ не торопитесь с расследованием. В подобной ситуации никогда не стоит торопиться ”.


Это было в середине пятничного утра, в то же утро в окне квартиры в Вене была задернута штора. Вечером следующего вторника в той же квартире зазвонил телефон, и звонивший попросил поговорить с женщиной, которая там не проживала. На следующее утро члены команды Габриэля сели на рейсы в пять разных европейских городов. Все, однако, в конечном итоге добрались бы до одного и того же места назначения. Это была Сабина, девушка их мечты.


33


Тенлитаун, Вашингтон


Rэбекка Мэннинг проснулась на следующее утро, вздрогнув. Ей приснился неприятный сон, но, как всегда, она ничего не помнила о предмете. За окном ее спальни небо было грязно-серым. Она проверила время на своем личном iPhone. Было шесть пятнадцать, одиннадцать пятнадцать на Воксхолл-Кросс. Разница во времени означала, что ее день обычно начинался рано. На самом деле, ей редко разрешали спать так поздно.


Поднявшись, она накинула халат, спасаясь от холода, и спустилась по лестнице на кухню, где выкурила свою первую за день сигарету L & B. Ожидая, пока сварится кофе. Дом, который она снимала, находился на Уоррен-стрит, в районе на северо-западе Вашингтона, известном как Тенлитаун. Она унаследовала его от сотрудника консульства, который жил там со своей женой и двумя маленькими детьми. Он был довольно маленьким, размером примерно с типичный английский коттедж, со своеобразным фасадом в стиле тюдор над портиком. В конце мощеной дорожки стоял железный фонарь, а через улицу был общий зеленый сад. Лампа горела слабо, почти невидимо, в ровном свете утра. Ребекка включила его накануне вечером и забыла выключить снова перед тем, как лечь спать.


Она пила кофе из миски с пенистым парным молоком и просматривала заголовки на своем iPhone. Больше не было историй о смерти Алистер. Новости из Америки были обычными — надвигающаяся остановка работы правительства, очередная стрельба в школе, моральное возмущение по поводу свидания президента со звездой фильмов для взрослых. Как и большинство офицеров МИ-6, служивших в Вашингтоне, Ребекка прониклась уважением к профессионализму и огромным техническим возможностям американского разведывательного сообщества, даже если она не всегда соглашалась с основополагающими политическими приоритетами. Однако она нашла меньше поводов для восхищения в культуре и политике Америки. Она думала, что это была грубая и бесхитростная страна, постоянно переходящая от кризиса к кризису, по-видимому, не подозревающая о том, что ее могущество ослабевает. Послевоенные институты глобальной безопасности и экономики, которые Америка с таким трудом создавала, рушились. Скоро они будут сметены, и вместе с ними исчезнет Pax Americana. МИ-6 уже строила планы для постамериканского мира. Такой же была и Ребекка.


Она отнесла чашку с кофе наверх, в свою комнату, и надела спортивный костюм для холодной погоды и пару кроссовок Nike. Несмотря на свою привычку собирать вещи в день, она была заядлой бегуньей. Она не видела противоречия в этих двух действиях; она только надеялась, что одно может нейтрализовать последствия другого. Спустившись вниз, она положила свой iPhone, ключ от дома и десятидолларовую купюру в карман брюк. Направляясь к двери, она выключила лампу в конце дорожки.


Солнечный свет начал просачиваться сквозь облака. Она выполнила несколько нерешительных упражнений на растяжку под навесом портика, осматривая тихую улицу. По правилам англо-американского соглашения о разведке, ФБР не должно было следить за ней или следить за ее домом. Тем не менее, она всегда проверяла, чтобы убедиться, что американцы сдерживают свое слово. Это было нетрудно; улица давала мало защиты для наблюдателей. Пассажиры изредка пользовались им, но парковались там только местные жители, их гости и домработницы . Ребекка вела подробный мысленный каталог автомобилей и их номерных знаков. Она всегда была хороша в играх на память, особенно в играх с числами.


Она легким шагом направилась по Уоррен-стрит, а затем свернула на сорок вторую и проследовала по ней до Небраска-авеню. Как всегда, она замедлила шаг, проходя мимо дома на углу, большого трехэтажного здания в колониальном стиле из коричневого кирпича, с белой отделкой, черными ставнями и приземистой пристройкой на южной стороне.


Этого дополнения не было в 1949 году, когда глубоко уважаемый офицер МИ-6, человек, который помог создать разведывательный потенциал Америки во время Второй мировой войны, переехал в дом со своей многострадальной женой и маленькими детьми. Вскоре это было популярное место сбора элиты вашингтонской разведки, место, где секреты передавались так же легко, как мартини и вино, секреты, которые в конечном итоге попали в московский центр. Теплым поздним весенним вечером 1951 года глубоко уважаемый офицер МИ-6 достал ручную лопатку из сарая для горшков в саду за домом. Затем из тайника в подвале он извлек свою миниатюрную камеру КГБ и запас российской пленки. Он спрятал предметы в металлической канистре и уехал в сельскую местность Мэриленда, где закопал доказательства своего предательства в неглубокой могиле.


Вниз по реке возле острова Суэйнсон, у подножия огромного платана. Материал, вероятно, все еще там, если вы посмотрите . . .


Ребекка продолжила свой путь по Небраска-авеню, мимо Министерства внутренней безопасности, вокруг Уорд-Серкл и через кампус Американского университета. Задний вход в обширный комплекс российского посольства с его огромной резидентурой СВР и постоянным наблюдением ФБР находился на Танлоу-роуд в Гловер-парке. Оттуда она направилась на юг, в Джорджтаун. Улицы Вест-Виллидж все еще были тихими, но в час пик поток машин хлынул через Ки-бридж на М-стрит.


Теперь ярко светило солнце. Ребекка зашла в "Дин и ДеЛука", заказала кофе-латте и вынесла его на улицу, в мощеный переулок, протянувшийся между М-стрит и каналом Си Энд О. Она села рядом с тремя молодыми женщинами, одетыми, как и она, в спортивную одежду. Студия йоги находилась на противоположной стороне М-стрит, в тридцати одном шаге от стола, за которым сейчас сидела Ребекка, ровно в девяноста трех футах. Занятие, которое должны были посещать три молодые женщины, начиналось в 7:45. Этому должна была научить гражданка Бразилии по имени Ева Фернандес, подтянутая, светловолосая, поразительно привлекательная женщина, которая в тот момент шла по залитому солнцем тротуару со спортивной сумкой через плечо.


Ребекка достала свой iPhone и проверила время. Было 7:23. В течение следующих нескольких минут она пила свой кофе и просматривала несколько личных электронных писем и текстовых сообщений, пытаясь не обращать внимания на разговор трех женщин за соседним столиком. Они действительно были невыносимы, подумала она, эти избалованные тысячелетние снежинки с их ковриками для йоги и дизайнерскими леггинсами и их презрением к таким понятиям, как тяжелый труд и конкуренция. Она только пожалела, что не захватила с собой упаковку L & B. Одно дуновение дыма заставило бы их разбежаться.


Сейчас было 7:36. Ребекка отправила последнее сообщение, прежде чем вернуть телефон в карман. Телефон зазвонил через несколько секунд, заставив ее ужасно вздрогнуть. Это был Эндрю Кроуфорд, младший офицер из участка.


“Что-то не так?” он спросил.


“Вовсе нет. Просто вышел на пробежку.”


“Боюсь, тебе придется сократить это. Наш друг из Вирджинии хотел бы поговорить.”


“Не могли бы вы дать мне подсказку?”


“АНБ получает информацию от АКАП”. Аль-Каида на Аравийском полуострове. “Очевидно, они скорее заинтересованы в том, чтобы вернуться в игру. Похоже, Лондон находится в поле их зрения.”


“Во сколько он хочет меня видеть?”


“Десять минут назад”.


Она тихо выругалась.


“Где ты?”


“Джорджтаун”.


“Не двигайся, я пришлю за тобой машину”.


Ребекка отключила связь и наблюдала за тремя юными снежинками, плывущими через улицу. Кран снова был открыт, облако рассеялось. Она подумала о доме на Небраска-авеню и о мужчине, глубоко уважаемом офицере МИ-6, закопавшем свою камеру в сельской местности Мэриленда. Материал, вероятно, все еще там, если вы посмотрите ... Возможно, однажды она сделает именно это.


34


Страсбург, Франция


Tнемцы оставили свой неизгладимый след в архитектуре Страсбурга, давно завоеванного города на западном берегу реки Рейн, но Сабина была вызывающе французской по внешнему виду. Она стояла на углу Бернской улицы и улицы Солер, загорелая и слегка средиземноморская, с широкими балконами и белыми алюминиевыми ставнями. Два предприятия занимали первый этаж: киоск с турецким шашлыком и заброшенная парикмахерская для мужчин, владелец которой каждый день проводил много часов, праздно глядя на улицу. Между двумя предприятиями был вход для арендаторов. Кнопки вызова были расположены с правой стороны. Крошечная табличка с названием квартиры 5В гласила bergier.


Здание прямо напротив носило свою немецкость без извинений. Габриэль прибыл туда без сопровождения телохранителей в четыре пятнадцать. Он нашел квартиру 3А в состоянии постоянной ночи, с плотно задернутыми шторами и приглушенным светом. Эли Лавон склонился над открытым ноутбуком, как и в ту ночь в Вене, но теперь Яаков Россман навис над ним, указывая на что-то на экране, как сомелье, дающий совет сомневающемуся клиенту. Михаил и Келлер, с пистолетами в вытянутых руках, поворачивались с молчанием балетных танцоров через дверной проем на кухню.


“Не могли бы вы, пожалуйста, заставить их остановиться?” - умолял Яаков. “Они доводят нас до безумия. Кроме того, не то чтобы они никогда раньше не убирали комнату.”


Габриэль наблюдал, как Михаил и Келлер повторяют упражнение. Затем он посмотрел на экран компьютера и увидел мигающий синий огонек, движущийся в южном направлении между Гейдельбергом и Карлсруэ, на немецкой стороне границы.


“Это Сергей?”


“Двое моих мальчиков”, - объяснил Лавон. “Сергей в нескольких сотнях метров впереди них. Он покинул Франкфурт около сорока минут назад. Никаких горилл из СВР, никаких немцев. Он чист”.


“Таким был Константин Киров”, - мрачно сказал Габриэль. “Что насчет Вернера?”


“Он сел на экспресс "Санрайз" Вена-Париж и к десяти был в Министерстве внутренних дел. У него и его французских коллег, включая некоего Поля Руссо из Alpha Group, был рабочий ланч. Затем Вернер пожаловался на мигрень и сказал, что едет в свой отель отдохнуть. Вместо этого он отправился на Восточный вокзал и сел на поезд в два пятьдесят пять до Страсбурга. Он должен прийти в четыре сорок. Это максимум в десяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала.”


Габриэль нажал на мигающий синий светофор, который проезжал через маленький немецкий городок Эттлинген. “А Сергей?”


“Если он направится прямиком к квартире, то прибудет в четыре двадцать. Если он сначала отправится в химчистку ...


На втором компьютере был сделан снимок фасада жилого дома под кодовым названием "Сабина". Габриэль указал на фигуру, стоящую в дверях мужской парикмахерской. “Что насчет него?”


“Яаков думает, что мы должны убить его”, - сказал Лавон. “Я надеялся найти более справедливое решение”.


“Решение, - сказал Габриэль, - это клиент”.


“Он выпил всего две за весь день”, - сказал Яаков.


“Значит, мы найдем ему третьего”.


“Кто?”


Габриэль взъерошил непокорную шевелюру Левона.


“В данный момент я немного занят”.


“Что насчет Дорона?”


“Он один из моих лучших художников по тротуару. И он очень заботится о своих волосах ”.


Габриэль наклонился и нажал несколько клавиш на ноутбуке. Затем он наблюдал, как Михаил и Келлер беззвучно делают пируэты в дверном проеме.


“Даже не думай об этом”, - сказал Эли Лавон.


“Я? Ради бога, я шеф израильской разведки”.


“Да”, - сказал Лавон, наблюдая за приближающимся синим светом. “Скажи это Саладину”.


Tон, мигающий синим светом, въехал в Страсбург в четыре пятнадцать, и по приказу Габриэля наблюдатели прекратили преследование. Одно дело было следовать за сотрудником СВР на скорости сто миль в час по автобану, и совсем другое - следовать за ним по тихим улицам древнего франко-немецкого города на берегу реки Рейн. Кроме того, Габриэль знал, куда клонит капюшон SVR. Это было здание с кодовым названием Sabine на противоположной стороне улицы Берн. Здание с двумя заведениями на первом этаже — турецким кафе кебаб, где двое бывших солдат элитной армии, один израильтянин, другой британец, теперь наслаждались поздним обедом, и мужской парикмахерской, которая только что приняла третьего клиента за день.


Подразделение СВР совершило первый моторизованный заход в 4:25 и второй в 4:31. Наконец, в 4:35 он припарковал свой седан BMW прямо под окном командного пункта и перешел улицу. Когда они увидели его в следующий раз, это было в 4:39, и он стоял на балконе квартиры 5B. В уголке его рта была незажженная сигарета, а в правой руке было что-то, что могло быть коробком спичек. Сигарета была сигналом. Зажженная сигарета означала, что путь свободен. Незажженная сигарета означала прерывание. Старая школа во всем, подумал Габриэль. Правила Москвы. . .


В 4:40 поезд прибыл на Страсбургский вокзал, и десять минут спустя австрийский тайный полицейский, который, как предполагалось, выздоравливал от мигрени в номере парижского отеля, прогуливался мимо окна турецкого кафе. Он взглянул на балкон пятью этажами выше, где сигарета гуда из СВР светилась, как ходовой огонь корабля. Затем он подошел к двери здания и нажал кнопку вызова квартиры 5B. Пятью этажами выше худ из СВР небрежно выбросил сигарету на улицу и исчез за французскими дверями.


“Шевелись!” - сказал Яаков Россман в микрофон своего миниатюрного радиоприемника, и в турецком кафе двое бывших элитных солдат одновременно поднялись на ноги. Выйдя на тротуар, они без видимой спешки направились ко входу для жильцов, где австриец теперь придерживал для них дверь. Затем дверь закрылась, и трое мужчин исчезли из виду.


Именно в этот момент, по причинам, известным только ему самому, Эли Лавон начал записывать запись с внешней камеры наблюдения. Последний неотредактированный файл длился пять минут и восемнадцать секунд, и, как и видеозапись с камер наблюдения в отеле "Швайцерхоф", его требовалось просмотреть на бульваре царя Саула, по крайней мере, тем, у кого был достаточный стаж и допуск.


Действие начинается с прибытия фургона Ford panel, из которого выходят двое мужчин и небрежно заходят в здание. Они появляются четыре минуты спустя, каждая несет с одной стороны длинную и, очевидно, тяжелую спортивную сумку, в которой находится офицер российской разведки. Сумка помещается в грузовой отсек фургона, и фургон отъезжает от обочины, как раз в тот момент, когда двое бывших элитных солдат, один израильтянин, другой британец, выходят из жилого дома. Они переходят улицу к седану BMW и забираются внутрь. Двигатель заводится, фары мигают, возвращаясь к жизни. Затем машина поворачивает на рю де Солер и исчезает из кадра.


Записи о том, что произошло дальше, нет, потому что Габриэль этого бы не допустил. На самом деле, он настоял, чтобы камера была полностью отключена, прежде чем он снова ступил в мрачную тишину улицы Берн. Там он упал на пассажирское сиденье Citroën, который так и не смог полностью остановиться. Мужчиной за рулем был Кристиан Бушар, камергер Поля Руссо и сильная правая рука. Он был похож на одного из тех персонажей французских фильмов, у которых всегда были романы с женщинами, которые курили сигареты после занятий любовью.


“Какие-нибудь проблемы?” - спросила Бушар.


“Моя спина убивает меня”, - ответил Габриэль. “В остальном, все в порядке”.


Аэропорт находился к юго-западу от города и граничил с сельскохозяйственными угодьями. К тому времени, когда прибыли Габриэль и Кристиан Бушар, фургон Ford transit был припаркован в хвосте самолета Gulfstream, принадлежащего иорданскому монарху. Габриэль поднялся по воздушной лестнице и нырнул в кабину. Длинная спортивная сумка лежала вертикально на полу. Он потянул за молнию, обнажив красное и опухшее лицо, туго перевязанное серебристой клейкой лентой. Глаза были закрыты. Они оставались закрытыми на время полета. Или, возможно, немного дольше, подумал Габриэль, в зависимости от метаболизма русской. Вообще говоря, русские обращались со своими успокоительными примерно так же, как они обращались со своей водкой.


Габриэль застегнул молнию и устроился в одном из вращающихся кресел для взлета. Русские не были дураками, подумал он. В конце концов, они сложат воедино то, что произошло. Он подсчитал, что у него есть три или четыре дня, чтобы найти "крота" на вершине англо-американского разведывательного истеблишмента. Максимум неделя.


35


Верхняя Галилея, Израиль


Tвот центры допроса, разбросанные по всему Израилю. Некоторые из них находятся в запретных зонах пустыни Негев, другие спрятаны, незамеченные, в центре городов. И одно из них находится недалеко от дороги без названия, которая проходит между Рош Пина, одним из старейших еврейских поселений в Израиле, и горной деревушкой Амука. Дорога, которая ведет к нему, пыльная и каменистая и подходит только для джипов и внедорожников. Там есть забор, увенчанный проволокой в виде гармошки, и будка охранника, в которой работают крепко выглядящие молодые люди в жилетах цвета хаки. За забором находится небольшая колония бунгало и единственное здание из гофрированного металла, где содержатся заключенные. Охранникам запрещено сообщать о месте своей работы даже своим женам и родителям. Сайт настолько черен, насколько может быть черным. Это отсутствие цвета и света.


Сергей Морозов ничего этого не знал. На самом деле, он мало что знал, если вообще что-нибудь знал. Не его местоположение или время суток, и не личности его похитителей. Он знал только, что ему было очень холодно, что на нем был капюшон и он был привязан к металлическому стулу в состоянии полураздетости, и что он слушал опасно громкую музыку. Это был “Angel of Death” трэш-метал-группы Slayer. Даже охранники, которые были твердолобыми людьми, почувствовали к нему некоторую жалость.


По совету Яакова Россмана, опытного следователя, Габриэль позволил этапу разбирательства, направленному на снятие стресса и изоляцию, продлиться тридцать шесть часов, что было дольше, чем он предпочитал. Часы уже работали против них. Во французских СМИ появились сообщения о дорожно-транспортном происшествии недалеко от Страсбурга. Известные факты были скудными — BMW, огненная авария, единственное сильно обгоревшее тело, пока неопознанное, по крайней мере, так сказали французские власти. Похоже, Московский центр прекрасно знал личность убитого мужчины, по крайней мере, думал, что знал, потому что пара бандитов из берлинского резидентура нанесла визит в квартиру Сергея Морозова во Франкфурте вечером после его исчезновения. Габриэль знал это, потому что квартира находилась под наблюдением офиса. Он опасался, что следующей остановкой СВР станет последний известный контакт Сергея Морозова, высокопоставленный сотрудник австрийской службы безопасности по имени Вернер Шварц. По этой причине Вернер Шварц тоже находился под наблюдением в офисе.


Было 12:17 вечера — время было тщательно отмечено в журнале регистрации объекта, — когда трэш-металлическая музыка в изоляторе наконец смолкла. Охранники сняли бинты с рук и лодыжек Сергея Морозова и отвели его в душ, где ему с завязанными глазами и капюшоном разрешили помыться. Затем они одели его в сине-белый спортивный костюм и маршем повели его, все еще с завязанными глазами, в помещение для допросов, где его привязали к другому стулу. Прошло еще пять минут, прежде чем капюшон и повязка с глаз были сняты. Русский несколько раз моргнул, пока его глаза привыкали к внезапному свету. Затем он в страхе отпрянул и начал дико биться о ремни.


“Береги себя, Сергей”, - спокойно сказал Габриэль. “В противном случае вы можете что-нибудь вывихнуть. Кроме того, не нужно бояться. Добро пожаловать в Израиль. И, да, мы принимаем ваше предложение о дезертирстве. Мы хотели бы начать ваш разбор полетов как можно быстрее. Чем раньше мы начнем, тем скорее ты сможешь начать свою новую жизнь. Мы подобрали для тебя милое местечко в Негеве, где твои друзья из Moscow Center никогда тебя не найдут ”.


Габриэль сказал все это по-немецки, и Сергей Морозов, когда перестал биться, ответил на том же языке. “Тебе это никогда не сойдет с рук, Аллон”.


“Принимающая дезертировавшего офицера СВР? Это происходит постоянно. Так ведется игра ”.


“Я не предлагал дезертировать. Ты похитил меня.” Русский посмотрел на четыре стены комнаты для допросов без окон, на двух охранников, стоящих слева от него, и на Михаила, который полулежал справа от него. Наконец, он посмотрел на Габриэля и спросил: “Я действительно в Израиле?”


“Где еще ты могла бы быть?”


“Я скорее думала, что нахожусь в руках британцев”.


“Не повезло. Тем не менее, МИ-6 не терпится перекинуться с вами парой слов. Не могу их винить, на самом деле. В конце концов, ты убил главу их венского отделения.”


“Алистер Хьюз? В газетах писали, что это был несчастный случай.”


“Я бы посоветовал тебе, ” предостерег Габриэль, “ выбрать другой путь”.


“И что это за путь?”


“Сотрудничество. Скажи нам то, что мы хотим знать, и с тобой будут обращаться лучше, чем ты заслуживаешь ”.


“А если я откажусь?”


Габриэль посмотрел на Михаила. “Узнаешь его, Сергей?”


“Нет”, - неумело солгал Морозов. “Мы никогда не встречались”.


“Это не то, о чем я спрашивала. О чем я спросил, ” сказал Габриэль, “ узнаете ли вы его. Он был в Вене той ночью. Ваш убийца выстрелил в него четыре раза, но каким-то образом все четыре промахнулись. Его меткость была немного лучше, когда дело дошло до Кирова. Константин получил два удара в лицо, острием вниз, поэтому на его похоронах не могло быть открытого гроба. Если ты не начнешь говорить, мы с моим коллегой ответим тебе тем же. О, мы не будем делать это сами. Мы собираемся сделать из тебя подарок нескольким нашим друзьям через границу в Сирии. Они сильно пострадали от рук Мясника из Дамаска и его российских благодетелей, и они ничего так не хотели бы, как заполучить в свои руки настоящего живого офицера СВР ”.


Тишина в комнате была тяжелой. Наконец Сергей Морозов сказал: “Я не имел никакого отношения к Кирову”.


“Конечно, ты это сделал, Сергей. Вы предупредили Вернера Шварца за несколько дней до убийства, что в Вене произойдут некоторые неприятности, связанные с перебежчиком из СВР. Затем вы проинструктировали Вернера последовать примеру Кремля и направить подозрение на нашу службу ”.


“Он мертвец. И ты тоже, Аллон.”


Габриэль продолжал, как будто не слышал замечания. “Вы также поручили Вернеру шепнуть на ухо моему заместителю немного сплетен относительно личной жизни Алистера Хьюза. Что-то о частых поездках через границу в Швейцарию. Вы сделали это, ” сказал Габриэль, “ потому что хотели оставить у нас впечатление, что Алистер у вас на зарплате. Целью этой операции была защита настоящего шпиона, ”крота" на вершине англо-американского разведывательного истеблишмента".


“Крот”? - спросил Морозов. “Ты начитался слишком много шпионских романов, Аллон. Там нет родинки. Алистер была нашим активом. Я должна знать, я была его офицером контроля. Я управлял им в течение многих лет ”.


Габриэль только улыбнулся. “Хорошо сыграно, Сергей. Я восхищаюсь твоей преданностью, но здесь это не имеет никакой ценности. Правда - единственная валюта, которую мы принимаем. И только правда помешает нам передать вас нашим друзьям в Сирии”.


“Я говорю тебе правду!”


“Попробуй еще раз”.


Морозов изобразил бесстрастие. “Если ты так много знаешь, ” сказал он через мгновение, “ зачем я тебе нужен?”


“Ты собираешься помочь нам заполнить пробелы. В обмен вы получите хорошую компенсацию и сможете прожить остаток своей жизни в нашей прекрасной стране ”.


“В милом маленьком местечке в Негеве?”


“Я сама это выбрала”.


“Я бы предпочла рискнуть пересечь границу в Сирии”.


“Я бы посоветовал тебе, ” сказал Габриэль, “ выбрать другой путь”.


“Извини, Аллон”, - ответил русский. “Не повезло”.


T"Черный ястреб" пролетел на восток над Голанскими высотами и вторгся в воздушное пространство Сирии над деревней Квдана. Конечным пунктом назначения был Джассим, небольшой город в провинции Дараа на юге Сирии, удерживаемый элементами повстанческой Свободной сирийской армии. Под руководством Габриэля Управление наладило тесные связи с не-джихадистской сирийской оппозицией, и несколько тысяч сирийцев были доставлены в Израиль на лечение. В некоторых районах мухафазы Дараа, если нигде больше в арабском мире, Габриэль Аллон не был почитаемой фигурой.


Вертолет так и не приземлился на сирийской земле, это не подлежит сомнению. Двое охранников на борту утверждали, что Михаил прикрепил веревку к наручникам Сергея Морозова и подвесил его над бурлящим лагерем повстанцев. Михаил, однако, не согласился с этим сообщением. Да, он угрожал втянуть Сергея в мафию, но до этого никогда не доходило. После одного взгляда на судьбу, которая его ожидала, русский попросил — да, умолял — чтобы его вернули в Израиль.


Как бы то ни было, полковник Сергей Морозов был другим человеком, когда вернулся в комнату для допросов. Сначала извинившись за свою прежнюю непримиримость, русский сказал, что был бы более чем готов предложить любую помощь Офису в обмен на убежище и разумное финансовое урегулирование. Он признал, однако, что Израиль не был его первым выбором в качестве постоянного дома. Заметьте, он не был антисемитом, но у него были твердые личные взгляды на Ближний Восток и тяжелое положение палестинцев, и у него не было никакого желания жить среди людей, которых он считал колонизаторами и угнетателями.


“Дай нам несколько месяцев”, - сказал Габриэль. “Если ты все еще чувствуешь то же самое, я обращусь к одному из наших друзей”.


“Я не знала, что у тебя они есть”.


“Одна или две”, - сказал Габриэль.


С этими словами они отвели его в одно из бунгало и позволили ему поспать. Было почти 10:00 вечера, когда он, наконец, проснулся. Они дали ему смену одежды — настоящую одежду, а не очередной спортивный костюм — и подали ему на ужин теплый борщ и курицу по-киевски. В полночь, отдохнувшего и накормленного, его привели обратно в комнату для допросов, где ждал Габриэль, держа перед собой открытый блокнот.


“Как тебя зовут?” он спросил.


“Сергей Морозов”.


“Не твое рабочее имя”, - сказал Габриэль. “Твое настоящее имя”.


“Это было так давно, я не уверена, что помню это”.


“Попробуй”, - сказал Габриэль. “У нас полно времени”.


Что было совсем не так; часы работали против них. У них было три или четыре дня, чтобы найти крота, подумал Габриэль. Максимум неделя.


36


Верхняя Галилея, Израиль


Hего настоящее имя было Александр Юрченко, но он отказался от него много лет назад после своего первого назначения за границу, и никто, даже его святая мать, не называл его иначе, как Сергей. Она работала машинисткой на Лубянке, а позже личным секретарем председателя КГБ Юрия Андропова, который в конечном итоге сменил Леонида Брежнева на посту лидера умирающего Советского Союза. Отец Сергея тоже был слугой старого порядка. Блестящий экономист и теоретик марксизма, он работал в Госплане, который разработал план централизованной экономики Советского Союза, известной как Пятилетний план. Это были оруэлловские документы, полные принятия желаемого за действительное, в которых часто устанавливались целевые показатели выпуска в терминах веса, а не реально произведенных единиц. Отец Сергея, который потерял веру в коммунизм ближе к концу своей карьеры, держал карикатуру на вестерн в рамке над своим столом в московской квартире семьи. На нем была изображена группа мрачных заводских рабочих, стоящих вокруг единственного гвоздя размером с советскую баллистическую ракету. “Поздравляем, товарищи!” - с гордостью заявляет директор завода. “Мы выполнили нашу норму для текущего пятилетнего плана!”


Родители Сергея ни в коем случае не принадлежали к партийной элите — членам номенклатуры, которые проносились сквозь московское движение по специальным полосам на задних сиденьях лимузинов "Зил", — но, тем не менее, они были членами партии и как таковые вели жизнь, недоступную обычным россиянам. Их квартира была больше, чем у большинства, и они полностью владели ею. Сергей посещал школу, предназначенную для детей членов партии, и в восемнадцать лет поступил в Московский государственный институт международных отношений, самый престижный университет Советского Союза. Там он изучал политологию и немецкий. Многие из его одноклассников поступили в дипломатический корпус Советского Союза, но не Сергей. У его матери, личного секретаря легенды КГБ, были другие идеи.


Краснознаменный институт был академией КГБ. Она содержала четыре уединенных участка, разбросанных по Москве, с главным кампусом в Челобитьево, к северу от Кольцевой автодороги. Сергей приехал туда в 1985 году. Один из его одноклассников был сыном генерала КГБ. Но не просто какой-нибудь генерал КГБ; он был главой Первого главного управления, отдела иностранного шпионажа КГБ, действительно очень влиятельным человеком.


“Сын был ужасно избалован в детстве. Он вырос за границей и познакомился с западной культурой. У него были синие джинсы и пластинки Rolling Stones, и он думал, что он намного круче всех нас. Как оказалось, он был не слишком умен. После окончания учебы его направили в Пятое главное управление, которое занималось внутренней безопасностью. Благодаря своему отцу, он неплохо справился с собой после падения. Он основал банк, а затем диверсифицировался в ряде различных областей, включая международную торговлю оружием. Возможно, вы слышали о нем. Его зовут—”


“Иван Харьков”.


Сергей Морозов улыбнулся. “Твоя старая подруга”.


Поскольку Сергей Морозов пришел в Краснознаменный институт прямо из университета, период обучения Сергея Морозова составлял три года. По окончании учебы он был назначен в Первое главное управление и направлен в немецкое оперативное управление в Московском центре, лесистой штаб-квартире управления в Ясенево. Год спустя его направили в резидентуру в Восточном Берлине, где он стал свидетелем падения Берлинской стены, прекрасно зная, что следующим рухнет Советский Союз. Конец наступил в декабре 1991 года. “Я был в Ясенево, когда они опустили серп и молот на Кремле. Мы все напились и оставались пьяными большую часть следующего десятилетия”.


В постсоветскую эпоху КГБ был расформирован, переименован, реорганизован и переименован снова. В конце концов, основные элементы старой организации были разделены на две новые службы: ФСБ и СВР. ФСБ занималась внутренней безопасностью и контрразведкой и заняла бывшую центральную штаб-квартиру КГБ на Лубянской площади. СВР стала новой службой внешней разведки России. Штаб-квартира в Ясенево, по сути, была старым Первым главным управлением КГБ с новым названием. Соединенные Штаты, якобы союзник России, оставались главной навязчивой идеей СВР, хотя официально СВР называла Америку ”главной целью“, а не "главным врагом”. НАТО и Великобритания также были основными целями для сбора.


“А Израиль?” - спросил Габриэль.


“Мы никогда не думали о тебе больше, чем мимолетно. То есть до тех пор, пока ты не поссорилась с Иваном.”


“А как насчет тебя?” - спросил Габриэль. “Как Сергей Морозов жил при новом мировом порядке?”


Он околачивался в Берлине, где создал тайную сеть агентов, которые будут шпионить за воссоединенной Германией долгие годы. Затем он отправился в Хельсинки, где под новым именем служил заместителем резидента. Впервые он стал резидентом в 2004 году в Гааге, а затем, в 2009 году, он вновь занял эту должность в Оттаве, что является важным постом, учитывая ее близость к Соединенным Штатам. К сожалению, у него возникли небольшие проблемы — “Девушка и канадский министр обороны, вода под мостом”, — и канадцы посоветовали ему потихоньку удалиться, чтобы не затевать скандал "око за око". Он пару лет остывал в Московском центре, сменил имя и внешность, а затем вернулся в Германию под именем Сергея Морозова, российского банковского специалиста, нанятого Globaltek Consulting.


“Немецкие службы были настолько невежественны, что никто не помнил меня по моим дням в Восточном Берлине”.


“Занимается ли Globaltek каким-либо реальным консалтингом?”


“Совсем немного. И должен сказать, у нас неплохо получается. Но в основном мы функционируем как резидентура в самом сердце немецкого делового сообщества, и я резидент ”.


“Больше нет”, - сказал Габриэль. “Теперь ты перебежчик, но, пожалуйста, продолжай”.


Globaltek, по словам Сергея Морозова, выполняла две функции. Его главной задачей было выявить потенциальные активы и украсть немецкие промышленные технологии, в которых Россия отчаянно нуждалась. С этой целью Globaltek провела многочисленные компромат-операции против известных немецких бизнесменов. Большинство операций были связаны с незаконными выплатами денег или сексом.


“Женщины, мальчики, животные... ” Сергей Морозов пожал плечами. “Немцы, Аллон, народ раскованный”.


“А вторая функция?”


“Мы обслуживаем чувствительные активы”.


“Активы, которые требуют особого ухода, потому что их разоблачение создало бы проблемы для Кремля”. Габриэль сделал паузу, затем добавил: “Активы, такие как Вернер Шварц”.


“Правильно”.


По любым объективным меркам, продолжил Сергей Морозов, операция Globaltek имела ошеломляющий успех. Вот почему он был удивлен сообщением, которое пришло в его зашифрованный почтовый ящик необычно теплым октябрьским днем.


“Что это было?”


“Повестка из Московского центра”.


“Конечно, ” сказал Габриэль, “ вы часто возвращались домой для консультаций”.


“Конечно. Но на этот раз все было по-другому.”


“Что ты сделал?” - спросил я.


Сергей Морозов сделал то, что сделал бы любой офицер СВР при аналогичных обстоятельствах. Он привел в порядок свои дела и написал прощальное письмо своей святой матери. А утром, уверенный в том, что его скоро не станет, он сел на рейс "Аэрофлота" в Москву.


37


Верхняя Галилея, Израиль


“Yвы бывали в Москве, да?”


“Несколько раз”, - признался Габриэль.


“Тебе нравится Москва?”


“Нет”.


“А Лубянка?” - удивился Сергей Морозов.


И снова Габриэль признал то, что уже было хорошо известно среди офицеров российской разведки определенного возраста и ранга, а именно, что несколько лет назад он был арестован в Москве и подвергнут жестокому допросу в подвалах Лубянки.


“Но вы никогда не были в Ясенево, не так ли?” - спросил Сергей Морозов.


“Нет, никогда”.


“Очень плохо. Возможно, тебе это понравилось.”


“Я сомневаюсь в этом”.


“О, в эти дни на Лубянку пустят почти любого”, - продолжал Сергей Морозов. “Это что-то вроде туристической достопримечательности. Но Ясенево - особенное. Ясенево — это...”


“Московский центр”.


Сергей Морозов улыбнулся. “Возможно ли, чтобы у вас был лист бумаги и что-нибудь, чем можно было бы писать?”


“Почему?”


“Я бы хотела нарисовать карту территории, чтобы помочь вам лучше представить, что было дальше”.


“У меня очень хорошее воображение”.


“Я так слышала”.


Ясенево, продолжил Сергей Морозов, - это мир сам по себе, мир привилегий и власти, окруженный километрами колючей проволоки и круглосуточно патрулируемый охраной со злобными охотничьими собаками. Главное здание имеет форму гигантского крестообразного. Примерно в миле к западу, скрытая в густом лесу, находится колония из двадцати дач, отведенных для старших офицеров. Одна дача стоит немного особняком и на ней висит небольшая табличка с надписью внутрибалтийский исследовательский комитет, бессмысленный титул, даже по стандартам СВР. Именно на эту дачу Сергея Морозова доставили под вооруженным конвоем. Внутри, в окружении тысяч книг и стопок пыльных старых папок — в том числе нескольких, на которых стоял штамп НКВД, предшественника КГБ, — его ждал мужчина, желающий увидеться с ним.


“Опишите его, пожалуйста”.


“Победитель конкурса двойников Владимира Ленина”.


“Возраст?”


“Достаточно взрослая, чтобы помнить Сталина и бояться его”.


“Имя?”


“Давай назовем его Сашей”.


“Что Саша?”


“Саша, это не имеет значения. Саша - призрак мужчины. Саша - это состояние души ”.


“Вы когда-нибудь сталкивались с таким состоянием ума раньше?”


Нет, сказал Сергей Морозов, он никогда не имел чести быть представленным великому Саше, но он годами слышал шепот о нем.


“Шепчет?”


“Пустые разговоры. Ты знаешь, какими бывают шпионы, Аллон. Они любят посплетничать.”


“Что они сказали о Саше?”


“Что он управлял единственным активом. Что этот актив был делом всей его жизни. Что ему помогала в этом начинании легендарная фигура в нашем бизнесе ”.


“Кто была эта легендарная фигура?”


“Шепотки никогда не касались этого”.


Габриэль испытывал искушение надавить на Морозова по этому поводу, но не стал. Он давно усвоил, что, когда дело доходит до опроса источника, иногда лучше посидеть тихо и выждать время. И поэтому он позволил личности легендарной фигуры временно отойти на второй план и попросил назначить свидание.


“Я же говорила тебе, Аллон, это был октябрь”.


“В октябре прошлого года?”


“Позапрошлым октябрем”.


“Он предлагал тебе чай?”


“Нет”.


“Черный хлеб и водка?”


“Саша считает водку русской болезнью”.


“Как долго длилась встреча?”


“Встречи с Сашей никогда не бывают короткими”.


“А тема?”


“Темой, ” сказал Сергей Морозов, “ был предатель по имени Константин Киров”.


Габриэль безразлично открыл свежую страницу в своем блокноте, как будто он не был удивлен, узнав, что ценный источник SVR в Офисе был закрыт более года назад. “Почему такой человек, как Саша, должен интересоваться Кировым?” - спросил он, его ручка зависла над страницей. “Киров был никчемным человеком”.


“Не в мыслях Саши. Предательство Кирова стало для Саши прекрасной возможностью”.


“Для чего?”


“Чтобы защитить свой актив”.


“И какова причина зловещего вызова?”


“Саша хотел, чтобы я работал с ним”.


“Вы, должно быть, были польщены”.


“Значительно”.


“Как ты думаешь, почему он выбрал тебя?”


“Он знал, что моя мать работала на Андропова. Что касается Саши, то я был тем, кому можно было доверять ”.


“С чем?”


“Алистер Хьюз”.


Mосновное досье Центра oscow на главу резидентуры МИ-6 в Вене создано для скучного чтения. В нем говорилось, что Алистер Хьюз был верен своей службе и своей стране, что у него не было личных или сексуальных пороков, и что он отклонил несколько предложений о вербовке, в том числе одно, сделанное, когда он был еще студентом Оксфорда и предполагал — по крайней мере, в Московском центре — сделать карьеру в британской разведке.


К этому скудному предложению Саша добавил свой собственный файл. В нем были интимные портреты жены Хьюза и двух его сыновей. Были также подробности о его сексуальных предпочтениях, которые были довольно специфическими, и его психическом здоровье, которое было не очень хорошим. Хьюз страдал от биполярного расстройства и острой тревожности. Его состояние ухудшилось во время тура по Багдаду, и он надеялся, что его назначение в Вену, хотя и скучное по сравнению с этим, поможет восстановить его душевное равновесие. Он встречался с известным специалистом из Частной клиники Шлосс в соседней Швейцарии, факт, который он скрывал от своего начальства на Воксхолл-Кросс.


“И его жена тоже”, - добавил Сергей Морозов.


“Кто был источником материала?”


“В досье не говорилось, и Саша тоже”.


“Когда это было открыто?”


“Саша никогда не просматривала его личные файлы”.


Габриэль поручил Сергею Морозову рискнуть высказать предположение.


“Я бы сказал, что это было где-то в середине девяностых. Хьюз был офицером МИ-6 около десяти лет. К тому времени он работал на берлинском вокзале. Я была одним из офицеров, которые приставали к нему ”.


“Значит, вы с Алистером уже были знакомы”.


“Мы обращались друг к другу по имени”.


“Когда вы начали наблюдать за ним в Вене?”


“Я запустила операцию по наблюдению к середине ноября. Саша рассмотрел каждый аспект, вплоть до марок автомобилей и одежды, которую носят уличные художники ”.


“Насколько это было распространено?”


Это было тотально, сказал Сергей Морозов, за исключением самой станции. СВР годами пыталась установить "жучки" в этом месте, но безуспешно.


“Конкретика, пожалуйста”, - сказал Габриэль.


“У нас было две квартиры на Барихгассе, по одной на каждой стороне улицы. Внутри его квартиры была проводка по самую рукоятку, и мы владели его сетью Wi-Fi. В любой день в нашем распоряжении было двадцать или тридцать специалистов по укладке дорожного покрытия. Мы привезли их на пароме по реке Дунай из Будапешта, переодетых в однодневных туристов. Когда Алистер обедал с дипломатом или коллегой-офицером разведки, мы сидели за соседним столиком. И когда он остановился, чтобы выпить кофе, мы тоже выпили кофе или другой напиток. А потом были девушки, которых он приводил домой, в свою квартиру ”.


“Кто-нибудь из них твой?”


“Пара”, - признался Сергей Морозов.


“А как насчет поездок в Берн?”


“Та же история, другой город. Мы летели с Хьюзом на самолете, останавливались у Хьюза в отеле Schweizerhof и ходили с ним на прием в клинику в Мюнхенбухзее. Это была десятиминутная поездка на такси. Алистер никогда не брал машину из отеля, всегда на стоянке такси и никогда на одной и той же стоянке дважды подряд. И когда он вернулся в Берн после назначенной встречи, он велел машине высадить его где-нибудь еще, кроме входа в отель ”.


“Он не хотел, чтобы персонал знал, куда он направляется?”


“Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал”.


“Что насчет того, когда его не было в клинике?”


“Вот тут-то он и совершил свою ошибку”, - ответил Сергей Морозов. “Наш друг Алистер был немного предсказуем”.


“Как же так?”


“Из Вены в Берн есть только один рейс в день, двухчасовой SkyWork. Если рейс не задерживался, что случалось редко, Алистер всегда была в отеле самое позднее к четырем.”


“Оставив его с более чем за полтора часа до назначенной встречи”.


“Именно. И он всегда тратил их одинаково ”.


“Послеобеденный чай в холле”.


“За тем же столом, в то же время, в последнюю пятницу каждого месяца”.


За исключением декабря, сказал Сергей Морозов. Алистер провел каникулы со своей семьей в Великобритании и на Багамах. Он вернулся на службу через три дня после Нового года, а неделю спустя, в среду вечером, его вызвали в участок поздно ночью, чтобы принять срочную телеграмму "Только для глаз" с Воксхолл-Кросс. Что еще раз вернуло их к теме предателя Кирова и его убийства снежной ночью в Вене.


38


Верхняя Галилея, Израиль


Uпри обычных обстоятельствах его арестовали бы и допрашивали дни, недели, возможно, даже месяцы, пока не выжали бы из него все до последнего секрета, пока он не был бы слишком измотан, слишком обезумел от боли, чтобы дать вразумительный ответ даже на самый простой вопрос. Тогда его вполне могли избить в последний раз, прежде чем перевести в комнату без окон в подвале тюрьмы "Лефортово" со стенами из бетона и сливом в полу для удобства уборки. Там его заставили бы встать на колени, и крупнокалиберный пистолет был бы приставлен, по русскому обычаю, к его затылку. Был бы произведен один выстрел. Она вышла бы через его лицо, оставив его тело непригодным для надлежащего захоронения. Не то чтобы он получил бы ее. Его бы швырнули в безымянную яму в русской земле и поспешно похоронили. Никому, даже его матери, не сказали бы о местонахождении его могилы.


Но это были не обычные обстоятельства, продолжил Сергей Морозов. Таковы были обстоятельства Саши, и Саша обращался с предателем Кировым с необычайной осторожностью. Он посылал предателя Кирова с многочисленными поручениями без присмотра, прекрасно зная, что по некоторым из этих поручений тот встречался со своими израильскими кураторами, чего и добивался Саша. С этой целью он удостоверился, что материал, с которым ознакомился Киров, был достаточно качественным, чтобы у его израильских кураторов и их англо-американских партнеров не возникло подозрений. На жаргоне это было золото дурака . Это сияло, но не имело стратегической или оперативной ценности.


Наконец, Саша отправил предателя Кирова с поручением, которое привело к его решению дезертировать. Судя по всему, это было рутинное задание. Предателю Кирову было поручено вычистить почтовый ящик для просроченных писем в Монреале и вернуть содержимое в Московский центр. Почтовый ящик для просроченных писем на самом деле был квартирой, которой пользовалась гражданка Бразилии, женщина, постоянно проживающая в земле обетованной Соединенных Штатов. Но женщина вовсе не была бразильянкой. Она была русской нелегалкой, действовавшей под глубоким прикрытием в Вашингтоне.


“Что делаю?”


“Саша никогда не разглашала мне свое задание”.


“А если бы вы рискнули высказать предположение?”


“Я бы сказала, что русский нелегал обслуживал крота”.


“Потому что офицеры местной резидентуры находятся под постоянным наблюдением ФБР, что делает для них невозможным управление агентом высокого уровня”.


“Сложно, ” предположил Сергей Морозов, “ но не невозможно”.


“Саша когда-нибудь называл вам имя этого русского нелегала, действующего в Вашингтоне?”


“Саша? Не будь глупышкой.”


“Ее профессия для прикрытия?”


“Нет”.


Габриэль спросил, что было оставлено в квартире.


“Карта памяти”, - ответил Сергей Морозов. “Это было спрятано под кухонной раковиной. Я сама положила его туда ”.


“Что в нем содержалось?”


“Подделки”.


“Из-за чего?”


“Документы самой высокой степени секретности”.


“Американка?”


“Да”.


“ЦРУ?”


“АНБ также”, - сказал Сергей Морозов, кивая. “Саша проинструктировал меня оставить карту памяти незапертой, чтобы Киров увидел содержимое”.


“Откуда ты знала, что он посмотрит на них?”


“Ни один полевой сотрудник СВР никогда бы не перевез незашифрованную флешку через международные границы. Они всегда проверяют, чтобы убедиться.”


“Что, если бы он не вернулся в Москву?” - спросил Габриэль. “Что, если бы он пошел прямо в наши объятия?”


“Это было единственное поручение, где за ним наблюдали. Если бы он переметнулся на другую сторону, его бы отправили обратно в Москву в коробке ”.


Но в этом не было необходимости, продолжил Сергей Морозов, потому что предатель Киров вернулся в Москву самостоятельно. В этот момент он столкнулся с болезненной дилеммой. Документы, которые он видел, были слишком опасны, чтобы делиться ими со своими израильскими кураторами. Если Московский центр когда-нибудь узнает, что они сбились с пути, Киров немедленно попадет под подозрение. Следовательно, дезертирство было его единственным вариантом.


Остальная часть сашиного заговора развернулась точно так, как планировалось. Предатель Киров отправился в Будапешт, а затем в Вену, где Габриэль Аллон, шеф израильской разведки и непримиримый враг Российской Федерации, ждал на конспиративной квартире. Убийца тоже ждал, один из лучших в Московском Центре. Его смерть на Бруннерштрассе была единственной фальшивой нотой вечера. В остальном представление было идеальным. Предателю Кирову была дарована недостойная смерть, которую он полностью заслуживал. И враг Аллон вскоре приступит к расследованию, на каждом шагу направляемому скрытой рукой Саши, которое выявит Алистера Хьюза как "крота" Московского центра в британской разведке.


“Как ты узнала, что мы выбрали его мишенью?” - спросил Габриэль.


“Мы видели, как Эли Лавон и ваш друг Кристофер Келлер переехали в квартиру для наблюдения на Барихгассе. И наши наблюдатели видели, как ваши наблюдатели следили за Алистером по Вене. По приказу Саши мы тщательно проверили наши команды, чтобы свести к минимуму риск обнаружения ”.


“Но не в Берне”, - сказал Габриэль. “Ту команду мальчиков и девочек, которую вы послали в Швейцерхоф, было довольно трудно не заметить. Таким был и Дмитрий Соколов ”.


“Протеже Саши”.


“Я полагаю, Саша намеренно выбрала Дмитрия, чтобы не было путаницы”.


“Он действительно является довольно заметной фигурой в кругах женевских вечеринок”.


“Что было в конверте?”


“Ты мне скажи”.


Фотографии, сказал Габриэль, Алистера Хьюза, входящего в частную клинику Шлосс и выходящего из нее.


“Компромисс”.


“Я не думаю, что был шанс, что Алистер собирался покинуть Берн живым”.


“Вообще никаких. Но даже мы были удивлены, когда он выбежал из отеля сломя голову ”.


“Кто был за рулем машины?”


Сергей Морозов поколебался, затем сказал: “Я был”.


“А что, если бы Алистер не предоставил тебе такую легкую возможность убить его?”


“У нас был самолет”.


“Самолет?”


“Обратный рейс в Вену. Пока мы наблюдали за Алистером, мы выяснили, как пронести бомбу на борт. Аэропорт Берна - это не совсем Хитроу или Бен-Гурион.”


“Ты бы убил всех этих невинных людей, чтобы убить одного человека?”


“Когда готовишь омлет... ”


“Я сомневаюсь, что цивилизованный мир воспринял бы это таким образом”, - сказал Габриэль. “Особенно когда они услышали это непосредственно из уст старшего офицера КГБ”.


“Теперь мы называемся СВР, Аллон. И у нас была сделка ”.


“Действительно, мы это сделали. Ты должна была рассказать мне все в обмен на свою жизнь. К сожалению, ты не выполнила свою часть сделки.”


Сергей Морозов выдавил из себя улыбку. “Имя крота? Это то, чего ты хочешь?”


Габриэль улыбнулся в ответ.


“Вы действительно думаете, ” спросил Сергей Морозов, его тон был принижающим, - что великий Саша сказал бы мне такое? Лишь небольшая группа офицеров Московского центра знает личность крота ”.


“Что насчет женщины?” - спросил Габриэль. “Нелегал, который выдает себя за гражданку Бразилии?”


“Вы можете быть уверены, что она и крот никогда не встретятся лицом к лицу”.


Габриэль попросил адрес тайника в Монреале. Сергей Морозов ответил, что информация устарела. Саша закрыла его и настроила новую передачу.


“Где?”


Сергей Морозов молчал.


“Хотите, я попрошу техников воспроизвести ту часть вашего допроса, где вы признаетесь в убийстве главы Венского отделения МИ-6?”


Тайник, по словам Сергея Морозова, находился по адресу 6822, улица Сен-Дени.


“Квартира или дом?”


“Ни то, ни другое. Тайник - это Ford Explorer. Темно-серая. Нелегал оставляет карту памяти в бардачке, и один из курьеров Саши привозит ее обратно в Московский центр.”


“Старая школа”, - сказал Габриэль.


“Саша предпочитает старые способы новому”.


Габриэль улыбнулся. “У нас с Сашей есть кое-что общее”.


39


Верхняя Галилея, Израиль


Tоставалось уладить еще одно, последнее дело. Это был вопрос, которому Габриэль много часов назад позволил отойти на второй план. Ничего серьезного, сказал он себе, домашнее дело, немного пыли, которую нужно было смахнуть в кастрюлю, прежде чем Сергею Морозову будет позволено поспать несколько часов. Это была ложь, которую Габриэль сказал себе. Это была его внутренняя история прикрытия.


По правде говоря, он почти ни о чем другом не думал всю долгую ночь. Это был дар мастера ведения допроса, способность оставить один вопрос без ответа в запасе, пока исследуешь что-то другое. В процессе Габриэль раскопал гору ценных разведданных, не последним из которых было местонахождение тайника в Монреале, используемого русским нелегалом, действующим в Вашингтоне. Российский нелегал, чьей основной задачей было обслуживать долгосрочного агента по проникновению, действующего на вершине англо-американского разведывательного истеблишмента. Саша - единственное достояние. Дело всей жизни Саши. Начинание Саши. На профессиональном жаргоне - "крот".


Тайник сам по себе стоил затрат и риска похищения Сергея Морозова. Но кто была той легендарной фигурой, которая помогла Саше в создании "крота" в первую очередь? Габриэль задал этот вопрос снова, как запоздалую мысль, собираясь уходить.


“Я говорила тебе, Аллон, слухи никогда не касались этого”.


“Я услышал тебя в первый раз, Сергей. Но кто это был? Был ли это один человек или двое? Был ли он командой офицеров? Он был женщиной?” Затем, после долгой паузы: “Он вообще был русским?”


И на этот раз, возможно, потому, что он был слишком измотан, чтобы лгать, или, возможно, потому, что знал, что это было бы бессмысленно, Сергей Морозов ответил правдиво.


“Нет, Аллон, он не был русским. Русский в своих симпатиях, да. Русский в его историческом мировоззрении, конечно. Но он оставался англичанином до мозга костей, даже после того, как пришел к нам. Он ел английскую горчицу и джем, пил шотландское виски бочонками и неукоснительно следил за результатами матчей по крикету в Times ”.


Поскольку эти слова были произнесены по-немецки, двое охранников, стоявших за спиной Габриэля, никак не отреагировали. Не знал и Михаил, который сонно развалился справа от Сергея Морозова, выглядя так, как будто это он провел ночь на допросе. Габриэль тоже никак не отреагировал, кроме как замедлил темп, с которым он собирал свои записи.


“Саша рассказала тебе это?” - спросил он тихо, чтобы не разрушить чары.


“Не Саша”. Сергей Морозов энергично покачал головой. “Это было в одном из его файлов”.


“Какой файл?”


“Старая”.


“С тех времен, когда КГБ был известен как НКВД?”


“В конце концов, ты слушала”.


“За каждое слово”.


“Саша оставила это на его столе однажды вечером”.


“И вы посмотрели?”


“Это было против правил Саши, но, да, я видела, когда он побежал в главное здание, чтобы перекинуться парой слов с боссом”.


“Что бы случилось, если бы он увидел тебя?”


“Он бы решил, что я шпионка”.


“И пристрелила тебя”, - сказал Габриэль.


“Саша? Он бы застрелил меня сам ”.


“Почему ты пошла на риск?”


“Я не смогла устоять. Файлы, подобные этому, являются священными текстами нашего сервиса. Тора”, - добавил он в пользу Габриэля. “Даже такому мужчине, как я, мужчине, чья мать работала на Андропова, редко разрешают видеть такие документы”.


“И когда вы открыли файл? Что ты видела?”


“Имя”.


“Его имя?”


“Нет”, - ответил Сергей Морозов. “Его звали Отто. Это было кодовое имя оперативника НКВД. Досье касалось встречи, которую Отто провел в Риджентс-парке в Лондоне.”


“Когда?”


“В июне”, - сказал Сергей Морозов. “Июнь 1934 года”.


Отто, Риджентс-парк, июнь 1934 ... Это была, пожалуй, самая знаменитая и судьбоносная встреча в истории шпионажа.


“Вы видели настоящее досье?” - спросил Габриэль.


“Это было похоже на чтение оригинальной копии Десяти заповедей. Я едва могла видеть страницу, я была так ослеплена волнением ”.


“Были ли другие файлы?”


Да, сказал Сергей Морозов, было много других, в том числе несколько, написанных на кропотливом русском языке легендарным помощником Саши, человеком, который был русским в своих симпатиях, но англичанином до мозга костей. Одна из них касалась женщины, которую он знал в Бейруте, где он несколько лет проработал журналистом, начиная с 1956 года.


“Кто она была?”


“Тоже журналистка. Что более важно, она была убежденной коммунисткой”.


“Какова была природа их отношений?”


“Это было непрофессионально, если ты об этом спрашиваешь”.


“Она была его любовницей?”


“Одна из многих”, - сказал Сергей Морозов. “Но она была другой”.


“Как же так?”


“Там был ребенок”.


Быстрый темп вопросов Габриэля вывел Михаила из задумчивости.


“Как звали ту женщину?” - спросил Габриэль.


“В досье об этом не говорилось”.


“Национальность?”


“Нет”.


“Что насчет ребенка? Это был мальчик или девочка?”


“Пожалуйста, Аллон, с меня хватит на одну ночь. Дай мне немного поспать, а утром мы начнем все сначала”.


Но уже было утро, на самом деле позднее утро, и времени на сон не было. Габриэль сжал сильнее, и Сергей Морозов, пьяный от усталости, описал содержимое последнего файла, который он осмелился открыть той ночью перед возвращением великого Саши на дачу.


“Это была частная оценка, написанная англичанином в начале 1970-х, предсказывающая крах коммунизма”.


“Еретическая чушь”, - вмешался Габриэль.


“Ни один советский гражданин, даже мой отец, не осмелился бы написать подобное”.


“Англичанин был волен сказать то, чего не могли другие?”


“Не публично, но внутренне он мог высказывать свое мнение”.


“Зачем ему писать такой документ?”


“Он боялся, что если коммунизм рухнет, Советский Союз больше не будет служить маяком для тех на Западе, кто считал капитализм несправедливым”.


“Полезные идиоты”.


“По общему признанию, один из немногих случаев, когда товарищу Ленину следовало более тщательно подбирать слова”.


Англичанин, продолжал Сергей Морозов, определенно не считал себя полезным идиотом или даже предателем. Он считал себя в первую очередь офицером КГБ. И он боялся, что, если коммунизм потерпит крах в одной стране, где он был применен, немногие представители Запада из высших слоев их общества последуют его пути тайной преданности Москве, не оставляя КГБ иного выбора, кроме как полагаться на оплаченные и принудительные ресурсы. Но если КГБ хотел настоящего агента для проникновения в сердце западной разведки — крота, который зарылся во влиятельное положение и шпионил по соображениям совести, а не из—за денег, - ему пришлось бы создать такого агента из цельной материи.


В этом, по словам Сергея Морозова, и заключалась истинная суть усилий Саши — создать идеального шпиона с помощью величайшего предателя из всех. Вот почему Константину Кирову была назначена высшая мера наказания в Вене. И именно поэтому Алистер Хьюз, чьим единственным преступлением было психическое заболевание, был убит на Банхофплатц в Берне.


Там был ребенок. . .


Да, подумал Габриэль, это все объяснило бы.


40


Вормвуд Коттедж, Дартмур


WКоттедж ормвуд стоял на возвышенности в вересковой пустоши и был построен из девонского камня, потемневшего от времени. За ним, через разрушенный внутренний двор, был переделанный сарай с офисами и жилыми помещениями для персонала. Когда заведение пустовало, за ним одиноко присматривал один-единственный смотритель по имени Пэриш. Но когда присутствовали гости — в лексиконе коттеджа их называли “компанией” — персонал мог насчитывать до десяти человек, включая охрану. Многое зависело от характера гостя и мужчин, от которых он прятался. “Дружелюбному” можно было бы предоставить управлять этим местом. Если бы не мужчина, у которого много врагов, за которым охотятся, Вормвуд Коттедж можно было бы превратить в самую надежную конспиративную квартиру МИ-6 во всей Британии.


Мужчина, который появился в коттедже рано на следующий день, относился ко второй категории, хотя Пэриш получил предупреждение о его предстоящем прибытии всего за несколько минут. Это пришло не по обычным каналам на Воксхолл-Кросс, а от Найджела Уиткомба, маленького личного помощника шефа и главного фактотума. У Уиткомба в пять лет прорезались зубы, грех, за который Пэриш, который был старой закалки, не даровал ему отпущения.


“И как долго он пробудет у нас на этот раз?” Сухо спросил Пэриш.


“Предстоит определить”, - ответил Уиткомб по зашифрованной линии.


“Сколько человек в его группе?”


“Он будет один”.


“Телохранители?”


“Нет”.


“А что нам делать, если он захочет совершить один из своих форсированных маршей через пустоши? Ты же знаешь, он действительно любит гулять. В прошлый раз, когда он был здесь, он прошел половину пути до Пензанса, никому не сказав.”


“Оставь пистолет с резиновыми сапогами. Он может сам о себе позаботиться ”.


“И у него будут гости?”


“Только один”.


“Имя?”


“Третья буква алфавита”.


“Во сколько мне следует его ожидать?”


“Неясно”.


“А наша компания?”


“Посмотри в свое окно”.


Пэриш сделал, как ему сказали, и мельком увидел фургон без опознавательных знаков, трясущийся по изрытой колеями дороге. Машина остановилась на посыпанном гравием переднем дворе коттеджа, и из задней части вышла одинокая фигура. Рост пять футов ничего, ярко-зеленые глаза, короткие темные волосы, седина на висках. Последний раз Пэриш видел его в ту ночь, когда уважаемая газета Telegraph сообщила, что он мертв. На самом деле, Пэриш была той, кто принес ему распечатку статьи с веб-сайта Telegraph. Компании не разрешалось пользоваться телефонами или компьютерами. Правила коттеджа.


“Пэриш!” - позвал зеленоглазый мужчина с удивительной жизнерадостностью. “Я надеялась, что ты будешь здесь”.


“Здесь, на пустоши, все меняется медленно”.


“И слава небесам за это”. Он отдал свой мобильный, не дожидаясь просьбы Пэриша. “Ты хорошо позаботишься об этом, не так ли? Я бы не хотела, чтобы это попало кому-нибудь в руки ”.


С этими словами зеленоглазый мужчина неожиданно улыбнулся и вошел в коттедж, как будто возвращался домой после долгого отсутствия. Когда Пэриш увидел его в следующий раз, он направлялся в вересковую пустошь, с воротником своего пальто Barbour на ушах и тяжестью мира на плечах. Что это было на этот раз? Учитывая его послужной список, это могло быть почти что угодно. Что-то в его мрачном выражении лица подсказало Пэришу, что Вормвуд Коттедж снова станет местом проведения великого мероприятия. И хотя Пэриш этого не знал, он был целиком и абсолютно прав.


Hона пошла по тропинке, обсаженной живой изгородью, к деревушке Постбридж, скоплению фермерских построек на пересечении двух дорог. Там он направился на запад, навстречу слабому теплу солнца, которое уже зависло прямо над пустым горизонтом. Он задавался вопросом, только наполовину в шутку, следует ли он тем курсом, который наметила для него Саша. Или это была легендарная сообщница Саши? Англичанин, который неукоснительно следил за результатами матчей по крикету в Times, даже после того, как совершил последний акт предательства. Англичанин, который помог Саше подготовить, а затем внедрить "крота" в сердце западной разведки, агента, мотивированного личной преданностью ему. Англичанин какое-то время жил в старом Бейруте, в том самом Бейруте, где можно было услышать французский, прогуливаясь по набережной Корниш. Он знал там молодую женщину, там был ребенок. Найди женщину, подумал Габриэль, и он вполне может найти ребенка.


Но как? У женщины не было ни имени, ни страны — по крайней мере, в файлах, которые Сергей Морозов видел той ночью на частной даче Саши, — но, несомненно, кто-то должен был знать об этой связи. Возможно, кто-то, связанный с бейрутским отделением МИ-6, которое в то время было важным пунктом прослушивания на Ближнем Востоке. Кто-то, кто был знаком с англичанином. Та, чья карьера пострадала в результате предательства англичанина. Кто-то, чей сын был теперь генеральным директором МИ-6 и мог получить доступ к старым файлам, не поднимая пыли. Это было возможно—возможно, предостерег себя Габриэль — наконец-то он был на шаг впереди великой Саши.


У Двух мостов Габриэль повернул на север. Некоторое время он шел по дороге, затем перекинул ногу через каменный забор и зашагал через вересковую пустошь вверх по склону тора. Вдалеке он мог видеть одинокую машину, лимузин, мчащийся по бесплодному ландшафту. Он спустился по противоположному склону и в сгущающихся сумерках нашел углубление в земле, которое привело его к двери Вормвуд-Коттеджа. Защелка поддалась его прикосновению. Внутри он обнаружил мисс Ковентри, кухарку и экономку, хлопотавшую над несколькими булькающими кастрюлями на плите в фартуке вокруг ее широкой талии.


Грэм Сеймур слушал новости по старому радиоприемнику из бакелита в гостиной. Войдя, Габриэль увеличил громкость почти на полную. Затем он рассказал Сеймуру о стремлении Саши на всю жизнь. Саша, объяснил он, работала не одна. Ему помогал англичанин. Там была женщина, и эта женщина родила ребенка. Дитя измены. Ребенок Кима Филби. . .


41


Вормвуд Коттедж, Дартмур


Hона родилась в первый день 1912 года в провинции Пенджаб Британской Индии. Его полное имя было Гарольд Адриан Рассел Филби, но его отец — вспыльчивый дипломат, исследователь, востоковед и принявший ислам Сент-Джон Филби — назвал его Кимом в честь Кимболла О'Хара, героя романа Редьярда Киплинга об англо-русском соперничестве и интригах, действие которого разворачивается на субконтиненте. Вымышленный персонаж Киплинга и молодой Ким Филби имели нечто большее, чем просто прозвище. Филби тоже мог замаскироваться под индейца.


Он вернулся в Англию в возрасте двенадцати лет, чтобы посещать престижную Вестминстерскую школу, а осенью 1929 года, накануне Великой депрессии, поступил в Тринити-колледж в Кембридже. Там, как и многие привилегированные молодые англичане его поколения, он быстро попал под влияние коммунизма. Он получил высшую степень второго разряда по экономике и премию Тринити-колледжа в размере четырнадцати фунтов. Он использовал деньги, чтобы купить экземпляр собрания сочинений Карла Маркса.


Перед отъездом из Кембриджа в 1933 году он признался Морису Доббу, экономисту-марксисту и лидеру кембриджской коммунистической ячейки, что хотел посвятить свою жизнь партии. Добб послал его встретиться с агентом Коминтерна в Париже, который был известен под именем Гибарти, и Гибарти ввел его в контакт с коммунистическим подпольем в Вене, которая осенью 1933 года была городом в осаде. Филби принимал участие в кровавых уличных столкновениях между австрийскими левыми и фашистским режимом канцлера Энгельберта Дольфуса. Он также влюбился в Элис “Литци” Кольман, молодую разведенную еврейку и убежденную коммунистку, имеющую связи с советской разведкой. Филби женился на ней в Венской ратуше в феврале 1934 года и увез ее обратно в Лондон, следующую остановку на своем пути к предательству.


Ибо именно в Лондоне, теплым июньским днем, на скамейке в Риджентс-парке Ким Филби познакомился с очаровательным кудрявым ученым из Восточной Европы, который называл себя Отто. Его настоящее имя было Арнольд Дойч, и он был искателем талантов и вербовщиком, работавшим в Великобритании от имени НКВД. Со временем Филби рассказал бы Отто о двух друзьях-единомышленниках из Кембриджа, Гае Берджессе и Дональде Маклине; а Берджесс позже назвал бы Отто имя известного историка искусства Энтони Бланта. Джон Кэрнкросс, блестящий математик, был бы пятым. Филби, Берджесс, Маклин, Блант, Кэрнкросс: Кембриджская пятерка. Чтобы лучше защитить их происхождение, Московский центр назвал их "Великолепной пятеркой".


По предложению Отто Филби публично принял политику сторонника нацизма и продолжил карьеру в журналистике, сначала в Лондоне, затем в Испании, где в 1936 году разразилась гражданская война, натравившая националистов Франко на склоняющихся к Москве республиканцев. Филби освещал войну со стороны националистов, отправляя продуманные депеши в несколько лондонских газет, включая Times, одновременно собирая ценную разведданную о поле боя для своих хозяев в Москве. В канун Нового 1937 года, во время кровавой битвы за Теруэль, снаряд упал рядом с автомобилем, в котором Филби ел шоколад и пил бренди. Трое других пассажиров были убиты мгновенно, но Филби получил лишь легкое ранение в голову. Франко лично наградил Филби Красным крестом военных заслуг за его поддержку дела националистов. Несмотря на свою ненависть к фашизму, Филби всегда хранил медаль.


Его брак с Литци Кольманн не пережил его внешнего обращения в политику правого толка. Пара рассталась, но не развелась, и Литци переехала в Париж. Филби устроился на штатную работу в "Times" и в 1940 году был одним из горстки журналистов, отобранных для сопровождения злополучного британского экспедиционного корпуса во Францию. Возвращаясь в Лондон после краха Франции, он делил купе поезда с Эстер Харриет Марсден-Смедли, ветераном военного корреспондентства из Sunday Express, у которой было много друзей и связей в британских секретных службах. Эти двое долго говорили о будущем Филби. Когда Британия столкнулась с перспективой немецкого вторжения, Филби считал, что у него не было выбора, кроме как поступить на службу. “Вы способны на гораздо большее, чтобы победить Гитлера”, - сказал Марсден-Смедли. “Мы что-нибудь придумаем”.


Прошло совсем немного времени — фактически, несколько дней, — прежде чем позвонила МИ-6. Филби дважды допрашивали, и МИ-5 негласно навела справки о его прошлом. Служба безопасности поставила штамп на досье Филби “Против ничего не зарегистрировано”, несмотря на тот факт, что он был бесстыдным коммунистом в Кембридже и шесть лет работал шпионом на Москву. Он был внутри.


Новая карьера Филби началась неблагоприятно. В течение двух недель он сидел в маленькой пустой комнате в штаб-квартире МИ-6 на Бродвее, 54 и вообще ничего не делал, за исключением пьяных обедов с Гаем Берджессом, его коллегой-кембриджским шпионом. Но к лету 1941 года Филби был главой важнейшего иберийского отдела секции V, департамента контрразведки МИ-6. Находясь в безопасности за письменным столом, он ловко атаковал крупную разведывательную сеть Германии в нейтральной Испании и Португалии. Он также крал все секреты, до которых мог дотянуться, и передавал их в набитых портфелях своим контролерам в советском посольстве в Лондоне. Другие члены кембриджской шпионской сети — Берджесс, Маклин, Блант и Кэрнкросс, все занимавшие влиятельные посты в военное время, — сделали то же самое.


Но звезда Филби сияла ярче. Штаб-квартира секции V находилась не на Бродвее, а в большом викторианском доме под названием Гленалмонд, в деревне Сент. Олбаны. Филби жил в коттедже неподалеку с Эйлин Ферс, бывшим магазинным детективом из Marks & Spencer, которая страдала от тяжелых приступов депрессии. Она быстро родила ему троих детей между 1941 и 1944 годами. Доверенные коллеги из секции V, которые собирались каждое воскресенье в коттедже Филби, были бы шокированы, узнав, что эта пара на самом деле не была мужем и женой. Для Филби о браке с Эйлин не могло быть и речи; он все еще был женат на Литци Кольманн. Даже в личной жизни он был склонен к обману.


К концу войны всем в МИ-6 стало очевидно, что Филби предназначен для величия. Но в его во всех остальных отношениях впечатляющем резюме была одна зияющая дыра: он сражался на войне, сидя за письменным столом, ни разу не рискнув участвовать в боевых действиях. Шеф МИ-6 Стюарт Мензис попытался исправить этот недостаток, назначив Филби главой резидентуры в Стамбуле. Перед отъездом в Турцию он привел в порядок свои домашние дела, тихо разведясь с Литзи и женившись на Эйлин. Они поженились 25 сентября 1946 года на гражданской церемонии в Челси, на которой присутствовала горстка близких друзей. Психически неуравновешенная невеста была на седьмом месяце беременности четвертым ребенком.


В Турции Филби поселил свою семью на вилле на Босфоре и начал вербовать сети антикоммунистических эмигрантов, которых можно было внедрить в Советский Союз. Затем он передал свои собственные сети Московскому центру, используя своего старого друга Гая Берджесса в качестве посредника. Тем временем семейная ситуация Филби ухудшилась. Эйлин убедилась, что у ее мужа роман со своей секретаршей. Обезумев, она сделала себе инъекцию собственной мочи и сильно заболела. Филби отправил ее на лечение в частную клинику в Швейцарии.


Его хаотичная домашняя жизнь никак не повлияла на его стремительный взлет в МИ-6, и осенью 1949 года Филби отправили в Вашингтон в качестве главы резидентуры. В быстро расширяющемся разведывательном сообществе Америки Филби уважали и восхищались его интеллектом и смертоносным обаянием. Его ближайшим доверенным лицом был Джеймс Хесус Энглтон, легендарный шеф контрразведки ЦРУ, с которым он подружился в Лондоне во время войны. Эти двое регулярно обедали в ресторане Harvey's на Коннектикут-авеню, поглощая огромное количество алкоголя и обмениваясь секретами, которые Филби незамедлительно передавал в Москву. Его просторный дом на Небраска-авеню был популярным местом отдыха для американских шпионов, таких как Аллен Даллес, Фрэнк Виснер и Уолтер Беделл Смит. Вечеринки Филби были легендарны своим алкогольным разгулом, ситуация, которая только ухудшилась, когда Гая Берджесса, эффектного пьяницу, перевели в британское посольство в Вашингтоне и поселили в подвале Филби.


Звездный поворот Филби в Вашингтоне, однако, был близок к завершению. "Венона" была кодовым названием одной из самых засекреченных американских программ времен холодной войны. Без ведома Москвы американские криптоаналитики взломали предположительно нерушимый советский код и медленно расшифровывали тысячи телеграмм, перехваченных в период с 1940 по 1948 год. Телеграммы выявили присутствие около двухсот советских шпионов внутри правительства США. Они также раскрыли существование сети влиятельных шпионов в Британии. У одной было кодовое имя Гомер. Другой был известен как Стэнли. Филби знал то, чего не знали американские дешифровальщики. Гомером был Дональд Маклин. Стэнли - кодовое имя шпиона, который в настоящее время служил главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне. Стэнли был самим Филби.


В апреле 1951 года команда Venona, несомненно, связала Гомера с Дональдом Маклином. Филби знал, что это был только вопрос времени, когда они раскроют настоящую личность агента, известного как Стэнли. Когда петля затягивалась, он отправил Гая Берджесса в Лондон, чтобы тот дал Маклину указание бежать в Советский Союз. Несмотря на предупреждения Филби об обратном, Берджесс тоже бежал с помощью базирующегося в Лондоне офицера советской разведки по имени Юрий Модин. Когда весть об их дезертирстве достигла Вашингтона, Филби отреагировал внешне спокойно, хотя в глубине души он был в ужасе , что его прошлое вот-вот настигнет его. В тот вечер он похоронил свою миниатюрную камеру и пленку советского производства в неглубокой могиле в сельской местности штата Мэриленд. Затем он вернулся домой, чтобы ожидать неизбежного вызова из Лондона.


Оно пришло несколько дней спустя, написанная от руки записка, за которой последовала телеграмма, приглашавшая Филби вернуться в Лондон, чтобы обсудить исчезновение двух его друзей из Кембриджа. Его первый допрос состоялся в Леконфилд-Хаусе, штаб-квартире МИ-5. За этим последовало бы еще много других. Ни в одном из них Филби не признался, что был тем, кто предупредил Маклина о его предстоящем аресте, или что был “Третьим человеком” в кембриджской шпионской сети, хотя МИ-5 явно верила, что он виновен. МИ-6 не была убеждена. Но под давлением американцев у шефа МИ-6 Мензиса не было выбора , кроме как расстаться со своей ярчайшей звездой. Несмотря на щедрое выходное пособие, финансовое положение Филби быстро ухудшилось. Он устроился на работу в небольшую импортно-экспортную фирму, а Эйлин пошла работать на кухню в доме на Итон-сквер. Их брак стал настолько натянутым, что Филби часто спал в палатке в саду.


Постепенно, однако, облако подозрений начало рассеиваться, и после дружеского заключительного интервью в октябре 1955 года МИ-6 сняла с Кима Филби обвинения в том, что он советский шпион. МИ-5 отреагировала с яростью, как и Дж. Эдгар Гувер, яростный антикоммунист-директор ФБР, который подготовил сенсационную статью в нью-йоркских воскресных новостях, обвинив Филби в том, что он был Третьим человеком. Последовал публичный скандал. В парламенте посыпались обвинения; репортеры повсюду следовали за Филби. Именно министр иностранных дел Гарольд Макмиллан положил этому конец. 7 ноября 1955 года он выступил в парламенте и заявил: “У меня нет оснований делать вывод, что мистер Филби когда-либо предавал интересы своей страны”. На следующий день Филби сам созвал пресс-конференцию в гостиной квартиры своей матери на Дрейкотт-Гарденс и, демонстрируя ошеломляющее очарование и обман, также заявил о своей невиновности. Буря миновала. Формально Ким Филби был вне подозрений.


Что означало, что он был свободен возобновить свою карьеру. Официальное возвращение к исполнению обязанностей было еще невозможно, но Николас Эллиот, ближайший друг Филби в МИ-6, организовал его отправку в Бейрут в качестве внештатного корреспондента для "Observer" и "The Economist", должность, которая позволила бы ему немного шпионить на стороне. Не обремененный пятью детьми и больной женой, которых он счастливо оставил в унылом лондонском пригороде Кроуборо, Ким Филби прибыл в Ближневосточный Париж 6 сентября 1956 года и направился в бар отеля St. Georges. На следующий день он встретился с офицером из бейрутского отделения МИ-6. Офицера звали Артур Сеймур.


42


Вормвуд Коттедж, Дартмур


“Yты знала его?”


“Ким Филби?” - спросил Грэм Сеймур. “Я не уверена, что кто-то действительно это сделал. Но мы были знакомы. Он дал мне мой первый напиток. Мой отец чуть не убил меня. Он тоже.”


“Твой отец не одобрял алкоголь?”


“Конечно, нет. Но он ненавидел Ким ”.


Они сидели за маленьким столом в углу кухни, рядом с окном в свинцовой раме, выходящим на вересковую пустошь. За окном было темно от ночи и хлестало дождем. Между ними лежали остатки чисто английского ужина мисс Ковентри. По просьбе Сеймура она ушла пораньше, предоставив двум руководителям шпионов самим прибираться. Они были одни в коттедже. Не совсем одна, подумал Габриэль. Филби был с ними.


“Что он дал тебе выпить?”


“Розовый джин”, - сказал Сеймур с легкой улыбкой, - в баре “Нормандии". Он использовал это как свой кабинет. Он обычно приходил туда около полудня, чтобы прочитать свой пост и пропустить стаканчик-другой от похмелья. Именно там русские восстановили контакт. Офицер КГБ по фамилии Петухов подошел и вручил Филби визитку. Они встретились на следующий день в квартире Филби и установили свои традиционные отношения. Если бы у Филби было что-то, чем он хотел поделиться с Москвой, он бы стоял на балконе своей квартиры в среду вечером с газетой в руке. Он и Петухов обычно встречались в уединенном ресторане в армянском квартале под названием Вреж.”


“Если я правильно помню, у него была другая жена. Третья жена”, - добавил Габриэль. “Американка, для разнообразия”.


“Ее звали Элеонор Брюер. Филби украл ее у Сэма Поупа Брюера, корреспондента New York Times. Она пила почти столько же, сколько Филби. Они поженились вскоре после того, как Эйлин была найдена мертвой в доме в Кроуборо. Филби был вне себя от радости, когда получил эту новость. Мой отец так и не простил его.”


“Ваш отец работал с Филби?”


“Мой отец отказался иметь с ним что-либо общее”, - сказал Сеймур, качая головой. “Он знал Кима во время войны и никогда не поддавался знаменитому обаянию Филби. Он также не был убежден в невиновности Филби в романе с третьим мужчиной. На самом деле, совсем наоборот. Он считал Филби виновным как в грехе, и он был в ярости, когда узнал, что Филби получил аванс за службу и отправлен в Бейрут. Он был не один. В Лондоне было несколько старших офицеров, которые придерживались схожего мнения. Они убедили моего отца присматривать за ним ”.


“Неужели он?”


“В меру своих возможностей. Он был так же потрясен, как и все остальные, когда Филби исчез ”.


“Это был 1963 год”, - сказал Габриэль.


“Январь”, - уточнил Сеймур.


“Напомни мне об обстоятельствах. Тициана и Караваджо я могу рисовать во сне”, - сказал Габриэль. “Но Ким Филби скорее выходит за рамки моей компетенции”.


Сеймур осторожно наполнил свой бокал кларетом. “Не валяй со мной дурака. Твои налитые кровью глаза говорят мне, что ты задел Филби за живое во время полета из Тель-Авива. Ты не хуже меня знаешь, что произошло.”


“Джордж Блейк был арестован за шпионаж в пользу Советов”.


“И незамедлительно приговорена к сорока двум годам тюремного заключения”.


“Затем был русский перебежчик, который рассказал британской разведке о так называемом Кольце из пяти агентов, которые встречались, когда были студентами”.


“Имя перебежчика, - сказал Сеймур, - было Анатолий Голицын”.


“И давайте не будем забывать старого друга Филби из Кембриджа”, - сказал Габриэль. “Та, которая внезапно вспомнила, что он пытался завербовать ее в качестве советской шпионки в тридцатых”.


“Кто вообще мог забыть Флору Соломон?”


“Филби начал опасно выходить из-под контроля. На вечеринках в Бейруте не было ничего необычного в том, чтобы найти его без сознания на полу в квартире хозяина. Его падение не осталось незамеченным Московским центром. КГБ также не было в курсе растущей угрозы против него. Юрий Модин, руководитель "Кембриджской пятерки", отправился в Бейрут, чтобы предупредить Филби, что он будет арестован, если когда-либо вернется в Великобританию. Как оказалось, вместо этого к Филби пришли неприятности в виде его ближайшего друга Николаса Эллиота.”


Сеймур подхватил нить истории. “Они встретились в квартире в христианском квартале, в четыре часа дня двенадцатого января. Комната была полностью прослушиваемой. Мой отец сидел за магнитофонами в соседней комнате. Филби прибыл в тюрбане из бинтов и с двумя подбитыми глазами. Он пару раз падал по пьяни в канун Нового года, и ему повезло, что он остался жив. Эллиот по глупости открыл окна, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха, а заодно и уличный шум. Большая часть разговора неразборчива.”


“Вы слышали запись?”


Сеймур медленно кивнул. “Я воспользовалась привилегией своего офиса, чтобы прослушать записи вскоре после того, как стала шефом. Филби все отрицал. Но когда он вернулся в квартиру на следующий день днем, он предложил частичное признание в обмен на предоставление неприкосновенности. Эллиот и Филби встречались еще несколько раз, в том числе однажды за ужином в Chez Temporel, одном из самых дорогих ресторанов Бейрута. Затем Эллиотт покинул Бейрут, не позаботившись о безопасности Филби. Филби совершил побег ночью двадцать третьего января с помощью Петухова, своего связного в КГБ. Через несколько дней он был в Москве”.


“Какова была реакция твоего отца?”


“Возмущение, конечно, в основном направлено на Николаса Эллиота. Он думал, что Эллиот допустил ошибку, не посадив Филби под замок. Позже он пришел к выводу, что это не было ошибкой, что Эллиот и его друзья в Лондоне действительно хотели, чтобы Филби сбежал ”.


“Таким образом, избегая еще одного публичного зрелища”.


Сеймур резко сменил тему. “Много знаешь о времени, проведенном Филби в Москве?”


“Русские поселили его в комфортабельной квартире в районе Патриаршего пруда в городе. Он читал старые выпуски Times, которые ему присылали по почте, слушал новости по всемирной службе Би-би-си и пил много Johnnie Walker Red Label, почти всегда до потери сознания. Бывшая Элеонор Брюстер некоторое время жила с ним, но брак распался, когда она узнала, что у него роман с женой Дональда Маклина. Позже Филби взял четвертую жену, русскую по имени Руфина, и в целом был довольно несчастен”.


“А его отношения с КГБ?”


“Какое-то время они держали его на расстоянии вытянутой руки. Они подумали, что он слишком легко сбежал из Бейрута, и были убеждены, что он может быть тройным агентом. Постепенно они начали давать ему небольшие проекты, чтобы он был занят, в том числе помогал обучать новобранцев в Краснознаменном институте КГБ ”. Габриэль сделал паузу, затем добавил: “И именно здесь Саша вошла в кадр”.


“Да”, - сказал Сеймур, “призрачная Саша”.


“Когда-нибудь слышала это имя?”


“Нет. И на то были веские причины”, - добавил Сеймур. “Саша существует только в воображении Сергея Морозова. Он рассказал тебе историю о предательстве и лжи, и ты купилась на крючок, леску и грузило.”


“Зачем ему лгать?”


“Чтобы помешать тебе убить его, конечно”.


“Я никогда не угрожала убить его. Я всего лишь пригрозила передать его сирийской оппозиции”.


“Это, - сказал Сеймур, - различие без различия”.


“А женщина?” - спросил Габриэль. “С коммунистом Филби встречался в Бейруте? Женщина, которая родила ему ребенка? Ее тоже выдумал Сергей Морозов?”


Сеймур изобразил задумчивость. “И что мне сказать премьер-министру и уважаемым членам Объединенного комитета по разведке? Должен ли я сказать им, что Ким Филби восстал из могилы, чтобы устроить последний скандал? Что он превратил своего незаконнорожденного ребенка в российского агента?”


“В данный момент, ” ответил Габриэль, “ ты вообще ничего им не говоришь”.


“Не волнуйся, я не буду”.


Между ними повисло молчание. Был только дождь, барабанящий в окно.


“Но что, если бы я смог найти ее?” - спросил наконец Габриэль. “Тогда бы ты в это поверил?”


“Любовница Филби из Бейрута? Ты предполагаешь, что была только одна. Ким Филби был самым вероломным человеком в истории. Поверь мне, я знаю ”.


“Твой отец тоже это знал”, - тихо сказал Габриэль.


“Мой отец мертв уже почти двадцать лет. Мы не можем спросить его об этом”.


“Может быть, мы сможем”.


“Как?”


“Старые шпионы никогда не умирают, Грэм. У них есть вечная жизнь”.


“Где?”


Габриэль улыбнулся. “В их файлах”.


43


Слау, Беркшир


Fили разведывательная служба, управление файлами - это смертельно серьезный бизнес. Доступ к информации должен быть ограничен теми, кому действительно необходимо ее увидеть, и необходимо вести тщательный журнал учета тех, кто читал конкретный файл и когда они его читали. В МИ-6 это работа Центральной регистратуры. Текущие файлы хранятся в пределах легкой досягаемости на Воксхолл-Кросс, но основная часть институциональной памяти МИ-6 хранится на складе в Слау, недалеко от аэропорта Хитроу. Склад круглосуточно охраняется и контролируется камерами, но поздно дождливым вечером вторника дежурил только один регистратор по имени Робинсон. Робинсон, как и Пэриш, сторож в Вормвуд Коттедж, был старой закалки. У него было вытянутое лицо и тонкие усы, а в волосах красовался крем с бриллиантами, который портил воздух в вестибюле. Он холодно посмотрел на Найджела Уиткомба и его письменный запрос.


“Все из них?” - спросил он наконец.


Уиткомб в ответ лишь благожелательно улыбнулся. У него был ум профессионального преступника и лицо сельского священника. Это было опасное сочетание.


“Весь результат работы одного офицера за семилетний период? Это беспрецедентно ”.


“Посмотрите на имя офицера”. Уиткомб постучал по нему кончиком указательного пальца на случай, если Робинсон, слепой как летучая мышь, этого не заметил.


сеймур, Артур . . .


“Да, я видел это, но это невозможно сделать. Только без встречной подписи главы Регистратуры.”


“Прерогатива шефа. Вождь тоже принадлежит ей по праву рождения.”


“Тогда, возможно, шеф должен быть тем, кто обращается с просьбой”.


На этот раз улыбка Уиткомба была не такой доброжелательной. “Он тот единственный, Робинсон. Думай обо мне как о его личном эмиссаре ”.


Робинсон, прищурившись, разглядывал имя в карточке. “Одна из великих, Артур. Профессионал есть профессионал. Я знала его, ты знаешь. О, мы не были друзьями, заметьте. Я не относилась к категории Артура. Но мы были знакомы.”


Уиткомб не был удивлен. Старая окаменелость, вероятно, тоже знала Филби. Во время войны Центральная регистратура находилась в Сент. Олбанс, по соседству с отделением Филби V. Главным регистратором был выпивоха мирового класса по имени Уильям Вудфилд. Филби обычно подливал ему розового джина в "Короле Гарри", чтобы он мог бесплатно получить свои файлы. Ночью он переписывал содержимое вручную за кухонным столом, чтобы передать своему советскому контролеру.


Филби. . .


Уиткомб почувствовал, как его лицо вспыхнуло от гнева при одной мысли об этом вероломном ублюдке. Или, может быть, это был крем для волос Робинсона. От этого запаха у него кружилась голова.


Робинсон посмотрел на настенные часы, которые показывали 10:53. “Это займет некоторое время”.


“Как долго?”


“Два дня, может быть, три”.


“Извини, старина, но они нужны мне сегодня вечером”.


“Ты не можешь быть серьезным! Они разбросаны по всему зданию. Я должен найти соответствующие перекрестные ссылки. В противном случае, я могу что-то упустить ”.


“Не делай этого”, - предостерег Уиткомб. “Шеф специально запросил все файлы своего отца за тот период. Все значит все”.


“Было бы полезно, если бы вы дали мне название конкретной операции или цели”.


Это действительно было бы так, подумал Уиткомб. На самом деле, все, что ему нужно было сделать, это добавить Филби, Х.А.Р. в чек, и Робинсон смог бы найти соответствующие файлы в считанные минуты. Но шеф полиции хотел, чтобы обыск был как можно более широким и звучал безобидно, чтобы слухи об этом не дошли до той пары ушей на Воксхолл-Кросс.


“Может быть, я смогу чем-то помочь”, - предположил Уиткомб.


“Даже не думай об этом”, - отругал Робинсон. “Дальше по коридору есть комната для персонала. Ты можешь подождать там ”.


С этими словами он зашаркал с чеком в руке в тень огромного склада. Наблюдая за ним, Уиткомб пал духом. Это место напомнило ему магазин IKEA на Уэмбли, где он наспех обставлял свою квартиру. Он прошел по коридору в комнату для персонала и приготовил себе чашку Дарджилинга. Это было ужасно. Хуже, чем ужасно, думал Уиткомб, устраиваясь на долгую ночь. На вкус это было ни на что не похоже.


Sсмена в пристройке была в шесть. Утренним регистратором была секира боя по имени миссис Эпплуайт, которая была невосприимчива к чарам Уиткомба, какими бы они ни были, и бесстрашна перед лицом его скрытых угроз. Как следствие, он почувствовал облегчение, когда Робинсон просунул голову в комнату для персонала в половине пятого и объявил, что заказ выполнен.


Файлы содержались в восьми коробках, каждая из которых была помечена обычным предупреждением о раскрытии и надлежащем обращении, которое запрещало их вынос из учреждения. Уиткомб немедленно нарушил это конкретное правило, загрузив файлы в заднюю часть хэтчбека Ford. Робинсон, как и следовало ожидать, пришла в ужас и пригрозила разбудить заведующую регистратурой, но и здесь Уиткомб одержал верх. Он утверждал, что файлы, о которых идет речь, имеют нулевую ценность для национальной безопасности. Более того, они были для личного пользования шефа. И шеф, добавил он высокомерным тоном, не мог ожидать, что он прочтет их на продуваемом сквозняками складе в Слау. Неважно, что шеф скрывался в коттедже на окраине Дартмура. Это не было делом Робинсона.


У Уиткомба была репутация, вполне заслуженная, водителя со свинцовыми ногами. Он был в Андовере в половине шестого и пересек меловое плато Крэнборн-Чейз еще до восхода солнца. Он зашел выпить кофе и съесть сэндвич с беконом в Esso в Спаркфорде, пережил библейский ливень в Тонтоне и к восьми уже мчался по подъездной дорожке к Вормвуд-Коттеджу. Из окна своего кабинета Пэриш наблюдал, как он разгружал коробки, которым помогал не кто иной, как сам “С” и печально известный шеф израильской секретной разведывательной службы, который, казалось, боролся с ноющей болью в пояснице. Великое начинание началось. В этом Пэриш был уверен.


44


Вормвуд Коттедж, Дартмур


Tвместе взятые, файлы представляли собой секретное турне по Ближнему Востоку с 1956 по 1963 год, время, когда Британия угасала, Америка поднималась, русские вторгались, молодое государство Израиль напрягало свои новообретенные мускулы, а арабы заигрывали со всеми несостоявшимися измами — панарабизмом, арабским национализмом, арабским социализмом — что в конечном итоге привело к подъему исламизма и джихадизма и беспорядку настоящего.


Артуру Сеймуру, как главному шпиону МИ-6 в регионе, было отведено место в первом ряду для всего этого. Официально он был прикреплен к бейрутскому вокзалу, но на практике это было всего лишь место, где он повесил свою шляпу. Его резюме касалось региона, а его хозяева были в Лондоне. Он был почти в постоянном движении, завтракал в Бейруте, ужинал в Дамаске, на следующее утро в Багдаде. Египетский Нассер часто принимал его, как и Дом Саудов. Ему даже были рады в Тель-Авиве, хотя в Офисе считали его, с некоторым основанием, несимпатичным к затруднительному положению Израиля . Неприязнь Сеймура к еврейскому государству была личной. Он был в отеле "Кинг Дэвид" 22 июля 1946 года, когда в результате взрыва бомбы, заложенной экстремистской группировкой "Иргун", погиб девяносто один человек, включая двадцать восемь британских подданных.


Учитывая требования задания Сеймура, Ким Филби был чем-то вроде хобби. Его отчеты в Лондон были в лучшем случае нерегулярными. Он отправил их непосредственно Дику Уайту, главному врагу Филби из МИ-5, который был назначен шефом МИ-6 накануне прибытия Филби в Бейрут. В своих телеграммах Сеймур называл Филби кодовым именем Ромео, что придавало их переписке слегка комический оттенок.


“Я столкнулся с Ромео на Корнише в прошлую среду”, - писал он в сентябре 1956 года. “Он был в прекрасной форме и в хорошем настроении. Мы говорили, о чем, я не могу вспомнить, поскольку Ромео каким-то образом умудрился вообще ничего не сказать ”. До следующего обновления должно было пройти три недели. “Я была на пикнике с Ромео в горах за пределами Бейрута. Он стал невыразимо пьян”. Затем, в следующем месяце: “Ромео оскорбительно напился во время вечеринки в доме американца Майлза Коупленда. Я не знаю, как ему удается функционировать в своей работе корреспондента. Я опасаюсь за его здоровье, если нынешние тенденции сохранятся ”.


Габриэль и Грэм Сеймур разделили восемь коробок с файлами поровну между собой. Габриэль работал за складным столом в гостиной, Сеймур на кухне. Они могли видеть друг друга через открытую дверь, но их глаза редко встречались; они обе читали так быстро, как только могли. Возможно, Сеймур сомневался в существовании этой женщины, но он был полон решимости найти ее первым.


Однако именно Габриэль обнаружил первое упоминание о сложной личной жизни Филби. “Ромео был замечен в кафе под названием "Шаткий пол" с женой важного корреспондента американской газеты. Интрижка может оказаться вредной для британских интересов ”. Важным американским корреспондентом был Сэм Поуп Брюер из New York Times. Последовали новые сообщения. “У меня есть достоверные сведения о том, что отношения между Ромео и американкой являются интимными. Ее муж не в курсе ситуации, поскольку он находится в длительной отчетной поездке. Возможно, кто-то должен вмешаться, пока не стало слишком поздно.” Но было уже слишком поздно, как вскоре обнаружил Сеймур. “У меня есть достоверные сведения, что Ромео сообщил американскому корреспонденту о своем намерении жениться на своей жене. По-видимому, американка восприняла новость довольно хорошо, сказав Филби: ‘Это звучит как наилучшее возможное решение. Что вы думаете о ситуации в Ираке?’”


Внутренняя политика аванпоста МИ-6 в Бейруте резко изменилась в начале 1960 года, когда Николас Эллиот, ближайший друг Филби, был назначен главой резидентуры. Состояние Филби выросло за одну ночь, в то время как Артур Сеймур, известный сомневающийся в Филби, внезапно впал в немилость. Это не имело значения; у него был свой собственный запасной канал связи с Диком Уайтом в Лондоне, который он использовал, чтобы подорвать авторитет Филби на каждом шагу. “У меня была возможность ознакомиться с некоторыми разведданными, которые Ромео готовит для H / Beirut. Это так же сомнительно, как газетный репортаж Ромео. Я боюсь, что он /Бейрут ослеплен этим фактом из-за своей дружбы с Ромео. Они неразделимы”.


Но Эллиот покинул Бейрут в октябре 1962 года и вернулся в Лондон, чтобы стать контролером в Северной Африке. Пьянство Филби, и без того запредельное, становилось все сильнее. “Ромео пришлось выносить с вечеринки прошлой ночью”, - написал Артур Сеймур 14 октября. “Действительно ужасно”. Три дня спустя: “Ромео настолько пропитан алкоголем, что становится пьяным после одной порции виски”. Затем, 27 октября: “Ромео швырнул какой-то предмет в свою жену. Это было самым неловким для всех нас, кто был вынужден смотреть. Я боюсь, что наш брак распадается на наших глазах. Мне достоверно сообщили, что жена Ромео убеждена, что у него интрижка ”.


Габриэль почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Мне достоверно сообщили, что жена Ромео убеждена, что у него интрижка ... Поднявшись, он отнес телеграмму на кухню и заботливо положил ее перед Грэмом Сеймуром. “Она существует”, - прошептал он, а затем снова удалился в гостиную. Великое начинание вышло на финишную прямую.


Gу Абриэль осталась одна коробка с документами, у Сеймура - полторы коробки. К сожалению, файлы были не в определенном порядке. Габриэль шатался из года в год, с места на место, от кризиса к кризису, без всякой рифмы или причины. Более того, привычка Артура Сеймура добавлять краткие приписки к своим телеграммам означала, что каждую из них нужно было просматривать полностью. Временами это делало чтение увлекательным. В одной телеграмме Габриэль нашел упоминание об операции "Дамокл", тайной кампании Управления по убийству бывших нацистских ученых, которые помогали Насеру разрабатывать ракеты на секретном объекте , известном как Фабрика 333. Была даже косвенная ссылка на Ари Шамрона. “Один из израильских оперативников, ” писал Сеймур, - совершенно неприятная фигура, который сражался за Пальмаха во время войны за независимость. По слухам, он принимал участие в операции Эйхмана в Аргентине. Почти слышно, как звенят цепи, когда он ходит”.


Но именно Грэм Сеймур нашел следующее упоминание о любовнице Кима Филби в давно забытых файлах своего отца. Это содержалось в телеграмме, датированной 3 ноября 1962 года. Сеймур торжествующе сунул это под нос Габриэлю, как студент, который только что доказал недоказуемое. Соответствующий материал содержался в постскриптуме. Габриэль прочитал это медленно, дважды. Затем он прочитал это снова.


Источник, который я считаю надежным, сообщил мне, что роман продолжается уже некоторое время, возможно, около года . . .


Габриэль положил телеграмму поверх первой, в которой упоминался роман, и углубился в чтение, но следующую подсказку снова обнаружил Грэм Сеймур.


“Это послание от Дика Уайта моему отцу”, - крикнул он через дверной проем. “Уайт отправил это четвертого ноября, буквально на следующий день”.


“Что там написано?”


“Он обеспокоен тем, что другая женщина на самом деле может быть контролером Филби из КГБ. Он поручил моему отцу выяснить, кто она такая ”.


“Твой отец не торопился с этим, черт возьми”, - ответил Габриэль мгновением позже.


“О чем ты говоришь?”


“Он не отправлял ответа до двадцать второго ноября”.


“Что это было?”


“Ему достоверно сообщили, что женщина довольно молода и является журналисткой”.


“Независимый журналист”, - добавил Сеймур мгновение спустя.


“Что у тебя есть?”


“Телеграмма, датированная шестым декабря”.


“Был ли он надежно проинформирован?”


“Ричардом Бистоном”, - ответил Сеймур. “Британский репортер”.


“Есть ли какое-нибудь имя?”


На кухне стояла тишина. Они становились ближе, но у них обоих заканчивались файлы. И Артур Сеймур, хотя он и не знал этого, был на исходе времени. К концу первой недели декабря 1962 года он все еще не узнал личность любовницы Филби. Чуть больше чем через месяц Филби не стало бы.


“У меня есть еще одна”, - сказал Сеймур. “Она француженка, наша девочка”.


“Кто сказал?”


“Говорит источник, который был надежным в прошлом. Источник также говорит, что они видятся в квартире женщины, а не Филби ”.


“Какое сегодня число?”


“Девятнадцатый”.


“В декабре или январе?”


“Декабрь”.


У Габриэля оставалось около дюйма документов. Он обнаружил еще один след ее присутствия в телеграмме, датированной 28 декабря. “Их видели вместе в баре отеля St. Georges. Ромео притворялся, что редактирует что-то, что она написала. Очевидно, это была уловка для романтического свидания ”. И еще через два дня после этого: “Ее подслушали в "Нормандии", когда она несла марксистскую чушь. Неудивительно, что Ромео находит ее привлекательной ”.


А потом, совершенно неожиданно, декабрь сменился январем, и о ней забыли. Николас Эллиот вернулся в Бейрут, чтобы допросить Филби и добиться от него признания и обещания сотрудничества. И Артур Сеймур был глубоко обеспокоен тем, что Филби может сбежать. Его худшие опасения сбылись в ночь на двадцать третье: “Ромео нигде не найти. Я боюсь, что он сбежал из курятника ”.


Это была последняя телеграмма в стопке Габриэля, но на кухне Грэму Сеймуру нужно было просмотреть еще несколько. Габриэль сел на противоположной стороне стола и наблюдал, как дождевая вода стекает по окнам, а ветер рисует узоры на дремлющей траве болот. Не было слышно ни звука, кроме нежного шелеста бумаги. Сеймур читал с невыносимой медлительностью, водя кончиком указательного пальца по всей длине каждой страницы, прежде чем перейти к следующей.


“Грэм, пожалуйста ... ”


“Тихо”.


А затем, мгновение спустя, Сеймур подвинул к ней через стол единственный лист бумаги. Габриэль не осмеливался взглянуть на это. Он наблюдал, как Ким Филби шел по пустоши, держа за руку ребенка.


“Что это?” - спросил он наконец.


“Что-то вроде отчета о последствиях, написанного в середине февраля, после того, как Филби был в Москве”.


“Есть ли какое-нибудь имя?”


“Посмотри сама”.


Габриэль посмотрел на документ, лежащий перед ним.


Другую женщину зовут Шарлотта Бетанкур. Хотя это правда, что она немного левая, она, безусловно, не агент Москвы. Не рекомендую предпринимать дальнейших действий . . .


Габриэль резко поднял взгляд. “Боже мой! Мы нашли ее!”


“Это не все, что мы нашли. Прочтите постскриптум.”


Габриэль снова посмотрел вниз.


Мне достоверно известно, что мадемуазель Бетанкур сейчас на нескольких месяцах беременности. У Филби совсем нет совести?


Нет, подумал Габриэль, он этого не делал.


45


Дартмур—Лондон


Tединственным компьютером в Вормвуд Коттедже, подключенным к внешнему миру, был компьютер на столе Пэриша. Габриэль использовал его, чтобы провести формальный поиск по имени Шарлотта Бетанкур. Он нашел несколько десятков, в основном молодых специалистов, в том числе девять во Франции. Никто из них не был журналистом, и никто не был соответствующего возраста. И когда он, шутя, добавил имя Ким Филби в белое прямоугольное поле, он получил четырнадцать тысяч бессмысленных результатов, интернет-эквивалент приглашения поискать в другом месте.


Именно это Габриэль и сделал. Не из Вормвуд Коттеджа, а из комнаты защищенной связи в израильском посольстве в Лондоне. Он прибыл туда ранним вечером после долгой поездки из Девона на хэтчбеке Ford Найджела Уиткомба и позвонил Полю Руссо, руководителю группы "Альфа", в Париж. Руссо, как оказалось, все еще был за своим столом. Франция была в состоянии повышенной готовности, поток разведданных указывал на неизбежность нападения ИГИЛ. С раскаянием Габриэль высказал свою просьбу.


“Бетанкур, Шарлотта”.


“Дата рождения?” - спросил Руссо с тяжелым вздохом.


“Где-то около 1940 года”.


“И вы говорите, она была журналисткой?”


“По-видимому”.


“По-видимому, да или по-видимому, нет?” - нетерпеливо спросил Руссо.


Габриэль объяснила, что в начале шестидесятых она работала в Бейруте фрилансером и, судя по всему, придерживалась политики левого толка.


“Как и все остальные в начале шестидесятых”.


“Возможно ли, что старый DST мог открыть файл на нее?”


“Это возможно”, - признал Руссо. “Они открыли досье на любого, кто придерживается промосковских симпатий. Я прогоню ее имя по базе данных ”.


“Тихо”, - предупредил Габриэль и повесил трубку. И в течение следующих трех часов, один в звуконепроницаемой коробке в подвале посольства, он обдумывал все причины, по которым поиски Руссо могли оказаться бесплодными. Возможно, Артур Сеймур ошибся, и Шарлотта Бетанкур - не ее настоящее имя. Возможно, после рождения ребенка Филби она сменила имя и ушла в подполье. Возможно, она сбежала в Москву и живет там до сих пор. Возможно, великий Саша убил ее, как он убил Константина Кирова и Алистера Хьюза.


Что бы ни случилось с этой женщиной, это было очень давно. Прошло тоже много времени с тех пор, как Габриэль спал. В какой-то момент он положил голову на стол и впал в бессознательное состояние. Телефон, вздрогнув, разбудил его. Было половина двенадцатого. Одиннадцать утра или одиннадцать вечера, он не знал; звуконепроницаемая коробка была миром без восхода или захода солнца. Он схватил трубку и быстро поднес ее к уху.


“Она покинула Бейрут в 1965 году и вернулась в Париж”, - сказал Пол Руссо. “Она была несколько второстепенной фигурой на демонстрациях в шестьдесят восьмом. После этого DST потерял к ней интерес ”.


“Она все еще жива?”


“По-видимому, да”.


Сердце Габриэля дрогнуло. “По-видимому, да или по-видимому, нет?”


“Она по-прежнему получает государственную пенсию. Чеки отправляются на адрес в Испании ”.


“У тебя случайно этого нет, не так ли?”


На самом деле, он так и сделал. Шарлотта Бетанкур, мать внебрачного ребенка Кима Филби, жила на Пасео-де-ла-Фуэнте в Захаре, Испания.


46


Захара, Испания


Ябыло вскоре после двух часов дня следующего дня, когда Шарлотта Бетанкур пришла к выводу, что за ней наблюдают двое мужчин, один высокий и долговязый, другой на несколько дюймов ниже и более мощного телосложения. Ким гордилась бы ею за то, что она заметила их, но, по правде говоря, они не прилагали особых усилий, чтобы скрыть себя. Это было почти так, как если бы они хотели, чтобы она их увидела. Пара русских, посланных похитить или убить ее, не повели бы себя так. Следовательно, она не боялась мужчин. На самом деле, она с нетерпением ждала того момента, когда они наконец отбросят все притворство в сторону и представятся. До тех пор она будет думать о них как о Розенкранце и Гильденстерне, двух равнодушных созданиях земли, которые функционировали как одно целое.


Впервые она заметила их утром, прогуливаясь по пасео. Второе наблюдение произошло на улице Сан-Хуан, где они сидели под зонтиком в одном из кафе, каждый уставился на мобильный телефон, по-видимому, не обращая внимания на ее присутствие. И теперь они снова были здесь. Шарлотта обедала среди апельсиновых деревьев в баре Mirador, а двое мужчин шли по брусчатке площади к церкви Санта-Мария-де-ла-Меса. Они не произвели на нее впечатления верующих, особенно та, что повыше, с бледной кожей. Возможно, они искали отпущения грехов. Они выглядели так, как будто могли бы использовать это.


Двое мужчин поднялись по ступеням церкви — раз, два, три, четыре — и исчезли внутри. Шарлотта взяла ручку и попыталась возобновить свою работу, но это было бесполезно; вид двух мужчин перекрыл поток слов. Она писала об одном сентябрьском дне 1962 года, когда Ким, вместо того чтобы заняться с ней любовью, напился. Он был безутешен от горя. Джеки, его любимая ручная лиса, недавно разбилась насмерть, упав с террасы его квартиры. Но Шарлотта была убеждена, что его беспокоит что-то еще, и умоляла его довериться ей. “Ты не могла п-п-возможно, понять”, - запинаясь, пробормотал он в свой напиток, его глаза были спрятаны под мантией непослушной челки. “Все, что я делал, я делал по с-с-совести”. Она должна была знать в тот момент, что все это правда, что Ким был советским шпионом, Третьим человеком, предателем. Она бы не презирала его. На самом деле, совсем наоборот. Она любила бы его еще больше.


Она вернула ручку и блокнот Moleskine в свою соломенную сумку и допила остатки вина. В кафе был только один посетитель, похожий на эльфа мужчина с жидкими волосами и лицом, которое не поддавалось описанию. Погода была идеальной, тепло на солнце, прохладно в тени апельсиновых деревьев. Шарлотта была одета в флисовый пуловер и джинсовые брюки с ужасающей резинкой на талии. Возможно, это было худшее в старости - сумка, которую она была вынуждена таскать с собой весь день, как и ее воспоминания о Ким. Она с трудом могла вспомнить гибкое тело, которое он поглощал каждый день, прежде чем убежать домой к Элеонор для вечерней ссоры. Он любил ее тело, даже когда у нее на животе появилась шишка. “Как вы думаете, это будет мальчик или девочка?” - спросил он, нежно поглаживая ее кожу. Не то чтобы это имело значение. Две недели спустя он ушел.


Мужчина с жидкими волосами изучал газету. Бедная овечка, подумала Шарлотта. Он был одинок в этом мире, как и она. Она испытывала искушение завязать разговор, но двое мужчин выходили из церкви на залитую светом площадь. Они молча прошли мимо ее столика и направились вниз по крутому склону Калле Маченга.


Оплатив свой чек, Шарлотта сделала то же самое. Она не пыталась следовать за двумя мужчинами; это был просто кратчайший путь к маленькому супермаркету El Castillo. Внутри она снова увидела одного из мужчин. Это была та, о ком она думала как о Розенкранце, та, что повыше. Он рассматривал контейнер с молоком, как будто искал срок годности. Впервые Шарлотта почувствовала укол страха. Возможно, она ошиблась. Возможно, они все-таки были группой захвата СВР. Она подумала, что Розенкранц немного похож на русского, теперь, когда у нее была возможность рассмотреть его вблизи.


Она поспешно бросила несколько вещей в свою корзину, а затем отдала свои деньги грудастой девушке с голым животом и слишком большим количеством косметики. “La loca”, - презрительно прошипела девушка, когда Шарлотта выносила свои пластиковые пакеты на улицу. И там стоял Гильденстерн. Он стоял, прислонившись к апельсиновому дереву, и улыбался.


“Bonjour, Madame Bettencourt.” Его тон был приятным. Он сделал осторожный шаг к ней. “Извините, что беспокою вас, но я хотела спросить, можем ли мы поговорить наедине”.


Его глаза были очень голубыми, как у Ким.


“Пару слов о чем?” - спросила она.


“Вопрос, который я хочу обсудить с вами, ” сказал мужчина, “ довольно деликатный по своей природе”.


Шарлотта горько улыбнулась. “В последний раз, когда кто-то сказал мне это ...” Она наблюдала за мужчиной с жидкими волосами, идущим к ним вниз по склону холма. Она не подозревала его. Она предположила, что он был более высокого калибра.


Она перевела взгляд на ту, которую она считала Гильденстерн, с голубыми глазами Ким. “Вы из французского правительства?” - спросила она.


“Небеса, нет”.


“Тогда где?”


“Я работаю в Министерстве иностранных дел Великобритании”.


“Так ты шпионка”. Она взглянула на мужчину с жидкими волосами. “А он?”


“Он партнер”.


“По-моему, он не похож на британца”.


“Он не такой”.


“А как насчет Розенкранца?”


“Кто?”


“О, не обращай внимания”. Она услышала смирение в своем собственном голосе. Наконец-то все закончилось. “Как, черт возьми, ты меня нашла?”


Ее вопрос, казалось, застал англичанина врасплох. “Это долгая история, мадам Бетанкур”.


“Я уверена, что это так”. Сумки становились тяжелее. “У меня какие-то неприятности?”


“Я не должна так думать”.


“Все, что я делала, я делала по совести”. Она была в замешательстве. Это Ким говорила, или она? “А как насчет моего—” Внезапно Шарлотта остановила себя.


“Кто, мадам Бетанкур?”


Не сейчас, подумала она. Лучше оставить что-нибудь про запас на случай, если ей понадобится выкупить свою свободу. Она не доверяла этому мужчине, да и не должна была. Британцы были величайшими лжецами, когда-либо созданными Богом. Это она знала точно.


Высокая, бледная теперь стояла рядом с ней. Он осторожно вырвал пластиковые пакеты из ее рук и положил их в багажник седана Renault, прежде чем ловко скользнуть за руль. Мужчина с жидкими волосами сидел впереди; Шарлотта и тот, что с голубыми глазами, сзади. Когда машина отъехала, она подумала о книгах, выстроившихся на полке в ее алькове, и антикварном викторианском сейфе под ее столом. Внутри был альбом для вырезок в кожаном переплете, такой старый, что от него пахло только пылью. Долгие обеды с выпивкой в St. Джордж и Нормандия, пикники на холмах, послеобеденные часы в уединении ее квартиры, когда его защита ослабевала. Там также было восемь пожелтевших снимков ребенка, последний из которых был сделан осенью 1984 года на Хесус-лейн в Кембридже.


47


Захара—Севилья


Tмашина пронеслась мимо виллы Шарлотты, не сбавляя скорости. Крошечный передний дворик был пуст, но ей показалось, что она заметила движение в одном из окон. Шакалы, подумала она, перебирая кости. Это, наконец, случилось. Ее жизнь перевалилась через край скалы и рухнула на дно долины. Она была добровольной участницей, это правда, но в конце концов именно Ким утащила ее вниз. Шарлотта была не первой; Ким оставил после себя много человеческих обломков. Она снова подумала о викторианском сейфе под ее столом. Они знали, подумала она. Возможно, не все, но они знали.


“Куда мы идем?” она спросила.


“Недалеко”, - ответил голубоглазый англичанин.


В этот момент ее наручные часы Seiko завизжали. “Мои таблетки!” Шарлотта воскликнула. “Я не могу уйти без своих таблеток. Пожалуйста, вернись”.


“Не волнуйтесь, мадам Бетанкур”. Он выудил янтарный пузырек с рецептом из кармана пиджака. “Эти?”


“Другая, пожалуйста”.


Он протянул ей вторую бутылку. Она вытряхнула таблетку на ладонь и проглотила ее, не запивая водой, что, казалось, произвело на него впечатление. Вилла исчезла из виду. Шарлотта задавалась вопросом, увидит ли она это когда-нибудь снова. Прошло много времени с тех пор, как она отваживалась отходить от него дальше, чем на шаговую дистанцию. Когда она была моложе, она исколесила Испанию вдоль и поперек на автомобиле — такую жизнь ей обеспечили деньги товарища Лаврова. Но теперь, когда она была старой и больше не могла водить машину, ее мир сузился. О, она предположила, что могла бы путешествовать на автобусе, но это не привлекало всех этих потных пролетариев с их чесночными бутербродами и ревущими детьми. Шарлотта была социалисткой — даже коммунисткой, — но ее приверженность революции не распространялась на общественный транспорт.


Долина была зеленой от зимних дождей. Розенкранц держал на руле только левую руку. Правой рукой он выбивал нервный ритм на центральной консоли. Это сводило Шарлотту с ума.


“Он всегда так делает?” - спросила она англичанина, но он только улыбнулся в ответ.


Они приближались к повороту на А375. Указатель, мелькнувший за окном Шарлотты, гласил севилья. Розенкранц вырулил на полосу съезда, не сбавляя скорости и не потрудившись подать сигнал. То же самое сделала машина перед ними, заметила Шарлотта, и та, что следовала за ними.


“Сколько еще?” она спросила.


“Полтора часа”, - ответил англичанин.


“Может быть, немного меньше”, — Шарлотта неодобрительно подняла бровь в сторону Розенкранца, — “из-за того, как он ведет машину”.


Англичанин бросил долгий взгляд через плечо.


“Они все еще позади нас?” - спросила Шарлотта.


“Кто?”


Шарлотта знала, что лучше не спрашивать снова. От таблетки ее клонило в сон, как и от плавных взлетов и падений мчащейся машины по холмистой местности и от теплого солнца, светившего ей в лицо. Она прислонила голову к подлокотнику и закрыла глаза. Часть ее на самом деле с нетерпением ждала этого. Прошло много времени с тех пор, как она была в Севилье в последний раз.


Sон проснулся от вида Ла-Хиральды, минарета, превратившегося в колокольню Севильского собора, возвышающегося над Баррио-де-Санта-Крус, древним еврейским кварталом города. Они остановились на узкой боковой улочке, возле американской кофейни. Шарлотта нахмурилась при виде вездесущей зелено-белой вывески.


“Они повсюду”, - сказал англичанин, заметив ее реакцию.


“Не в Захаре. У нас менталитет горного городка ”.


Англичанин улыбнулся, как будто ему было знакомо подобное мышление. “Боюсь, это все, на что мы можем пойти. Ты способна пройти небольшое расстояние?”


“Способная?” Шарлотту так и подмывало сказать ему, что она каждый день проходит больше мили. На самом деле, она могла бы назвать ему точное количество своих ежедневных шагов, но она не хотела, чтобы он считал ее сумасшедшей. “Да, я в порядке”, - сказала она. “Мне всегда нравилось гулять по Севилье”.


Невысокий мужчина с растрепанными волосами теперь стоял у ее двери с внимательностью коридорного. Шарлотта приняла его руку. Оно было твердым и сухим, как будто он провел много времени, копаясь в пересохшей земле.


“А как насчет моих продуктов?” она спросила. “Они испортятся, если ты оставишь их в багажнике”.


Маленький мужчина молча уставился на нее. Он был наблюдателем, подумала она, а не болтуном. Англичанин поднял руку в сторону Ла Хиральды и сказал: “Сюда, пожалуйста”.


Его заботливые манеры начинали раздражать ее почти так же сильно, как похлопывания его друга. Все улыбки и очарование в мире не могли скрыть тот факт, что они взяли ее под стражу. Если бы он сказал “пожалуйста” еще раз, подумала она, она показала бы ему вспышку своего легендарного характера. Это напугало даже Ким.


Они последовали чередой узких переулков вглубь квартала, пока, наконец, не вышли к мавританскому проходу. Она выходила во внутренний дворик с аркадой, затененный и благоухающий ароматом севильских апельсинов. Мужчина ждал там в одиночестве, созерцая воду, плещущуюся в фонтане. Он вздрогнул, как будто удивленный ее приходом, и уставился на нее с нескрываемым любопытством. Шарлотта сделала то же самое, потому что она сразу узнала его. Его глаза выдавали его. Он был израильтянином, которого обвинили в убийстве того офицера российской разведки в Вене.


“Я думала, это будешь ты”, - сказала она через мгновение.


Он широко улыбнулся.


“Я сказала что-то смешное?”


“Это были те же самые слова, которые произнес Ким Филби, когда Николас Эллиот приехал в Бейрут, чтобы обвинить его в шпионаже”.


“Да, я знаю”, - сказала Шарлотта. “Ким рассказала мне все об этом”.


48


Севилья


Tкомната, в которую Габриэль привел Шарлотту Бетанкур, была мрачной, отделана панелями и увешана множеством картин сомнительного происхождения, которые потемнели от времени и запущенности. На тяжелых деревянных полках стояли издания великих книг в кожаных переплетах, а на буфете семнадцатого века стояли часы ormolu, установленные не на то время. Один предмет выглядел немного неуместно: старинный викторианский сейф, деревянный, с выцветшим и потрескавшимся лаком, стоящий на низком столике в центре.


Шарлотта Бетанкур еще не заметила этого; она осматривала свое окружение с явным неодобрением. Или, возможно, подумал Габриэль, это была фамильярность. Ее имя наводило на мысль об аристократическом происхождении. То же самое относилось и к ее позе. Даже в преклонном возрасте они были очень прямыми, как у танцовщицы. Мысленно он подретушировал ее морщинистое, покрытое солнечными пятнами лицо, вернув ее в возраст примерно двадцати четырех лет, когда она приехала в Бейрут, чтобы заняться журналистским ремеслом. Там, по причинам, которые Габриэль пока не мог понять, она отдалась таким, как Ким Филби. Любовь была одним из возможных объяснений этого влечения. Другой была политика. Или, возможно, это было сочетание того и другого, что сделало бы ее действительно очень грозным противником.


“Это твое?” она спросила.


“Мне жаль?”


“Этот дом”.


“Боюсь, ” сказал Габриэль, “ я часто вынужден полагаться на доброту незнакомых людей”.


“У нас есть это общее”.


Габриэль невольно улыбнулся.


“Кому это принадлежит?” - спросила она.


“Друг друга”.


“Еврейка?”


Габриэль равнодушно пожал плечами.


“Он, очевидно, богат, этот твой друг”.


“Не такой богатый, каким он был когда-то”.


“Какая жалость”. Она сказала это часам ормолу. Повернувшись, она внимательно изучила Габриэля. “Ты меньше, чем я себе представляла”.


“Ты тоже”.


“Я старая”.


“У нас тоже есть это общее”.


На этот раз улыбнулась Шарлотта Бетанкур. Оно быстро исчезло, когда она, наконец, заметила антикварную шкатулку. “У тебя не было права вламываться в мой дом и забирать мои вещи. С другой стороны, я полагаю, что мои проступки гораздо большего масштаба. И теперь, похоже, кто-то другой заплатит за это цену ”.


Габриэль не ответил, он не осмелился. Шарлотта Бетанкур пристально смотрела на Кристофера Келлера, который сравнивал время на своих наручных часах со временем на часах.


“Твой друг сказал мне, что он британец”, - сказала она. “Это правда?”


“Боюсь, что да”.


“И в чем ваш интерес в этом деле?” - потребовала ответа она. “По чьему поручению вы здесь?”


“В этом вопросе, ” сказал Габриэль судебным тоном, - британская и израильская разведывательные службы работают вместе”.


“Ким перевернулся бы в могиле”.


И снова Габриэль выбрал молчание в качестве ответа. Это было гораздо полезнее, чем рассказывать Шарлотте Бетанкур о том, что он думает о мнениях Кима Филби относительно государства Израиль. Она все еще наблюдала за Келлером, со слегка озадаченным выражением на лице.


“Твой друг также отказался рассказать мне, как тебе удалось меня найти. Возможно, ты бы так и сделала.”


Габриэль решил, что в этом нет ничего плохого, это было так давно. “Мы нашли ваше имя в старом файле МИ-6”.


“Из Бейрута?”


“Да”.


“Ким заверила меня, что никто о нас не знал”.


“В этом он тоже был неправ”, - холодно сказал Габриэль.


“Кто это был? Кто нас раскусил?”


“Его звали Артур Сеймур”.


Она озорно улыбнулась. “Ким ненавидела его”.


“Чувство было взаимным”. Габриэлю казалось, что он беседует с фигурой из исторической диорамы. “Артур Сеймур с самого начала подозревал, что Филби был советским шпионом. Его начальство в Лондоне тоже подумало, что вы, возможно, шпион.


“Я не был. Я была просто впечатлительной молодой женщиной с твердыми убеждениями”. Ее взгляд упал на деревянную шкатулку. “Но ты знаешь это, не так ли? Ты знаешь все.”


“Не все”, - признал Габриэль.


“Мне угрожает юридическая опасность?” - спросила она.


“Вы гражданка Франции преклонного возраста, живущая в Испании”.


“Деньги перешли из рук в руки”.


“Это почти всегда происходит”.


“Не в случае с Ким. О, он взял немного денег, ровно столько, чтобы выжить, когда ему это было нужно. Но его действия были мотивированы верой в коммунизм. Я разделяла эту веру. То же самое сделали очень многие из ваших единоверцев, мистер Аллон ”.


“Я была воспитана на этой вере”.


“Это все еще у тебя?” - допытывалась она.


“Другой вопрос для другого раза”.


Она снова уставилась на коробку. “А как насчет моего...”


“Боюсь, я не могу предложить вам никаких гарантий”, - сказал Габриэль.


“Будет ли арест? Судебное преследование? Еще один скандал?”


“Это решение для шефа МИ-6, не для меня”.


“Он сын Артура Сеймура, не так ли?”


“Да”, - сказал удивленный Габриэль. “Он такой”.


“Представь это. Я встречалась с ним однажды, ты знаешь.”


“Артур Сеймур?”


“Нет. Его сын. Это было в баре "Нормандии". Ким была непослушной и пыталась купить ему розовый джин. Я уверена, что он не помнит. Он был всего лишь мальчиком, и это было так давно.” Она задумчиво улыбнулась. “Но мы забегаем вперед. Возможно, нам следует начать с самого начала, месье Аллон. Это поможет вам лучше понять, почему это произошло ”.


“Да”, - согласился Габриэль. “Возможно, нам следует”.


49


Севилья


Tон начал, по ее словам, с маленькой деревни недалеко от Нанта, в долине Луары на западе Франции. Беттенкурты были древней семьей, богатой землей и имуществом. Шарлотта была достаточно взрослой, чтобы помнить немецких солдат на улицах своей деревни и хорошо воспитанного капитана вермахта, который был расквартирован в семейном замке. Отец Шарлотты относился к немецким оккупантам уважительно - слишком уважительно, по мнению некоторых в деревне, — и после войны ходили слухи о сотрудничестве. Коммунисты были очень влиятельны в департаменте. Дети рабочего класса безжалостно издевались над юной Шарлоттой и однажды попытались отрезать ей волосы. Они вполне могли бы добиться успеха, если бы не монсеньор Жан-Марк, который вмешался от ее имени. Много лет спустя историческая комиссия обвинила монсеньора, друга семьи Беттенкуртов, в том, что он тоже был коллаборационистом.


В 1956 году Шарлотта переехала в Париж, чтобы изучать французскую литературу в Сорбонне. Это была осень, полная политических событий. В конце октября израильские, британские и французские войска попытались захватить контроль над Суэцким каналом у египетского президента Насера. И в начале ноября советские танки вошли в Будапешт, чтобы подавить Венгерское восстание. Шарлотта встала на сторону Москвы по обоим вопросам, поскольку к тому времени она была убежденной коммунисткой.


Она покинула Сорбонну в 1960 году и провела следующие полтора года за написанием рецензий и политических комментариев для небольшого литературного журнала. Заскучав, она попросила у отца достаточно денег, чтобы переехать в Бейрут и стать иностранным корреспондентом. Ее отец устал от политики Шарлотты — в тот момент они почти не разговаривали — и был более чем рад избавиться от нее. Она прибыла в Ливан в январе 1962 года, сняла квартиру недалеко от Американского университета и начала публиковать статьи для нескольких французских изданий левого толка, за которые ей почти ничего не платили. Это не имело значения; у нее были деньги ее семьи, чтобы содержать ее. Тем не менее, она стремилась оставить свой след как настоящая журналистка. Она часто обращалась за советом к членам большого сообщества иностранных корреспондентов, включая одного, который выпивал в баре отеля Normandie.


“Филби”, - сказал Габриэль.


“Ким”, - ответила Шарлотта. “Для меня он всегда будет Кимом”.


Она сидела на краешке парчового кресла, ее руки были аккуратно сложены на коленях, ступни стояли на полу. Эли Лавон сидел в кресле рядом с ней, рассеянно глядя вдаль, как человек на железнодорожной платформе, ожидающий долго задерживающийся поезд. Михаил, казалось, состязался в гляделках с фигурой на одной из затемненных картин, плохой копией Эль Греко. Келлер, изображая безразличие, открыла заднюю крышку часов ormolu и возилась с механизмом.


“Ты была влюблена в него?” - спросил Габриэль, который медленно расхаживал по комнате.


“С Ким? Очень сильно.”


“Почему?”


“Потому что он не был моим отцом, я полагаю”.


“Вы знали, что он был советским шпионом?”


“Не будь глупой. Ким никогда бы не доверил мне свой секрет ”.


“Но, конечно, вы должны были подозревать”.


“Я задала ему этот вопрос однажды и больше никогда его не задавала. Но было очевидно, что ему было очень больно. У него были самые ужасные кошмары после занятий со мной любовью. И его пьянство было ... не похоже ни на что, что я когда-либо видел ”.


“Когда ты поняла, что беременна?”


“Начало ноября. Я ждала до конца декабря, чтобы сказать ему ”.


“Как он отреагировал?”


“Он чуть не убил нас обоих. В то время он был за рулем ”, - объяснила она. “Женщина никогда не должна говорить своему любовнику, что она беременна, когда он за рулем автомобиля. Особенно, когда ее любовник пьян.”


“Он был зол?”


“Он притворялся. На самом деле, я думаю, у него было разбито сердце. Говорите, что вам нравится в Киме, но он обожал своих детей. Он, вероятно, думал, что никогда не увидит ту, которую я носила в своем чреве ”.


Вероятно, отметил Габриэль. “Вы выдвигали к нему какие-либо требования?”


“О Киме Филби? Я не беспокоился. Его финансы были в ужасном состоянии. Не было никакой возможности ни на какую поддержку, ни на брак. Я знала, что если у меня будет ребенок, мне придется самой за ним присматривать ”.


День рождения Филби пришелся на Новый год. Это был его пятьдесят первый. Шарлотта надеялась провести с Кимом хотя бы несколько минут, но он позвонил и сказал, что не сможет приехать к ней домой. Прошлой ночью он дважды падал, раскроил голову и подбил оба глаза. Он использовал свою ужасную внешность как предлог, чтобы не встречаться с ней в течение следующих двух недель. Истинной причиной его отсутствия, по ее словам, было прибытие Николаса Эллиота в Бейрут.


“Когда ты увидела его в следующий раз?”


“Двадцать третья”.


“В тот день, когда он бежал из Бейрута”.


Она кивнула. “Ким пришла навестить меня ближе к вечеру. Он выглядел хуже, чем когда-либо. Шел проливной дождь, и он был насквозь мокрым. Он сказал, что может остаться всего на несколько минут. Он должен был встретиться с Элеонор за ужином в доме первого секретаря британского посольства. Я пыталась заняться с ним любовью, но он оттолкнул меня и попросил выпить. Затем он сказал мне, что Николас обвинил его в том, что он советский шпион ”.


“Он отрицал это?”


“Нет”, - многозначительно сказала Шарлотта. “Он этого не делал”.


“Как много он тебе рассказал?”


“Гораздо больше, чем он должен был иметь. А потом он дал мне конверт ”.


“Что в нем было?”


“Деньги”.


“Ради ребенка?”


Она медленно кивнула.


“Он сказал, где он это взял?”


“Нет. Но, если мне нужно было догадаться, это было от Петухова, его контакта в КГБ в Бейруте. Ким уехала позже той ночью на борту советского грузового судна. Долматова. Я больше никогда его не видела ”.


“Никогда?”


“Нет, месье Аллон. Никогда.”


Когда стало известно о дезертирстве Филби, продолжила Шарлотта, она ненадолго задумалась о написании личного эксклюзива. “Ким Филби, которого я знала и любила, и тому подобная чушь”. Вместо этого она опубликовала пару историй, в которых не упоминались их личные отношения, и ждала рождения их ребенка. Она принимала роды в бейрутской больнице, одна, поздней весной 1963 года.


“Ты никогда не говорил своей семье?”


“Не тогда”.


“Французское посольство?”


“Были сделаны соответствующие заявления, и был выдан паспорт”.


“Я полагаю, там было свидетельство о рождении”.


“Конечно”.


“И что вы записали в качестве имени отца?”


“Филби”, - ответила она слегка вызывающим тоном. “Гарольд Адриан Расселл”.


“А как зовут ребенка?”


“Бетанкур”, - уклончиво ответила она.


“А первое имя?” - настаивал Габриэль. “Христианское имя?”


Шарлотта Бетанкур уставилась на деревянную коробку. “Вы уже знаете имя ребенка, месье Аллон. Пожалуйста, не заставляй меня совершать еще один акт предательства ”.


Габриэль этого не сделал. Ни тогда, ни когда-либо еще. “Вы вернулись во Францию в 1965 году”, - подсказал он ей.


“Из-за зимы”.


“Куда ты ходил?” - спросил я.


В маленькую деревушку недалеко от Нанта, сказала она, в долине Луары на западе Франции.


“Твои родители, должно быть, были удивлены”.


“Это мягко сказано. Мой отец отослал меня и сказал, чтобы я никогда не возвращалась ”.


“Вы сказали своим родителям имя отца ребенка?”


“Если бы я так поступила, ” сказала она, “ это только ухудшило бы ситуацию”.


“Ты кому-нибудь рассказала?”


“Нет. Я никому не говорила. Никогда”.


“А как насчет свидетельства о рождении?”


“Я потеряла это”.


“Как удобно”.


“Да”.


“Что с ним на самом деле случилось?”


Она взглянула на деревянную коробку, затем отвела взгляд. Во внутреннем дворе трое охранников стояли, как статуи, в сгущающейся темноте. Эли Лавон все еще ждал своего поезда, но Келлер и Михаил теперь восхищенно смотрели на Шарлотту Бетанкур. Часы вообще перестали работать. Похоже, то же самое было и с сердцем Габриэля.


“Куда ты пошла дальше?” - спросил он.


Обратно в Париж, ответила она, на этот раз с маленьким ребенком на буксире. Они жили в мансарде в Латинском квартале. Это было все, что Шарлотта могла позволить себе теперь, когда отец лишил ее средств. Ее мать обычно давала ей несколько франков всякий раз, когда она приходила в гости, но ее отец не признавал существования ребенка. Как и, казалось, Ким. Однако с каждым годом ребенок все больше походил на него. Очень голубые глаза, непослушный чуб. Было даже легкое заикание, которое прошло к восьми годам. Шарлотта оставила журналистику и посвятила себя партии и революции.


У них не было денег, о которых можно было бы говорить, но им и не нужно было много. Они были в Париже, и этот великолепный город принадлежал им. Они вместе играли в глупую игру, считая шаги между их любимыми достопримечательностями. Сколько шагов от Лувра до Нотр-Дама? Сколько шагов от Триумфальной арки до площади Согласия? От Эйфелевой башни до Дома инвалидов?


Между их мансардой и внутренним двором здания было восемьдесят семь ступенек, объяснила Шарлотта, и еще тридцать восемь до двери, ведущей на улицу Сен-Жак. Именно там, теплым летним днем 1974 года, когда большинство парижан благоразумно покинули город, их ждал мужчина.


“Какое было число?” - спросил Габриэль.


“Август”, - ответила Шарлотта. “Это было на следующий день после отставки Никсона”.


“Это сделало бы это десятым”.


“Если ты так говоришь”.


“А как зовут этого мужчину?”


“В тот раз он представился как товарищ Лавров”.


“А на других?”


Саша, она ответила. Он называл себя Сашей.


50


Севилья


Hона была худой — худой, как в ГУЛАГе, сказала Шарлотта, — и бледной, как воск свечи. Несколько прядей жидких немытых волос прилипли к его черепу, который был широким у лба, придавая ему видимость превосходного интеллекта. Глаза были маленькими и с красным ободком, зубы были серыми и неровными. На нем был твидовый пиджак, слишком тяжелый для испепеляющей жары, и некогда белая рубашка, которая выглядела так, словно ее слишком много раз полоскали в кухонном тазу. Его борода нуждалась в стрижке.


“Борода?”


“Он носил маленькую”. Она провела большим и указательным пальцами от верхней губы к подбородку.


“Как Ленин?” - спросил Габриэль.


“Ленин моложе. Ленин в изгнании. Ленин в Лондоне”.


“И что привело его в Париж?”


“Он сказал, что у него есть письмо”.


“Из Филби?”


“Он никогда не произносил этого имени. Он сказал, что письмо было от мужчины, которого я знала в Бейруте. Известная английская журналистка.” Она понизила регистр своего голоса до мужского тона и добавила сильный русский акцент. “Не могли бы мы поговорить где-нибудь наедине?" Вопрос, который я хочу обсудить, довольно деликатный по своей природе.’ Я предложила пивной ресторан через дорогу— — снова ее нормальный голос, - но он сказал, что моя квартира была бы лучше. Я объяснила, что это было скромно. Он сказал, что уже знал об этом ”.


“Подразумевается, что он наблюдал за вами в течение некоторого времени”.


“Он пришел из твоего мира, не из моего”.


“А письмо?”


Это было напечатано на машинке, что было не похоже на Ким, и без подписи. Несмотря на это, она знала, что слова были его. Он извинился за то, что обманул ее в Бейруте, и сказал, что хотел бы возобновить их отношения. Как часть этого обновления, он хотел увидеть своего ребенка. По очевидным причинам, написал он, встреча не могла состояться во Франции.


“Он хотел, чтобы ты приехала в Москву?”


“Не я. Только ребенок.”


“И ты согласилась?”


“Да”.


“Почему?”


Она не дала ответа.


“Потому что ты все еще была в него влюблена?” - предположил Габриэль.


“С Ким? Не тогда, уже нет. Но я все еще был влюблен в идею Ким ”.


“И что это была за идея?”


“Приверженность революции”. Она сделала паузу, затем добавила: “Жертва”.


“Ты не упомянула о предательстве”.


Проигнорировав его замечание, она объяснила, что Саша и ребенок покинули Париж той же ночью на поезде в Германию. Они пересекли границу восточного сектора на машине, доехали до Варшавы, а затем вылетели в Москву, у ребенка был фальшивый российский паспорт. Квартира Филби находилась недалеко от Пушкинской площади, спрятанная в узком переулке возле старой церкви, между Тверской улицей и Патриаршими прудами. Он жил там с Руфиной, своей русской женой.


“Его четвертая”, - едко добавила Шарлотта Бетанкур.


“Как долго—”


“Три дня”.


“Я полагаю, был еще один визит”.


“Рождество, в том же году”.


“Снова в Москве?”


“Десять дней”, - сказала она, кивая.


“А следующий визит?”


“Следующим летом. Месяц.”


“Месяц - это очень долгий срок”.


“Признаю, это было тяжело для меня”.


“А после этого?”


“Саша приехала в Париж, чтобы снова увидеть меня”.


Tони встретились на скамейке в парке, как Филби встретил Отто четырьмя десятилетиями ранее. Скамейка была не в Риджентс-парке, а в саду Тюильри. Саша сказал, что Московский центр приказал ему предпринять историческое усилие во имя международного мира. Ким была бы его партнером в этом начинании. Это было желание Саши и Ким, чтобы Шарлотта присоединилась к ним.


“И какова была ваша роль в этом начинании?”


“Недолгий брак. И огромная жертва”.


“Кто был тем счастливым женихом?”


“Англичанин из семьи с хорошими связями, который также верил в мир”.


“Под этим вы подразумеваете, что он был агентом КГБ”.


“Его точная принадлежность к Москве никогда не была мне ясна. Его отец знал Ким в Кембридже. Он был довольно радикальным и довольно гомосексуальным. Но это не имело значения. Это не должен был быть настоящий брак ”.


“Где вы поженились?”


“Англия”.


“Церковь?”


“Вежливая”.


“Ваша семья присутствовала?”


“Конечно, нет”.


“И как долго длился этот союз?”


“Два года. Наш брак не был заключен на небесах, месье Аллон. Это был брак, заключенный в Московском центре ”.


“Что ускорило развод?”


“Супружеская измена”.


“Как уместно”.


“Очевидно, меня застали на месте преступления с одним из ближайших друзей моего мужа. На самом деле, это был настоящий скандал. Как и мое запойное пьянство, которое сделало меня непригодной к материнству. Ради блага ребенка я согласилась отказаться от опеки ”.


Последовал долгий и болезненный период отчуждения, чтобы ребенок стал настоящим англичанином. Шарлотта какое-то время оставалась в Париже. Затем, по настоянию Московского центра, она поселилась в пуэбло бланко в горах Андалусии, где ее никто не смог бы найти. Сначала были письма, но вскоре они прекратились. Саша утверждала, что они замедляли переход.


Время от времени Шарлотта получала расплывчатые, невыразительные новости, такие как та, что пришла в 1981 году относительно поступления в элитный британский университет. В обновлении не было указано, в каком университете, но Шарлотта знала достаточно о прошлом Ким, чтобы сделать разумное предположение. Не поставив в известность Сашу, она вернулась в Англию в 1984 году и направилась в Кембридж. И там, на Иисусовом переулке, она заметила дитя измены, дитя Филби, идущее в тени, отбрасываемой высокой стеной из красного кирпича, непослушный чуб прикрывал один очень голубой глаз. Шарлотта незаметно сделала снимок своим фотоаппаратом.


“Это был последний раз, когда я ... ” Ее голос затих.


“А после Кембриджа?” - спросил Габриэль.


Шарлотта получила обновление, в котором говорилось, что попытка оказалась успешной. Ей никогда не говорили, в каком отделе британской разведки это было, но она предположила, что это была МИ-6. Ким, по ее словам, никогда бы не согласился на работу в MI5, не после того, как они так неустанно преследовали его.


“И у вас не было никаких контактов за все эти годы?”


“Время от времени я получаю письмо, несколько пустых строк, без сомнения, составленных Московским центром. Они не содержат никакой информации о работе или личной жизни, ничего, что я мог бы использовать, чтобы ...


“Найти ребенка, которого ты бросила?” Это замечание ранило ее. “Извините, мадам Бетанкур, я не понимаю, как —”


“Совершенно верно, месье Аллон. Ты не понимаешь.”


“Возможно, вы могли бы объяснить это мне”.


“Это было другое время. Мир был другим. Они были другими ”.


“Кто?”


“Русские. Насколько мы были обеспокоены, Москва была центром вселенной. Они собирались изменить мир, и мы были обязаны им помочь ”.


“Помогать КГБ? Они были чудовищами”, - сказал Габриэль. “Они все еще такие”.


В ответ на молчание Габриэль спросил, когда она в последний раз получала письмо.


“Это было около двух недель назад”.


Габриэль скрыл свою тревогу. “Как это было доставлено?”


“От болвана по имени Карпов из мадридской резидентуры. Он также сообщил мне, что Московский центр хотел бы, чтобы я взяла длительный отпуск в России ”.


“Почему сейчас?” - спросил Габриэль.


“Вам следовало бы знать лучше, чем мне, месье Аллон”.


“Я удивлена, что они не пришли за тобой давным-давно”.


“Это было частью моей первоначальной договоренности с Ким и Сашей. У меня не было желания жить в Советском Союзе”.


“Возможно, в конце концов, это была не такая уж марксистская утопия”.


Шарлотта Бетанкур выслушала его упрек в покаянном молчании. Севилья вокруг них начала приходить в движение. В воздухе звучала музыка, а из баров и кафе на близлежащей площади доносился звон бокалов и столовых приборов. Во дворе кружился вечерний ветерок. Это принесло в комнату аромат апельсинов и, совершенно неожиданно, звук смеха молодой женщины. Шарлотта Бетанкур выжидающе склонила голову набок, слушая, как стихает смех. Затем она уставилась на викторианскую шкатулку, стоящую на столе.


“Это был подарок от Ким”, - сказала она через мгновение. “Он нашел это в маленьком магазинчике в христианском квартале Бейрута. Это довольно уместно, тебе не кажется? Предоставь Ким возможность подарить мне шкатулку, в которой будут храниться мои секреты ”.


“Его тоже”, - сказал Габриэль. Он поднял крышку и достал стопку конвертов, перевязанных выцветшей лентой постного фиолетового цвета. “Он был довольно плодовитым, не так ли?”


“В первые недели нашего романа я иногда получал по два письма в день”.


Габриэль снова полез в коробку. На этот раз он достал единственный лист бумаги, свидетельство о рождении из больницы Святого Георгия в Бейруте, старейшей в Ливане, датированное 26 мая 1963 года. Он указал на имя, данное ребенку.


“Это когда-нибудь менялось?” он спросил.


“Нет”, - ответила она. “По воле судьбы, это было достаточно по-английски”.


“Как твоя”. Габриэль снова полез в шкатулку с секретами Кима Филби. На этот раз он изъял британское свидетельство о браке, датированное апрелем 1977 года. “Весенняя свадьба. Должно быть, это было прекрасно ”.


“На самом деле, он был довольно маленьким”.


Габриэль указал на фамилию жениха. “Я полагаю, вы оба приняли это”.


“На какое-то время”, - ответила она. “После развода я снова стала Шарлоттой Бетанкур”.


“Но не—”


“Это было бы контрпродуктивно”, - сказала она, обрывая его. “В конце концов, весь смысл брака заключался в том, чтобы приобрести имя и родословную, которые открыли бы двери элитного университета и, в конечном счете, Секретной разведывательной службы”.


Габриэль положил свидетельство о браке рядом со свидетельством о рождении и любовными письмами Филби. Затем он в последний раз залез в коробку и достал снимок "Кодак", датированный октябрем 1984 года. Даже Габриэль мог заметить сходство — с Филби, несомненно, но также и с Шарлоттой Бетанкур.


“Вы сделали фотографию, а затем ушли?” он спросил. “Ты ничего не говорила?”


“Что бы я сказала?”


“Ты могла бы попросить прощения. Ты могла бы положить этому конец ”.


“Почему я должна была поступить подобным образом, после всего, чем я пожертвовала? Помните, холодная война была в упадке. Ковбой Рейган был в Белом доме. Американцы сбрасывали ядерные ракеты на Западную Европу”.


“И ради этого, ” холодно сказал Габриэль, “ вы были готовы отказаться от своей дочери?”


“Она была не только моей, она была и Ким тоже. Я была всего лишь салонной боевичкой, но не она. Она была настоящим произведением. У нее предательство было в крови”.


“Вы тоже, мадам Бетанкур”.


“Все, что я делала, ” сказала она, “ я делала по совести”.


“У тебя, очевидно, его нет. И Филби тоже этого не сделал ”.


“Ким”, - сказала она. “Для меня он всегда будет Кимом”.


Она смотрела на фотографию. Не в тоске, подумал Габриэль, а с гордостью.


“Почему?” он спросил. “Почему ты это сделала?”


“Могу ли я дать ответ, который вы сочли бы удовлетворительным?”


“Нет”.


“Тогда, возможно, месье Аллон, нам следует оставить это в прошлом”.


“Да”, - сказал Габриэль. “Возможно, нам следует”.


Часть третья

Вниз по реке


51


Севилья—Лондон


Tна следующее утро было несколько рейсов между Севильей и Лондоном, но Габриэль и Кристофер Келлер вместо этого поехали в Лиссабон, предполагая, что Московский центр проверяет исходящие испанские декларации. Келлер оплатил их билеты кредитной картой на имя Питера Марлоу, его рабочее имя в МИ-6. Он не сообщил Воксхолл Кросс о своем предстоящем возвращении на британскую землю, а Габриэль не предупредил свою станцию. У него не было никакого багажа, кроме его офисного атташе-кейса. В фальшивом отделении были спрятаны три предмета, взятые из викторианского сейфа, подаренного Кимом Филби Шарлотта Бетанкур по случаю своего двадцать пятого дня рождения. Свидетельство о рождении, свидетельство о браке и снимок, сделанный без ведома субъекта на Хесус-Лейн в Кембридже. На Блэкберри Габриэля были фотографии оставшихся вещей. Глупые любовные письма, записные книжки, начало мемуаров, множество интимных фотографий Филби, сделанных в бейрутской квартире Шарлотты Бетанкур. Сама мадам Бетанкур находилась в доме в Севилье под охраной офиса.


Самолет приземлился в Хитроу через несколько минут одиннадцатого. Габриэль и Келлер прошли паспортный контроль по отдельности и воссоединились в хаосе зала прилета. Через несколько секунд на "Блэкберри" MI6 Келлера появилось входящее сообщение.


“Мы попались”.


“От кого это?” - спросил я.


“Найджел Уиткомб. Должно быть, он следил за моей кредитной карточкой. Он хочет подбросить нас до города.”


“Скажи ему спасибо, но нет, спасибо”.


Келлер нахмурился, глядя на очередь такси. “Какой вред это могло бы причинить?”


“Это зависит от того, следили ли русские за Найджелом с Воксхолл-Кросс”.


“Вот он”.


Келлер кивнул в сторону хэтчбека "Форд", ожидавшего у дверей терминала с мигающими фарами. Габриэль неохотно последовал за ним наружу и забрался на заднее сиденье. Мгновение спустя они уже мчались по шоссе М40 в сторону центра Лондона. Глаза Уиткомба нашли глаза Габриэля в зеркале заднего вида.


“Шеф попросил меня отвезти вас на конспиративную квартиру в Стоквелле”.


“Мы и близко к этому не подойдем. Вместо этого отвези меня на Бэйсуотер-роуд ”.


“Это точно не самая безопасная из безопасных квартир”.


“Как и твоя”, - сказал Габриэль себе под нос. Облака были низкими и тяжелыми, и еще не рассвело как следует. “Как долго шеф намерен заставлять меня ждать?”


“У него встреча с Объединенным разведывательным комитетом до полудня. Затем он отправляется на Даунинг-стрит на частный обед с премьер-министром”.


Габриэль тихо выругался.


“Сказать ему, чтобы он отменил обед?”


“Нет. Важно, чтобы он придерживался своего обычного графика ”.


“Звучит плохо”.


“Так и есть”, - сказал Габриэль. “Настолько плохо, насколько это возможно”.


Яэто правда, что конспиративная квартира в офисе, расположенная на Бэйсуотер-роуд, больше не была полностью защищена. На самом деле, Габриэль пользовался им так часто, что Горничные называли его своим лондонским пристанищем. Прошло шесть месяцев с его последнего пребывания. Это была ночь, когда он и Келлер вернулись в Лондон после убийства Саладина в его резиденции в Марокко. Габриэль прибыл на конспиративную квартиру и обнаружил, что Кьяра его ждет. Они поужинали вместе в полночь, он поспал несколько часов, а утром, за барьером безопасности на Даунинг-стрит, он и Келлер убили террориста ИГИЛ, вооруженного радиологическим устройством для рассеивания, грязной бомбой. Вместе они избавили Британию от бедствия. Теперь они доставляли одного к ее порогу.


Горничная оставила несколько непродовольственных товаров в кладовке и "Беретту" 9 мм с рукояткой из орехового дерева в шкафу в спальне. Габриэль разогревал банку минестроне, в то время как Келлер из окна гостиной наблюдал за движением транспорта по дороге и мужчиной, отдаленно напоминающим русского, отдыхающим на скамейке в Гайд-парке. Мужчина покинул скамейку запасных в половине первого, и его место заняла женщина. Келлер вставил заряженный магазин в "Беретту" и дослал в патронник первый патрон. Услышав звук, Габриэль просунул голову в комнату и вопросительно поднял бровь.


“Возможно, Найджел был прав”, - сказал Келлер. “Может быть, нам следует отправиться в одно из наших безопасных мест”.


“У МИ-6 их нет. Больше нет ”.


“Тогда давай пойдем куда-нибудь еще. Это место сводит меня с ума ”.


“Почему?”


“Она”, - сказал Келлер, указывая в сторону парка.


Габриэль подошел к окну. “Ее зовут Авива. Она одна из наших ”.


“Когда вы связались со своим участком?”


“Я этого не делала. Бульвар царя Саула, должно быть, сказал им, что я приезжаю в город ”.


“Будем надеяться, что русские не слушали”.


Двадцать минут спустя женщина покинула скамейку запасных, и вернулся тот же мужчина. “Это Нир”, - сказал Габриэль. “Он главный телохранитель посла”.


Келлер проверил время. Был почти час дня. “Сколько времени требуется премьер-министру и его начальнику разведки, чтобы пообедать?”


“Это зависит от повестки дня”.


“А если бы шеф разведки признался своему премьер-министру, что его служба была полностью скомпрометирована русскими?” Келлер медленно покачал головой. “Нам нужно будет перестроить МИ-6 с нуля. Это будет скандал, который положит конец всем скандалам”.


Габриэль молчал.


“Ты думаешь, он это переживет?” - спросил Келлер.


“Грэм? Я полагаю, это зависит от того, как он справится с этим ”.


“Арест и суд обещают быть грязными”.


“А какой у него есть выбор?”


Келлер не ответил; он уставился на свой телефон. “Грэм покинул Даунинг-стрит. Он уже в пути. На самом деле, ” сказал Келлер, отрывая взгляд от телефона, “ вот он идет сейчас.”


Габриэль наблюдал за приближающимся лимузином "Ягуар". “Это было быстро”.


“Должно быть, он пропустил пудинг”.


Машина остановилась у входа в здание. Грэм Сеймур мрачно выбрался наружу.


“Он выглядит так, словно собирается на похороны”, - заметил Келлер.


“Еще похороны”, - добавил Габриэль.


“Ты хоть раз подумала о том, как собираешься сказать ему?”


“Мне не нужно говорить ни слова”.


Габриэль открыл атташе-кейс и достал из потайного отделения три предмета. Свидетельство о рождении, свидетельство о браке и снимок, сделанный без ведома субъекта на Хесус-Лейн в Кембридже. Это было плохо, подумал Габриэль. Настолько плохо, насколько это возможно.


52


Бэйсуотер-роуд, Лондон


Tсвидетельство о рождении было выдано госпиталем Святого Георгия в Бейруте 26 мая 1963 года. В нем значилось бетанкур, Шарлотта как мать и филби, Гарольд Эдриан Расселл как отец. Ребенок весил чуть меньше семи фунтов при рождении. Ее позвали ребекка. Она взяла фамилию своей матери, а не отца — в то время он был женат на другой женщине, — но приобрела новую фамилию, когда бетанкур, Шарлотта вышла замуж за мэннинг, Роберт на государственной службе в Лондоне 2 ноября 1976 года. Простая проверка записей о приеме в Кембриджский университет подтвердила бы, что мэннинг, Ребекка поступила в Тринити-колледж осенью 1981 года. И проверка иммиграционных записей Великобритании аналогичным образом подтвердила бы, что бетанкур, Шарлотта въехала в страну в 1984 году. Во время своего краткого пребывания она сфотографировала мэннинг, Ребекка когда она шла по Иисусовой аллее — фотография, которую она дала аллон, Габриэль в доме в Севилье. Таким образом, без тени сомнения доказывается, что глава резидентуры МИ-6 в Вашингтоне был незаконнорожденным ребенком величайшего шпиона в истории и многолетнего агента российского проникновения. На профессиональном жаргоне - крот.


“Если только, - сказал Габриэль, - у тебя нет другого объяснения”.


“Например?”


“Что МИ-6 знала о ней с самого начала. Что ты развернул ее и играл ее спиной против московского центра. Что она величайший двойной агент в истории ”.


“Если бы только это было правдой”. Сеймур уставился на фотографию, почти не веря своим глазам.


“Это она?” - спросил Габриэль.


“Вы никогда не встречались с ней в каком-либо профессиональном качестве?”


“Я никогда не получала такого удовольствия”.


“Это она”, - сказал Сеймур через мгновение. “Более молодая версия, конечно, но это определенно Ребекка Мэннинг”.


Это был первый раз, когда он произнес ее имя.


“Ты когда—нибудь...”


“Подозреваете, что она была русской шпионкой? Незаконнорожденная дочь Кима Филби?”


Габриэль ничего не сказал.


“В такое время составляешь списки, ” сказал Сеймур, - это похоже на то, когда подозреваешь свою жену в неверности. Это он? Или он?”


“Что насчет нее?” - спросил Габриэль, кивая на фотографию.


“Я была той, кто назначил Ребекку главой нашего отделения в Вашингтоне. Излишне говорить, что у меня не было сомнений в ее лояльности ”.


Келлер пристально смотрел на Бэйсуотер-роуд, как будто не замечая двух руководителей шпионской сети, противостоявших друг другу за ламинированным кофейным столиком.


“Конечно, ” сказал Габриэль, - вы, должно быть, тщательно просмотрели ее досье, прежде чем дать ей работу”.


“Конечно”.


“Ничего не записано против?”


“Ее личное дело безупречно”.


“А как насчет обстоятельств ее детства? Она родилась в Бейруте, и ее мать была гражданкой Франции, которая исчезла из ее жизни, когда она была ребенком ”.


“Но Роберт Мэннинг был из правильной семьи”.


“Вот почему Филби выбрал его”, - вставил Габриэль.


“И ее преподаватели в Кембридже были о ней очень высокого мнения”.


“Филби тоже выбрал их. Он знал, как нажать на рычаги, чтобы устроить Ребекку на работу в МИ-6. Он сам однажды это сделал.” Габриэль поднял свидетельство о рождении. “Ваши веттеры никогда не замечали, что имя ее матери фигурировало в телеграммах вашего отца из Бейрута?” Он процитировал соответствующий отрывок из своей потрясающей памяти. “Другую женщину зовут Шарлотта Бетанкур. Мне достоверно известно, что мадемуазель Бетанкур сейчас на нескольких месяцах беременности”.


“Очевидно, - сказал Сеймур, - что веттеры не уловили связи”.


“Простой анализ крови сделал бы это за них”.


“Мне не нужен анализ крови”. Сеймур уставился на фотографию Ребекки Мэннинг в Кембридже. “Это то же самое лицо, которое я видел в баре ”Нормандии", когда был мальчиком".


“Между прочим, ее мать помнит тебя”.


“А она знает?”


“Она тоже помнит твоего отца”.


Сеймур бросил фотографию на кофейный столик. “Где она сейчас? Все еще в Севилье?”


Габриэль кивнул. “Я рекомендую ей оставаться там, пока вы не возьмете Ребекку под стражу. Но я бы действовал быстро. Русские могут заметить, что ее больше нет в Захаре ”.


“Арестовать Ребекку Мэннинг?” - спросил Сеймур. “По какому обвинению? Быть незаконнорожденной дочерью Кима Филби?”


“Она русский крот, Грэм. Придумай какой-нибудь предлог, чтобы доставить ее в Лондон, что-нибудь такое, что не вызовет у нее подозрений, и возьми ее под стражу в ту минуту, когда она сойдет с самолета в Хитроу.”


“Ребекка когда-нибудь действительно шпионила в пользу русских?”


“Конечно”.


“Мне нужны доказательства”, - сказал Сеймур. “В противном случае, все, что у меня есть, - это печальная история о маленьком ребенке, которому КГБ промыло мозги, чтобы он выполнил работу ее вероломного отца”.


“Я читала подобную историю”.


“К сожалению, то же самое произойдет со многими другими людьми”. Сеймур сделал паузу, затем добавил: “И репутация Секретной разведывательной службы будет уничтожена”.


Между ними повисло молчание. Это был Габриэль, который нарушил это.


“Установи за ней постоянное наблюдение, Грэм. Физическая, кибернетическая, сотовая. Телеграфируйте ей домой и в офис. В конце концов, она оступится ”.


“Ты забыл, кем был ее отец?”


“Я была единственной, кто понял это”.


“Она вундеркинд”, - сказал Сеймур. “Филби никогда не ошибался, и она тоже”.


“Я уверена, вы с Кристофером что-нибудь придумаете”. Габриэль положил свидетельство о рождении поверх фотографии. “Мне нужно успеть на самолет и несколько неотложных дел дома, которые требуют моего внимания”.


Сеймур выдавил из себя улыбку. “Даже не испытываешь ни малейшего искушения?”


“К чему?”


“Чтобы закончить то, что ты начал?”


“Я буду ждать фильм. Кроме того, у меня плохое предчувствие относительно того, чем это может обернуться ”. Габриэль медленно поднялся на ноги. “Если ты не возражаешь, мне нужно запереться. Горничная подсунет мерзкое письмо в мое досье, если я оставлю тебя здесь ”.


Сеймур осталась сидеть. Он рассматривал свои наручные часы. “Ты ни за что не успеешь на рейс Эль-Аль в три тридцать сейчас. Почему бы тебе не задержаться здесь на несколько минут и не рассказать мне, как бы ты это сделал?”


“Что это?”


“Поймали дочь Кима Филби с поличным”.


“Это самая легкая часть. Все, что вам нужно сделать, это поймать шпиона, чтобы поймать шпиона ”.


“Как?”


“На "Форде Эксплорер”, - сказал Габриэль. “На улице Сен-Дени в Монреале”.


Сеймур улыбнулся. “Ты полностью завладел моим вниманием. Продолжай говорить.”


53


Улица Наркисс, Иерусалим


Ябыла почти полночь, когда кортеж Габриэля свернул на Наркисс-стрит. У его дома был припаркован бронированный лимузин, а наверху, в его квартире, на кухне мягко горел свет. Ари Шамрон сидел за маленьким столиком кафе в одиночестве. Он был одет, как обычно, в отглаженные брюки цвета хаки, белую рубашку из оксфордской ткани и кожаную куртку-бомбер с незаживающей прорехой на левом плече. На столе перед ним лежала нераспечатанная пачка турецких сигарет и его старая зажигалка Zippo. Его трость из оливкового дерева была прислонена к противоположному стулу.


“Кто-нибудь знает, что ты здесь?” - спросил Габриэль.


“Твоя жена знает. Твои дети спали, когда я приехал.” Шамрон рассматривал Габриэля сквозь свои уродливые очки в стальной оправе. “Звучит знакомо?”


Габриэль проигнорировал вопрос. “Как ты узнал, что я вернусь сегодня вечером?”


“У меня есть высокопоставленный источник”. Шамрон сделал паузу, затем добавил: “Крот”.


“Только одна?”


Шамрон слегка улыбнулся.


“Я удивлена, что вы не ждали меня в Бен-Гурионе”.


“Я не хотела быть самонадеянной”.


“С каких это пор?”


Улыбка Шамрона стала шире, углубляя трещины на его постаревшем лице. Прошло много лет с момента его последнего срока на посту начальника, но он по-прежнему вмешивался в дела Офиса, как будто это была его личная вотчина. Его уход на пенсию был беспокойным и, как и уход Кима Филби, в значительной степени несчастливым. Он проводил свои дни, ремонтируя старинные радиоприемники в мастерской своего похожего на крепость дома в Тверии, на берегу Галилейского моря. Ночи, которые он зарезервировал для Габриэля.


“Мой крот сказал мне, что ты в последнее время много путешествуешь”, - сказал он.


“А он знает?”


“Никогда не делай предположений о поле крота”. Тон Шамрона был предостерегающим. “Женщины так же способны на предательство, как и мужчины”.


“Я обязательно буду иметь это в виду. Что еще говорит тебе твой крот?”


“Крот" обеспокоен тем, что то, что начиналось как благородное стремление очистить ваше имя после катастрофы в Вене, стало чем-то вроде навязчивой идеи. Крот считает, что вы пренебрегаете своей службой и своей семьей в то время, когда вы отчаянно нужны обоим ”.


“Крот”, - сказал Габриэль, - ошибается”.


“Доступ крота”, - возразил Шамрон, - “неограничен”.


“Это премьер-министр?”


Шамрон нахмурился. “Возможно, вы не слушали ранее, когда я сказал, что "крот" находится высоко”.


“Остается моя жена”, - сказал Габриэль. “Что объясняет, почему ты не осмеливаешься закурить одну из этих сигарет. У вас с Кьярой была приятная долгая беседа сегодня вечером, и она зачитала вам акт о беспорядках по поводу курения в доме перед тем, как лечь спать.”


“Боюсь, ваш допуск не позволяет вам узнать истинную личность крота”.


“Я понимаю. В таком случае, пожалуйста, скажите кроту, что операция почти закончена и что жизнь скоро вернется в нормальное русло, что бы это ни значило в контексте семьи Аллон ”.


Габриэль достал из шкафчика два бокала для вина и открыл бутылку красного вина в стиле Бордо с Иудейских холмов.


“Я бы предпочел кофе”, - нахмурившись, сказал Шамрон.


“И я бы предпочел быть в постели рядом со своей женой. Вместо этого я выпью с тобой всего один бокал, а затем счастливо отправлю тебя в ночь ”.


“Я сомневаюсь в этом”.


Шамрон принял вино дрожащей рукой. Оно было с голубыми прожилками и печеночными пятнами и выглядело так, как будто было позаимствовано у мужчины вдвое крупнее его. Это была одна из причин, почему его выбрали для операции Эйхмана, - огромный размер и сила его рук. Даже сейчас Шамрон не мог выйти на публику без того, чтобы к нему не подошли выжившие пожилые люди, которые просто хотели прикоснуться к рукам, сомкнувшимся на шее монстра.


“Это правда?” он спросил.


“Что я предпочел бы быть со своей женой, а не с тобой?”


“Что эта твоя охота за кротом почти закончилась”.


“Насколько я могу судить, это уже так. Мой друг Грэм Сеймур хотел бы, чтобы я остался на финальный акт ”.


“Я бы посоветовал вам, ” многозначительно сказал Шамрон, “ выбрать другой путь”.


Габриэль улыбнулся. “Я вижу, вы смотрели допрос Сергея Морозова”.


“С большим интересом. Мне особенно понравилась часть о британском перебежчике, который работал с двойником Ленина, чтобы внедрить крота в сердце британской разведки ”. Шамрон понизил голос. “Я не думаю, что что-то из этого правда”.


“Вообще-то, все это”.


“Вы смогли ее найти?”


“Другая женщина?”


Шамрон кивнул, и Габриэль кивнул в ответ.


“Где?”


“В файлах отца Грэма Сеймура. Он работал в Бейруте в начале шестидесятых.”


“Я помню”, - сказал Шамрон. “Должно быть, это было интересное чтение”.


“Особенно те части, которые касаются тебя”.


Шамрон потянулся за сигаретами, но остановил себя. “А ребенок?”


Габриэль вырвал лист бумаги из блокнота на стойке и написал имя Ребекки Мэннинг и должность в МИ-6. Шамрон серьезно прочитал это.


“Это такая же работа, как —”


“Да”, - сказал Габриэль. “Точно такая же работа”.


Шамрон вернул записку и подтолкнул зажигалку Zippo по столешнице. “Возможно, тебе следует сжечь это”.


Габриэль подошел к раковине и поднес уголок бумаги к пламени зажигалки.


“А заключительный акт?” - спросил Шамрон. “Я полагаю, это произойдет в Вашингтоне”.


Габриэль бросил обугленную бумагу в таз, но ничего не сказал.


“А как насчет американцев? Вы вписали их в свой сценарий? О, нет, ” поспешно сказал Шамрон, отвечая на свой собственный вопрос, “ так не пойдет, не так ли? В конце концов, американцы ничего не знают ни о чем из этого ”.


Габриэль открыл кран и осторожно смыл пепел в канализацию. Затем он снова сел и подвинул зажигалку через стол. “Продолжай, Ари. Я не скажу твоему ”кроту"."


Шамрон сорвал целлофан с пачки сигарет. “Я полагаю, Грэм хочет доказательств того, что она на самом деле шпионит в пользу русских”.


“В его словах действительно есть смысл”.


“И ему нужно, чтобы ты руководила операцией вместо него, потому что он не может доверять никому в своей службе”.


“С некоторым оправданием”, - сказал Габриэль.


“Если я не ошибаюсь, что почти никогда не бывает, ты, вероятно, шумела о том, что не хочешь принимать в этом никакого участия. И тогда ты быстро согласился.”


“Это тоже звучит знакомо”.


“На самом деле, я не могу сказать, что виню тебя. Берджесс, Маклин, Филби, Олдрич Эймс ... Они бледнеют по сравнению с этим ”.


“Я делаю это не поэтому”.


“Конечно, нет. Боже упаси тебя когда-либо получать удовольствие от каких-либо своих достижений. Зачем портить свой идеальный послужной список?” Шамрон вытащил сигарету из пачки. “Но я отвлекся. Вы собирались рассказать мне, почему вы рискуете настроить против себя ближайшего союзника Израиля, проводя несанкционированную операцию в Вашингтоне.”


“Грэм пообещала предоставить мне полный доступ к отчету, как только она окажется под стражей”.


“Неужели он действительно.” Шамрон сунул сигарету в рот и поджег ее с помощью Zippo. “Знаешь, Габриэль, есть только одна вещь хуже, чем иметь шпиона в своей разведывательной службе”.


“Что это?”


“Ловлю ее”. Шамрон со щелчком закрыл Zippo. “Но это самая легкая часть. Все, что вам нужно сделать, это перехватить контроль над ее методом связи с Московским центром и побудить ее к действию. Твой друг Сергей Морозов рассказал тебе все, что тебе нужно знать. Я был бы рад показать вам соответствующую часть допроса.”


“В то время я слушала”.


“Вам придется придумать, что сказать американцам”, - продолжил Шамрон. “Что-нибудь, объясняющее присутствие вашего персонала. Встречи на вокзале должно быть достаточно. Они, конечно, не поверят ни единому слову из этого, а это значит, что тебе придется быть осторожной ”.


“Я намереваюсь”.


“Где вы будете проводить операцию?”


“Чесапик-стрит”.


“Национальный позор”.


“Но идеально подходит для моих нужд”.


“Я хотел бы быть там, - задумчиво сказал Шамрон, “ но я бы только путался под ногами. В эти дни это все, чем я являюсь, объект, вокруг которого люди осторожно обходят, обычно отводя глаза ”.


“Это делает нас двоих”.


Между ними установилось дружеское молчание. Габриэль пил вино, в то время как Шамрон машинально докурил свою сигарету до окурка, как будто боялся, что Габриэль не даст ему разрешения на еще одну.


“В начале шестидесятых мне довелось довольно регулярно ездить в Бейрут”, - сказал он наконец. “За углом от старого британского посольства был маленький бар. Джека или Джо, я не могу вспомнить, как это называется. МИ-6 обращалась с этим как с дубинкой. Я обычно захаживала туда, чтобы послушать, чем они занимаются. И кого я видел однажды днем напивающимся до бесчувствия?”


“Ты говорила с ним?”


“У меня было искушение, ” сказал Шамрон, “ но я просто сел за соседний столик и постарался не пялиться”.


“И о чем ты только думала?”


“Как человек, который любил свою страну и свой народ, я не могла понять, почему он сделал то, что он сделал. Но как профессионал, я им очень восхищался ”. Шамрон медленно раздавил свою сигарету. “Ты когда-нибудь читала его книгу? Та, которую он написал в Москву после того, как дезертировал?”


“Зачем беспокоиться? В этом нет ни единого честного слова ”.


“Но кое-что из этого завораживает. Знаете ли вы, например, что он закопал свой советский фотоаппарат и пленку где-то в Мэриленде, узнав, что Берджесс и Маклин дезертировали? Это так и не было найдено. Очевидно, он никогда никому не говорил, где он это спрятал ”.


“На самом деле, ” сказал Габриэль, “ он рассказал двум людям”.


“Он действительно? Кто?”


Габриэль улыбнулся и налил себе еще один бокал вина.


“Я думала, ты сказал один бокал”.


“Я сделала. Но к чему такая спешка?”


Зажигалка Шамрона вспыхнула. “Так где же это?”


“Что?”


“Камера и пленка?”


Габриэль улыбнулся. “Почему бы тебе не спросить своего крота?”


54


Улица Сен-Дени, Монреаль


Tтри разрозненных события, все, казалось бы, несвязанные, предвещали, что поиски русского крота вступили в свою заключительную и кульминационную фазу. Первое произошло в городе Страсбург, который иногда называют французским, иногда немецким, где французские власти передали набор сильно обгоревших останков представителю российского правительства. Предположительно, останки принадлежали российскому бизнес-консультанту из Франкфурта. Они не были. И представитель российского правительства, который завладел ими, на самом деле был офицером СВР. Те, кто был свидетелем передачи, описали атмосферу как заметно прохладную. Немного об упражнениях, проведенных на залитом дождем асфальте аэропорта Страсбурга, наводило на мысль, что на этом дело и закончится.


Второе событие произошло позже тем же утром в пуэбло бланко Захара на юге Испании, где пожилая француженка, известная как ла лока или ла роха, что соответствует цвету ее политики, вернулась на свою виллу после краткого визита в Севилью. Что нехарактерно, она была не одна. Двое других людей, женщина лет тридцати пяти, говорившая по-французски, и мужчина с круглой фигурой, который, возможно, вообще не говорил на языке, поселились на вилле вместе с ней. Кроме того, двое их сообщников поселились в отеле, расположенном в ста четырнадцати шагах вдоль пасео. Вскоре после полудня женщину видели ссорящейся с владельцем магазина на улице Сан-Хуан. Она пообедала среди апельсиновых деревьев в баре Mirador, а после нанесла визит отцу Диего в церкви Санта-Мария-де-ла-Меса. Отец Диего дал ей свое благословение — или, возможно, это было его отпущение грехов, — а затем отправил ее восвояси.


Последнее из трех событий произошло не в Западной Европе, а в Монреале, где в 10:15 утра по местному времени, когда пожилая француженка обменивалась несколькими грубыми словами с кассиршей в супермаркете El Castillo, Эли Лавон вышел из такси на улице Сен-Доминик. Затем он прошел несколько кварталов, время от времени останавливаясь, очевидно, чтобы сориентироваться, по адресу на улице Сен-Дени. Это соответствовало бывшему таунхаусу, который был переоборудован, как и большинство его соседей, в многоквартирные дома. Лестничный пролет поднимался с тротуара на квартиру на втором этаже, которую Служба поддержки, с ее ограниченным бюджетом, приобрела в субаренду сроком на три месяца.


Дверь открылась с резким треском, как будто была сломана печать, и Лавон проскользнул внутрь. Он угрюмо оглядел заляпанную, прожженную сигаретами мебель, прежде чем раздвинуть тонкие занавески и выглянуть наружу. Примерно под сорока пятью градусами справа от Лавона, на противоположной стороне улицы, был участок пустого асфальта, где, если боги разума улыбнутся им, скоро должен был появиться темно-серый Ford Explorer.


Если бы боги разума улыбались им...


Левон отдернул занавески. Другая безопасная квартира, другой город, другие часы. Как долго это продлится на этот раз? Великое начинание превратилось в великое ожидание.


Cхристофор Келлер прибыл в полдень; Михаил Абрамов - за несколько минут до часа. Он нес нейлоновую спортивную сумку, украшенную названием популярной марки лыжного снаряжения. Внутри была установленная на треноге камера с телеобъективом ночного видения, микрофон с фазированной антенной решеткой дальнего действия, передатчики, два пистолета Jericho калибра 9 мм и два офисных ноутбука с защищенной связью с бульваром царя Саула. У Келлера не было никаких оперативных принадлежностей, кроме его MI6 BlackBerry, которым Габриэль категорически запретил ему пользоваться. Ребекка Мэннинг работала на МИ-6 во время критического перехода от аналоговых технологий к цифровым. Она, без сомнения, отдала свой первый мобильный телефон русским для анализа, и все остальные с тех пор. В конечном счете, МИ-6 пришлось бы переписать свое программное обеспечение. Однако на данный момент, чтобы поддерживать иллюзию, что все нормально, офицеры МИ-6 по всему миру болтали и переписывались на телефонах, которые взломали русские. Но не Келлер. Одна Келлер погрузилась во тьму.


Теперь его задачей было сидеть в убогой квартире в Монреале с двумя израильтянами и следить за несколькими метрами асфальта вдоль улицы Сен-Дени. Они предположили, что русские тоже следили за ним — возможно, не постоянно, но достаточно, чтобы знать, безопасен ли сайт. Таким образом, трое опытных оперативников сделали больше, чем просто ждали появления темно-серого Ford Explorer. Они также наблюдали за своими новыми соседями, а также за множеством пешеходов, проходивших под их окном. С помощью микрофона они прослушивали обрывки разговоров на предмет любого следа оперативного подшучивания или русского акцента. Тех, кто появлялся слишком регулярно или задерживался слишком долго, фотографировали, а фотографии отправляли на бульвар царя Саула для анализа. Ни один из них не дал положительных результатов, что дало трем опытным оперативникам драгоценное холодное утешение.


За движением они также следили, особенно в предрассветные часы, когда оно уменьшалось до тонкой струйки. На четвертую ночь один и тот же седан Honda — Civic 2016 года выпуска с обычными канадскими номерными знаками — появлялся три раза между полуночью и часом ночи. Дважды он проходил слева направо или с юго-востока на северо-запад, но в третий раз он пришел с противоположной стороны и с гораздо меньшей скоростью. Михаил сделал приличный снимок водителя длиннофокусной камерой и отправил его Габриэлю на бульвар царя Саула. Габриэль, в свою очередь , передал это начальнику своего отделения в Оттаве, который опознал мужчину за рулем как сотрудника СВР, прикрепленного к российскому консульству в Монреале. Место высадки определенно было в игре.


Как это часто бывает, операция по наблюдению невольно раскрыла тайную жизнь тех, кто не по своей вине жил в непосредственной близости от цели. Через дорогу жил красивый джазовый музыкант, который каждый день в течение часа развлекал замужнюю женщину, а затем счастливо отправлял ее восвояси. И еще был случай, когда джазовый музыкант запер соседку, которая питалась лазаньей в микроволновке и интернет-порнографией. И мужчина лет тридцати, который проводил вечера за просмотром видео с обезглавливанием на своем портативном компьютере. Михаил вошел в квартиру мужчины во время его отсутствия и обнаружил стопки материалов джихадистской пропаганды, распечатку грубого дизайна бомбы и черное знамя ИГИЛ, висящее на стене спальни. Он также нашел тунисский паспорт, фотографию которого отправил на бульвар короля Саула.


Что поставило Габриэля перед оперативной дилеммой. Он был обязан рассказать канадцам — и американцам — о потенциальной угрозе, проживающей на улице Сен-Дени в Монреале. Однако, если бы он это сделал, он бы запустил цепочку событий, которые почти наверняка побудили бы русских переместить свой тайник. И поэтому он неохотно решил сохранить разведданные при себе до тех пор, пока они не смогут быть переданы его союзникам без сопутствующего ущерба. Он был уверен, что ситуацию можно сдержать. Трое самых опытных в мире антитеррористических оперативников проживали в конспиративной квартире через дорогу.


К счастью, их двойная вахта длилась недолго, потому что три ночи спустя Honda Civic вернулась. Он прошел мимо конспиративной квартиры слева направо — с юго-востока на северо—запад - в 2:34 ночи, когда Келлер в одиночестве несла вахту за потертой занавеской. Он совершил второй заход с того же направления в 2:47, хотя к тому времени к Келлеру присоединились Эли Лавон и Михаил. Третий наезд произошел в 3:11 справа налево, в результате чего водитель попал в длинный объектив камеры. Это был тот же самый сотрудник СВР из российского консульства в Монреале.


Пройдет еще два с половиной часа, прежде чем они увидят его снова. На этот раз он был за рулем не Honda Civic, а Ford Explorer, канадской регистрации, темно-серого цвета. Он припарковался вдоль пустого участка тротуара, выключил фары и двигатель. Через объектив камеры Келлер наблюдал, как русская открывает и закрывает бардачок. Затем он вышел, запер дверь дистанционным ключом и пошел прочь — справа налево, с северо-запада на юго-восток, прижимая телефон к уху. Михаил отслеживал его с помощью микрофона с фазированной решеткой дальнего действия.


“Что он говорит?” - спросила Келлер.


“Если ты заткнешься, может быть, я смогу услышать”.


Келлер медленно сосчитал до пяти. “Ну?” он спросил.


Михаил ответил ему по-русски.


“Что это значит?”


“Это означает, ” сказал Эли Лавон, “ что мы все скоро отправимся в Вашингтон”.


Русский завернул за следующий угол и исчез. Михаил отправил срочное сообщение на бульвар царя Саула, приведя в движение быстрое перемещение офисного персонала и ресурсов из их безопасных пунктов в Вашингтон. Келлер уставилась на одно из окон через дорогу, то, которое было освещено слабым светом компьютера.


“Есть кое-что, о чем мы должны позаботиться, прежде чем уедем”.


“Возможно, это не очень хорошая идея”, - сказал Лавон.


“Возможно”, - ответил Келлер. “Или это может быть лучшая идея, которая у меня была за долгое время”.


55


Монреаль—Вашингтон


Aв восемь пятнадцать тем утром Ева Фернандес пила кофе в своем номере в отеле Sheraton на бульваре Рене-Левек, в центре Монреаля. Во время своего последнего визита она остановилась выше по улице в отеле "Куин Элизабет", который ей больше нравился, но Саша приказал ей изменить свой распорядок дня при посещении ее призрачно больной родственницы. Он также дал ей указание сдерживать свои расходы. Кофе в номер был незначительным нарушением. Саша была из другого времени, времени войны, голода и коммунистической экономии. Он не терпел, чтобы его нелегалы жили как олигархи — если, конечно, этого не требовало их прикрытие. Ева была уверена, что ее следующая передача из Московского центра будет содержать выговор за ее распутство.


Она приняла душ, ее чемодан был собран, ее одежда на этот день была аккуратно разложена на кровати. Пульт от Ford Explorer был в ее сумочке. То же самое было и с флешкой. На нем был материал, который Ева получила от сашиного "крота" во время последней беспроводной передачи, которая произошла на М-стрит в Вашингтоне в 7:36 холодным, но солнечным утром.


Ева в это время находилась в студии йоги, готовясь к занятию в 7: 45, а крот находился через дорогу в "Дин и ДеЛука" в окружении нескольких постоянных учеников Евы. Она узнала крота по другим радиопередачам и по брюссельскому Миди, где она часто обедала, обычно в компании британских дипломатов. Ева действительно однажды обменялась с ней несколькими словами относительно бронирования, которое было сделано на чужое имя. Женщина была хладнокровной, уверенной в себе и, очевидно, умной. Ева подозревала, что она была сотрудником крупной вашингтонской резидентуры МИ-6, возможно, даже ее главой. Если бы эту женщину когда-нибудь арестовали, Еву, вероятно, арестовали бы тоже. Будучи нелегалом, она не имела дипломатической защиты. Ей могут предъявить обвинение, судить и приговорить к длительному тюремному сроку. Идея провести несколько лет взаперти в клетке в таком месте, как Кентукки или Канзас, была мало привлекательной. Ева давным-давно поклялась, что никогда не допустит, чтобы до этого дошло.


В девять часов она оделась и спустилась в вестибюль, чтобы выписаться. Она оставила свой чемодан у коридорного и прошла небольшое расстояние по бульвару ко входу в Подземный город, обширный лабиринт торговых центров, ресторанов и концертных залов, погребенных под центром Монреаля. Это было идеальное место, чтобы сделать небольшую “химчистку”, особенно ранним утром во вторник, когда народу было немного. Ева эту задачу выполнил старательно, как она привыкла делать, во-первых ее инструкторов Красного Знамени института, а позже Саша себя. Он предупреждал ее, что самодовольство - главный враг нелегала, вера в то, что он или она невидимы для оппозиции. Ева была самым важным звеном в цепи, которая тянулась между кротом и Московским центром. Если бы она допустила хоть одну ошибку, "крот" был бы потерян, а усилия Саши обратились бы в прах.


Помня об этом, Ева провела следующие два часа, бродя по аркадам La Ville Souterraine — два часа, потому что Саша не позволил бы ни минутой меньше. Единственным человеком, который последовал за ней, был мужчина лет пятидесяти пяти. Он не был профессионалом, он был сталкером. Это был один из недостатков привлекательной женщины-агента - нежелательное внимание и долгие голодные взгляды со стороны изголодавшихся по сексу мужчин. Иногда было трудно отличить похоть от законного изучения. Ева отказалась от четырех беспроводных контактов с кротом, потому что думала, что за ней следят. Саша не отчитывал ее. Совсем наоборот. Он отдал должное ее бдительности.


В пять минут двенадцатого, уверенная, что за ней не следят, Ева вернулась на бульвар и поймала такси. Это привело ее в церковь Нотр-Дам-де-ла-Дефанс, где она провела пять минут, изображая тихую медитацию, прежде чем отправиться на улицу Сен-Дени. "Форд Эксплорер" был на своем обычном месте, припаркован на улице перед таунхаусом по адресу 6822. Ева открыла двери своим дистанционным ключом и села за руль.


Двигатель завелся без колебаний. Она отъехала от бордюра, а затем совершила серию быстрых поворотов направо, предназначенных для того, чтобы выставить напоказ идущий сзади автомобиль. Не заметив ничего подозрительного, она припарковалась на унылом участке улицы Сент-Андре и положила флешку в бардачок. Затем она вышла, заперла дверь и ушла. Никто не последовал за ней.


Она остановила другое такси, на этот раз на авеню Кристоф-Коломб, и попросила водителя отвезти ее в отель Sheraton, чтобы забрать чемодан. Затем то же такси отвезло ее в аэропорт. Постоянный житель США, она прошла проверку американского паспорта и направилась к выходу. Посадка на ее рейс началась вовремя, в час пятнадцать. Как всегда, Ева забронировала место в передней части салона, чтобы она могла внимательно наблюдать за другими пассажирами, когда они проходили мимо. Она увидела только одного, представляющего интерес, высокого мужчину с очень светлой кожей и светло-серыми глазами, как у волка. Он был довольно красив. Он также, как она подозревала, был русским. Или, возможно, бывшая русская, подумала она, как и она.


Высокий мужчина с бледной кожей сидел на несколько рядов позади Евы, и она больше не видела его, пока рейс не приземлился в Вашингтоне, когда он прошел за ней через терминал. Ее седан Kia находился на краткосрочной парковке, где она оставила его накануне днем. Она пересекла Потомак, добралась до Вашингтона по мосту Ки-Бридж и направилась к "Палисейдс", прибыв в Брюссель-Миди ровно в четыре. Иветт курила сигарету в баре; Рамон и Клаудия накрывали на столы в столовой. Телефон зазвонил, когда Ева вешала пальто.


“Брюссель Миди”.


“Я бы хотела заказать столик на двоих этим вечером, пожалуйста”.


Мужчина, высокомерный, с английским акцентом. Ева предвидела грядущие неприятности. У нее был соблазн повесить трубку, но она этого не сделала.


“Простите, вы сказали, что столик был на двоих?”


“Да”, - раздраженно протянул мужчина.


Ева решила помучить его еще немного. “И во сколько вы хотели бы присоединиться к нам?”


“Я заинтересован, ” фыркнул он, “ в семи часах”.


“Боюсь, я не смогу справиться с семью. Но у меня есть свободный столик на восемь.”


“Это хорошая песня?”


“У нас только хорошие столики, сэр”.


“Я возьму это”.


“Замечательно. Назовите, пожалуйста?”


Tон, Бартоломьюс, вечеринка на двоих, восемь часов, были пятном на скучном в остальном вечере вторника. Они прибыли на двадцать минут раньше и, увидев несколько пустых столиков, пришли в ярость. Мистер Бартоломью был лысеющим и в твидовом костюме и размахивал руками во время разглагольствования. Его жена была соблазнительной женщиной в стиле Рубенса с волосами цвета песчаника. Тип медленно сгорающего, подумала Ева. Она перевела их с отведенного им столика — столика номер четыре — за счастливый столик тринадцать, тот, где был сквозняк из верхнего вентиляционного отверстия. Неудивительно, что они попросили внести изменения. Когда Ева предложила столик рядом с кухонной дверью, мистер Бартоломью сорвался.


“У тебя больше ничего нет?”


“Возможно, вы хотели бы столик снаружи”.


“Их нет”.


Ева улыбнулась.


После этого трапеза предсказуемо пошла под откос. Вино было слишком теплым, суп слишком холодным, мидии были святотатством, кассуле - преступлением против кухни. Однако вечер закончился на позитивной ноте, когда жена мистера Бартоломью подошла к Еве, чтобы принести свои извинения. “Боюсь, Саймон испытывал сильный стресс на работе”. Она говорила по-английски с акцентом, который Ева не смогла определить. “Я Ванесса”, - сказала она, протягивая руку. Затем, почти как признание: “Ванесса Бартоломью”.


“Ева Фернандес”.


“Вы не возражаете, если я спрошу, откуда вы?”


“Бразилия”.


“О”, - сказала женщина, слегка удивленная. “Никогда бы не подумала”.


“Мои родители родились в Европе”.


“Где?”


“Германия”.


“Моя тоже”, - сказала женщина.


Оставшаяся часть ужина прошла без происшествий. Последние посетители ушли в половине одиннадцатого, и Ева заперла двери через несколько минут после одиннадцати. Машина следовала за ней, когда она ехала домой по бульвару Макартура, но к тому времени, когда она добралась до водохранилища, машины уже не было. Она припарковалась примерно в ста ярдах от своего небольшого многоквартирного дома из красного кирпича и проверила номерные знаки, пока шла к своей двери. Когда она потянулась к клавиатуре, она поняла, что кто-то стоит у нее за спиной. Обернувшись, она увидела мужчину, который летел ее рейсом. Высокая с глазами как у волка. Его бледная кожа светилась в темноте. Ева в страхе сделала шаг назад.


“Не бойся, Ева”, - тихо сказал он по-русски. “Я не собираюсь причинять тебе вред”.


Подозревая ловушку, она ответила по-английски. “Мне жаль, но я не говорю —”


“Пожалуйста”, - сказал он, обрывая ее. “Для нас небезопасно разговаривать на улице”.


“Кто послал тебя? И говори по-английски, ты идиот”.


“Меня послала Саша”. Его английский был лучше, чем у нее, с небольшим акцентом.


“Саша? Зачем Саше посылать тебя?”


“Потому что ты в серьезной опасности”.


Ева мгновение колебалась, прежде чем ввести правильный код на клавиатуре. Мужчина с глазами волка открыл дверь и последовал за ней внутрь.


Wподнимаясь по лестнице, Ева полезла в сумочку за ключами от своей квартиры и тут же почувствовала, как сильная рука мужчины схватила ее за запястье. “Ты носишь с собой пистолет?” он тихо спросил, снова по-русски.


Сделав паузу, она бросила на мужчину уничтожающий взгляд, прежде чем напомнить ему, что ранее в тот день они оба совершали коммерческий перелет между Канадой и Соединенными Штатами.


“Может быть, у тебя это было в машине”, - предположил он.


“Это наверху”.


Он отпустил ее запястье. Она достала ключи из своей сумки и мгновение спустя использовала их, чтобы открыть дверь в свою квартиру. Мужчина быстро закрыл ее и защелкнул засов и цепочку. Когда Ева потянулась к выключателю, он остановил ее руку. Затем он подошел к окну и выглянул из-за края жалюзи на бульвар Макартура.


“Кто вы?” - спросила она.


“Меня зовут Алекс”.


“Алекс? Как обманчиво! Это чудо, что ни одному из наших противников никогда не удавалось проникнуть под ваше прикрытие с таким именем ”.


Он опустил штору и повернулся к ней лицом.


“Ты сказал, что у тебя было сообщение от Саши”.


“У меня действительно есть сообщение, ” ответил он, “ но оно не от Саши”.


Именно тогда Ева заметила пистолет в его правой руке. На конце ствола был установлен глушитель звука. Это было не то оружие, которое оперативник носил с собой в целях защиты. Это было орудие убийства — высшей меры, высшей меры наказания. Но почему Московский Центр решил убить ее? Она не сделала ничего плохого.


Она медленно попятилась от него, ее ноги под ней стали ватными. “Пожалуйста”, - умоляла она. “Должно быть, произошла какая-то ошибка. Я сделал все, о чем Саша просил меня”.


“И это, - сказал мужчина по имени Алекс, - причина, по которой я здесь”.


Возможно, это была какая-то вендетта внутри Московского центра, подумала она. Возможно, Саша окончательно впала в немилость. “Не в лицо”, - умоляла она. “Я не хочу, чтобы моя мать —”


“Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред, Ева. Я пришла, чтобы сделать тебе щедрое предложение ”.


Она перестала отступать. “Сделать предложение? Какого рода предложение?”


“Та, которая не позволит тебе провести следующие несколько лет в американской тюрьме”.


“Вы из ФБР?”


“К счастью для тебя, ” сказал он, “ я не такой”.


56


Фоксхолл, Вашингтон


Sон сделал шаг к нему, и довольно хороший в этом. Это был отточенный прием московского центра, полный локтей, пинков, плотных ударов руками и коленом в пах, который, попади он в цель, вполне мог бы закончить поединок в ее пользу. Михаилу не оставили выбора, кроме как нанести ответный удар. Он сделал это умело, но рассудительно, приложив огромные усилия, чтобы не нанести никакого ущерба безупречному русскому лицу Евы Фернандес. В конце матча он оседлал ее бедра, а ее руки были прижаты к полу. К ее чести, Ева не выказала страха, только гнев. Она не сделала попытки закричать. Нелегалы, подумал Михаил, знали лучше, чем звать на помощь соседей.


“Не волнуйся”, - сказал он, слизывая кровь с уголка рта. “Я обязательно скажу Саше, что ты хорошо сопротивлялась”.


Затем Михаил спокойно объяснил, что здание окружено и что даже если Еве удастся сбежать из квартиры, что маловероятно, она далеко не уйдет. В этот момент было объявлено перемирие на поле боя. Ева достала из морозилки бутылку водки. Это была русская водка, единственный русский предмет во всей квартире, не считая ее оборудования секретной связи СВР и пистолета Макарова. Она извлекла их тоже из потайного отделения под половицами в шкафу своей спальни.


Она разложила оборудование на кухонном столе. Пистолет, который она отдала Михаилу. Он обращался к ней только по-русски. Она объяснила, что прошло более десяти лет с тех пор, как она говорила на своем родном языке. Это было украдено у нее в ту минуту, когда она поступила на нелегальную программу в Институт Красного Знамени. Она уже немного говорила по-португальски, когда приехала туда. Ее отец был дипломатом — сначала в Советском Союзе, позже в Российской Федерации, — и она ребенком жила в Лиссабоне.


“Вы понимаете, ” сказал Михаил, “ у вас нет дипломатической защиты”.


“Это вбивалось в нас с самого первого дня нашего обучения”.


“И что они сказали тебе делать, если тебя поймают?”


“Ничего не говори и жди”.


“Для чего?”


“Для Московского центра, чтобы совершить сделку. Они обещали нам, что нас никогда не оставят позади ”.


“Я бы не стала на это рассчитывать. Не тогда, когда американцы узнают, что ты обслуживал крупнейшего шпиона со времен холодной войны ”.


“Ребекка Мэннинг”.


“Ты знаешь ее имя?”


“Я поняла это несколько месяцев назад”.


“Что было на флешке, которую вы оставили в бардачке того Ford Explorer?”


“Ты наблюдал?”


“Из квартиры напротив. Мы сняли отличное видео ”.


Она нервно ковыряла лак на своих ногтях. В конце концов, она была человеком, подумал Михаил.


“Меня заверили, что место высадки было чистым”.


“Московский центр и это тебе пообещал?”


Ева осушила свой стакан водки и тут же снова наполнила его. Тело Михаила было нетронуто.


“Ты не пьешь?”


“Водка, - провозгласил он, - это русская болезнь”.


“Саша говорила то же самое”.


Они сидели за кухонным столом. Между ними стояли бутылка водки, стаканы и принадлежности Евы для связи со СВР. Центральным элементом было устройство размером и формой с роман в мягкой обложке. Он был сделан из полированного металла и имел прочную конструкцию. На одной стороне были три переключателя, световой индикатор и пара USB-портов. В металле не было швов. Он был спроектирован так, чтобы его никогда не открывали.


Ева осушила еще один стакан водки.


“Успокойся”, - сказал Михаил. “Мне нужно, чтобы ты держала себя в руках”.


“Что ты хочешь знать?”


“Все”.


“Например, что?”


“Как Ребекка сообщает вам, когда она хочет передать материал?”


“Она оставляет свет включенным в конце прогулки”.


“Где находятся места сброса?”


“В настоящее время у нас их четверо”.


“Какие есть запасные варианты? О чем говорит тело?”


“Благодаря Саше, я могу рассказать тебе все это во сне. И даже больше.” Ева снова потянулась за водкой, но Михаил отодвинул стакан в сторону. “Если вы знаете личность крота, ” спросила она, “ зачем я вам нужна?”


Михаил не ответил.


“А если я соглашусь сотрудничать?”


“Я думала, мы это уже обсудили”.


“Никакой тюрьмы?”


Михаил покачал головой. Никакой тюрьмы.


“Куда я пойду?”


“Обратно в Россию, я полагаю”.


“После того, как помогла тебе поймать сашиного "крота"? Они будут допрашивать меня несколько месяцев в тюрьме "Лефортово", а затем— ” Она придала руке форму пистолета и приставила кончик указательного пальца к затылку.


“Высшая мера”, - сказал Михаил.


Она опустила руку и вернула себе стакан водки. “Я бы предпочла остаться здесь, в Америке”.


“Боюсь, это будет невозможно”.


“Почему нет?”


“Потому что мы не американцы”.


“Вы британка?”


“Некоторые из нас”.


“Итак, я поеду в Англию”.


“Или, возможно, Израиль”, - предположил он.


Она сделала кислое лицо.


“Знаешь, на самом деле все не так уж плохо”.


“Я слышал, там много русских”.


“С каждым днем все больше”, - сказал Михаил.


Рядом со столом было маленькое окошко. Бульвар Макартура был тихим и сырым. Кристофер Келлер сидел в припаркованной машине на краю водохранилища вместе с парой ребят из службы безопасности посольства. В другой машине находился курьер со станции, который ожидал приказа Михаила подняться наверх и завладеть аппаратурой связи Евы СВР.


Она допила свою водку и пила водку Михаила. “У меня завтра утром занятие”.


“Класс ”А"?"


Она объяснила.


“Во сколько?”


“В десять часов”.


“Оставь место для меня”.


Она ухмыльнулась.


“Какие-нибудь запланированные поставки от Ребекки?”


“Я только что обслуживала ее. Я, вероятно, не получу от нее известий еще неделю или две ”.


“На самом деле, - сказал Михаил, - ты получишь от нее известие намного раньше, чем ты думаешь”.


“Когда?”


“Я подозреваю, завтра вечером”.


“А после того, как я приму роды?”


“Пуф”, - сказал Михаил.


Ева подняла свой бокал. “За еще одну ночь в Brussels Midi. Вы не поверите, сколько клиентов было у меня сегодня вечером ”.


“Бартоломью, вечеринка на двоих, в восемь часов”.


“Как ты узнал?”


Михаил поднял устройство из полированного металла. “Может, тебе стоит показать мне, как эта штука работает”.


“На самом деле, это просто”.


Михаил щелкнул одним из выключателей. “Вот так?”


“Нет, ты идиот. Вот так.”


57


Форест Хиллз, Вашингтон


Fорест Хиллс - это богатый анклав домов в колониальном, тюдоровском и федеральном стиле, расположенный на крайнем северо-западе Вашингтона между Коннектикут-авеню и Рок-Крик. Дом на Чесапик-стрит, однако, мало походил на своих величественных соседей. Постмодернистская плита серого цвета, расположенная на собственном покрытом листвой мысе, больше походила на огневую точку, чем на жилище. Высокая кирпичная стена и внушительные железные ворота только усиливали атмосферу воинственности.


Владельцем этого бельма на глазу по соседству был не кто иной, как государство Израиль, а незадачливый жилец был его послом в Соединенных Штатах. Нынешний посланник, многодетный мужчина, оставил официальную резиденцию ради дома в богатом гольф-сообществе в Мэриленде. Дом на Чесапик-стрит, в котором никто не жил, пришел в аварийное состояние, что делало его полностью пригодным для использования в качестве передового командного пункта для большой оперативной группы. Из невзгод, полагал Габриэль, возникла сплоченность подразделения.


К лучшему или к худшему, разрушающийся старый дом был построен на одном уровне. В центре была большая открытая гостиная, с кухней и столовой с одной стороны и несколькими спальнями с другой. Габриэль обустроил свой офис в комфортабельном кабинете. Йосси и Римона, известные в Brussels Midi как Саймон и Ванесса Бартоломью, работали за складным столом на козлах у его двери вместе с Эли Лавоном и Яаковом Россманом. Илан, компьютерный гик, жила на частном островке в противоположном конце комнаты. Стены были увешаны крупномасштабными картами Вашингтона и прилегающих пригородов. Была даже доска на колесиках для личного пользования Габриэля. На нем своим изящным еврейским почерком он написал слова Одиннадцатой заповеди Шамрона. Не попадайся. . .


Габриэль принял предложение Шамрона о рутинной встрече, чтобы объяснить присутствие команды в Вашингтоне. Однако он не проинформировал американцев об этой “встрече” напрямую. Вместо этого он наделал достаточно шума с помощью небезопасных телефонных звонков и электронных писем, чтобы дать им знать, что он приедет. АНБ и Лэнгли перехватили его сигналы. На самом деле, Адриан Картер, давний заместитель директора ЦРУ по операциям, отправил Габриэлю электронное письмо через несколько минут после того, как он прибыл к Даллесу, с вопросом, не найдется ли у него свободного времени, чтобы выпить. Габриэль сказал Картеру, что попытается втиснуть его в свой плотный график, но не был настроен оптимистично. Саркастический ответ Картера — Кто эта счастливица? — чуть не заставил Габриэля вернуться в свой самолет.


Дом на Чесапик-стрит становился объектом наблюдения АНБ всякий раз, когда присутствовал посол, и Габриэль и его команда предположили, что АНБ сейчас подслушивает за ними. Находясь в доме, они поддерживали приятную фоновую беседу — на жаргоне это было известно как “разговор со стенами”, — но всей оперативно важной информацией они обменивались жестами, письменно на белой доске или в приглушенных разговорах, проводимых снаружи в саду. Один такой разговор произошел вскоре после 2:00 ночи., когда в резиденцию прибыл курьер с коммуникационным оборудованием Евы Фернандес SVR вместе с инструкциями Михаила по эксплуатации. Габриэль передал устройство Илану, который отреагировал так, как будто ему только что вручили номер Washington Post дневной давности, а не драгоценности короны СВР.


К четырем утра Илану все еще предстояло взломать мощный брандмауэр шифрования устройства. Габриэль, который наблюдал за ним с беспокойством родителя на концерте, решил, что лучше потратить свое время на то, чтобы несколько часов отдохнуть. Он растянулся на диване в кабинете и, убаюканный звуком веток деревьев, царапающих стену дома, погрузился в сон без сновидений. Он проснулся от вида бледного лица Илан, парящего над ним. Илан была кибер-эквивалентом Моцарта. Первый компьютерный код в пять, первый взлом в восемь, первая тайная операция против иранской ядерной программы в двадцать один. Он работал с американцами над вредоносным вирусом под кодовым названием Olympic Games. Остальной мир знал червя как Stuxnet. Илан не часто выходил на улицу.


“Есть проблема?” - спросил Габриэль.


“Вообще никаких проблем, босс”.


“Тогда почему ты выглядишь такой обеспокоенной?”


“Я не такая”.


“Ты ведь не сломала эту чертову штуковину, не так ли?”


“Подойди, взгляни”.


Габриэль спустил ноги на пол и последовал за Иланом к своему рабочему столу. На нем был портативный компьютер, iPhone и устройство SVR SRAC.


“Российский агент сказал Михаилу, что расстояние составляет сто футов. На самом деле ближе к ста десяти. Я протестировал это.” Илан протянул Габриэлю iPhone, на котором отображался список доступных сетей. Одна была идентифицирована двенадцатью бессмысленными символами: jdlcvhjdvodn. “Это сеть московских центров”.


“Может ли какое-либо устройство увидеть это?”


“Ни за что. И вы не можете войти без правильного пароля. В нем двадцать семь персонажей, и он тверд как скала ”.


“Как ты его взломала?”


“Это было бы невозможно объяснить”.


“С таким идиотом, как я?”


“Что важно, - сказал Илан, - так это то, что мы можем добавить любое устройство в сеть, которую захотим”. Илан забрала телефон у Габриэля. “Я собираюсь выйти наружу. Ты следи за ноутбуком.”


Габриэль сделал. Мгновение спустя, после того как у Илана было достаточно времени, чтобы проскользнуть через железные ворота в конце подъездной аллеи и перейти улицу, на экране появилось восемь слов:


Если она пришлет сообщение, мы прижмем ее.


Gабриэль удалила сообщение и нажала несколько клавиш. На экране появилась зашифрованная видеозапись — небольшой дом, размером примерно с типичный английский коттедж, со своеобразным фасадом в стиле тюдор над портиком. В конце мощеной дорожки стояла железная лампа, а рядом с лампой стояла женщина. Габриэль подумал о сообщении, которое он получил от своего друга Адриана Картера из ЦРУ. Кто эта счастливица?Если бы ты только знал.


58


Тенлитаун, Вашингтон


Aкогда Ребекка проходила мимо большого дома в колониальном стиле на углу Небраска-авеню и Сорок Второй улицы, она подумала о том дне, когда ее отец раскрыл свой план в отношении нее. Было лето, она гостила на его маленькой даче под Москвой. Он и Руфина председательствовали на званом обеде для нескольких близких друзей. Юрий Модин, его бывший контролер из КГБ, был там, и Саша тоже. Ее отец выпил много грузинского вина и водки. Модин пытался не отставать от него, но Саша воздержалась. “Водка, ” сказал он Ребекке, не в последний раз, “ это русское проклятие”.


Ближе к вечеру они перебрались на крытую веранду, чтобы спастись от комаров, Ребекка и ее отец, Модин и Саша. Даже сейчас, сорок лет спустя, Ребекка могла вспомнить ту сцену с фотографической четкостью. Модин сидела прямо напротив нее за деревянным столом, а Саша была слева от Модин. Ребекка была рядом со своим отцом и прислонила голову к его плечу. Как и все его дети — и как ее мать — она обожала его. Это было невозможно не сделать.


“Ребекка, моя д-д-дорогая”, - сказал он, очаровательно заикаясь, “нам нужно кое-что обсудить”.


До этого момента Ребекка верила, что ее отец был журналистом, который жил в странной, серой стране, далекой от ее родной. Но в тот день, в присутствии Юрия Модина и Саши, он сказал ей правду. Он был тем Кимом Филби, мастером-шпионом, который предал свою страну, свой класс и свой клуб. Он действовал не из жадности, а из веры в идеал, что рабочих не следует использовать как инструменты, что они должны владеть средствами производства, фразу, которую Ребекка еще не понимала. Он сожалел только об одном; он был вынужден дезертировать, прежде чем выполнить задачу по уничтожению западного капитализма и возглавляемого Америкой альянса НАТО.


“Но ты, моя драгоценность, ты собираешься закончить работу за меня. Я могу обещать тебе только одно, тебе никогда не будет скучно ”.


Ребекке никогда не давали возможности отказаться от жизни, которую выбрал для нее отец, это просто случилось. Ее мать вышла замуж за англичанина по имени Роберт Мэннинг, брак распался, и ее мать вернулась во Францию, оставив Ребекку в Англии. Шли годы, ей было трудно вспомнить лицо своей матери, но она никогда не забывала ту глупую игру, в которую они играли в Париже, когда были бедны, как церковные мыши. Сколько шагов. . .


Каждое лето Ребекка тайно ездила в Советский Союз для политической идеологической обработки и для того, чтобы повидаться со своим отцом. Саша всегда была необычайно осторожна в своих передвижениях — паром в Голландию, смена паспорта в Германии, еще один в Праге или Будапеште, а затем рейс Аэрофлота в Москву. Это было ее любимое время года. Она любила Россию, даже мрачную Россию брежневских лет, и всегда ненавидела возвращаться в Британию, которая в то время была едва ли лучше. Постепенно ее французский акцент исчез, и к тому времени, когда она поступила в Тринити-колледж, ее английский был безупречен. Однако, по указанию Саши, она не делала секрета из того факта, что свободно говорила по-французски. В конце концов, это была одна из причин, почему МИ-6 наняла ее.


После этого больше не было поездок в Советский Союз и никаких контактов с ее отцом, но Саша всегда присматривал за ней издалека. Ее первым зарубежным назначением был Брюссель, и именно там в мае 1988 года она узнала, что ее отец умер. Известие о его смерти было передано на все станции МИ-6 одновременно. Прочитав телеграмму, она заперлась в шкафу и разрыдалась. Ее нашел коллега, офицер, который был на ее курсе IONEC в Форт-Монктоне. Его звали Алистер Хьюз.


“Что, черт возьми, с тобой не так?” - спросил он.


“У меня был плохой день, вот и все”.


“В то время месяца?”


“Отвали, Алистер”.


“Ты слышала новости? Этот ублюдок Филби мертв. Выпивает в столовой, чтобы отпраздновать.”


Три года спустя страна, которой Ким Филби посвятил свою жизнь, тоже умерла. Внезапно лишившись своего традиционного врага, разведывательные службы Запада отправились на поиски новых целей, чтобы оправдать свое существование. Ребекка использовала эти годы неопределенности, чтобы неустанно фокусироваться на продвижении своей карьеры. По предложению Саши она изучила арабский, что позволило ей служить на переднем крае глобальной войны с терроризмом. Ее пребывание на посту главы резидентуры в Аммане было триумфом и привело к ее назначению в Вашингтон. Теперь она была всего в одном шаге от главного приза — приза, который ускользнул от ее отца. Она не считала себя предательницей. Единственной родиной Ребекки был Ким Филби, и она была верна только ему.


Утренняя пробежка привела ее к Дюпон Серкл и обратно. Возвращаясь на Уоррен-стрит, она дважды прошла мимо своего дома, не заходя внутрь. Как обычно, она сама поехала в посольство и приступила к тому, что оказалось на редкость скучным днем. Только по этой причине она согласилась выпить с Кайлом Тейлором в J. Gilbert's, притоне ЦРУ в Маклине. Тейлор была начальником Контртеррористического центра и одним из наименее осмотрительных офицеров во всем Лэнгли. Ребекка редко уходила со встречи с Тейлор, не узнав чего-то, чего ей не следовало.


В тот вечер Тейлор была еще более разговорчивой, чем обычно. Один бокал превратился в два, и было почти восемь, когда Ребекка пересекла Цепной мост и вернулась в Вашингтон. Она выбрала намеренно длинный маршрут обратно в Тенлитаун и припарковалась перед своим домом. Уоррен-стрит была пустынна, но когда она поднималась по мощеной дорожке, у нее возникло неприятное ощущение, что за ней наблюдают. Обернувшись, она не увидела ничего, что могло бы оправдать ее страх, но, оказавшись внутри, она обнаружила безошибочное доказательство того, что в ее дом проникли в ее отсутствие. Это было пальто Кромби , небрежно брошенное на спинку кресла с подголовником, и мужчина, сидящий в конце ее дивана в темноте.


“Привет, Ребекка”, - спокойно сказал он, зажигая лампу. “Не бойся, это всего лишь я”.


59


Уоррен-стрит, Вашингтон


Rэбекка наполнил два бокала льдом и несколькими унциями Johnnie Walker Black Label. В свой собственный стакан она добавила немного воды Evian, но другой оставила неразбавленным. Последнее, в чем она нуждалась, это еще выпить, но она обрадовалась возможности взять себя в руки. К счастью, у нее не было при себе пистолета; она вполне могла застрелить генерального директора Секретной разведывательной службы. Это было наверху, пистолет, в верхнем ящике ее прикроватной тумбочки, SIG Sauer 9 мм. Американцы знали об оружии и одобрили то, что Ребекка хранила его у себя дома для защиты. Однако ей было запрещено носить его на публике.


“Я уже начал думать, что ты сбежала из страны”, - крикнул Грэм Сеймур из соседней комнаты.


“Кайл Тейлор”, - объяснила Ребекка.


“Каким он был?”


“Разговорчивая”.


“Он сегодня кого-нибудь прослушивал?”


Ребекка невольно улыбнулась. Она знала Кайла Тейлора как человека с неутолимыми карьерными амбициями. О Кайле Тейлоре говорили, что он прослушал бы свою мать, если бы думал, что это даст ему работу на заветном седьмом этаже Лэнгли.


Ребекка отнесла два стакана в гостиную и вручила один Сеймуру. Он внимательно наблюдал за ней поверх ободка, пока она прикуривала L & B. Ее рука дрожала.


“С тобой все в порядке?”


“Я буду, в конце концов. Как ты сюда попала?”


Сеймур показал запасной ключ от входной двери Ребекки. Она хранила копию в участке на случай чрезвычайной ситуации.


“А ваша машина и водитель?” она спросила.


“За углом”.


Ребекка мысленно упрекнула себя за то, что не прогулялась по окрестным улицам, прежде чем вернуться домой. Она глубоко затянулась сигаретой и выпустила в потолок струю дыма, полную легких.


“Прости меня за то, что я не сказал тебе, что собираюсь в город”, - сказал Сеймур. “И за то, что ворвалась без предупреждения. Но я хотел поговорить наедине, вдали от участка.”


“Здесь небезопасно”. Ребекка чуть не подавилась абсурдностью своих слов. Ни одно место в мире не было безопасным, подумала она, пока она была в нем.


Сеймур протянул ей свой Блэкберри. “Сделай мне одолжение и брось это в сумку Фарадея. Твоя тоже.”


Пакеты Фарадея блокировали входящие и исходящие сигналы со смартфонов, планшетов и портативных компьютеров. Ребекка всегда носила один в своей сумочке. Она положила BlackBerry Сеймура в сумку, вместе со своим собственным BlackBerry и персональным iPhone, и убрала его в холодильник. Вернувшись в гостиную, она обнаружила, что Сеймур прикуривает одну из ее сигарет.


“Надеюсь, ты не возражаешь, - сказал он, - но я мог бы воспользоваться одним”.


“Звучит зловеще”.


“Боюсь, что это так. Завтра в одиннадцать часов утра я встречаюсь с Моррисом Пейном в Лэнгли. Я скажу директору Пейну, что мое правительство получило неопровержимые доказательства того, что за убийством Алистера в Берне стояла СВР ”.


“Ты сказал мне, что это был несчастный случай”.


“Это было не так. Вот почему завтра в полдень наш министр иностранных дел позвонит государственному секретарю в Фогги Боттом и передаст аналогичное сообщение. Более того, министр иностранных дел сообщит государственному секретарю, что Соединенное Королевство намерено приостановить все дипломатические отношения с Россией. Премьер-министр сообщит новости президенту в час дня ”.


“Вряд ли он хорошо воспримет эту новость”.


“Это, - сказал Сеймур, - наименьшая из наших забот. Исключения начнутся немедленно ”.


“Насколько мы уверены в причастности России к смерти Алистера?”


“Я бы не позволила премьер-министру пойти на такой решительный шаг, не имея надежных разведданных”.


“Каков источник?”


“Мы получили важную помощь от одного из наших партнеров”.


“Которая из них?”


“Израильтяне”.


“Аллон?” - скептически спросила Ребекка. “Пожалуйста, скажи мне, что мы не предпринимаем этот шаг, основываясь на словах Габриэля Аллона”.


“У него все холодное”.


“Откуда?”


“Прости, Ребекка, но я боюсь —”


“Могу я ознакомиться с разведданными до того, как мы встретимся с Моррисом?”


“Ты не поедешь в Лэнгли”.


“Я изВашингтона, Грэм. Мне нужно быть на этом собрании ”.


“Эта будет главнокомандующей. Я еду к Даллесу прямо из Лэнгли. Я бы хотел, чтобы ты встретила меня там ”.


“Моя роль свелась к тому, чтобы махать на прощание вашему самолету?”


“На самом деле, - сказал Сеймур, - ты собираешься быть в самолете”.


Сердце Ребекки колотилось о грудную клетку. “Почему?”


“Потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной в Лондоне, когда разразится буря. Это даст вам бесценный опыт в управлении кризисом”. Понизив голос, Сеймур добавил: “Это также даст мандаринам Уайтхолла шанс встретиться с женщиной, которую я хочу видеть своей преемницей на посту главы Секретной разведывательной службы”.


Ребекка почувствовала себя так, словно ее лишили дара речи. Четыре десятилетия заговоров и интриг, и все получилось именно так, как планировали Саша и ее отец.


Но ты, моя драгоценность, ты собираешься закончить работу за меня . . .


“Что-то не так?” - спросил Сеймур.


“Что можно сказать в такой момент, как этот?”


“Это то, чего ты хочешь, не так ли, Ребекка?”


“Конечно. Но мне нужно будет заполнить очень большие ботинки. Ты был великим вождем, Грэм”.


“Ты забываешь, что ИГИЛ опустошила Вест-Энд Лондона у меня на глазах?”


“Виновата пятая, а не ты”.


Он одарил ее улыбкой мягкого упрека. “Надеюсь, ты не возражаешь, если я время от времени буду давать тебе советы”.


“Я была бы дурой, если бы не приняла это”.


“Не трать время на старые войны. Дни, когда Пятый и Шестой могли действовать как противники, давно прошли. Ты очень быстро поймешь, что тебе нужно, чтобы ”Темз Хаус" прикрывал твою спину ".


“Есть еще какой-нибудь совет?”


“Я знаю, ты не разделяешь мою личную привязанность к Габриэлю Аллону, но было бы мудро с твоей стороны держать его в своем арсенале. Через несколько часов начнется новая холодная война. Аллон знает русских лучше, чем кто-либо другой в этом бизнесе. У него есть шрамы, подтверждающие это ”.


Ребекка пошла на кухню и достала BlackBerry Сеймура из сумки Фарадея. Когда она вернулась, он был в пальто и ждал у двери.


“Во сколько ты хочешь, чтобы я была у Даллеса?” спросила она, передавая ему телефон.


“Не позже полудня. И планирую пробыть в Лондоне по крайней мере неделю ”. Он сунул телефон в карман пальто и начал спускаться по мощеной дорожке.


“Грэм”, - позвала Ребекка с портика.


Сеймур остановился рядом с затемненной железной лампой и обернулся.


“Спасибо вам”, - сказала она.


Он нахмурился, озадаченный. “За что?”


“За то, что доверилась мне”.


“Я мог бы сказать то же самое”, - ответил Сеймур и исчез в ночи.


Tего машина была припаркована на Сорок Пятой улице. Сеймур скользнул на заднее сиденье. Сквозь просвет в деревьях он мог разглядеть дом Ребекки вдалеке и затемненный фонарь в конце дорожки.


“Обратно в резиденцию посла, сэр?”


Сеймур провел там ночь. “Вообще-то, - сказал он, - сначала мне нужно сделать телефонный звонок. Не возражаешь пройтись вокруг квартала пару сотен раз?”


Водитель вылез из машины. Сеймур начал набирать номер Хелен, но остановился; в Лондоне было далеко за полночь, и он не хотел ее будить. Кроме того, он сомневался, что Ребекка заставит его долго ждать. Не после того, что он только что рассказал ей о плане разорвать связи с Россией. У нее было очень мало возможностей предупредить своих хозяев в Московском центре.


Блэкберри Сеймура запульсировал. Это было сообщение от Найджела Уиткомба из Лондона, немного куриного корма, чтобы на Воксхолл-Кросс казалось, что все нормально. Сеймур напечатал ответ и нажал на Отправить Клавиша. Затем он посмотрел сквозь просвет между деревьями в сторону дома Ребекки Мэннинг.


Железная лампа в конце дорожки ярко горела.


Сеймур набрал номер и поднес телефон к уху. “Ты видишь то, что вижу я?”


“Я вижу это”, - сказал голос на другом конце провода.


“Не спускай с нее глаз”.


“Не волнуйся, я не выпущу ее из виду”.


Сеймур отключил связь и уставился на индикатор. Завтра, сказал он себе, будет простой формальностью, подписанием имени в документе о предательстве. Ребекка была кротом, а кротом была Ребекка. Она была воплощением Филби, местью Филби. Правда была написана на лице Ребекки. Это была единственная вещь, которую Филби не смог в ней исправить.


I’m Kim. Кто ты?


Я Грэм, подумал он. Я была той, кто дал ей твою старую работу. Я твоя последняя жертва.


60


Палисейдс, Вашингтон


Ябыло 11:25 вечера, когда Ева Фернандес заперла входную дверь ресторана Brussels Midi на бульваре Макартур. Ее машина была припаркована несколькими домами дальше, возле небольшого почтового отделения. Она забралась внутрь, завела двигатель и отъехала от обочины. Мужчина, которого она знала как Алекса — высокий, с бледной кожей, говоривший по—русски как родной и преследовавший ее весь день, - стоял на углу Дана Плейс, возле затемненного афганского стейк-хауса. У него был рюкзак на одном плече. Он опустился на переднее сиденье рядом с Евой и кивком велел ей продолжать движение.


“Как прошла работа?” он спросил.


“Лучше, чем прошлой ночью”.


“Были какие-нибудь звонки из Московского центра?”


Она закатила глаза. “У тебя мой телефон”.


Он достал это из рюкзака. “Ты знаешь, что произойдет, если завтра что-нибудь пойдет не так?”


“Ты будешь считать, что я виновата”.


“И каков будет результат?”


Она приложила кончик указательного пальца к задней части своей шеи.


“Это то, что СВР сделало бы с вами, не с нами”. Он поднял трубку. “Эта штука когда-нибудь перестает пинговать?”


“Я очень популярна”.


Он прокрутил уведомления. “Кто все эти люди?”


“Друзья, студенты, любовники... ” Она пожала плечами. “Как обычно”.


“Кто-нибудь из них знает, что ты русская шпионка?” Не получив ответа, он сказал: “По-видимому, у дома на Уоррен-стрит горит свет. Напомни мне, что происходит сейчас ”.


“Только не снова”.


“Да, снова”.


“Кто-то из резидентуры проезжает мимо дома каждую ночь в одиннадцать. Если они видят, что горит свет, они сообщают Московскому центру, а Московский Центр сообщает мне ”.


“Как?”


Она тяжело выдохнула в отчаянии. “Электронноеписьмо. En clair. Очень мягкая.”


“Завтра четверг”.


“Ты не говоришь”.


“Четверг с нечетным номером”, - отметил Михаил.


“Очень хорошо”.


“Где произойдет высадка?”


“Нечетные четверги - это ”Старбакс" на Висконсин-авеню". Ее тон был тоном неуспевающей студентки.


“В каком Старбаксе в Висконсине? Их несколько.”


“Мы обсуждали это сто раз”.


“И мы собираемся продолжать обсуждать это, пока я не буду убежден, что ты не врешь”.


“Старбакс к северу от Джорджтауна”.


“Какое окно для передачи?”


“С восьми до восьми пятнадцати”.


“Я думала, ты сказал с восьми пятнадцати до восьми тридцати”.


“Я никогда этого не говорила”.


“Где ты должна ждать?”


“В гостиной наверху”.


Она шла по бульвару Макартура вдоль края водохранилища, освещенного низко висящей луной. Рядом с ее многоквартирным домом было свободное место. Мужчина, которого она знала как Алекса, проинструктировал ее припарковаться там.


“Обычно я паркуюсь подальше, чтобы иметь возможность проверить, находится ли здание под наблюдением”.


“Это находится под наблюдением”. Он потянулся через консоль и заглушил двигатель. “Убирайся”.


Он проводил ее до двери, рюкзак перекинут через плечо, ее телефон в кармане, и поцеловал ее в затылок, пока она набирала код на клавиатуре. “Если ты не прекратишь это”, - прошептала она, “я собираюсь сломать тебе подъем. А потом я собираюсь сломать тебе нос ”.


“Поверь мне, Ева, это только на благо твоих соседей”.


“Мои соседи думают, что я милая девушка, которая никогда бы не привела домой кого-то вроде тебя”.


Засов открылся со щелчком. Ева повела его наверх, в свою квартиру. Она направилась прямо к морозилке и бутылке водки. Мужчина, которого она знала как Алекса, достал устройство защищенной связи SVR из своего рюкзака и положил его на кухонный стол. Рядом с ним он положил телефон Евы.


“Смогли ли ваши друзья прорваться через брандмауэр?” - спросила она.


“Довольно быстро”. Он передал ей телефон. “Кто-нибудь из них из Московского центра?”


Ева прокрутила длинную цепочку уведомлений одной рукой, а в другой держала свой напиток. “Эта”, - сказала она. “От Эдуардо Сантоса. En clair. Очень мягкая.”


“Ты должна отвечать?”


“Они, наверное, удивляются, почему от меня ничего не слышно”.


“Тогда, возможно, вам следует отправить это”.


Она напечатала это, ловко, большим пальцем.


“Дай мне взглянуть на это”.


“Это на португальском”.


“Мне нужно напомнить тебе —”


“Нет, ты не понимаешь”.


Она постучала по Отправить значок и села за стол. “Что теперь?”


“Ты собираешься допить свой напиток и поспать несколько часов. И я собираюсь сидеть здесь и смотреть на улицу ”.


“Опять? Ты сделал это прошлой ночью ”.


“Допивай свой напиток, Ева”.


Она сделала. И затем она налила еще. “Это помогает мне заснуть”, - объяснила она.


“Попробуй чашку ромашкового чая”.


“Водка лучше”. Словно в доказательство своей точки зрения, она выпила половину стакана. “Ваш русский очень хорош. Я предполагаю, что вы не изучали это в языковом институте.”


“Я научилась этому в Москве”.


“Были ли ваши родители членами партии?”


“На самом деле, совсем другое дело. И когда дверь, наконец, открылась, они отправились в Израиль так быстро, как только могли ”.


“У тебя там есть девушка?”


“Симпатичная”.


“Очень плохо. Чем занимается твоя девушка?”


“Она врач”.


“Это правда?”


“В основном”.


“Когда-то я хотела быть врачом”. Она смотрела, как по улице проезжает машина. “Ты знаешь, что со мной будет, если что-то пойдет не так?”


“Я точно знаю, что произойдет”.


“Пуф”, - сказала она и налила еще выпить.


61


Штаб-квартира СВР, Ясенево


Aв тот же самый момент в штаб-квартире СВР в Ясенево мужчина, известный только под шифром Саша, тоже проснулся. Из-за разницы во времени было несколько минут девятого утра. Но из-за того, что была Москва и все еще стояла зима, небеса за заиндевевшими окнами частной дачи Саши еще не посветлели. Однако он не знал об этом факте, поскольку его внимание было приковано только к листовке, которая прибыла часом ранее из кодовой комнаты главного здания.


Это была копия срочной телеграммы из вашингтонской резидентуры — фактически, самого резидента, — в которой говорилось, что "крот" Саши намеревался передать еще одну порцию разведданных позже этим утром. Резидент расценил это как обнадеживающую новость, что было неудивительно; он купался в отражении славы крота, и его звезда поднималась с каждой успешной доставкой. Саша, однако, не разделяла его энтузиазма. Его беспокоило время; это было слишком рано. Возможно, крот обнаружил важную информацию, которая требовала немедленной передачи, но такие случаи были редки.


Саша положил листовку на свой стол, рядом с отчетом, который он получил предыдущим вечером. Судебно-медицинские эксперты СВР провели предварительный анализ сильно обгоревшего тела, которое было передано французскими властями в аэропорту Страсбурга. Пока что они не смогли определить, принадлежал ли труп Сергею Морозову. Возможно, это была Морозова, сказали ученые, возможно, нет. Саше показалось, что время дорожно-транспортного происшествия выбрано, мягко говоря, подозрительно. Будучи офицером СВР, а до этого КГБ, Саша не верил в случайности. Он также не был убежден, что Сергей Морозов, человек, которому он доверил некоторые из своих самых ценных секретов, действительно мертв.


Но была ли связь между "смертью” Сергея Морозова и телеграммой из Вашингтона? И не пришло ли время вывести крота с холода?


Саша чуть было не отдал приказ о ее высылке после того, как предатель Грибков обратился в МИ-6 с предложением дезертировать. К счастью, британцы проявили нерешительность, и Саше удалось организовать отзыв Грибкова в Москву для ареста, допроса и, в конечном счете, высшей меры. Казнь заключенного произошла в подвале тюрьмы "Лефортово", в комнате в конце темного коридора. Это была Саша, которая произвела смертельный выстрел. Он сделал это без капли жалости или брезгливости. Когда-то давно он выполнил свою долю мокрой работы.


Когда Грибков был мертв и похоронен в безымянной могиле, Саша предпринял попытку возместить ущерб. Операция развернулась точно так, как планировал Саша, хотя он допустил один просчет. Это был тот же просчет, который допускали другие до него.


Габриэль Аллон. . .


Возможно, он шарахался от теней. Это был недуг, подумал он, обычный для стариков, которые слишком долго оставались в игре. Более тридцати лет — даже дольше, чем ее отец, — крот действовал незамеченным внутри МИ-6. Направляемая "скрытой рукой" Саши, она неуклонно продвигалась по служебной лестнице, став начальником штаба в Вашингтоне, занимая влиятельную должность, которая позволила ей также проникнуть в ЦРУ, как это сделал ее отец.


Теперь латунное кольцо, наконец, было в пределах ее досягаемости. Досягаемость Саши тоже. Если бы она стала генеральным директором Секретной разведывательной службы, она смогла бы в одиночку подорвать Атлантический альянс, предоставив России свободу преследовать свои амбиции в Прибалтике, Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Это был бы величайший переворот в разведке в истории. Даже более великая, чем у Кима Филби.


Именно по этой причине Саша выбрала средний курс. Он написал сообщение от руки и вызвал курьера, чтобы тот доставил его со своей дачи в кодовую комнату. В десять пятнадцать по московскому времени — в два пятнадцать по Вашингтону - курьер вернулся с квитанцией, подтверждающей получение сообщения.


Теперь ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Через шесть часов он получит ответ. Он поднял обложку старой папки. Это был отчет, написанный Филби в марте 1973 года, когда он снова завоевал расположение Московского центра. Это касалось молодой француженки, которую он знал в Бейруте, и ребенка. Филби не уточнил в отчете, что ребенок был его, но подтекст был ясен. “Я склонен думать, что она может оказаться полезной для нас, ” писал он, “ потому что у нее предательство в крови”.


62


Форест Хиллз, Вашингтон


Tобъект подозрений Саши тоже ждал. Не на частной даче, а в разрушенном доме в северо-западном углу Вашингтона. Учитывая поздний час, он растянулся на диване в кабинете. В течение предыдущих двух часов он пересматривал свой план сражения, выискивая недостатки, слабый сустав, из-за которого все здание рухнуло бы у них на глазах. Не найдя ничего, кроме ноющего беспокойства относительно истинной лояльности Евы Фернандес, его мысли обратились, как это часто случалось в такие моменты, к березовому лесу в ста двадцати восьми милях к востоку от Москвы.


Раннее утро, с пепельного неба падает снег. Он стоит на краю могильной ямы, раны во плоти Матери-России. Кьяра рядом с ним, дрожа от холода и страха. Михаил Абрамов и мужчина по имени Григорий Булганов находятся дальше по линии. А перед ними, размахивая пистолетом и выкрикивая приказы сквозь грохот приближающихся вертолетов, стоит Иван Харьков.


Наслаждайся, наблюдая, как умирает твоя жена, Аллон . . .


Глаза Габриэля распахнулись при воспоминании о первом выстреле. Это был момент, подумал он, когда по-настоящему началась его личная война с Кремлем. Да, были начальные стычки, предварительные раунды, но в то ужасное утро во Владимирской области боевые действия официально начались. Именно тогда Габриэль понял, что Новая Россия пойдет по пути старой. Именно тогда его холодная война против Кремля переросла в горячую.


С тех пор они сражались друг с другом на тайном поле битвы, которое простиралось от сердца России до Бромптон-роуд в Лондоне, до скал Корнуолла и даже зеленых холмов Северной Ирландии. Теперь их война докатилась и до Вашингтона. Через несколько часов, когда Ребекка Мэннинг передаст свой отчет — отчет, который Габриэль практически написал для нее, — все будет кончено. Однако в этом состязании он уже одержал верх. Он разоблачил русского крота, зарывшегося глубоко в британскую секретную разведывательную службу. Она была ребенком не кого иного, как Кима Филби. Все, что Габриэлю было нужно, - это последнее доказательство, последний мазок кисти, и его шедевр был бы завершен.


Именно эта мысль, дразнящая перспектива окончательной победы над его самым непримиримым врагом, не давала Габриэлю уснуть всю ту долгую последнюю ночь. В половине шестого он поднялся с дивана, принял душ, тщательно побрился и оделся. Потертые джинсы, шерстяной пуловер, кожаная куртка: униформа начальника оперативного отдела.


Он вошел в гостиную. Там он обнаружил трех членов своей легендарной команды — Яакова Россмана, Йосси Гавиша и Римону Стерн, — напряженно собравшихся вокруг стола на козлах. Они не разговаривали со стенами, только друг с другом, и только самыми тихими голосами. Каждый смотрел в портативный компьютер. На одном был статичный снимок небольшого дома, размером примерно с типичный английский коттедж, со своеобразным фасадом в стиле тюдор над портиком. В конце мощеной дорожки горела лампа, а другая - в окне спальни наверху.


Было 6:05 утра, Крот поднялся.


63


Уоррен-стрит, Вашингтон


Rэбекка просматривала лондонские газеты на своем iPhone, пока пила кофе и выкуривала первые две утренние бутылки пива. Каким-то образом план премьер-министра Ланкастера приостановить дипломатические отношения с Кремлем не провалился. Также не было никакого намека на надвигающийся кризис в несекретном трафике на ее MI6 BlackBerry. Очевидно, информация тщательно контролировалась — премьер-министром и его старшими советниками, министром иностранных дел и Грэмом. И Габриэль Аллон, конечно. Ребекка была встревожена участием Аллона в романе. На данный момент она была достаточно уверена, что не была разоблачена. Грэм не включил бы ее в список рассылки, если бы подозревал ее в измене.


Благодаря Ребекке, московский центр и Кремль не были бы полностью застигнуты врасплох новостями. После отъезда Грэм она составила подробный отчет о британских планах и загрузила его на свой iPhone, где он был спрятан в популярном приложении для обмена мгновенными сообщениями, недоступном для всех, кроме СВР и ее цифровой системы связи с агентами ближнего действия. Сообщение содержало экстренную кодовую фразу, инструктирующую ее обслуживающего агента — привлекательного нелегала, действовавшего под бразильским прикрытием, — немедленно передать материалы в резидентуру в Вашингтоне. Это было рискованно, но необходимо. Если нелегальный агент доставил сообщение в Московский центр по обычным каналам, оно не поступит в Москву в течение нескольких дней, слишком поздно, чтобы быть полезным.


Ребекка просмотрела американские газеты за вторым кофе и в половине седьмого поднялась наверх, чтобы принять ванну и одеться. В то утро пробежки не было, не сейчас, когда оба ее мира в кризисе. После того, как она зашла в Starbucks на Висконсин-авеню, она планировала ненадолго появиться в участке. Если немного повезет, у нее может быть несколько минут с Грэмом перед его встречей с директором ЦРУ Моррисом Пейном. Это дало бы ей последний шанс убедить его отвезти ее в Лэнгли. Ребекка хотела услышать из первых уст, как много МИ-6 узнала от Габриэля Аллона.


К семи часам она была одета. Она бросила свои телефоны в сумочку — свой личный iPhone и свой MI6 BlackBerry — и отправилась на поиски своего паспорта. Она нашла его в верхнем ящике своего прикроватного столика, вместе с SIG Sauer и запасным магазином, заряженным 9-миллиметровыми патронами. Автоматически она схватила все три предмета и положила их в свою сумочку. Спустившись вниз, она выключила лампу в конце дорожки и вышла.


64


Юма-стрит, Вашингтон


TРебекка Мэннинг многого не знала в то утро, включая тот факт, что за ее домом наблюдала миниатюрная камера, спрятанная в общественном саду через дорогу, и что ночью на ее машине: сине-серой Honda Civic с дипломатическими номерами, был установлен маячок слежения limpet.


Камера засвидетельствовала, как она вышла из своего дома на Уоррен-стрит, а маяк зафиксировал ее движение на запад через жилой квартал Тенлейтаун. Яаков Россман передал информацию с помощью зашифрованных текстовых сообщений Эли Лавону, который сидел, ссутулившись, на пассажирском сиденье арендованного Nissan, припаркованного на улице Юма. За рулем был Кристофер Келлер. Вдвоем они следили за некоторыми из самых опасных мужчин в мире. Русский крот с маячком, установленным на ее машине, едва ли казался достойным их талантов.


“Она только что свернула на Массачусетс-авеню”, - сказал Левон.


“В каком направлении?”


“Все еще направляюсь на запад”.


Келлер отъехала от тротуара и направилась в том же направлении вдоль Юмы. Улица пересекалась с Массачусетс-авеню примерно под углом сорок пять градусов. Келлер затормозил у знака "Стоп" и подождал, пока проедет машина, сине-серая Honda Civic с дипломатическими номерами, за рулем которой был глава вашингтонского отделения МИ-6.


Эли Лавон смотрел вниз на свой Блэкберри. “Она все еще направляется на запад, в Массачусетс”.


“Ты не говоришь”. Келлер пропустил еще две машины, а затем последовал за ней.


“Будь осторожен”, - сказал Лавон. “Она хорошая”.


“Да”, - спокойно ответил Келлер. “Но мне лучше”.


65


Посольство Великобритании, Вашингтон


Aпосле возвращения на территорию британского посольства предыдущим вечером Грэм Сеймур сообщил главе автопарка, что ему потребуется машина с водителем на утро. Он сказал, что его первой остановкой будет отель Four Seasons в Джорджтауне для частной встречи за завтраком. Оттуда он должен был отправиться в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, а из Лэнгли - в близлежащий международный аэропорт имени Даллеса, где его ждал зафрахтованный самолет. Однако, нарушая протокол, он сообщил начальнику службы безопасности, что в тот день будет совершать назначенный обход без охраны.


Начальник службы безопасности возражал, но в конце концов согласился с пожеланиями Сеймура. Машина ждала, как и было запрошено, в 7:00 утра у резиденции посла на Обсерватор Серкл. Оказавшись внутри автомобиля, Сеймур сообщил водителю о небольшом изменении в своем маршруте. Он также сообщил водителю, что ни при каких обстоятельствах не должен сообщать об этом начальнику автопарка или начальнику службы безопасности.


“На самом деле, ” предупредил Сеймур, “ если ты скажешь об этом хоть слово, я прикажу запереть тебя в Тауэре, или выпороть, или сделать что-нибудь столь же отвратительное”.


“Куда мы направляемся вместо Four Seasons?”


Сеймур продиктовал адрес, и водитель, который был новичком в Вашингтоне, ввел его в навигатор. Они проехали по обсерватории Серкл до Массачусетс-авеню, затем направились на север по Рино-роуд через Кливленд-парк. На Брэндивайн-стрит они повернули направо. На Линнеевской авеню, налево.


“Вы уверены, что ввели правильный адрес?” - спросил Сеймур, когда машина остановилась.


“Кто там живет?”


“Ты не поверишь мне, если я скажу тебе”.


Сеймур выбрался из машины и подошел к железным воротам, которые открылись при его приближении. Пролет крутых ступенек привел его к входной двери, где ждала женщина с волосами цвета песчаника и детородными бедрами. Сеймур узнал ее. Это была Римона Стерн, глава офисного подразделения, известного как Коллекции.


“Не стой просто так!” - рявкнула она. “Заходи внутрь”.


Сеймур последовал за ней в большую главную комнату, где Габриэль и два его старших офицера — Яков Россман и Йоси Гавиш — собрались вокруг складного стола на козлах, уставившись в ноутбуки. На стене позади них было большое пятно плесени. Это смутно напоминало карту Гренландии.


“Это действительно то место, где живет ваш посол?” - спросил Сеймур.


Но Габриэль не ответил; он смотрел на сообщение, которое только что появилось на его экране. В нем говорилось, что Ева Фернандес и Михаил Абрамов выходили из жилого дома на бульваре Макартура. Сеймур снял свое пальто от Кромби и неохотно повесил его на спинку стула. Он достал из кармана свой MI6 BlackBerry. Он посмотрел на время. Было 7:12 утра.


66


Берлейт, Вашингтон


Tуличное движение и без того было кошмаром, особенно на Водохранилищной дороге, которая тянулась от Фоксхолла до северной оконечности Джорджтауна. Это был пригородный переулок в пригороде Мэриленда, утром на восток, ночью на запад, что усугублялось наличием медицинского центра Джорджтаунского университета и, в этот час, ослепительным восходом солнца. Ева Фернандес, опытный, хотя и нелегальный водитель из Вашингтона, знала несколько коротких путей. Она была одета в свой обычный утренний наряд — леггинсы, неоново-зеленые кроссовки Nike и облегающую куртку на молнии, тоже неоново-зеленого цвета. После двух бессонных ночей подряд Михаил был похож на ее проблемного парня, того, кто работе предпочитал выпивку и наркотики.


“А я думал, что движение в Москве было плохим”, - сказал он себе под нос.


Ева повернула налево, на Тридцать Седьмую улицу, и направилась на север, в Берлейт, район небольших коттеджей с террасами, популярный среди студентов и молодых специалистов. "И с русскими шпионами", - подумал Михаил. Олдрич Эймс обычно оставлял отметку мелом на почтовом ящике на Ти-стрит, когда хотел передать секреты ЦРУ своему куратору из КГБ. Оригинальный почтовый ящик находился в музее в центре города. Та, что проскользнула мимо окна Михаила, была заменой.


“Напомни мне, что происходит после того, как ты высаживаешь меня”, - сказал он.


Ева не протестовала, кроме тяжелого вздоха. Они тщательно рассмотрели план за ее кухонным столом. Теперь, в последние минуты перед запланированным сбросом, они собирались просмотреть это еще раз, нужно ей это было или нет.


“Остаток пути до ”Старбакса" я провожу на машине", - процитировала она, как будто наизусть.


“А что произойдет, если ты попытаешься сбежать?”


“ФБР”, - ответила она. “Тюрьма”.


“Закажи свой латте”, - сказал Михаил с деловым спокойствием, “ и отнеси его в гостиную наверху. Не устанавливайте зрительный контакт ни с кем из других клиентов. И что бы ты ни делал, не забудь включить приемник. Когда Ребекка передаст сообщение, оно автоматически перешлет ее отчет нам ”.


Ева свернула на Уайтхейвен Парквей. “Что произойдет, если она струсит? Что произойдет, если она не передаст?”


“То же самое, что произойдет, если она это сделает. Подожди наверху, пока я не свяжусь с тобой. Тогда иди к своей машине и заведи двигатель. Я присоединюсь к тебе. И тогда... ”


“Пуф”, - сказала она.


Ева подъехала к бордюру на углу Тридцать Пятой улицы. Михаил открыл дверь и опустил ногу в канаву. “Не забудь включить приемник. И что бы ты ни делала, не уходи из этого кафе, пока я тебе не скажу ”.


“Что произойдет, если она не передаст?” Ева спросила еще раз.


Михаил вышел из машины, не ответив, и закрыл дверь. Мгновенно Kia отъехала от бордюра и повернула направо на Висконсин-авеню. Пока все идет хорошо, подумал он и пошел дальше.


67


Висконсин-авеню, Вашингтон


Aэто картина для шпионажа в стиле холодной войны, в ней отсутствовала обычная иконография. Не было ни стен, ни контрольно-пропускных пунктов, ни сторожевых вышек, ни прожекторов, ни моста шпионов. Там была только безумно популярная сетевая кофейня с ее вездесущей зелено-белой вывеской. Заведение располагалось на западной стороне Висконсин-авеню, в конце череды маленьких магазинчиков — ветеринарной клиники, парикмахерской, ателье по пошиву одежды на заказ, сапожника, парикмахера по уходу за домашними животными и одного из лучших французских ресторанов Вашингтона.


Только у кофейни была своя парковка. Ева парила в центре стоянки в течение двух долгих минут, пока не освободилось место. Очередь внутри тянулась от кассового аппарата почти до двери. Это не имело значения; она прибыла достаточно вовремя.


Игнорируя указания мужчины, которого она знала как Алекса, она внимательно осмотрела свое окружение. Впереди нее было девять человек — нервные пассажиры из пригородов, направлявшиеся к офисным зданиям в центре города, пара завсегдатаев из района в толстовках и трое детей в полосатых галстуках Британской международной школы, которая находилась на противоположной стороне Висконсин-авеню. Еще пять или шесть посетителей ждали свои напитки на другом конце L-образной стойки, и еще четверо читали "Вашингтон пост" или "Политико" за общим столом. Еве никто не показался похожим на оперативников ФБР, израильской или британской разведывательных служб или, что более важно, на вашингтонскую резидентуру СВР.


Дополнительные места были в задней части ресторана, за витриной с пластиковыми пирожными и сэндвичами. Все столики, кроме двух, были заняты. За одним из них сидел мужчина лет двадцати пяти с внутренней бледностью. На нем был свитер Джорджтаунского университета, и он смотрел в ноутбук. Он выглядел как типичный любитель Wi-Fi, в чем и был смысл. Ева полагала, что только что опознала израильского компьютерного техника, которому удалось пробиться через нерушимый брандмауэр приемника SVR.


Было 7:40, когда она, наконец, сделала свой заказ. Бариста довольно хорошо спела песню Эла Грина “Let's Stay Together", пока он готовил ей большой латте с добавлением дополнительной порции, которую она щедро подсластила, прежде чем направиться к задней зоне отдыха. Парень в джорджтаунском пуловере был единственным мужчиной, который не поднял глаз от своего устройства, чтобы посмотреть, как Ева проходит мимо в леггинсах и облегающем жакете, подтверждая тем самым, что он действительно израильский компьютерный техник.


В левой части комнаты была лестница, ведущая в верхнюю зону отдыха. Присутствовал только один человек, мужчина средних лет в хлопчатобумажных брюках и свитере с круглым вырезом, который яростно писал в желтом блокноте. Он сидел рядом с балюстрадой, выходящей на фасад магазина. Ева села сзади, возле двери, которая вела на незанятую террасу. Выключатель питания приемника SVR, когда он был включен, издал приглушенный щелчок. Несмотря на это, мужчина поднял глаза и нахмурился, прежде чем возобновить свои труды.


Ева достала телефон из сумочки и проверила время. Было 7:46 утра, Окно открылось через четырнадцать минут. Через пятнадцать минут после этого он снова закроется, и если все пойдет по плану, Сашина родинка будет раскрыта. Ева не чувствовала вины за свои действия, только страх — страх того, что произойдет, если СВР каким-то образом удастся схватить ее и увезти обратно в Россию. Комната без окон в конце темного коридора в тюрьме "Лефортово", мужчина без лица.


Пуф . . .


Она снова посмотрела на время. Было 7:49. Поторопись, подумала она. Пожалуйста, поторопись.


68


Висконсин-авеню, Вашингтон


Oна противоположной стороне Висконсин-авеню и в ста ярдах к северу находился высококлассный магазин Safeway, спроектированный так, чтобы понравиться искушенной клиентуре Джорджтауна. Там был крытый гараж для парковки на уровне улицы и вторая открытая стоянка за магазином, которую предпочитала Ребекка Мэннинг. Она медленно поднялась по пандусу, пристально глядя в зеркало заднего вида. В два момента во время ее операции по обнаружению слежки она подумывала о том, чтобы отказаться от высадки, опасаясь, что за ней следит ФБР. Теперь она считала эти опасения необоснованными.


Ребекка припарковалась в дальнем углу стоянки и, перекинув сумочку через плечо, направилась к заднему входу в магазин. Корзины были возле лифта, который вел на уровень гаража. Ребекка взяла один из стопки и пронесла его через магазин, от продуктов к готовой еде, вверх и вниз по многочисленным длинным проходам, пока не убедилась, что за ней никто не следует.


Она оставила корзину у кассы самообслуживания и направилась вниз по длинной лестнице к главному входу в магазин на Висконсин-авеню. Поток машин в час пик стекал по склону холма в сторону Джорджтауна. Ребекка подождала, пока переключится сигнал светофора, прежде чем перейти на другую сторону улицы. Там она повернула на юг и, проходя мимо затемненного турецкого ресторана, мысленно пообещала себе отправиться к месту высадки.


От двери турецкого ресторана до входа в "Старбакс" было сорок семь шагов, которые охранял бездомный мужчина, одетый в грязные лохмотья. При нормальных обстоятельствах Ребекка дала бы мужчине денег, как ее мать всегда давала несколько сантимов нищим на улицах Парижа, хотя у нее было немногим больше, чем у них. Тем утром, однако, она виновато прошмыгнула мимо мужчины и вошла внутрь.


Восемь человек стояли в очереди к кассе. Озабоченного вида юристы-лоббисты, пара будущих офицеров МИ-6 из Британской международной школы, высокий мужчина с бескровной кожей и бесцветными глазами, который выглядел так, будто не спал неделю. Бариста пела “Грядут перемены”. Ребекка взглянула на свои наручные часы. Было 7:49.


Cхристофер Келлер и Эли Лавон не потрудились последовать за Ребеккой Мэннинг на верхнюю парковку Safeway. Вместо этого они припарковались на Тридцать Четвертой улице, возле средней школы Харди, с выгодной позиции, которая позволила им воочию увидеть ее прибытие в Starbucks. Эли Лавон передал новость на командный пункт на Чесапик-стрит — без надобности, поскольку Габриэль и остальные члены команды наблюдали за Ребеккой в прямом эфире через камеру телефона Илана. Все, кроме Грэма Сеймура, который вышел в сад, чтобы ответить на звонок с Воксхолл-Кросс.


Было 7:54, когда Сеймур вернулся в дом. Ребекка Мэннинг как раз делала свой заказ. Сеймур предоставил звуковую дорожку.


“Крепкий кофе темной обжарки. Есть нечего, спасибо.”


Когда молодой человек за стойкой отвернулся, чтобы налить Ребекке кофе из подогревателя, она вставила свою кредитную карточку в устройство для считывания чипов, подтвердив таким образом свое присутствие в заведении в то утро, о котором идет речь.


“Хотите копию вашей квитанции?” процитировал Габриэля.


“Да, пожалуйста”, - ответил Сеймур от имени Ребекки, и несколько секунд спустя молодой человек за стойкой вручил ей маленький листок бумаги вместе с ее кофе.


Габриэль посмотрел на цифровые часы в центре стола на козлах: 7:56:14 ... Окно для передачи было почти открыто.


“Насмотрелся?” он спросил.


“Нет”, - сказал Сеймур, уставившись на экран. “Позволь ей убежать”.


69


Висконсин-авеню, Вашингтон


Tздесь было свободное место за общим столом. Это было место, ближайшее к двери, откуда Ребекке открывался беспрепятственный вид на улицу и заднюю зону кафе. Мужчина, который был перед ней в очереди, тот, с бледной кожей и глазами, сел в дальнем конце комнаты, спиной к Ребекке. Через пару столиков от нас молодой человек, похожий на аспиранта, что-то стучал по ноутбуку, как и четверо других посетителей. Трое людей, сидевших с Ребеккой за общим столом, были цифровыми динозаврами, которые предпочитали получать информацию в печатном виде. Это тоже было предпочтением Ребекки. Действительно, некоторые из самых счастливых часов ее необыкновенного детства были проведены в библиотеке в квартире ее отца в Москве. Среди его обширной коллекции были четыре тысячи книг, которые он унаследовал от своего коллеги-кембриджского шпиона Гая Берджесса. Ребекка все еще могла вспомнить, как от них дурманяще пахло табаком. Она выкурила свои первые сигареты, как она считала, читая книги Гая Берджесса. Она жаждала одного сейчас. Она, конечно, не посмела. Это было преступление хуже, чем измена.


Ребекка сняла крышку со своего кофе и поставила его на стол, рядом со своим iPhone. Ее MI6 BlackBerry, который все еще был в ее сумочке, вибрировал от входящего сообщения. По всей вероятности, это был полицейский участок или отделение Западного полушария на Воксхолл-Кросс. Или, возможно, подумала она, Грэм передумал привозить ее в Лэнгли. Он, вероятно, сейчас покидал резиденцию посла. Ребекка предположила, что ей следует прочитать сообщение, чтобы убедиться, что это не чрезвычайная ситуация. Через минуту, подумала она.


Первый глоток кофе проник в ее пустой желудок, как кислота в аккумулятор. Бариста теперь пел песню Марвина Гэя “What's Going On”, а мужчина напротив за общим столом, возможно, вдохновленный текстом песни, ворчал своему соседу по поводу последнего возмущения американского президента в социальных сетях. Ребекка посмотрела в сторону заднего сиденья и при этом поймала, что никто не отвечает ей взглядом. Она предположила, что нелегал был наверху; она могла видеть приемник нелегала в сетевых настройках своего iPhone. Если бы устройство функционировало должным образом, оно было бы невидимо для любых других телефонов, планшетов или компьютеров в пределах досягаемости.


Она посмотрела на время: 7:56 . ... Еще один глоток кофе, еще одна едкая волна внизу живота. С внешним спокойствием она пролистала иконки на главном экране iPhone, пока не добралась до приложения для обмена мгновенными сообщениями, внутри которого был встроен протокол SVR. Ее отчет был там, зашифрованный и невидимый. Даже икона, которая послала это, была ложью. Держа большой палец над ним, она в последний раз окинула комнату взглядом. Не было ничего подозрительного, только непрекращающаяся дрожь ее MI6 BlackBerry. Даже мужчина напротив, казалось, удивлялся, почему она не ответила на звонок.


Сейчас было 7:57. Ребекка положила iPhone на стол и намеренно полезла в свою сумочку. "Блэкберри" лежал рядом с 9-миллиметровым "ЗИГ Зауэром". Она осторожно вынула телефон и ввела свой длинный пароль. Сообщение было от Эндрю Кроуфорда, интересовавшегося, когда она прибудет на станцию.


Ребекка проигнорировала сообщение и в 7:58 вернула BlackBerry в свою сумочку. За две минуты до того, как открылось окно для передачи, ее iPhone задребезжал от нового входящего сообщения. Это было с лондонского номера, который Ребекка не узнала, и длиной в одно слово.


Беги . . .


70


Висконсин-авеню, Вашингтон


Run . . .


Бежать от чего? Убегать от кого? Куда бежать?


Ребекка внимательно изучила номер на iPhone. Для нее это ничего не значило. Наиболее вероятным источником сообщения был Московский центр или Вашингтонская резидентура. Или, возможно, подумала она, это был какой-то трюк. Обман. Только шпион стал бы убегать.


Она нахмурилась, глядя на экран из-за камер, которые, без сомнения, наблюдали за ней, и нажатием обманчивой иконки отправила свой первоначальный отчет в цифровую пыль. Это ушло, этого никогда не существовало. Затем, при нажатии второго ложного значка, само приложение исчезло. Теперь у нее не было доказательств измены ни на телефоне, ни среди ее вещей, только пистолет, который она сунула в сумочку перед уходом из дома. Внезапно она обрадовалась, что у нее это есть.


Беги . . .


Как долго они были знакомы? И много они знали? Знали ли они только то, что она была шпионкой Московского центра? Или они также знали, что она родилась и выросла шпионкой, что она была дочерью Кима Филби и делом всей жизни Саши? Она подумала о необычном визите Грэма к ней домой накануне вечером и тревожных новостях о том, что Даунинг-стрит намерена разорвать дипломатические отношения с Москвой. Она думала, что это была ложь, предназначенная для того, чтобы обманом заставить ее вступить в контакт со своими кураторами. Не было никакого плана по разрыву отношений с Москвой, и никакой встречи в Лэнгли не было запланировано. Она подозревала, однако, что в международном аэропорту Даллеса действительно ждал самолет - самолет, который доставил бы ее обратно в Лондон, где она была бы в пределах досягаемости британской правовой системы.


Беги . . .


Не сейчас, подумала она. Не без плана. Она должна была реагировать методично, как ее отец в 1951 году, когда он узнал, что Гай Берджесс и Дональд Маклин бежали в Советский Союз, оставив его в опасном положении. Он уехал на своем автомобиле в сельскую местность Мэриленда и закопал свою миниатюрную камеру КГБ и пленку. Внизу, у реки, недалеко от острова Суэйнсон, у подножия огромного платана . . . Однако машина Ребекки была ей ни к чему. Несомненно, он был оснащен маяком слежения. Это объяснило бы, почему она не заметила никаких групп наблюдения.


Чтобы совершить побег — убежать — Ребекке понадобилась бы другая машина и доступ к бескомпромиссному телефону. Саша заверил ее, что в случае чрезвычайной ситуации он сможет увезти ее в Москву, как Юрий Модин увез ее отца из Бейрута. Ребекке дали номер, по которому она могла позвонить в российское посольство, и кодовое слово, которое сообщило бы человеку на другом конце линии, что она в беде. Слово было “Вреж”. Это было название старого ресторана в армянском квартале Бейрута.


Но сначала она должна была выбраться с места падения. Она предположила, что несколько человек, сидящих вокруг нее, были либо британскими, американскими, либо даже израильскими агентами. Она спокойно сунула свой iPhone в сумочку и, встав, бросила кофейную чашку через круглое отверстие в подставке для приправ. Дверной проем, ведущий на Висконсин-авеню, был справа от нее. Вместо этого она повернула налево и направилась к задней зоне отдыха кафе. Никто не смотрел на нее. Никто не осмеливался.


71


Чесапик-стрит, Вашингтон


Aпримерно в трех милях к северу, на командном пункте на Чесапик-стрит, Габриэль с растущей тревогой наблюдал, как Ребекка Мэннинг прошла через камеру телефона Илана.


“Что только что произошло?”


“Она не передавала свой отчет”, - сказал Грэм Сеймур.


“Да, я знаю. Но почему бы и нет?”


“Должно быть, что-то ее напугало”.


Габриэль посмотрел на Яакова Россмана. “Где она сейчас?”


Яаков ввел запрос в свой ноутбук. Михаил ответил через несколько секунд. Ребекка Мэннинг была в туалете.


“Что делаешь?” - спросил Габриэль.


“Используй свое воображение, босс”.


“Я”. Прошло еще тридцать секунд, а от нее не было никаких признаков. “У меня плохое предчувствие, Грэм”.


“Что ты хочешь с этим делать?”


“У тебя есть все доказательства, которые тебе нужны”.


“Это спорно, но я все еще слушаю”.


“Скажи ей, что ты передумал насчет встречи в Лэнгли. Скажи ей, что ты хочешь, чтобы она все-таки была там. Это должно привлечь ее внимание ”.


“И что потом?”


“Проинструктируй ее встретиться с тобой в посольстве”. Габриэль сделал паузу, затем добавил: “И затем возьмите ее под стражу, как только ее нога коснется британской земли”.


Сеймур набрал сообщение на своем Блэкберри и отправил его. Пятнадцать секунд спустя устройство выдало ответ.


“Она уже в пути”.


72


Висконсин-авеню, Вашингтон


Bза запертой дверью туалета для всех мужчин в кофейне Ребекка перечитала текстовое сообщение Грэма Сеймура. Изменение плана. Я хочу, чтобы ты сопровождал меня в Лэнгли. Встретимся на вокзале как можно скорее ... Доброжелательный тон не мог скрыть истинный смысл сообщения. Это подтвердило худшие опасения Ребекки. Ее разоблачили и заманили в ловушку.


Дверная щеколда нетерпеливо задребезжала.


“Одну минуту, пожалуйста”, - сказала Ребекка со спокойствием, которое согрело бы предательское сердце ее отца. Это было его лицо, отраженное в зеркале. “С каждым годом, ” обычно говорила ее мать, - ты все больше и больше похожа на него. Те же глаза. То же презрительное выражение.” Ребекка никогда не была уверена, что ее мать воспринимала это как комплимент.


Она засунула BlackBerry и iPhone в чехол Faraday в своей сумочке и вырвала один лист бумаги из своего блокнота. На нем она написала несколько слов кириллицей. В туалете с грохотом спустили воду. Она на несколько секунд пустила воду в таз, затем вытащила пару бумажных полотенец из диспенсера и выбросила их в мусорное ведро.


Из-за двери доносился нежный гул оживленного кафе. Ребекка положила левую руку на защелку, а правую сунула в сумочку, на рукоятку компактного SIG Sauer. Она отпустила внешний предохранитель сразу после входа в туалет. Магазин вмещал десять патронов 9-мм "Парабеллум", как и запасной.


Она распахнула дверь и вышла с поспешностью влиятельной вашингтонки, которая опаздывала на работу. Она ожидала увидеть кого-нибудь ожидающим, но фойе было пусто. Парень в толстовке с капюшоном из Джорджтауна изменил угол наклона своего ноутбука. Экран был скрыт от взгляда Ребекки.


Она резко повернула направо и направилась вверх по лестнице. В верхней зоне отдыха она обнаружила двух человек: мужчину средних лет, строчащего что-то в блокноте, и Еву Фернандес, русскую нелегалку. В ее неоново-зеленой куртке ее было трудно не заметить.


Ребекка села в кресло напротив. Ее правая рука все еще была в сумочке, обхватив рукоятку "ЗИГ-зауэра". Левой рукой она протянула Еве Фернандес записку. Нелегал изобразил непонимание.


“Просто сделай это”, - прошептала Ребекка по-русски.


Женщина поколебалась, затем отдала свой телефон. Ребекка положила это в сумку Фарадея.


“Где твоя машина?”


“У меня нет машины”.


“Ты водишь Kia Optima. Он припаркован снаружи, на стоянке.” Ребекка открыла свою сумочку достаточно, чтобы нелегал увидел пистолет. “Пойдем”.


73


Висконсин-авеню, Вашингтон


Яв нарушение всех служебных доктрин, письменных и неписаных, произносимых и невысказанных, Михаил Абрамов поменялся местами, поменяв свой стул, обращенный к задней части, на другой, расположенный под углом к передней части кафе. Он носил миниатюрный наушник, с левой стороны, лицом к стене. Это позволило ему отслеживать передачу с телефона Евы, который был полностью взломан и действовал как передатчик. По крайней мере, он действовал как передатчик до 8:04, когда Ребекка Мэннинг, выйдя из туалета, неожиданно бросилась вверх по лестнице.


В последние секунды перед тем, как телефон замолчал, Михаил услышал шепот. Возможно, слова были русскими, но он не был уверен. Он также не мог с уверенностью сказать, кто их произнес. Независимо от того, что произошло, обе женщины теперь направлялись к двери. Ева смотрела прямо перед собой, как будто шла к открытой могиле. Ребекка Мэннинг шла на шаг позади, ее правая рука была внутри стильной сумочки.


“Как вы думаете, что у нее внутри в этой сумке?” - тихо спросил Михаил, когда два русских агента прошли в пределах досягаемости камеры Илана.


“Несколько мобильных телефонов, ” ответил Габриэль, “ и устройство связи для агентов СВР ближнего действия”.


“У нее есть нечто большее”. Михаил наблюдал, как Ева и Ребекка выходят за дверь и поворачивают налево к парковке. “Может быть, тебе стоит спросить своего друга, носит ли его начальник отделения в Вашингтоне табельное оружие”.


Габриэль сделал. Затем он повторил ответ Михаилу. Ребекка Мэннинг, как правило, не носила оружие на публике, но хранила его у себя дома для защиты с благословения Государственного департамента и ЦРУ.


“Какого рода?”


“SIG Sauer.”


“Девятка, я полагаю?”


“Ты правильно предполагаешь”.


“Вероятно, пудреница”.


“Возможно”, - согласился Габриэль.


“Это означает, что вместимость равна десяти”.


“Плюс десять в резерве”.


“Я не думаю, что у Илая есть пистолет”.


“Последний раз Илай носил оружие в 1972 году. Он чуть не убил меня случайно ”.


“Что насчет Келлер?”


“Грэм не позволил бы этого”.


“Это оставляет меня”.


“Оставайся там, где ты есть”.


“Извините, босс, на линии помехи. Я этого не расслышал.”


Михаил встал и прошел мимо стола Илана, попав в кадр камеры. Выйдя на улицу, он повернул налево и пошел через автостоянку. Ева уже сидела за рулем своего Kia; Ребекка открывала пассажирскую дверь. Прежде чем опуститься на сиденье, она взглянула на Михаила, и их глаза встретились. Михаил первым отвел взгляд и продолжил идти.


Тридцать Четвертая улица имела одностороннее движение и вела на юг. Михаил шел против потока машин вдоль задней части турецкого ресторана, в то время как Ева выехала задним ходом из помещения и свернула на улицу. Ребекка Мэннинг смотрела на него через окно со стороны пассажира, он был уверен в этом. Он чувствовал, как ее глаза сверлят его спину, как пули. Она бросала ему вызов обернуться, чтобы в последний раз взглянуть. Он этого не сделал.


"Ниссан" был припаркован возле школы. Михаил плюхнулся на заднее сиденье позади Келлер. Габриэль кричал на него по радио с командного пункта. Эли Лавон, лучший наблюдатель за всю историю Офиса, укоризненно смотрел на него с переднего пассажирского сиденья.


“Молодец, Михаил. Это была настоящая красота. Не может быть, чтобы она заметила такое плавное движение ”.


Левон сказал все это на саркастическом иврите. Келлер смотрела вдоль Тридцать Четвертой улицы, на быстро уменьшающуюся "Киа Оптима". На пересечении с Водохранилищной дорогой машина повернула направо. Келлер подождал, пока стайка школьников перейдет улицу. Затем он опустил ногу на пол.


74


Берлейт, Вашингтон


“Я’мне не разрешено с вами разговаривать”, - сказала Ева Фернандес. “На самом деле, мне даже не позволено смотреть на тебя”.


“Кажется, я аннулировала эти приказы, не так ли?”


Ребекка проинструктировала Еву повернуть еще раз направо на Тридцать Шестой улице и снова на S-стрит. Оба раза за ним следовал седан Nissan. Это было примерно в шести корпусах машин позади. Водитель не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть свое присутствие.


“Поверни еще раз направо”, - рявкнула Ребекка, и несколько секунд спустя Ева свернула на Тридцать Пятую улицу, на этот раз не потрудившись остановиться или даже притормозить. "Ниссан" сделал то же самое. Их грубая тактика наблюдения подсказала Ребекке, что они действовали без прикрытия и, следовательно, были не из ФБР. Она выяснит это достаточно скоро.


На углу Тридцать Пятой улицы и Водохранилищной дороги был сигнал светофора, один из немногих в жилом Джорджтауне. Когда они приблизились, свет сменился с зеленого на желтый. Ева нажала ногой на пол, и Kia проскочила перекресток, когда светофор сменился на красный. Автомобильные клаксоны взревели, когда "Ниссан" последовал за ней.


“Поверни еще раз направо”, - быстро сказала Ребекка, указывая на въезд на Уинфилд-лейн. Частная улица, вдоль которой выстроились одинаковые дома из красного кирпича, напомнила Ребекке Хэмпстед в Лондоне. "Ниссан" был позади них.


“Остановись здесь!”


“Но—”


“Просто делай, как я говорю!”


Ева сильно ударила по тормозам. Ребекка выхватила "ЗИГ Зауэр" из сумочки и выскочила из машины. Она сжала оружие обеими руками, образовав руками треугольник, и слегка повернула тело, чтобы уменьшить свой силуэт, точно так же, как ее обучали на стрельбище в Форт Монктоне. "Ниссан" все еще приближался. Ребекка навела прицел на голову водителя и нажимала на спусковой крючок, пока магазин не опустел.


Nissan резко вильнул влево и врезался в нос припаркованного внедорожника Lexus. Никто не выбрался наружу, и ответного огня не было, что, к удовлетворению Ребекки, доказывает, что мужчины были не из ФБР. Они были офицерами британской и израильской разведок, которые не имели юридической юрисдикции производить арест или применять оружие, даже если в них стреляли на тихой улице в Джорджтауне. На самом деле, Ребекка сомневалась, что ФБР вообще знало, что британцы и израильтяне действовали против нее. Через несколько минут, подумала она, глядя на разбитую машину, они это сделают.


Беги . . .


Ребекка плюхнулась на переднее сиденье Kia и крикнула Еве, чтобы она вела. Мгновение спустя они уже мчались по тридцать Седьмой улице к российскому посольству. Когда они переходили Т-стрит, Ребекка выбросила сумку Фарадея в окно. Следующим был приемник SVR.


Ребекка оглянулась через плечо. Никто за ними не следил. Она выбросила пустой магазин и вставила запасной на место. Ева Фернандес вздрогнула от звука. Ведомая Ребеккой, она повернула налево на Танлоу-роуд.


“Куда мы идем?” спросила она, когда они проезжали заднюю часть территории российского посольства.


“Мне нужно сделать телефонный звонок”.


“А потом?”


Ребекка улыбнулась. “Мы возвращаемся домой”.


Aв тот же самый момент трое мужчин шли по Тридцать Пятой улице в сторону реки Потомак. По одежде и внешнему виду они были непохожи на типичных жителей Джорджтауна. Один из мужчин, похоже, испытывал сильную боль, и внимательный осмотр его правой руки выявил бы наличие крови. Сама рука не пострадала. Его рана была нанесена в правую ключицу в результате попадания 9-миллиметрового снаряда.


Когда они переходили улицу, ноги раненого мужчины подкосились, но двое его коллег, высокий мужчина с бледной кожей и мужчина поменьше ростом с незапоминающимся лицом, удержали его в вертикальном положении. Сразу же материализовалась машина, и двое невредимых мужчин помогли третьему забраться на заднее сиденье. Единственным свидетелем была сотрудница популярного цветочного магазина по соседству. Позже она рассказала полиции, что выражение лица бледного мужчины было одним из самых пугающих, которые она когда-либо видела.


К тому времени подразделения столичного полицейского управления Вашингтона отреагировали на сообщения о стрельбе на обычно спокойной Уинфилд-лейн. Машина, в которой находились трое мужчин, быстро ехала через Джорджтаун к Коннектикут-авеню. Там он повернул на север и направился к разрушенному дому на Чесапик-стрит. Внутри находились два самых могущественных офицера разведки в мире. Они позволили ей сбежать. И теперь она ушла.


75


Тенлитаун, Вашингтон


Tна северо-западе Вашингтона осталось всего несколько телефонов-автоматов. Ребекка Мэннинг на мгновение, подобное этому, запомнила расположение большинства из них. Одна была на станции Shell на углу Висконсин-авеню и Элликотт-стрит. К сожалению, у нее не было сдачи. Ева, однако, всегда прятала в своей машине пачку четвертаков для парковочных счетчиков. Она дала две Ребекке и наблюдала, как та подошла к телефону и быстро набрала номер по памяти. Ева узнала его; ей дали тот же номер. Он звонил в российском посольстве и должен был использоваться только в случае крайней необходимости.


Для Ребекки Мэннинг этот номер был спасательным кругом, который помог бы ей благополучно вернуться в Москву. Для Евы, однако, это была серьезная угроза. Ребекка, несомненно, прибыла бы на прием к герою. Но Ева сразу же отправилась бы в комнату для разбора полетов, где ее ждала бы Саша. Ее так и подмывало завести "Киа" и оставить Ребекку позади. Она сомневалась, что далеко продвинется. Насколько Ева знала, в машине на частной улице в Джорджтауне было трое мертвых мужчин. В дополнение к тому, что она была агентом иностранной разведывательной службы, теперь она была потенциально соучастницей убийства. У нее не было выбора, кроме как поехать с Ребеккой в Москву и надеяться на лучшее.


Ребекка вернулась к машине и сказала Еве ехать на север по Висконсин-авеню. Затем она включила радио и сменила станцию на WTOP. На этот час у нас срочные новости об инциденте со стрельбой в Джорджтауне . . . Она нажала на кнопку включения, и радио замолчало.


“Как долго?” - спросила Ева.


“Два часа”.


“Они собираются нас забрать?”


Ребекка покачала головой. “Они хотят, чтобы мы убрались с улицы и подождали, пока откроется тайник”.


Ева втайне почувствовала облегчение. Чем дольше она будет держаться подальше от рук СВР, тем лучше. “Где тайник?” - спросила она.


“Они мне не сказали”.


“Почему нет?”


“Они хотят убедиться, что это безопасно, прежде чем отправить нас туда”.


“Как они собираются связаться с нами?”


“Они хотят, чтобы мы позвонили снова через час”.


Еве это не понравилось. Но кто она такая, чтобы подвергать сомнению мудрость Московского центра?


Они приближались к невидимой границе, отделяющей округ Колумбия от Мэриленда. Два больших торговых центра столкнулись друг с другом через оживленный бульвар. Ребекка указала на комплекс справа. Въезд в гараж находился рядом с сетевым рестораном, известным размером своих порций и длительностью ожидания столика. Ева спустилась по трапу и взяла билет в автомате. Затем, следуя инструкциям Ребекки, она направилась в безлюдный угол и отступила на свободное место.


И там они ждали, в основном в тишине, с "ЗИГ Зауэром" на коленях у Ребекки, в течение следующих тридцати минут. У них не было телефонов, чтобы связаться с миром наверху, только автомагнитола. Прием был непостоянным, но достаточным. Полиция искала седан Kia Optima с номерами округа, внутри находились две женщины. Они также искали троих мужчин, которые бросили изрешеченный пулями "Ниссан" на Уинфилд-лейн. По словам свидетелей, один из мужчин, по-видимому, был ранен в результате стрельбы.


Сигнал усилился помехами. Ева убавила громкость. “Они ищут двух женщин в Kia”.


“Да, я это слышала”.


“Нам нужно расстаться”.


“Мы остаемся вместе”. Затем Ребекка добавила с раскаянием: “Я не могу сделать это без твоей помощи”.


Ребекка увеличила громкость радио и услышала, как житель Джорджтауна выразил шок по поводу стрельбы. Ева, однако, наблюдала за белым коммерческим фургоном с мэрилендскими номерами, без опознавательных знаков, приближающимся к ним в пятнистом верхнем освещении. ФБР, подумала она, любило фургоны без опознавательных знаков. То же самое сделала СВР.


“Мы в беде”, - сказала она.


“Это просто грузовик для доставки”, - ответила Ребекка.


“Эти двое впереди, по-вашему, похожи на курьеров?”


“На самом деле, так и есть”.


Фургон въехал на соседнее место, боковая грузовая дверь открылась. Ева уставилась на русское лицо прямо за ее окном, отчаянно пытаясь скрыть свой страх.


“Я думала, мы загоняем себя в укромное место”.


“Изменение в плане”, - сказала Ребекка. “Тайник пришел к нам”.


76


Форест Хиллз, Вашингтон


Tего ранение в ключицу Кристофера Келлера было сквозным. Однако 9-миллиметровая пуля из "Парабеллума" оставила после себя раздробленную кость и значительные повреждения тканей. К счастью, во всех израильских правительственных зданиях, даже заброшенных, имелись запасы медикаментов. Михаил, ветеран боевых действий, промыл рану антисептиком и наложил защитные повязки. У него не было ничего от боли, кроме бутылочки ибупрофена. Келлер запила восемь таблеток виски из бара.


С помощью Михаила он переоделся в свежую одежду и повесил правую руку на перевязь. Обратный перелет в Лондон обещал быть долгим и неудобным, хотя, к счастью, Келлер летела не коммерческим рейсом. Зафрахтованный представительский самолет Грэма Сеймура ждал в аэропорту Даллеса. Двух мужчин в последний раз видели на командном пункте в половине десятого, они медленно спускались по крутым, коварным ступеням. Габриэль лично нажал внутреннюю кнопку, которая открыла железные ворота. И таким образом великое начинание пришло к позорному концу.


Его последние минуты были горькими и нехарактерно злопамятными. Михаил поссорился с Габриэлем, а Габриэль со своим старым другом и товарищем по оружию Грэмом Сеймуром. Он умолял Сеймура позвонить американцам и проинструктировать их оцепить Вашингтон. И когда Сеймур отказался, Габриэль пригрозил сам позвонить американцам. Он даже начал набирать номер Эдриан Картер в штаб-квартире ЦРУ, прежде чем Сеймур выхватил телефон у него из рук. “Это мой скандал, не твой. И если кто-то собирается сказать американцам, что я внедрил дочь Кима Филби в их среду, это буду я ”.


Но Сеймур не сделал такого признания американцам в то утро, и Габриэль, хотя и испытывал сильное искушение, сделал это не за него. И в течение нескольких минут отношения исторической важности рухнули. Более десяти лет Габриэль и Грэм работали рука об руку против русских, иранцев и глобального джихадистского движения. И в процессе им удалось устранить десятилетия вражды между их службами, даже между их странами. Все это было прахом. Но тогда, как позже заметил бы Эли Лавон, это было частью плана Саши с самого начала, вбить клин между Офисом и МИ-6 и разорвать связь, которую установили Габриэль и Грэм Сеймур. В этом, если не в чем другом, Саша преуспела.


Следующими ушли Йоси Гавиш и Римона Стерн. Один из наблюдателей забрал камеру из общего зеленого сада на Уоррен-стрит, а затем направился к железнодорожной станции. Вскоре за ними последовали другие наблюдатели, и к 9:45 утра на командном пункте остались только Габриэль, Михаил и Эли Лавон. У обочины ждала одинокая машина. Орен, главный телохранитель Габриэля, стоял на страже внутри ворот, против чего, никто не знал.


В спешке своего отъезда команда оставила интерьер дома в руинах, таким они его и нашли. Единственный ноутбук остался на столе на козлах. Габриэль смотрел запись с Ребеккой Мэннинг в Starbucks, когда его BlackBerry задрожал от входящего сообщения. Это было от Эдриан Картер.


Что, черт возьми, происходит?


Поскольку терять было нечего, Габриэль напечатал ответ и отправил его.


Ты скажи мне.


Картер позвонила ему десять секунд спустя и сделала именно это.


Ямне показалось, что некий Дональд Макманус, ветеран ФБР, специальный агент, прикрепленный к штаб-квартире Бюро в Вашингтоне, остановился заправиться на заправочной станции Shell на углу Висконсин-авеню и Элликотт-стрит примерно в двадцать минут девятого. И Макманус, будучи от природы бдительным и осведомленным о своем окружении, заметил хорошо одетую женщину, которая пользовалась старым телефоном-автоматом на станции, что показалось ему странным. По его опыту, единственными людьми, которые в наши дни пользовались таксофонами, были нелегальные иммигранты, наркоторговцы и изменяющие супруги. Женщина, казалось, не подпадала ни под одну из этих категорий, хотя Макманус был поражен тем фактом, что она держала руку в своей сумке на протяжении всего разговора. Повесив трубку, она забралась на пассажирское сиденье Kia Optima с номерами округа. Макманус запомнил номер, когда машина поворачивала на Висконсин и направлялась на север. Водитель был моложе женщины, которая звонила по телефону, и симпатичнее. Макманусу показалось, что она выглядела немного напуганной.


Направляясь на юг по Висконсину, Макманус переключился со спутниковой службы CNN на WTOP по радиоволнам и услышал один из первых выпусков радиостанции о стрельбе, которая только что произошла в Джорджтауне. Для Макмануса это звучало как дорожная ярость, и он не придал этому значения. Но к тому времени, когда он добрался до центра города, полиция опубликовала описание подозрительного автомобиля. Киа Оптима, районные номера, внутри две женщины. Он передал номер автомобиля, который видел на заправочной станции, в столичную полицию и, пока был там, пробил номер по базе данных Бюро. Он был зарегистрирован на Еву Фернандес, грин-кардера из Бразилии, что было забавно, потому что Макманус сделал ее для восточноевропейки.


Примерно в это же время группа наблюдения из Отдела контрразведки Бюро заметила несколько автомобилей, отъезжающих от заднего входа российского посольства, во всех из которых находились известные или подозреваемые резидентуры СВР. Команде показалось, что у резидента назрел кризис, и этим наблюдением они поделились со Штаб-квартирой. Специальный агент Макманус, который занимался борьбой с терроризмом, пронюхал о перемещениях российского персонала и рассказал дежурному офицеру в CI о женщине, которую он видел, пользующейся телефоном-автоматом. Дежурный офицер передал это по линии заместителю, а заместитель, в свою очередь, передал это самому начальнику отдела.


И именно там, в 9.35 утра, на безукоризненно чистом столе шефа, все три элемента — стрельба в Джорджтауне, поспешный исход из российского посольства и две женщины в седане Kia — сошлись воедино со всеми признаками непрекращающейся катастрофы. Когда никто не смотрел, Макманус быстро проверил телефон-автомат и обнаружил, что звонок, который сделала женщина, был сделан на номер внутри российского посольства. И таким образом, надвигающаяся катастрофа превратилась в полномасштабный международный кризис, который угрожал разжечь Третью мировую войну. По крайней мере, так показалось специальному агенту Дональду Макманусу, который только что случайно остановился заправиться на заправочной станции Shell на углу Висконсин-авеню и Элликотт-стрит примерно в двадцать минут девятого.


Именно в этот момент начальник отдела контрразведки ФБР позвонил своему коллеге в ЦРУ, чтобы спросить, проводит ли Агентство операцию, о которой Бюро не знало. Человек из ЦРУ поклялся, что это не так, что оказалось правдой, но он счел разумным пропустить это мимо ушей Эдриана Картера, который готовился к своей ежедневной десятичасовой встрече с Моррисом Пейном. Картер прикидывался дурачком, его стандартный ответ на неудобные вопросы коллег, начальства и членов надзорных комитетов Конгресса. Затем, в тишине своего офиса на седьмом этаже, он отправил короткое сообщение своему старому другу Габриэлю Аллону, который случайно оказался в городе. Текст был полон двойного или даже тройного смысла, и Габриэль, который знал, что Картер его раскусил, ответил тем же. Вот так они и оказались вместе на телефонном разговоре в 9:48 обычным в остальном четверговым утром в Вашингтоне.


“Кто были эти трое мужчин?” - спросил Картер, закончив инструктировать Габриэля.


“Какие трое мужчин?”


“Трое мужчин, ” медленно произнес Картер, “ которые подверглись сильному обстрелу на Уинфилд-лейн в Джорджтауне”.


“Откуда мне знать?”


“Они говорят, что один из них был ранен”.


“Я надеюсь, это было несерьезно”.


“Очевидно, машина подобрала их на тридцать пятой. С тех пор их никто не видел ”.


“Что насчет двух женщин?” - осторожно допытывался Габриэль.


“Их тоже не видно”.


“И в последний раз их видели направляющимися на север по Висконсин-авеню? Ты уверен, что это был Норт?”


“Забудь о направлении”, - отрезал Картер. “Просто скажи мне, кто они”.


“По словам агента ФБР, ” ответил Габриэль, “ одна из них - гражданка Бразилии по имени Ева Фернандес”.


“А другая?”


“Не могу сказать”.


“Есть какие-нибудь идеи, почему она могла звонить по номеру внутри российского посольства из телефона-автомата?”


“Может быть, вам следует спросить одного из тех офицеров СВР, которые были замечены покидающими посольство в такой спешке”.


“Бюро их тоже ищет. Любая помощь с вашей стороны, - сказал Картер, - будет храниться в строжайшей тайне. Так почему бы нам не начать с самого начала? Кто были эти трое мужчин?”


“Какие трое мужчин?”


“А женщины?”


“Прости, Адриан, но, боюсь, я не могу тебе помочь”.


Картер тяжело выдохнул. “Когда ты планируешь уехать из города?”


“Сегодня вечером”.


“Есть шанс, что ты мог бы сделать это раньше?”


“Наверное, нет”.


“Очень жаль”, - сказал Картер, и звонок оборвался.


77


Чесапик-стрит, Вашингтон


Mихаил Абрамов и Эли Лавон покинули командный пункт в пять минут одиннадцатого на заднем сиденье фургона израильского посольства. Их план состоял в том, чтобы вылететь из Даллеса в Торонто, а из Торонто в Бен-Гурион. Михаил оставил Barak 45 калибра у Габриэля, который пообещал запереть его в сейфе резиденции, прежде чем сам отправиться в аэропорт.


Оставшись один, он настроил временной код на компьютере и еще раз наблюдал, как две женщины выходят из Starbucks, Ева впереди, Ребекка на шаг позади, сжимая в руке SIG Sauer 9mm, спрятанный в ее сумочке. Теперь Габриэль знал, что она позвонила в российское посольство со станции Shell на Висконсин-авеню, прежде чем отправиться на север, в пригород Мэриленда. И, по всей вероятности, прямиком в руки команды по эксфильтрации из СВР.


Скорость реакции России наводила на мысль, что у резидентуры был хорошо продуманный план побега. Что означало, что шансы найти Ребекку были близки к нулю. СВР была очень способной и безжалостной разведывательной службой, преемницей могущественного КГБ. Вывезти ее контрабандой из Соединенных Штатов не было бы проблемой. Следующей она появится в Москве, точно так же, как ее отец в 1963 году.


Если только Габриэль не смог каким-то образом остановить ее, прежде чем она покинула столичный Вашингтон. Он не мог просить американцев о помощи; он дал обещание Грэму Сеймуру, и если он нарушит его, взаимные обвинения будут висеть над ним до конца его пребывания на посту шефа. Нет, ему придется найти Ребекку Мэннинг одному. Не совсем одна, подумал он. У него была Шарлотта Бетанкур, чтобы помочь ему.


Он перемотал запись и еще раз посмотрел, как Ребекка следует за Евой из кофейни. Он заметил, что это было четырнадцать шагов. Четырнадцать шагов от лестничной клетки до Висконсин-авеню. Габриэль задавался вопросом, считает ли их Ребекка где-то внутри, или она вообще помнит игру, в которую играла со своей матерью в Париже. Габриэль сомневался в этом. Несомненно, Филби и Саша избавились бы от подобных контрреволюционных импульсов.


Габриэль наблюдал, как Ребекка Мэннинг отошла от экрана его компьютера. И тогда он вспомнил кое-что, что Шарлотта Бетанкур сказала ему той ночью в Севилье, очень поздно, когда они были наедине, потому что ни один из них не мог уснуть. “Она больше похожа на своего отца, чем сама осознает”, - сказала она. “Она делает все точно так же, и она не знает почему”.


Шарлотта Бетанкур сказала Габриэлю кое-что еще той ночью. Что-то, что в то время казалось тривиальным. То, что знали только два других человека в мире. “Кто может сказать, там ли это все еще”, - сказала она, когда ее глаза закрылись от изнеможения. “Но, возможно, если у тебя есть свободная минутка, ты захочешь взглянуть”.


Да, подумал Габриэль. Он действительно мог бы.


Ябыло десять пятнадцать, когда Габриэль сунул Barak 45-го калибра за пояс джинсов и направился вниз по крутым ступенькам. Орен отпер железные ворота и направился к ожидавшей машине, взятому напрокат Ford Fusion. Габриэль, однако, приказал ему оставаться позади.


“Только не снова”, - сказал Орен.


“Боюсь, что да”.


“Тридцать минут, босс”.


“И ни минутой больше”, - пообещал Габриэль.


“А если ты опоздаешь?”


“Это значит, что я была похищена российской командой по эксфильтрации и доставлена в Москву для суда и заключения”. Он невольно улыбнулся. “Я бы не питала особых надежд на то, что выживу”.


“Ты уверена, что тебе не нужна компания?”


Не говоря больше ни слова, Габриэль забрался в машину. Несколько минут спустя он уже мчался мимо большого коричневого дома в колониальном стиле на углу Небраска-авеню и Сорок Второй улицы. В своих мыслях он увидел отчаявшегося человека, забирающегося в очень старый автомобиль, сжимая в руках бумажный пакет. Этим мужчиной был Ким Филби. А в мешке была миниатюрная камера КГБ, несколько рулонов пленки и ручная лопатка.


78


Бетесда, Мэриленд


Tдвух русских в фургоне звали Петров и Зеленко. Петров был из вашингтонской резидентуры, но Зеленко совершил аварийную поездку с Манхэттена прошлой ночью после того, как Саша открыла тайник. Оба оперативника имели обширный опыт работы в англоязычных странах до назначения в Америку, которая по-прежнему оставалась “главным противником” СВР и, следовательно, высшей лигой. Петров работал в Австралии и Новой Зеландии; Зеленко - в Великобритании и Канаде. Зеленко был крупнее из двух мужчин и обладал черными поясами в трех различных дисциплинах боевых искусств. Петров хорошо обращался с оружием. Ни один из мужчин не собирался допустить, чтобы что-нибудь случилось с их драгоценным грузом. Доставить крота и нелегала в целости и сохранности в Москву сделало бы их легендами. Потерпеть неудачу было немыслимо. Действительно, они оба согласились, что лучше умереть в Америке, чем вернуться с пустыми руками в Ясенево.


Это был грузовой фургон Chevrolet Express, принадлежавший подрядной компании из Северной Вирджинии, которая, в свою очередь, принадлежала активу Московского центра украинского происхождения. План состоял в том, чтобы поехать на юг по I-95 во Флоренцию, Южная Каролина, где они приобрели бы второй чистый автомобиль для остальной части поездки в Южную Флориду. Московский центр имел доступ к многочисленным безопасным объектам в районе Майами, включая свалку в Хайалиа, где они проведут следующие шесть дней — шесть дней - это время, которое потребуется контейнеровозу под российским флагом "Архангел", чтобы добраться до Флоридского пролива. Петров, который служил в российском военно-морском флоте до прихода в СВР, должен был совершить поездку на пятидесятифутовой спортивной рыболовной лодке.


Они были хорошо подготовлены к путешествию и хорошо вооружены. У Петрова было два вида оружия — "Токарев" и "Макаров", а у Ребекки Мэннинг все еще был ее "ЗИГ-Зауэр". Он лежал на полу грузового отсека, рядом с телефоном, который она позаимствовала у Зеленко. Она сидела, прислонившись спиной к панели со стороны водителя, вытянув ноги перед собой, все еще одетая для офиса в темный брючный костюм и макинтош Burberry. Ева также находилась на противоположной стороне трюма, но немного сзади. Они мало разговаривали с тех пор, как выехали из гаража. Ребекка поблагодарила Еву за ее мастерство и храбрость и пообещала спеть дифирамбы Саше, когда они прибудут в Москву. Ева не поверила ни единому слову из этого.


Кратчайший путь к I-95 пролегал по Висконсин-авеню. Ребекка, однако, указала Петрову, который был за рулем, другой маршрут.


“Было бы лучше, если бы мы—”


“Я та, кто решает, что лучше”, - сказала Ребекка, обрывая его. И Петров не стал спорить дальше, потому что давным-давно Ребекке было предоставлено российское гражданство и она была полковником в СВР, что означало, что она была выше его по званию.


Он свернул на Сорок Вторую улицу и поехал по ней через Тенлитаун. Ева заметила особый интерес Ребекки к большому коричнево-коричневому дому в колониальном стиле, который стоял на углу Небраска-авеню. Они миновали Министерство внутренней безопасности и кампус Американского университета. Затем Петров повернул налево на Чейн-Бридж-роуд, которая проходила вдоль края Бэттери-Кембл-парка до бульвара Макартура. Через лобовое стекло Ева мельком увидела навес ресторана Brussels Midi, когда они направлялись на запад, в сторону Мэриленда.


“Вот где я работала”, - сказала она.


“Да, я знаю”, - презрительно сказала Ребекка. “Ты была официанткой для коктейлей”.


“Хозяйка”, - поправила ее Ева.


“То же самое”. Ребекка подняла пистолет и положила его себе на бедро. “Только потому, что мы собираемся провести следующие две или три недели, путешествуя вместе, не означает, что у нас будут долгие разговоры по душам. Ты хорошо выполнила свою работу, и за это я благодарен. Но, насколько я понимаю, ты официантка для коктейлей, и ничего больше.”


Она тоже, подумала Ева, была полностью расходным материалом. Она уставилась в лобовое стекло, Ребекка уставилась на телефон. Она следила за их продвижением по карте. Они приближались к повороту на Клара Бартон Паркуэй в западном направлении, к кольцевой автомагистрали и I-95, но Ребекка велела Петрову продолжать движение прямо. В деревне Глен-Эхо был небольшой торговый центр. Она сказала, что хотела забрать несколько вещей для поездки.


Петров снова начал возражать, но остановил себя. Он продолжил движение прямо, мимо ирландского паба и старого парка развлечений "Глен Эхо", к пересечению бульвара Макартура и Голдсборо-роуд. Там была заправочная станция Exxon, 7-Eleven, аптека, химчистка, пиццерия и магазин бытовой техники "True Value". к большому удивлению Петрова, Зеленко и Евы Фернандес, это был магазин бытовой техники, в который вошла Ребекка Мэннинг.


Согласно записи с камеры наблюдения магазина, она сделала это в 10: 27 утра, как раз в тот момент, когда Ford Fusion на большой скорости проехал мимо торгового центра, направляясь на запад. Внутри был только водитель, мужчина позднего среднего возраста, с короткими черными волосами, сединой на висках. У него был пистолет, израильский Barak 45-го калибра, но не было телохранителя. ФБР и ЦРУ не знали о его местонахождении, как и разведывательная служба, которой он руководил. На самом деле, в тот момент он был совершенно один.


79


Коттедж Джон, Мэриленд


Jк западу от бульвара Уилсона находится исторический мост Юнион-Арч. Завершенный в 1864 году и построенный из массачусетского гранита и песчаника из близлежащего карьера Сенека, он является частью Вашингтонского акведука, двенадцатимильного трубопровода, который подает воду из Грейт-Фолс в американскую столицу. Дорожное полотно моста достаточно широкое только для одной полосы движения, и на обоих концах есть светофоры для регулирования потока транспорта, что означало, что Габриэлю пришлось вытерпеть почти четыре минуты ожидания, прежде чем ему разрешили проехать.


На противоположной стороне моста была зеленая спортивная площадка, общественный центр и приятная колония обшитых вагонкой коттеджей, расположенных среди деревьев, на которых появились первые весенние листья. Габриэль продолжил движение на запад, проезжая под столичной кольцевой автомагистралью, пока его движение снова не остановил сигнал светофора. Наконец, он повернул налево и направился вниз по склону длинного пологого холма к бульвару Клары Бартон.


Дорога представляла собой то, что британцы называют двухполосной дорогой, с двумя полосами движения в любом направлении, разделенными парковой зоной. Габриэль ехал по восточной полосе, направляясь обратно в Вашингтон. Это не было ошибкой с его стороны; теперь он был ближе к реке Потомак и историческому каналу Чесапик и Огайо, который протянулся на 184 мили от Джорджтауна до Камберленда, штат Мэриленд. На канале было семьдесят четыре шлюза, несколько из которых располагались вдоль бульвара Клары Бартон, включая шлюз 10, где была небольшая автостоянка. В обычные выходные стоянка может быть забита машинами туристов и любителей пикников. Но в 10:39 утра в четверг, когда остальная часть Вашингтона готовилась к очередному дню политической борьбы, там было пусто.


Габриэль выбрался из "Форда" и пересек старый деревянный мост, перекинутый через канал. Тропинка, размытая недавними дождями, вела через заросли кленов и тополей к берегу реки. Остров Суэйнсон лежал недалеко от берега, через узкий канал с темной, быстро текущей водой. Перевернутая лодка, деревянная, зеленого цвета, принадлежащая парковой службе, спала под огромным платаном.


На противоположной стороне дерева, вдали от эрозионных эффектов воды, текущей по каналу, были три большие скалы, крошечный Стоунхендж. Габриэль ткнул в одну из них носком ботинка и обнаружил, что она прочно вросла в почву.


Он вернулся на тропинку и стал ждать. Река текла у его ног, бульвар за его спиной. Прошло меньше пяти минут, прежде чем он услышал, как на автостоянке заглох двигатель, за которым последовал звук открывающихся и закрывающихся в быстрой последовательности трех дверей. Оглянувшись через плечо, он увидел четырех человек, двух женщин, двух мужчин, переходящих пешеходный мост, перекинутый через канал. Одна из женщин была одета в деловой костюм; другая - в яркую спортивную одежду. Более крупный из двух мужчин нес лопату. Так лучше копать могилу, подумал Габриэль.


Он отвернулся и смотрел, как черная вода движется по каналу. В правом кармане его кожаной куртки был его офисный "Блэкберри". Для него это было бесполезно. Только пистолет, приставленный к пояснице, мог спасти его сейчас. Это был "Барак" 45-го калибра. Мужчина-пробка. Но в крайнем случае, подумал он, это остановило бы и женщину тоже.


80


Столичная кольцевая дорога, Вирджиния


Oпо дороге в аэропорт Даллеса Михаил Абрамов позвонил на бульвар Короля Саула и сообщил в оперативный отдел, что оставил начальника управления на командном пункте Чесапик-стрит в мрачном и непредсказуемом настроении, всего с одним телохранителем для защиты. Дежурный быстро позвонил телохранителю, и телохранитель признался, что позволил шефу покинуть командный пункт одному, на арендованном Ford Focus. Куда он направлялся? Телохранитель не мог сказать. Был ли у него в офисе BlackBerry? Насколько знал телохранитель, он был. У него был пистолет? И снова телохранитель не был уверен, поэтому дежурный позвонил Михаилу и задал ему этот вопрос. Да, сказал Михаил, у него действительно был пистолет. На самом деле, большая.


Оперативному отделу не потребовалось много времени, чтобы определить местонахождение телефона шефа, движущегося в юго-западном направлении вдоль Небраска-авеню. Через несколько минут телефон был на выезде из города на бульваре Макартура. После пересечения кольцевой дороги он своеобразно изменил курс и направился обратно в сторону Вашингтона по практически параллельной дороге, название которой не имело резонанса в Тель-Авиве. Технику показалось, что шеф погиб. Или хуже. Он звонил по телефону несколько раз. Ни на один из звонков ответа не последовало.


Именно в этот момент вмешался Узи Навот, который в основном был сторонним зрителем событий того утра. Он тоже звонил по телефону шефа и, как и техник, был проигнорирован. Затем он позвонил Михаилу и поинтересовался его местонахождением. Михаил ответил, что он и Эли Лавон обращались к Даллесу. Они опаздывали на свой рейс в Торонто.


“Боюсь, вам придется принять другие меры”, - сказал Навот.


“Где он?” - спросил Михаил.


“Десятый шлюз. Внизу, у реки.”


81


Коттедж Джон, Мэриленд


Tони говорили по-русски, тихо и отрывисто. Габриэль, у которого не было слуха к славянским языкам, мог только гадать, о чем они говорят. Он предположил, что они обсуждали, как действовать дальше теперь, когда они больше не были одни. Голос Ребекки Мэннинг был легко отличим от голоса Евы; ее акцент был смесью британского и французского. В голосе Евы Габриэль услышал только страх.


Наконец, он медленно повернулся, чтобы признать присутствие вновь прибывших. Он осторожно улыбнулся, он кивнул головой один раз. И он подсчитал, сколько времени потребуется, чтобы привести пистолет в боевое положение. За то время, которое требуется простому смертному, чтобы хлопнуть в ладоши ... Так говорил Ари Шамрон. Но это была "Беретта" 22-го калибра, а не неуклюжий Барак. И это было, когда Габриэль был молод.


Никто из четверых не ответил на его приветствие. Ребекка шла впереди по тропинке, слегка комичная в своем брючном костюме, туфлях-лодочках и пальто макинтош, которое съехало набок из-за наличия в кармане тяжелого предмета. На шаг позади нее была Ева, а за Евой - двое мужчин. Обе выглядели способными на насилие. Тот, у кого в руках была лопата, был естественным союзником Габриэля; ему пришлось бы бросить ее, чтобы вытащить оружие. Та, что поменьше, действовала бы быстро, а Ребекка уже продемонстрировала свое мастерство обращения с оружием в Джорджтауне. Габриэль считал, что у него был лишь небольшой шанс выжить в следующие несколько секунд. Или, возможно, они все-таки не стали бы его убивать. Возможно, они погрузили бы его на заднее сиденье фургона, отвезли в Москву и отдали под суд за преступления против царя и его товарищей-клептоманов в Кремле.


За то время, которое требуется простому смертному, чтобы хлопнуть в ладоши. . .


Но это было давно, когда он был принцем огня, ангелом мести. Лучше кивнуть и уйти, надеясь, что они его не узнали. Лучше уйти, сохранив его честь и его тело нетронутыми. Дома у него была жена и дети. Ему нужно было управлять службой и защищать страну. И к нему по тропинке между деревьями приближалась дочь Кима Филби. Он раскусил ее и обманом заставил выдать себя. И теперь она шла прямо в его объятия. Нет, подумал он, он доведет это до конца. Он собирался уехать отсюда с Ребеккой Мэннинг и отвезти ее обратно в Лондон на самолете Грэма Сеймура.


За то время, которое требуется простому смертному, чтобы хлопнуть в ладоши. . .


Ребекка, пошатываясь, шла по дорожке в своих лодочках на высоком каблуке. Она поскользнулась и чуть не упала, и когда она восстановила равновесие, ее глаза встретились с глазами Габриэля. “Не подобающим образом одета”, - протянула она со своим заимствованным британским акцентом высшего класса. “Надо было захватить мои резиновые сапоги”.


Она, спотыкаясь, остановилась, дочь Кима Филби, начинание Саши, менее чем в десяти футах от того места, где стоял Габриэль. Он широко улыбнулся и сказал по-французски: “Я думал, это будешь ты”.


Ее глаза сузились в замешательстве. “Прошу прощения?” - спросила она по-английски, но Габриэль ответил на французском, родном языке Ребекки. Язык ее матери.


“Это было то, что твой отец сказал Николасу Эллиоту в Бейруте. И это было то, что сказала мне твоя мать в Испании в ту ночь, когда мы нашли ее. Кстати, она передает свои наилучшие пожелания. Ей жаль, что все так обернулось ”.


Ребекка пробормотала что-то по-русски. Что-то, чего Габриэль не мог понять. Что-то, что заставило меньшего из двух мужчин потянуться за пистолетом. Габриэль выхватил оружие первым и дважды выстрелил мужчине в лицо, так же, как Константин Киров был застрелен в Вене. Та, что покрупнее, уронила лопату и пыталась вытащить пистолет из набедренной кобуры. Габриэль тоже застрелил его. Дважды. Через сердце.


Прошло меньше трех секунд, но за это короткое время Ребекка Мэннинг успела выхватить свой "ЗИГ Зауэр" и схватить Еву за волосы. Теперь они были одни, только втроем, на берегу реки, недалеко от острова Суэйнсон, у подножия огромного платана. Не совсем одна, подумал Габриэль. На автостоянке мужчина выбирался из очень старого автомобиля, сжимая бумажный пакет . . .


82


Коттедж Джон, Мэриленд


“Hоткуда ты знаешь об этом месте?”


“Твоя мать тоже мне это говорила”.


“Это она меня предала?”


“Давным-давно”, - сказал Габриэль.


Он смотрел прямо в дикие голубые глаза Ребекки, в дуло дымящегося барака. В тишине деревьев четыре выстрела прозвучали как пушечная пальба, но пока ни одна машина не остановилась вдоль бульвара, чтобы разобраться. Ребекка все еще держала Еву за волосы. Она прижала ее вплотную к своему телу и приставляла дуло "ЗИГ-зауэра" к ее шее сбоку, чуть ниже сустава челюсти.


“Иди вперед и убей ее”, - спокойно сказал Габриэль. “Еще один мертвый агент СВР для меня ничего не значит. И это даст мне повод убить и тебя тоже.”


К счастью, он произнес эти слова по-французски, языка, которого Ева не понимала.


“Она раньше была агентом СВР”, - сказала Ребекка. “Теперь она твоя”.


“Если ты так говоришь”.


“Она работала на вас, когда зашла в кофейню”.


“Если это было правдой, почему она помогла тебе сбежать?”


“Я не оставила ей особого выбора, Аллон”.


Улыбка Габриэля была искренней. “Ты - самое близкое к королевской особе существо в нашем бизнесе, Ребекка. Я польщен, что ты знаешь мое имя ”.


“Не будь”.


“У тебя глаза твоего отца, ” сказал Габриэль, “ но рот твоей матери”.


“Как ты ее нашел?”


“На самом деле, это было не сложно. Она была единственной ошибкой Саши. Он должен был привезти ее в Москву давным-давно”.


“Ким бы этого не допустила”.


“Ты так его назвала?”


Она проигнорировала вопрос. “Он снова женился на Руфине”, - объяснила она. “Он не хотел снова вносить беспорядок в свою личную жизнь, заводя старую любовь, живущую по соседству”.


“Значит, он бросил ее на холмах Андалусии”, - презрительно сказал Габриэль. “Одна в целом мире”.


“Там было не так уж плохо”.


“Вы знали, где она была?”


“Конечно”.


“И ты никогда не пытался с ней увидеться?”


“Я не могла”.


“Потому что Саша не позволила бы этого? Или потому, что это было бы слишком болезненно?”


“Больно для кого?”


“Ты, конечно. Она была твоей матерью.”


“У меня к ней нет ничего, кроме презрения”.


“Ты действительно?”


“Она довольно легко меня выдала, не так ли? И она ни разу не пыталась связаться со мной или увидеть меня ”.


“На самом деле, однажды она это сделала”.


Голубые глаза по-детски заблестели. “Когда?”


“Когда ты была в Тринити-колледже. Она сфотографировала тебя, идущего по Джесус-Лейн. Ты была рядом со стеной из красного кирпича.”


“И она сохранила это?”


“Это было все, что у нее было”.


“Ты лжешь!”


“Я могу показать это тебе, если хочешь. У меня тоже есть твое свидетельство о рождении. Ваше настоящее свидетельство о рождении. Та, из больницы Святого Георгия в Бейруте, в которой указано имя твоего настоящего отца.”


“Меня никогда не волновала фамилия Мэннинг. Я гораздо больше предпочитаю Филби ”.


“Он поступил с тобой ужасно, Ребекка. Он не имел права красть твою жизнь и промывать тебе мозги, заставляя сражаться в его старых войнах ”.


“Никто никому не промывал мозги. Я обожал Ким. Все, что я делала, я делала для него ”.


“И теперь все кончено. Брось пистолет, ” сказал Габриэль, “ и позволь мне отвезти тебя домой”.


“Москва - мой дом”, - заявила она. “Поэтому я предлагаю сделку. Я верну вам вашего агента, а вы предоставите мне безопасный пропуск в Российскую Федерацию ”.


“Извини, Ребекка, но это сделка, на которую я не могу согласиться”.


“В таком случае, я полагаю, что мы с вашим агентом собираемся умереть здесь вместе”.


“Нет, если я убью тебя первой”.


Она одарила его горькой, высокомерной улыбкой. Это была улыбка Филби. “У тебя не хватит духу убить женщину, Аллон. В противном случае, ты бы уже сделал это ”.


Это было правдой. Ребекка была на несколько дюймов выше Евы и стояла позади нее на тропинке с крутым наклоном. Верхняя часть ее головы была открыта, снимок был сделан специально для съемки. Река текла у него по пятам. Медленно, с пистолетом наготове, он двинулся вверх по тропинке, вдоль кромки деревьев. Ребекка развернулась вместе с ним, держа пистолет у шеи Евы.


Ее взгляд на мгновение переместился к подножию платана. “Я удивлена, что он все еще жив”.


“Они живут два с половиной столетия или около того. Вероятно, это было здесь, когда британцы сожгли Белый дом ”.


“Я сделала все возможное, чтобы закончить работу”. Еще один взгляд в сторону дерева. “Ты думаешь, это все еще там? Камера, которая украла тысячу американских секретов?”


“Почему ты пришла за этим?”


“По сентиментальным причинам. Видишь ли, у меня нет ничего от него. Когда он умер, Руфина и его настоящие дети и внуки забрали все его имущество. Но ребенок другой женщины ... Она вообще ничего не получила”.


“Опусти пистолет, Ребекка, и мы выкопаем это вместе. А потом мы поедем в Лондон”.


“Вы можете себе представить скандал? По сравнению с этим роман с третьим мужчиной будет выглядеть как— ” Она сильнее взлохматила волосы Евы. “Возможно, будет лучше, если история закончится здесь, у реки, у подножия огромного платана”.


Она колебалась, теряя свою веру. Она внезапно выглядела очень усталой. И сумасшедшая, подумал Габриэль. Она закончила так же, как и все остальные женщины Филби.


“Как ты думаешь, сколько это шагов?” он спросил.


“О чем ты говоришь?”


“В мою машину”, - сказал Габриэль. “Сколько шагов от кромки воды до моей машины?”


“Она рассказала тебе и об этом тоже?”


“Сколько шагов от Лувра до Нотр-Дама?” - спросил Габриэль. “От Триумфальной арки до площади Согласия ... От Эйфелевой башни до Дома инвалидов... ”


Она ничего не сказала.


“Опусти пистолет”, - сказал Габриэль. “Теперь все кончено”.


“Ты опусти пистолет”, - сказала Ребекка. “И я сделаю то же самое”.


Габриэль опустил Барак и указал им на влажную землю. Ребекка все еще прижимала свой "ЗИГ Зауэр" к шее Евы сбоку. “До конца”, - сказала она, и Габриэль, после секундного колебания, позволил пистолету выпасть из его руки.


“Ты дурак”, - холодно сказала Ребекка и направила пистолет ему в грудь.


83


Коттедж Джон, Мэриленд


Яэто был ход, отточенный московским центром, и в этом он был хорош. Удар пяткой в подъем стопы, локтем в солнечное сплетение, удар слева в нос, и все это в мгновение ока. Слишком поздно, Габриэль схватил пистолет и попытался вырвать его из рук Ребекки. Выстрел поразил Еву на русский манер, в затылок, и она рухнула на мокрую землю.


Ребекка выпустила еще две пули, не причинив вреда деревьям, в то время как Габриэль, все еще сжимая "ЗИГ-зауэр", оттолкнул ее назад по тропинке. Вместе они погрузились в холодные воды Потомака. Пистолет был под поверхностью. Оно дрогнуло в руках Габриэля, когда четыре крошечные торпеды понеслись к острову Суэйнсон.


По подсчетам Габриэля, в магазине оставалось три патрона. Лицо Ребекки было под темными, стремительными водами. Ее глаза были открыты, и она кричала на него в ярости, не прилагая никаких усилий, чтобы сберечь дыхание. Габриэль толкнул ее глубже, когда еще два выстрела разделили канал.


Остался один раунд. Это вырвалось из пистолета, когда последний вздох вырвался из легких Ребекки. Когда Габриэль поднимал ее из воды, он услышал шаги на тропинке. В своем безумии он ожидал, что это Филби пришел спасти его дочь, но это были всего лишь Михаил Абрамов и Эли Лавон, пришедшие спасти его.


Ребекка, захлебнувшись речной водой, упала на колени у подножия платана. Габриэль швырнула свой пистолет в канал и пошла по дорожке к машине. Только позже он понял, что считал шаги. Их было сто двадцать два.


Часть четвертая

Женщина из Андалусии


84


Коттедж Джон, Мэриленд


A джоггер сделал открытие в одиннадцать пятнадцать. Она позвонила в службу 911, и оператор позвонил в парковую полицию США, которая обладала юрисдикцией. Полицейские обнаружили три тела, двух мужчин и молодую женщину, все с огнестрельными ранениями. Мужчины были в уличной одежде; женщина - в яркой спортивной одежде. В нее выстрелили один раз в затылок, в отличие от мужчин, в каждого из которых стреляли по два раза. На автостоянке не было никаких транспортных средств, и предварительный обыск места преступления не позволил установить личность. Тем не менее, были изготовлены два пистолета российского производства - "Токарев" и "Макаров" — и, что любопытно, лопата настоящей ценности.


Лезвие выглядело новым, а на рукояти был безупречно чистый ценник с названием магазина, где оно было приобретено. Один из полицейских позвонил менеджеру и спросил, не продавал ли он недавно лопату двум мужчинам или женщине в яркой спортивной одежде. Нет, сказал менеджер, но он продал один в то самое утро женщине в деловом костюме и коричневом пальто.


“Наличными или по предоплате?”


“Наличными”.


“Вы можете описать ее?”


“Пятьдесят с чем-то, очень голубые глаза. И акцент”, - добавил менеджер.


“Случайно, не русская?”


“Англичанка”.


“У вас есть видео?”


“Что ты думаешь?”


Полицейский добрался от места преступления до скобяной лавки ровно за четыре минуты. По пути он связался со своим начальником смены и высказал свое мнение, что в то утро на берегу реки произошло нечто значительное — даже более значительное, чем гибель трех человек, — и что ФБР необходимо немедленно привлечь к делу. Его руководитель согласился и позвонил в штаб-квартиру Бюро, которая уже была переведена на военное положение.


Первым агентом ФБР, прибывшим на место преступления, был не кто иной, как Дональд Макманус. В 11:50 утра он подтвердил, что мертвая женщина была той же женщиной, которую он видел ранее тем утром на станции Shell на Висконсин-авеню. И в 12:10, просмотрев видео из хозяйственного магазина, он подтвердил, что женщина, купившая лопату, была той же женщиной, которая звонила в российское посольство с телефона-автомата на заправочной станции.


Но кем она была? Макманус срочно отправил копию видео обратно в штаб-квартиру ФБР, чтобы начать процесс попытки привязать имя к лицу женщины. Начальник отдела национальной безопасности, однако, взглянул на видео и сказал Макманусу, чтобы он не беспокоился. Женщина была главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне.


“Ребекка Мэннинг?” - недоверчиво спросил Дональд Макманус. “Ты уверен, что это она?”


“Я пил с ней кофе на прошлой неделе”.


“Ты сказал ей что-нибудь секретное?”


Даже тогда, в самые первые моменты разворачивающегося скандала, глава НСБ знала, что лучше не отвечать. Вместо этого он позвонил своему директору. И его директор, в быстрой последовательности, позвонил генеральному прокурору, директору ЦРУ, государственному секретарю и, наконец, в Белый дом. Протокол предписывал госсекретарю связаться с британским послом, что он и сделал в половине второго.


“Я полагаю, она на пути в аэропорт имени Даллеса”, - ответил посол. “Если ты поторопишься, ты просто можешь поймать ее”.


Ябудет установлено, что представительский самолет Falcon вылетел из международного аэропорта имени Даллеса в двенадцать минут второго. На борту было шесть пассажиров. Трое были британцами, трое - израильтянами. Только одна была женщиной. Сотрудники службы поддержки полетов Signature, оператора стационарной службы аэропорта, вспоминали, что она выглядела слегка дезориентированной и что ее волосы были влажными. На ней был спортивный костюм и новые кроссовки, как и на одном из мужчин, невысоком израильтянине с седыми висками и очень зелеными глазами. Кроме того, один из пассажиров — по британскому паспорту его звали Питер Марлоу — прибыл с рукой на перевязи. Короче говоря, согласились сотрудники, они выглядели так, как будто их пропустили через отжимную машину. И еще кое-что.


К тому времени, когда самолет приземлился в Лондоне, официальный Вашингтон был в смятении. В течение следующих двадцати четырех часов, однако, шторм оставался засекреченным, разрозненным и в основном содержался в тайном царстве. О трех мертвых телах, найденных у реки, ФБР почти ничего не сообщило, если вообще что-либо сообщило, только то, что дело, похоже, было ограблением, которое пошло не так, и что трех жертв еще предстоит идентифицировать, что было не совсем правдой.


Но за кулисами расследование продвигалось быстрыми темпами и с тревожными результатами. Баллистический анализ установил, что двое мужчин были убиты из оружия 45-го калибра, выпущенного весьма опытным стрелком, и что женщина, известная как Ева Фернандес, умерла в результате единственного выстрела калибра 9 мм, произведенного с близкого расстояния. Аналитики из Отдела национальной безопасности Бюро глубоко изучили заявление женщины на получение грин-карты, а также историю ее поездок и ее довольно сомнительные претензии на бразильское гражданство. Вскоре они пришли к выводу, что она, по всей вероятности, была нелегальным агентом СВР, Службы внешней разведки России. Двое мужчин, как установило ФБР, работали аналогичным образом, хотя оба были владельцами российских дипломатических паспортов. Одного звали Виталий Петров, другого - Станислав Зеленко. Оба мужчины работали под дипломатическим прикрытием низкого уровня, Петров в посольстве в Вашингтоне, Зеленко в Нью-Йорке.


Что сделало официальное молчание России еще более загадочным. Посольство в Вашингтоне не проводило расследования от имени двух погибших мужчин и не выражало протеста. Агентство национальной безопасности также не обнаружило увеличения количества зашифрованных сообщений, проходящих между посольством и Московским центром. Было очевидно, что русские что-то скрывали. Кое-что более ценное, чем нелегальная бразильская продавщица сундуков и пара крутых оперативников. Что-то вроде Ребекки Мэннинг.


Лэнгли не подражал позе молчания России. Действительно, если русские шпионы подслушивали, а они, безусловно, подслушивали, они вполне могли заметить резкий всплеск защищенных телефонных разговоров между седьмым этажом штаб-квартиры ЦРУ и Воксхолл-Кросс. И если бы русские смогли взломать непробиваемые уровни шифрования, они, несомненно, были бы довольны тем, что услышали. Ибо в дни, последовавшие за побегом Ребекки Мэннинг, отношения между ЦРУ и МИ-6 погрузились на глубину, невиданную с 1963 года, когда некий Ким Филби вылетел из coop в Бейруте и приземлился в Москве.


И снова американцы в негодовании стучали кулаками и требовали ответов. Почему Ребекка Мэннинг связалась с российским посольством? Была ли она русской шпионкой? Если да, то как долго? Скольких она предала? Была ли она ответственна за три мертвых тела, найденных на берегах Потомака недалеко от острова Суэйнсон? Какова была связь с Израилем? И зачем, скажите на милость, она купила лопату в хозяйственном магазине True Value на углу бульвара Макартур и Голдсборо-роуд?


От того, что выяснилось, было не скрыться, и к чести Грэма Сеймура — по крайней мере, в глазах его немногих оставшихся сторонников в американском разведывательном сообществе — он и не пытался. Он замутил воду, это было правдой, но он ни разу не сказал американцам откровенной лжи, потому что, если бы он сделал это, брак мог бы распасться на месте. В основном, он тянул время и умолял Лэнгли не упоминать имя Ребекки в прессе. Публичный скандал, сказал он, никому из них не принесет пользы. Более того, это принесло бы еще одну пропагандистскую победу царю, который в последнее время был в ударе. Лучше оценить ущерб наедине и приступить к восстановлению отношений.


“У нас нет никаких отношений”, - сказал Сеймуру директор ЦРУ Моррис Пейн по защищенному телефону через четыре дня после возвращения Ребекки в Лондон. “Нет, пока мы не будем уверены, что утечка устранена и ваша служба больше не использует российскую воду”.


“У тебя были свои проблемы в прошлом, и мы никогда не угрожали прекратить сотрудничество”.


“Это потому, что ты нуждаешься в нас больше, чем мы в тебе”.


“Как тактично с твоей стороны, Моррис. Как дипломатично.”


“К черту тактичность! Где, черт возьми, она, кстати?”


“Я бы предпочла не говорить через эту линию”.


“Как долго это продолжается?”


“Это, ” сказал Сеймур с юридической точностью, - представляет для нас большой интерес”.


“Я рада это слышать”. Пейн громко и с большим эффектом выругалась. “Мы с Кэти относились к ней как к семье, Грэм. Мы впустили ее в наш дом. И как она отплатила мне? Она украла мои секреты и вонзила мне нож в спину. Я чувствую, что... ”


“Например, что, Моррис?”


“Я чувствую то же, что, должно быть, чувствовал Джеймс Энглтон, когда его хороший друг Ким Филби бежал в Москву”.


И на этом все могло бы закончиться, русские молчали, а кузены враждовали, если бы не статья, появившаяся в Washington Post ровно через неделю после поспешного отъезда Ребекки Мэннинг из Америки. Это была работа репортера, который в прошлом авторитетно писал по вопросам национальной безопасности, и, как обычно, ее источники были тщательно замаскированы. Наиболее вероятным источником утечки, однако, было ФБР, которому никогда не нравилась идея скрыть Ребекку Мэннинг и трех мертвых российских агентов.


Утечка была выборочной. Несмотря на это, история была потрясающей. В нем говорилось, что три человека, найденные мертвыми на берегу Потомака, были не жертвами ограбления, а офицерами СВР. У двоих было дипломатическое прикрытие, одна была нелегалкой, выдававшей себя за бразильянку. Как они были убиты и почему, пока неизвестно, но, как говорили, ФБР расследует причастность по меньшей мере двух иностранных разведывательных служб.


У этой истории было одно важное последствие: Россия больше не могла хранить молчание. Кремль отреагировал с яростью и обвинил Соединенные Штаты в хладнокровном убийстве, обвинение, которое администрация решительно и неоднократно опровергала. Следующие три дня были свидетелями быстрого цикла утечек и встречных утечек, пока, наконец, информация не попала на первую страницу New York Times. По крайней мере, часть этого сделала. Эксперты кабельного телевидения повсеместно объявили это худшим случаем шпионажа со времен катастрофы Кима Филби. В этом, если не в чем другом, они были полностью правы.


Оставалось ответить на множество вопросов, касающихся вербовки Ребекки Мэннинг в качестве российского агента. Были также вопросы относительно роли, которую сыграл некто Габриэль Аллон, который, как сообщается, находился на борту самолета, который тайно доставил Ребекку Мэннинг в Великобританию. Из Лондона была только тишина. Тоже из Тель-Авива.


85


Тель—Авив-Иерусалим


Hв тот же день ее заметили, когда она прибыла в офис премьер-министра на еженедельное заседание капризного кабинета министров Израиля, одетая в накрахмаленный синий костюм и белую рубашку и выглядевшая совсем не поношенной. Когда репортер попросил прокомментировать разоблачение Ребекки Мэннинг как русской шпионки, он улыбнулся и вообще ничего не сказал. В кабинете министров он что-то рисовал в своем блокноте, пока министры препирались, все время задаваясь вопросом, как израильскому народу удается процветать, несмотря на их ужасных политиков. Когда пришла его очередь говорить, он проинформировал кабинет министров о недавнем рейде, который сотрудники Управления и ЦАХАЛ провели против исламских боевиков на Синайском полуострове с молчаливого благословения нового фараона. Он не упомянул тот факт, что операция произошла, когда он находился в воздухе над Атлантикой, пытаясь провести первый допрос Ребекки Мэннинг. Грэм Сеймур быстро положил этому конец. В Лондоне они расстались, едва сказав на прощание.


На бульваре царя Саула работа по защите страны от бесчисленных угроз шла своим чередом, как будто ничего не произошло. На утреннем собрании руководящего состава в понедельник состоялись обычные перебранки по поводу ресурсов и приоритетов, но имя Ребекки Мэннинг не было произнесено. В Офисе были и другие неотложные дела. Секретные удары на Синае были лишь одним аспектом новой стратегии Израиля по тесному сотрудничеству с суннитскими режимами Ближнего Востока против их общего врага - Исламской Республики Иран. Отступление Америки из региона создало вакуум, который иранцы и русские быстро заполняли. Израиль действовал как оплот против растущей иранской угрозы, а Габриэль и Офис служили острием копья. Более того, непредсказуемый президент Америки заявил о своем намерении отказаться от соглашения, которое временно отсрочило ядерные амбиции Ирана. Габриэль полностью ожидал, что иранцы в ответ увеличат программу вооружений, и он внедрял новую программу сбора разведданных и саботажа, чтобы остановить это.


Он также ожидал, что русские отомстят за потерю Ребекки Мэннинг. И поэтому он не был удивлен новостями, позже на той неделе, о том, что Вернер Шварц умер в Вене после падения из окна своей квартиры. Это было то же самое окно, через которое Вернер подавал сигнал в Московский центр, когда хотел встретиться. Предсмертной записки найдено не было, хотя Бундесполиция обнаружила несколько сотен тысяч евро, спрятанных на частном банковском счете. Австрийская пресса задавалась вопросом, была ли эта смерть как-то связана с убийством Константина Кирова. Министерство внутренних дел Австрии задавалось тем же вопросом.


Внутренне, нужно было написать официальную историю болезни и подготовить защитную юридическую защиту, но Габриэль находил любое количество предлогов, чтобы избежать допросов и штатных юристов Офиса. А именно, они хотели точно знать, что произошло на берегах реки Потомак в Мэриленде. Кто убил двух русских полевых рабочих, Петрова и Зеленко? А что насчет нелегала, который согласился заманить Ребекку Мэннинг в ловушку в обмен на убежище в Израиле? Узи Навот попытался вытянуть это из Михаила и Эли Лавона, но оба правдиво ответили, что они прибыли на место происшествия после того, как трое русских были мертвы. Поэтому они не могли с уверенностью сказать, как они дошли до такого.


“И ты никогда не спрашивала его, что случилось?”


“Мы пытались”, - сказал Лавон.


“А Ребекка?”


“Ни писка. Это был один из худших полетов в моей жизни, и у меня было несколько неудачных ”.


Они были в маленькой каморке Левона, похожей на офис. Он был наполнен черепками керамики, древними монетами и инструментами. В свободное время Лавон был одним из самых выдающихся археологов Израиля.


“Давайте предположим, - сказал Навот, - что Габриэль был тем, кто убил двух бандитов”.


“Давайте”, - согласился Лавон.


“Так как же девушка оказалась мертвой? И как Габриэль узнал, что Ребекка будет там? И почему, во имя всего святого, она остановилась за лопатой?”


“Почему ты спрашиваешь меня?”


“Ты археолог”.


“Все, что я знаю, - сказал Лавон, - это то, что начальнику Управления повезло, что он жив. Если бы это была ты... ”


“Они бы вырезали мое имя на мемориальной стене”.


Если кто-то и заслуживал того, чтобы его имя было написано на стене, подумал Лавон, то это был мужчина, который нашел Ребекку Мэннинг, но он не принял бы никаких почестей. Его единственной наградой был необычный вечер дома с женой и двумя маленькими детьми, но даже они чувствовали, что его что-то беспокоит. Однажды поздно ночью Ирен долго допрашивала его, когда он сидел на краю ее кровати. Он лгал так плохо, что даже ребенок ему не поверил. “Останься со мной, Абба”, - приказала она на своей своеобразной смеси итальянского и иврита, когда Габриэль попытался уйти. Затем она сказала: “Пожалуйста, никогда не отпускай меня”.


Габриэль оставался в детской, пока Ирен крепко не уснула. На кухне он налил себе стакан галилейского шираза и сел за маленький столик в кафе, мрачно просматривая новости из Лондона, пока Кьяра готовила им ужин. На экране Грэм Сеймур, ссутулившись, сидел на заднем сиденье лимузина, выезжающего с Даунинг-стрит, где он предложил уйти в отставку из-за скандала, разразившегося в Секретной разведывательной службе при нем. Премьер—министр Ланкастер отказался принять это - по крайней мере, на данный момент, по словам одного анонимно цитируемого помощника с Даунинг -стрит. Раздавались призывы к обязательному парламентскому расследованию и, что еще хуже, к независимому расследованию такого рода, проведенному в отношении ошибочных разведданных МИ-6 относительно оружия массового уничтожения в Ираке. А что насчет Алистера Хьюза? взвыли СМИ. Была ли его смерть в сонном Берне как-то связана с предательством Ребекки Мэннинг? Он тоже был русским шпионом? Скрывался ли там третий мужчина? Короче говоря, это было именно то публичное зрелище, которого Сеймур надеялся избежать.


“Как долго он сможет держать это в секрете?” - спросила Кьяра.


“Какая часть?”


“Личность отца Ребекки Мэннинг”.


“Я полагаю, это зависит от того, сколько людей в МИ-6 знают, что она называет себя Ребеккой Филби”.


Кьяра поставила перед Габриэлем миску с спагетти "помодоро". Он посыпал его тертым сыром, но поколебался, прежде чем откусить первый кусочек. “Есть кое-что, что я должен тебе рассказать”, - сказал он наконец, “о том, что произошло тем утром на берегу реки”.


“Я думаю, у меня есть довольно хорошая идея”.


“А ты?”


“Ты была там, где тебе не следовало быть, одна, без поддержки или телохранителей. К счастью, у тебя хватило ума сунуть пистолет в карман, когда ты выходил из конспиративной квартиры.”


“Большой”, - сказал Габриэль.


“Сорок пять никогда не были твоим предпочтением”.


“Слишком громко”, - сказал Габриэль. “Слишком грязно”.


“Нелегал был убит из девятимиллиметрового пистолета”, - указала Кьяра.


“Ева”, - сказал Габриэль. “По крайней мере, таково было ее бразильское имя. Она никогда не называла нам своего настоящего имени.”


“Я полагаю, ее убила Ребекка”.


“Я полагаю, что так и было”.


“Почему?”


Габриэль поколебался, затем сказал: “Потому что я не убивал Ребекку первым”.


“Ты не смог бы?”


Нет, сказал Габриэль, он не мог.


“И теперь ты испытываешь чувство вины, потому что женщина, которую ты принудил выполнять твои приказы, мертва”.


Габриэль ничего не ответил.


“Но тебя беспокоит что-то еще”. Встреченная тишиной, Кьяра сказала: “Скажи мне, Габриэль, насколько точно ты был близок к тому, чтобы тебя убили на прошлой неделе?”


“Ближе, чем я бы предпочел”.


“По крайней мере, ты честен”. Кьяра посмотрела на телевизор. Би-би-си раскопала старый снимок Ребекки, сделанный, когда она училась в Тринити-колледже. Она была удивительно похожа на своего отца. “Как долго они смогут держать это в секрете?” Кьяра спросила снова.


“Кто бы поверил в такую историю?”


На экране телевизора старая фотография Ребекки Мэннинг растворилась. На его месте было еще одно изображение Грэма Сеймура.


“Ты допустила одну ошибку, любовь моя”, - сказала Кьяра через мгновение. “Если бы ты только убил ее, когда у тебя был шанс, ничего бы этого не случилось”.


Lв ту ночь, когда Кьяра крепко спала рядом с ним, он ел, а Габриэль сидел с ноутбуком на бедрах и наушниками в ушах, постоянно просматривая одни и те же пятнадцать минут видео. Снятый Samsung Galaxy, он начался в 7:49 утра, когда женщина в деловом костюме и коричневом пальто вошла в популярный Starbucks к северу от Джорджтауна и встала в очередь к кассе. Восемь человек ждали перед ней. Через наушники Габриэль мог довольно хорошо слышать, как бариста поет “Грядут перемены”. Грэм Сеймур, вспомнил он, пропустил представление. В это время он был снаружи, в заросшем саду командного пункта, отвечал на звонок с Воксхолл-Кросс.


Было 7:54, когда женщина сделала заказ - кофе высокой темной обжарки, ничего лишнего, и 7:56, когда она села за общий стол и взяла в руки свой iPhone. Она выполнила несколько команд, все большим пальцем правой руки. Затем, в 7:57, она положила iPhone на стол и достала из сумочки второе устройство, BlackBerry KEYone. Пароль был длинным и твердым как камень, двенадцать символов, оба больших пальца. После ввода она взглянула на экран. Бариста пела “Что происходит”.


Мама, мама. . .


В 7:58 женщина снова взяла свой iPhone, взглянула на экран, окинула взглядом интерьер кафе. Нервно, подумал Габриэль, что было на нее не похоже. Затем она несколько раз быстро постучала по экрану iPhone и положила его в сумку. Вставая, она вылила свой кофе через щель в подставке для приправ. Дверь была справа от нее. Вместо этого она направилась налево, в заднюю часть кафе.


Когда она подошла к Samsung Galaxy, ее лицо было пустой маской. Габриэль нажал на пауза значок и уставился в голубые глаза Кима Филби. Была ли она напугана, как предположил Грэм Сеймур, или ее предупредили? Если да, то кем?


Саша была самой очевидной подозреваемой. Возможно, он наблюдал за сбросом издалека, с помощью групп на улице или внутри самого кафе. Возможно, он увидел что-то, что ему не понравилось, что-то, что заставило его приказать прервать работу своей жизни без передачи и скрыться в заранее подготовленном убежище. Но если это было так, почему Ребекка не вышла из кафе? И почему она бросилась в объятия Евы Фернандес, а не команды по эксфильтрации из СВР?


Потому что не было команды по эксфильтрации, подумал Габриэль, вспоминая быстрый исход, примерно в 8:20 утра, известных агентов СВР из задней части российского посольства. Пока нет.


Он настроил временной код на видео и нажал воспроизвести. Было 7:56 в популярном Starbucks к северу от Джорджтауна. Женщина в деловом костюме и коричневом пальто садится за общий стол и выполняет несколько команд на iPhone. В 7:57 она обменивает iPhone на BlackBerry, но в 7: 58 она снова возвращается к iPhone.


Габриэль щелкнул пауза.


Вот оно, подумал он. Легкий толчок в теле, почти незаметное расширение глаз. Именно тогда это и произошло, в 7:58:46, на iPhone.


Он щелкнул воспроизвести и наблюдала, как Ребекка Мэннинг вводила несколько команд в iPhone — команд, которые, несомненно, удалили ее отчет в Московский центр вместе с программным обеспечением СВР. Габриэль предположил, что она также удалила сообщение, в котором предупреждала ее бежать. Возможно, ФБР нашло это, возможно, нет. Это не имело значения; они бы никогда не разделили это с такими, как он. Британцы были двоюродными братьями. Дальние родственники, но тем не менее кузины.


Габриэль открыл веб-браузер ноутбука и пробежал глазами заголовки лондонских газет. Каждая из них была хуже предыдущей. Если бы ты только убил ее, когда у тебя был шанс, ничего бы этого не случилось ... Да, думал он, лежа рядом со своей спящей женой в темноте, это все объяснило бы.


86


Итон-сквер, Лондон


Gабриэль вылетела в Лондон три дня спустя по израильскому дипломатическому паспорту на вымышленное имя. По прибытии в аэропорт Хитроу его встретили сотрудники службы безопасности посольства, а также не слишком скрытная группа наблюдения из отделения А4 МИ-5. Он позвонил Грэму Сеймуру во время поездки в центр Лондона и попросил о встрече. Сеймур согласилась встретиться с ним в девять вечера в его доме на Итон-сквер. Поздний час предполагал, что ужина не будет в ближайшее время, как и холодное приветствие Хелен Сеймур. “Он наверху”, - холодно объявила она. “Я верю, что ты знаешь дорогу”.


Когда Габриэль вошел в кабинет на втором этаже, Сеймур просматривал содержимое выделенного красной полосой секретного файла. Он сделал в нем пометку зеленой перьевой ручкой Parker и поспешно опустил ее в атташе-кейс из нержавеющей стали. Насколько Габриэль знал, Сеймур уже запер серебро и фарфор. Он не встал и не протянул руку. Он также не предлагал удалиться в свою личную комнату для безопасной речи. Габриэль предположил, что в этом не было необходимости. У МИ-6 больше не было секретов, которые можно было бы потерять. Ребекка Мэннинг передала их все русским.


“Угощайся”, - сказал Сеймур, равнодушно взглянув на тележку с напитками.


“Спасибо, нет”, - ответил Габриэль и без приглашения сел. Последовало свинцовое молчание. Он внезапно пожалел о поездке в Лондон. Он боялся, что их отношения невозможно восстановить. Он с нежностью вспомнил день в Вормвуд-Коттедже, когда они просматривали старые файлы в поисках имени любовницы Кима Филби. Если бы Габриэль знал, что дойдет до этого, он бы прошептал имя Филби на ухо Сеймуру и умыл руки от всего этого.


“Счастлива?” - спросил наконец Сеймур.


“Мои дети здоровы, и моя жена, кажется, в данный момент испытывает ко мне разумную привязанность”. Габриэль пожал плечами. “Так что, да, я полагаю, я настолько счастлива, насколько когда-либо смогу быть”.


“Это не то, что я имела в виду”.


“Мой хороший друг находится под огнем критики за то, в чем не было его вины. Я беспокоюсь о его благополучии ”.


“Похоже на то, что я однажды прочитал в открытке с соболезнованиями”.


“Да ладно, Грэм, давай не будем этого делать. Мы через слишком многое прошли вместе, ты и я.”


“И еще раз, ты герой, а я тот, кто должен навести порядок”.


“В подобной ситуации нет героев. Проигрывают все ”.


“Кроме русских”. Сеймур подошел к тележке и налил в стакан немного виски. “Кстати, Келлер передает свои наилучшие пожелания”.


“Как он?”


“К сожалению, врачи говорят, что он будет жить. Он разгуливает с очень важным секретом в голове”.


“Что-то подсказывает мне, что твой секрет в безопасности с Кристофером Келлером. Кто еще знает?”


“Никто, кроме премьер-министра”.


“В общей сложности три человека внутри HMG”, - отметил Габриэль.


“Четыре, ” сказал Сеймур, “ если вы включаете Найджела Уиткомба, у которого есть довольно хорошая идея”.


“А потом есть Ребекка”.


Сеймур ничего не ответил.


“Она разговаривает?” - спросил Габриэль.


“Последний человек в мире, с которым я хочу разговаривать, - сказал Сеймур, - это Ребекка Мэннинг”.


“Я бы хотел перекинуться с ней парой слов”.


“У тебя уже был свой шанс”. Сеймур рассматривал Габриэля поверх своего виски. “Как ты узнал, что она там будет?”


“У меня было чувство, что она хотела бы что-нибудь купить по пути из страны. Что-то, что ее отец оставил там в 1951 году после того, как Гай Берджесс и Дональд Маклин дезертировали.”


“Камера и пленка?”


Габриэль кивнул.


“Это объяснило бы лопату. Но как вы узнали, где были зарыты вещи?”


“Я была надежно проинформирована”.


“Авторства Шарлотты Бетанкур?”


Габриэль ничего не сказал.


“Если бы только ты взял эту лопату , когда уходил ... ”


Габриэль предложил Сеймуру уточнить.


“Мы могли бы вывезти Ребекку из Вашингтона так, чтобы американцы не знали”, - продолжал Сеймур. “Видео, на котором она покупает лопату в том хозяйственном магазине, - это то, что обрекло ее”.


“Как бы вы объяснили появление трех мертвых агентов СВР?”


“Очень осторожно”.


“И внезапный отзыв Ребекки в Лондон?”


“Проблемы со здоровьем”, - предположил Сеймур. “Новое задание”.


“Сокрытие информации”.


“Ваше слово”, - сказал Сеймур. “Не мой”.


Габриэль изобразил задумчивость. “Американцы увидели бы это насквозь”.


“Благодаря тебе, мы никогда не узнаем”.


Габриэль проигнорировал замечание. “На самом деле, было бы гораздо лучше, если бы Ребекка уехала из Вашингтона с русскими”. Он сделал паузу, затем добавил: “Это то, чего ты хотела все это время, не так ли, Грэм?”


Сеймур ничего не сказал.


“Вот почему вы отправили текстовое сообщение на ее iPhone за две минуты до открытия окна, предупредив ее не передавать. Вот почему ты сказал ей бежать.”


“Я?” - спросил Сеймур. “Зачем мне делать что-то подобное?”


“По той же причине, по которой МИ-6 позволила Киму Филби баллотироваться в 1963 году. Лучше иметь шпиона в Москве, чем в зале британского суда”.


Улыбка Сеймура была снисходительной. “Кажется, ты все это просчитала. Но разве не ты была той, кто сказал мне, что глава моей резидентуры в Вене был русским шпионом?”


“Ты можешь сделать лучше, чем это, Грэм”.


Улыбка Сеймура погасла.


“Если бы мне пришлось гадать, ” продолжил Габриэль, - ты отправил сообщение из сада, когда предположительно отвечал на тот срочный звонок с Воксхолл-Кросс. Или, может быть, ты попросила Найджела прислать это для тебя, чтобы ты не оставила отпечатков пальцев.”


“Если кто-то и сказал Ребекке бежать, ” сказал Сеймур, - то это была Саша”.


“Это была не Саша, это была ты”.


Снова воцарилась тишина. Так вот как это заканчивается, подумал Габриэль. Он поднялся на ноги.


“На случай, если вам интересно, ” внезапно сказал Сеймур, “ сделка уже заключена”.


“Что это за сделка?”


“Сделка по отправке Ребекки в Москву”.


“Жалкая”, - пробормотал Габриэль.


“Она гражданка России и полковник СВР. Это то, чему она принадлежит ”.


“Продолжай говорить себе это, Грэм. Даже ты могла бы в это поверить.”


Сеймур ничего не ответил.


“Сколько ты получил за нее?”


“Все, кого мы просили”.


“Я полагаю, американцы тоже приняли участие в этом действе”. Габриэль медленно покачал головой. “Когда ты научишься, Грэм? Сколько еще выборов царю предстоит украсть? Скольких еще политических противников ему предстоит убить на вашей земле? Когда ты собираешься противостоять ему? Тебе так сильно нужны его деньги? Это единственное, что удерживает этот переоцененный город на плаву?”


“Жизнь для тебя очень черно-белая, не так ли?”


“Только когда дело касается фашистов”. Габриэль направился к двери.


“Сделка, - сказал Сеймур, - зависит от одной вещи”.


Габриэль остановился и обернулся. “Что это?”


“Сергей Морозов. Он у тебя, он нужен русским”.


“Ты не можешь быть серьезным”.


Своим выражением Сеймур ясно дал понять, что он был.


“Я хотел бы помочь вам, ” сказал Габриэль, “ но Сергей Морозов мертв. Помнишь? Передай Ребекке, что мне жаль, но ей просто придется провести остаток своей жизни здесь, в Британии ”.


“Почему бы тебе самой ей не сказать”.


“О чем ты говоришь?”


“Ты сказал, что хочешь поговорить с ней”.


“Я верю”.


“Как оказалось, ” сказал Сеймур, “ она бы тоже хотела сделать это с тобой”.


87


Шотландское Нагорье


Gабриэль провела ту ночь в конспиративной квартире на Бейсуотер-роуд, а утром села на военно-транспортный самолет в аэропорту Нортхолт королевских ВВС, на окраине Большого Лондона. Его служба безопасности МИ-6 не дала ему ни малейшего представления об их пункте назначения, но большая продолжительность полета и расположение местности внизу оставляли крайний север Шотландии единственной возможностью. Ребекка Мэннинг, казалось, была изгнана на край света.


Наконец, Габриэль мельком увидел полоску золотого песка, маленький городок на берегу моря и две взлетно-посадочные полосы, вырезанные в виде косого креста на лоскутном одеяле сельскохозяйственных угодий. Это был РАФ Лоссимаут. Караван Range Rover ждал на продуваемом ветром асфальте. Они проехали несколько миль по пологим холмам, покрытым вереском и дроком, пока, наконец, не подъехали к воротам отдаленного загородного поместья. Это выглядело как что-то, что МИ-6 позаимствовала во время войны и удобно забыла вернуть.


За двойным забором охранники в штатском патрулировали широкие зеленые лужайки. Внутри неприятный мужчина по имени Бернс проинформировал Габриэля о вопросах, связанных с безопасностью и душевным состоянием заключенной.


“Подпишите это”, - сказал он, поднося документ к носу Габриэля.


“Что это?”


“Заявление о том, что вы никогда не будете обсуждать то, что видели или слышали сегодня”.


“Я гражданка государства Израиль”.


“Это не имеет значения, мы что-нибудь придумаем”.


Комната, в которую в конце концов привели Габриэля, была не совсем темницей, но вполне могла когда-то ею быть. Туда вел длинный и извилистый ряд каменных ступеней, от которых пахло сыростью и канализацией. Первоначальные каменные стены были вымощены гладким бетоном. Краска была белой, как кость — такой же белой, подумал Габриэль, как пуэбло бланко на холмах Андалусии. Верхний свет горел с интенсивностью хирургических ламп и гудел от тока. Камеры выглядывали из углов, и пара охранников наблюдала из приемной через панель из небьющегося одностороннего стекла.


Для Габриэля был оставлен стул у решетки камеры Ребекки. Там была аккуратно застеленная койка и маленький столик, заваленный старыми романами в мягкой обложке. Было также несколько газет; Ребекка, похоже, следила за ходом своего дела. На ней были вельветовые брюки свободного покроя и плотный шотландский свитер для защиты от холода. Она выглядела меньше, чем когда Габриэль видел ее в последний раз, и очень худой, как будто она объявила голодовку, чтобы завоевать свою свободу. На ее лице не было косметики, а волосы висели прямыми и безвольными. Габриэль не был уверен, что она заслужила все это. Филби, возможно, но не дитя измены.


После секундного колебания Габриэль неохотно принял руку, которую она просунула между прутьями. Ее ладонь была грубой и сухой. “Пожалуйста, сядьте”, - любезно предложила она, и Габриэль, снова с колебанием, опустился в кресло. Охранник принес ему чай. Оно было молочным и сладким. Кружка была смертельно тяжелой.


“Для тебя ничего нет?” - спросил он.


“Мне разрешается только во время еды”. Намеренно или нет, она избавилась от своего английского акцента. Она выглядела и говорила очень по-французски. “Мне это кажется глупым правилом, но вот ты где”.


“Если тебя это беспокоит—”


“Нет, пожалуйста”, - настаивала она. “Должно быть, это было долгое путешествие. Или, возможно, нет”, - добавила она. “По правде говоря, я понятия не имею, где я нахожусь”.


По правде говоря...


Габриэль задавался вопросом, была ли она вообще способной, или она отличала правду от лжи.


Она села на край своей койки, соединив колени и поставив ступни на бетонный пол. На ней были подбитые мехом замшевые мокасины без шнурков. В камере не было ничего, что она могла бы использовать во вред себе. Габриэлю это показалось ненужной предосторожностью. Ребекка Мэннинг, с которой он столкнулся на берегах Потомака, не была склонна к самоубийству.


“Я боялась, что ты не придешь”, - сказала она.


“Почему?” - откровенно спросил Габриэль.


“Потому что я бы убил тебя в тот день, если бы не —”


“Я восхищаюсь твоей честностью”, - сказал Габриэль, обрывая ее.


Она улыбнулась абсурдности его замечания. “Тебя это не беспокоит?”


“Встретиться с кем-то, кто однажды пытался меня убить?”


“Да”.


“Кажется, у меня это входит в привычку”.


“У вас много врагов в Москве”, - указала она.


“Подозреваю, сейчас больше, чем когда-либо”.


“Возможно, я смогу изменить мнение СВР о вас, когда займу свой новый пост в Московском центре”.


“Я не буду задерживать дыхание”.


“Не надо”. Она улыбнулась, не разжимая губ. Возможно, Габриэль ошибался на ее счет. Возможно, ее место в клетке. “На самом деле, ” продолжила она, - я сомневаюсь, что мне придется много заниматься Ближним Востоком. Рабочий стол в Великобритании - самое естественное место для меня ”.


“Тем больше причин, по которым вашему правительству не следует даже рассматривать возможность выдачи такого предателя, как вы”.


“Это не мое правительство, и я не предатель. Я агент проникновения. Это не моя вина, что британцы были достаточно глупы, чтобы нанять меня, а затем продвинуть по службе в H / Washington ”.


Изображая скуку, Габриэль посмотрел на свои наручные часы. “Грэм сказал, что было что-то, что ты хотел обсудить со мной”.


Она нахмурилась. “Вы разочаровываете меня, месье Аллон. Ты действительно ни о чем не хочешь меня спросить?”


“Какой в этом был бы смысл? Ты бы только солгала.”


“Возможно, стоит попробовать, нет? Собираюсь один раз, ” сказала она вызывающе. “Дважды...”


“Хитклифф”, - сказал Габриэль.


Она надулась. “Бедный Хитклифф”.


“Я полагаю, ты была той, кто предал его”.


“Не по имени, конечно. Я никогда не знала этого. Но Московский центр использовал мои отчеты, чтобы установить его личность ”.


“А адрес конспиративной квартиры?”


“Это исходило непосредственно от меня”.


“Кто тебе сказал?”


“А ты как думаешь?”


“Если бы мне пришлось гадать, ” сказал Габриэль, “ то это был Алистер Хьюз”.


Выражение ее лица потемнело.


“Как вы узнали, что он посещал врача в Швейцарии?”


“Он сказал мне и это тоже. Я была единственным человеком в Шестерке, которому он доверял ”.


“Большая ошибка”.


“Алистера, не моя”.


“Вы были любовниками?”


“В течение девяти ужасных месяцев”, - сказала она, закатывая глаза. “В Багдаде”.


“Я предполагаю, что Алистер чувствовал по-другому”.


“Он был по-настоящему влюблен в меня. Этот дурак действительно хотел бросить Мелинду.”


“О вкусах не спорят”.


Она ничего не сказала.


“ Ваш романтический интерес к нему носил профессиональный характер?


“Конечно”.


“Московский центр предложил интрижку?”


“На самом деле, я предприняла это по собственной инициативе”.


“Почему?”


Она долго и целенаправленно смотрела на одну из камер, как бы напоминая Габриэлю, что их разговор прослушивается. “В тот день, когда умер мой отец”, - сказала она, “Мы с Алистером работали на Брюссельском вокзале. Как вы можете себе представить, я была совершенно обезумевшей. Но Алистер была... ”


“Довольна новостями?”


“Вне себя от радости”.


“И ты так и не простила его за это?”


“Как я могла?”


“Ты, должно быть, заметила таблетки, когда спала с ним”.


“Их было довольно трудно не заметить. С Алистером был полный бардак в Багдаде. Он стал еще хуже после того, как я разорвала роман ”.


“Но вы остались друзьями?”


“Доверенные лица”, - предположила она.


“А когда вы узнали, что он совершал тайные поездки в Швейцарию, не сообщая Воксхолл Кросс?”


“Я отложила информацию на черный день”.


“Начался дождь, ” сказал Габриэль, “ когда Виви Грибков попытался дезертировать в Нью-Йорке”.


“Обильно”.


“Итак, ты рассказала Саше об Алистере, и Саша провела операцию, чтобы все выглядело так, будто твой бывший любовник был кротом”.


“Проблема решена”.


“Не совсем”, - сказал Габриэль. “Вы знали, что они планировали убить его?”


“Это не погремушка, месье Аллон. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо ”.


Британский отдел в Московском центре, думал Габриэль, скоро окажется в надежных руках; она была более безжалостной, чем они. У Габриэля была еще тысяча вопросов, но внезапно все, чего он захотел, это уйти. Ребекка Мэннинг, казалось, почувствовала его беспокойство. Она скрестила и разогнула ноги и энергично провела ладонью по рельефам своих вельветовых брюк.


“Я хотела спросить”, — ее британский акцент вернулся, — “могу ли я навязываться вам”.


“У тебя уже есть”.


Она нахмурилась в ужасе. “Сарказм, безусловно, ваше право, но, пожалуйста, выслушайте меня”.


Легким движением головы Габриэль пригласил ее продолжать.


“Моя мать...”


“Да?”


“С ней все хорошо?”


“Она живет одна в горах Андалусии почти сорок лет. Как ты думаешь, какая она?”


“Как ее здоровье?”


“Проблема с сердцем”.


“Распространенный недуг у женщин, которые знали моего отца”.


“Мужчины тоже”.


“Кажется, у вас с ней установилось взаимопонимание”.


“В нашей встрече было мало приятного”.


“Но она рассказала тебе о —”


“Да”, - сказал Габриэль, взглянув на одну из камер. “Она сказала мне”.


Ребекка снова вытирала ладонь о брюки. “Я п-п-хотела спросить, ” запинаясь, пробормотала она, “ не могли бы вы перекинуться с ней парой слов от моего б-б-имени”.


“Несколько минут назад я подписала лист бумаги, в котором, среди прочего, говорилось, что я не буду передавать никаких сообщений от вас во внешний мир”.


“Британское правительство не имеет власти над вами. Ты можешь поступать так, как тебе заблагорассудится”.


“Я выбираю не делать этого. Кроме того, ” добавил Габриэль, “ у вас есть SVR для доставки вашей почты”.


“Моя мать ненавидит их”.


“Она имеет право”.


Между ними воцарилось молчание. Было слышно только гудение огней. Это заставляло Габриэля сердиться.


“Ты думаешь, ” сказала наконец Ребекка, “ что она м-м-могла бы ... как только я устроюсь в Москве...”


“Тебе придется спросить ее самого”.


“Я спрашиваю тебя”.


“Разве она недостаточно страдала?”


“Мы обе страдали”.


Из-за него, подумал Габриэль.


Он резко поднялся. Ребекка тоже. И снова рука проскользнула между прутьями. Не обращая на это внимания, Габриэль постучал костяшками пальцев по одностороннему окну и подождал, пока охранники откроют внешнюю дверь.


“Ты допустила одну ошибку в Вашингтоне”, - сказала Ребекка, убирая руку.


“Только одна?”


“Тебе следовало убить меня, когда у тебя был шанс”.


“Моя жена сказала мне то же самое”.


“Ее зовут Кьяра”. Ребекка холодно улыбнулась за прутьями своей клетки. “Передай ей от меня все, что в моих силах”.


Ябыло несколько минут третьего, когда транспортный самолет приземлился на аэродроме королевских ВВС Нортхолт в пригороде Лондона. Хитроу находился в трех милях к югу, что означало, что Габриэль прибыл достаточно вовремя, чтобы успеть на рейс British Airways в Тель-Авив в 4:45. Что было для него нехарактерно, он принял бокал предполетного шампанского. Он заслужил это, уверял он себя. Затем он подумал о Ребекке Мэннинг в ее клетке, и Алистере Хьюзе в его гробу, и Константине Кирове на заснеженной улице в Вене, и он вернул стакан стюардессе нетронутым. Когда самолет с грохотом несся по взлетно-посадочной полосе, дождевая вода струилась по окну Габриэля, как кровь по вене. Проигрывают все, думал он, наблюдая, как Англия тонет под ним. Все, кроме русских.


88


Захара, Испания


Tобмен состоялся шесть недель спустя, на асфальте заброшенного старого аэродрома на дальнем востоке Польши. Присутствовали два плана. Один был самолетом Аэрофлота "Сухой", другой - зафрахтованным Аэробус British Airways. Ровно в полдень двенадцать мужчин, все ценные активы британской и американской разведывательных служб, все худые, как в тюрьме, спустились по ступенькам "Сухого". Когда они счастливо пересекали взлетно-посадочную полосу по направлению к Аэробус, они прошли мимо одинокой женщины, спокойно идущей в противоположном направлении. Там не было ни камер, ни репортеров , которые могли бы записать это событие, только пара высокопоставленных польских тайных полицейских, которые следили за тем, чтобы все играли по правилам. Женщина прошла мимо них, не сказав ни слова, опустив глаза, и заняла место двенадцати мужчин на борту "Сухого". Самолет пришел в движение еще до того, как закрылась дверь кабины. В двенадцать пятнадцать он вошел в воздушное пространство дружественной Беларуси, направляясь в Москву.


Прошла бы еще неделя, прежде чем общественность была проинформирована об обмене, и даже тогда им сказали очень мало. Двенадцать мужчин, как их заверили, предоставили бесценные разведданные о Новой России и, следовательно, вполне оправдали свою цену. В Америке в обычных кругах было возмущение, но реакция в Лондоне характеризовалась смирением со сжатыми губами. Да, это была горькая пилюля, которую пришлось проглотить, согласились мандарины Уайтхолла, но, вероятно, к лучшему. Единственным светлым пятном был отчет в Телеграф, в котором говорилось, что обмен состоялся, несмотря на то, что русские хотели двух заключенных, а не одного. “По крайней мере, у кого-то хватило мужества противостоять им”, - ворчал в тот вечер в клубе путешественников бывший британский руководитель шпионской деятельности. “Если бы только это были мы”.


Русские подождали еще месяц, прежде чем выставить свой приз на всеобщее обозрение. Местом проведения был часовой документальный фильм на российском телевидении, контролируемом Кремлем. Последовала пресс-конференция, на которой председательствовал сам царь. Она превозносила его достоинства, восхваляла возвращение России к мировой известности под его руководством и ругала британцев и американцев, чьи секреты она с радостью присвоила. По ее словам, она сожалела только о том, что ей не удалось стать генеральным директором МИ-6 и таким образом завершить свою миссию.


“Вам понравилось время, проведенное в России?” - спросил член с хорошей репутацией в послушном пресс-корпусе Кремля.


“О, да, это совершенно прекрасно”, - ответила она.


“И вы можете сказать нам, где вы живете?”


“Нет”, - сурово ответил царь от ее имени. “Она не может”.


В пуэбло бланко Захары на холмах Андалусии события в Москве стали поводом для краткого празднования, по крайней мере, приверженцами крайне правых, настроенных против иммигрантов и НАТО. Кремль снова стал меккой, перед которой простирался определенный тип европейца. В двадцатом веке это было путеводной звездой левых. Теперь, как ни странно, это были крайне правые, которые придерживались линии Москвы, политические скоты, которые глумились над Шарлоттой Бетанкур каждый день, когда она пробиралась по улицам деревни. Если бы только они знали правду, подумала она. Если бы только ...


Неудивительно, что она следила за делом британской шпионки более тщательно, чем большинство в деревне. Кремлевская пресс-конференция была зрелищем, другого слова для этого не подобрать — Ребекка сидела на возвышении, как какой-то экземпляр под стеклянным колпаком, царь рядом с ней, ухмыляющийся и прихорашивающийся по поводу своего последнего триумфа над Западом. И кого, по его мнению, он дурачил своим накрахмаленным и отутюженным лицом? Настоящие фашисты, думала Шарлотта, не пользовались ботоксом. По сравнению с ней Ребекка выглядела измученной. Шарлотта была шокирована изможденным видом своей дочери. Она тоже была шокирована тем, насколько она была похожа на Ким. Даже заикание вернулось. Это было чудо, что никто не заметил.


Но так же быстро, как Ребекка всплыла, она исчезла из поля зрения. Израильские гости Шарлотты вскоре после этого покинули Андалусию. Однако перед отъездом они в последний раз прочесали виллу в поисках каких-либо следов Ребекки и Ким среди ее сувениров. Они забрали последнюю из старых фотографий Шарлотты из Бейрута и, несмотря на ее возражения, единственную копию Другой женщины. Казалось, ее короткая литературная карьера закончилась, не успев начаться.


К тому времени был конец июня, и деревню осаждали вспотевшие, загорелые туристы. В своем одиночестве Шарлотта снова вернулась к своей старой рутине, потому что это было все, что у нее осталось. Ей запретили заканчивать свои мемуары, и она решила вместо этого написать историю римским ключом. Она переключила обстановку с Бейрута на Танжер. Шарлотта стала Амелией, впечатлительной дочерью французского колониального администратора-коллаборациониста, а Ким она сыграла в роли Роу, лихого, хотя и несколько уставшего от мира британского дипломата, которого Амелия считает русским шпионом. Но чем бы это закончилось? Со старой женщиной, сидящей в одиночестве на уединенной вилле и ожидающей сообщения от дочери, которую она бросила? Кто бы поверил в такую историю?


Она сожгла рукопись в конце октября, используя ее как растопку для первого осеннего костра, и взялась за лживую автобиографию Ким. Он сократил свое пребывание в Бейруте до пяти расплывчатых, нечестных абзацев. Мой опыт на Ближнем Востоке с 1956 по 1963 год с трудом поддается повествовательной форме ... Возможно, ее опыт тоже не поддавался, подумала она. Затем она сожгла книгу Ким тоже.


В тот же день она шла по бульвару пасео под пронизывающим левеше ветром, считая шаги вслух, как она поняла совершенно внезапно, что, несомненно, было признаком того, что она, наконец, сходит с ума. Она пообедала под апельсиновыми деревьями в баре Mirador. “Вы смотрели новости из Палестины?” - спросил официант, когда принес ей бокал вина, но Шарлотта была не в настроении для антисионистской полемики. По правде говоря, она изменила свое мнение об израильтянах. Ким, решила она, ошибалась на их счет. Но тогда Ким ошибалась во всем.


По дороге в кафе она купила Le Monde дневной давности, но из-за ветра читать было невозможно. Опустив газету, она заметила маленького мужчину в очках, одиноко сидящего за соседним столиком. Он выглядел совсем по-другому. Несмотря на это, Шарлотта сразу поняла, что это был он, молчаливый друг Розенкранца и Гильденстерна, посыльный, который сопровождал ее в Севилью для исповеди в ее тайных грехах. Но почему он вернулся к Захаре? И почему сейчас?


Шарлотта нервно обдумывала возможности, пока каждый из них поглощал скромный обед, старательно избегая взгляда друг друга. Маленький израильтянин закончил первым и, уходя, положил открытку на стол Шарлотты. Это произошло так незаметно, что ей потребовалось мгновение, чтобы заметить это, аккуратно спрятанное под сервировочным блюдом, чтобы левеш не унес его. Спереди был неизбежный уличный пейзаж с побеленными домами. На обороте была короткая записка на французском, написанная красивым почерком.


Шарлотта спокойно допила остатки вина, а когда принесли счет, оставила вдвое больше запрошенной суммы. Свет на площади слепил ей глаза. До входа в церковь было двадцать два шага.


“Я думал, это будешь ты ”.


Он улыбнулся. Он стоял перед обетными свечами, глядя вверх, на статую Мадонны с Младенцем. Шарлотта оглядела неф. Там было пусто, за исключением пары вполне очевидных телохранителей.


“Я вижу, вы привели с собой свиту”.


“Как бы я ни старался, ” сказал он, “ кажется, я не могу от них избавиться”.


“Возможно, это к лучшему. Русские, должно быть, в ярости из-за тебя ”.


“Обычно они такие”.


Она улыбнулась, несмотря на свои нервы. “Вы имели какое-либо отношение к решению отправить ее в Москву?”


“На самом деле, я сделала все возможное, чтобы предотвратить это”.


“Ты мстительна по натуре?”


“Мне нравится думать прагматично”.


“Какое отношение ко всему этому имеет прагматизм?”


“Она опасная женщина. Запад будет жить, чтобы пожалеть о принятом решении”.


“Мне трудно думать о ней в таком ключе. Для меня она всегда будет маленькой девочкой, которую я знал в Париже ”.


“Она сильно изменилась”.


“Неужели она действительно? Я в этом не так уверен.” Она посмотрела на него. Даже в красном свете свечей его глаза были шокирующе зелеными. “Ты говорил с ней?”


“Фактически, дважды”.


“Она упоминала обо мне?”


“Конечно”.


Шарлотта почувствовала, как ее сердце затрепетало. Ее таблетки ... Ей нужна была одна из ее таблеток. “Почему она не пыталась связаться со мной?”


“Она была напугана”.


“Из-за чего?”


“О том, каким мог бы быть твой ответ”.


Она подняла взгляд к статуе. “Если кому-то и есть чего бояться, месье Аллон, так это мне. Я отдала своего ребенка и позволила Ким и Саше превратить ее в то существо, которое я видела сидящим рядом с царем ”.


“Это было очень давно”.


“Для меня - да, но не для Ребекки”. Шарлотта пересекла неф, направляясь к алтарю. “Вы много времени проводили в католических церквях?” - спросила она.


“Больше, чем ты можешь себе представить”.


“Вы верите в Бога, месье Аллон?”


“Иногда”, - ответил он.


“Я не люблю,” сказала Шарлотта, поворачиваясь к нему спиной, “но я всегда любила церкви. Мне особенно нравится этот запах. Запах благовоний, свечей и пчелиного воска. Это пахнет как... ”


“Например, что, мадам Бетанкур?”


Она не осмелилась ответить, не после того, что она сделала. “Сколько времени пройдет, прежде чем я получу от нее известие?” - спросила она через мгновение, но когда она повернулась, то обнаружила, что церковь пуста. Прощение, подумала она, выходя на площадь. Это пахнет прощением.