# Лучшие ангелы

Чарльз Маккарри

1


Когда машина двигалась по мокрым улицам Берлина в час после рассвета, Хорст Бюлов возился со своим портфелем. Это была сумка из свиной кожи, пристегнутая ремнями и пряжками, такая старая, что потеряла запах кожи. Прошлой ночью Бюлов вывез его из Восточной Германии. Теперь он разложил на сиденье машины вещи, которые взял с собой в портфеле: безопасную бритву и тюбик крема для бритья, краюху хлеба, половину сосиски, кусочек твердого сыра со следами зубов, фляжку шнапса — и, наконец, толстую рукопись, сотни тонких страниц, исписанных мелким почерком. “Вам понадобится криптоаналитик, чтобы прочитать это, - сказал Бюлов. - Выглядит так, как будто этот русский пишет ногтями”.


Пол Кристофер улыбнулся агенту. “Ты читала это в поезде?” - спросил он.


Бюлов выглядел шокированным, затем понял, что американец шутит. “Ни за что”, - сказал он. “Есть только одна вещь скучнее русских во плоти, и это русские в романе, измученные собственной глупостью, которых называют тремя разными именами. Что такое русская литература? Один универсальный гений, Толстой, и шесть провинциальных зануд.”


Риск сделал Бюлова разговорчивым. Он болтал, высказывая свое мнение, с тех пор, как Кристофер подобрал его тремя часами ранее недалеко от Ванзее. Они гуляли вместе в темноте по пустынному пляжу. Бюлов, чьи длинные седеющие волосы развевал ветер, наполненный дождем, рассказал Кристоферу о пляже Ванзее между войнами. Он приводил девушек в ресторан на берегу озера под названием "Шведский павильон" и угощал их форелью, клубникой со сливками и напитком под названием "Боул" - смесью рейнского вина и шампанского с фруктами, зеленью и сахаром. “Потом мы ложились в Грюневальде, ” сказал Бюлов, “ но ничего из этого больше не существует. Я не слышал, чтобы кто-нибудь пил Боул в течение двадцати лет ”.


В машине он сильно дрожал и отпил из своей фляжки. Он зарегистрировал свои жалобы. Рукопись была передана ему в Дрездене человеком, явно не профессионалом, который привез ее из Варшавы. Бюлов хотел знать, почему посылка не была доставлена более безопасным способом. “Я попросил тайник”, - сказал он. “Мне не нравится видеть лица, и мне не нравится, когда мое лицо видят”. Он служил в абвере, он действовал против УСС. Он считал, что американцы ничего не знают о ремесле. Он считал, что находится в постоянной опасности из-за неуклюжести своих работодателей. Однажды его чуть не схватили на границе с полоской микрофильма. Пограничник разобрал бутерброд Бюлова на части, но каким-то образом пропустил улику, намазанную горчицей и спрятанную между двумя ломтиками сыра. После этого Бюлов схватил Кристофера за плечи и закричал: “Как ты думаешь, почему я работаю на тебя? Это деньги, только деньги. Я бы работал на британцев за одну десятую цены — они профессионалы!” Кристофер сказал: “Я не думаю, что англичанам нравятся люди, которые прячут микрофильмы в бутерброды — горчица вредна для пленки.” Бюлов навлек на себя опасность чрезмерным использованием техники; он вел себя как шпион, потому что ему нравились атрибуты конспирации. Он совершал одни и те же тайные ошибки так долго, что верил, что они спасли ему жизнь. Больше никто не сомневался, что рано или поздно они убьют его.


Кристоферу не нравилось оставаться с Бюловым дольше, чем это было необходимо. Но немецкий требовал обращения. На каждой встрече он говорил более навязчиво, чем на прошлой. По мере того, как он становился менее ценным, он требовал больше денег. Он хотел уверенности. Он хотел перебраться на Запад и остаться там, чтобы ему дали тихую работу. В 1930 году ему было двадцать лет, и последующие десять лет были лучшими в его жизни. Он думал, что в Бонне, Гамбурге и Мюнхене немцы вернули себе прошлое, которое, как он считал, было потеряно навсегда. В воскресенье они ходили в рестораны в парке, гуляли вместе под деревьями и владели вещами. Он хотел этого снова.


Кристофер внимательно смотрел в зеркало. На длинной улице за арендованной машиной не было слежки, ничего, кроме первого трамвая за день, с воем остановившегося, чтобы забрать небольшую группу пожилых женщин, ночных уборщиц, возвращающихся домой. Кристофер вручил Бюлову конверт; агент пересчитал его западногерманские марки и подписал квитанцию. Кристофер подарил ему две толстые книги, романы на немецком. “Добавь это к своему обеду”, - сказал он. “Ты захочешь, чтобы твой портфель на обратном пути выглядел таким же полным, каким он выглядел, когда возвращался”. Бюлов переупаковал свою сумку, застегнул ремни и положил ее себе на колени. Солнце слабо светило сквозь пелену облаков, как лампа, прикрытая женским шарфом в убогом гостиничном номере. Указатель скоростной железной дороги на станцию "Зоопарк" был едва виден сквозь запотевшее лобовое стекло. “По воскресеньям мы обычно танцевали в зоопарке”, - сказал Бюлов. “Там были бесконечные сады, оркестры, девушки приходили толпами. Ты бы купил одну бутылку пива и разделил ее с девушкой ”. Он выглянул в заднее окно, убеждаясь, что улица пуста. “Я спущусь сюда”, - сказал он.


Он открыл дверь и держал ее слегка приоткрытой, пока машина подъезжала к обочине. Он повернул свое длинное лицо с костлявой челюстью, покрытой щетиной, к Кристоферу и резко кивнул один раз, прежде чем выйти. Война закончилась пятнадцать лет назад, но в Берлине все еще пахло потухшими кострами, когда шел дождь, а Хорст Бюлов все еще вел себя как немецкий офицер. Он шагал по мокрому тротуару так, как будто на нем был сшитый на заказ пиджак и начищенные сапоги лейтенанта кавалерии, как будто сгорбленные старухи, ожидающие трамвая, снова были девушками, которые пили с ним пиво из одного стакана в садах зоопарка.


На углу Бюлов сошел на Кантштрассе и поднял свернутую газету, которую он нес, чтобы подать сигнал трамваю. В зеркале Кристофер увидел, как черный седан Opel, шины которого пробуксовывали при разгоне на первой передаче, пронесся мимо трамвая, а затем мимо его собственного припаркованного автомобиля. "Опель", взвизгнув шестеренками, пронесся по луже воды и врезался в Бюлова. Его поднятая газета раскрылась, как букет фокусника. Его тело отбросило на двадцать футов, за ним полетели страницы газеты. Труп упал на тротуар на пути другой машины, старого Мерседеса, водитель которого затормозил, наехав на него; Кристофер услышал шорох шин, похожий на четыре быстрых выстрела.


Портфель Бюлова лежал на улице. Черный "Опель" дал задний ход с открытой дверцей. Мужская рука протянулась и забрала портфель в машину. "Опель" тронулся с места на нормальной скорости, плавно переключая передачи.


Никто не подошел к мертвецу. Пожилые женщины, которые видели убийство, на мгновение уставились на Хорста Бюлова, когда кровь просочилась сквозь его одежду и смешалась с радугой разлитого масла в луже дождевой воды. Затем они ушли.


Пока глаза свидетелей все еще были прикованы к черному "Опелю", Кристофер задним ходом свернул на боковую улицу, развернул свою машину и уехал в сторону Ванзее на запад. И снова за ним не последовало. Он не пытался дозвониться на берлинскую базу. Бюлов не был их агентом. База хотела бы знать, что Бюлов привез в Берлин, почему оппозиция ждала, чтобы разорвать цепочку курьеров, когда она была почти на последнем звене, что было такого ценного. В Берлине не так часто задавляли машинами таких людей, как Хорст Бюлов, как это было несколькими годами ранее. Они хотели бы знать, почему это произошло на их территории. Им не нужно было знать.


Кристофер оставил машину на парковке возле нового отеля Hilton и ослабил провод катушки. В аэропорту Кристофер сказал девушке из Hertz, что машина сломалась, и где она находится. Она извинилась и вычла стоимость такси из его счета.


Кристофер сел на ранний рейс в Париж. У него не было багажа, кроме атташе-кейса. В нем он нес чистую рубашку, зубную щетку и бритву, а также рукопись на русском языке, которая передавалась от идеалиста к идеалисту в длинной очереди, которая началась в Москве и не совсем закончилась в Берлине. Был ли Бюлов первым из них, кто умер, или последним? Никто из остальных не был агентами. Они были друзьями автора, людьми более высокого мнения о русской литературе, чем Хорст Бюлов. Они были неизвестны Кристоферу и его людям. Они исчезали незамеченными, как только о них становилось известно советскому аппарату безопасности.


В самолете Кристофер отказался от завтрака и пошел в туалет, чтобы спастись от запаха еды. Он побрился, почистил зубы и положил рубашку, пропотевшую от того, что ее носили всю ночь, поверх измазанной рукописи. Название, CMEPTEHbKA — Маленькая смерть — было напечатано крупными кириллическими заглавными буквами небрежной рукой русского, который начал все это, желая написать правду.


2


“Бюлов, ” сказал Дэвид Пэтчен, - по крайней мере, получил удовлетворение от того, что умер профессиональной смертью”.


Кристофер описал, как выглядел Бюлов, когда тот умирал. “Было бы милосердием, если бы это было правдой”, - сказал он. “Хорст всегда хотел быть достаточно важным, чтобы его убили. Но я не думаю, что у него было время ”.


“Он не предвидел, к чему это приведет?”


“Я так не думаю. Все произошло очень быстро. Секунду назад он ждал трамвай, а в следующую он был на высоте десяти футов в воздухе со сломанным позвоночником. Я никогда раньше не видел, как это делается ”.


“Глупый”.


“Да. Почему они просто не затащили его в машину? Он бы сказал им, куда отправилась их посылка. Теперь им предстоит разобраться с тупиком ”.


Пэтчен и Кристофер прогуливались по садам Тюильри. Двое молодых людей отнесли рукопись в посольство, расположенное по другую сторону площади Согласия. Кристофер вручил им картину в "Жене Поме", в то время как Пэтчен в другом конце длинной галереи, прихрамывая, переходил от картины к картине. Он не стал задерживаться; импрессионисты раздражали его. “Пикники ничего не объясняют”, - сказал он, когда присоединился к Кристоферу на свежем воздухе.


Теперь, учитывая смерть Бюлова, Пэтчен вздохнул. “Это будет больно”, - сказал он. “Берлин воспримет это как проблему безопасности. Я рассматриваю это как проблему безопасности. Если за тобой не было слежки, если за тобой никто не следил, если у тебя не вошло в привычку подбрасывать его к зоопарку, как они узнали?”


“Есть способы. Может быть, Хорст рассказал им. Он был прирожденной проблемой безопасности. Может быть, они установили жучки в моей машине и следили за мной по параллельным улицам. Возможно, Хорст рассказал кому-то, кто рассказал им. Он был одержим желанием выйти на станции "Зоопарк". Я не смог уговорить его воспользоваться скоростной железной дорогой из более тихого района ”.


Кристофер описал поведение Бюлова за несколько мгновений до его смерти; неопрятная одежда, небритые щеки, легкомысленная речь, военные манеры, скопированные у нацистов, которые копировали их из фильмов. “Зоопарк”, - сказал Хорст дрожащим от беспокойства голосом; ему нужно было вернуться в свой офис в Восточном Берлине до 7 УТРА. “Только Зоопарк даст мне время, линия скоростной железной дороги ведет прямо к моей остановке”. Пэтчен прервал Кристофера; даже после смерти Бюлов обладал способностью выводить из себя.


“Я хотел более тихую операцию, чем эта”, - сказал Пэтчен. “Вот почему я использовал Бюлова и тебя, чтобы пронести книгу последние несколько миль. Теперь вокруг нас будут липучки из службы безопасности. Хотел бы я знать, кто несет за это ответственность ”.


Уличный фотограф сделал снимок пары, идущей в десяти ярдах впереди них. Пэтчен и Кристофер свернули на тропинку, которая вела к Сене. Это была не совсем весна. Деревья были голыми, незасеянные цветочные клумбы рядом с дорожкой были покрыты холодной грязью. Пэтчен кашлянул. На войне он был ранен в легкие. Он был подвержен простудным заболеваниям и всегда подхватывал одно из них, когда приезжал зимой из Вашингтона в Европу. Они с Кристофером не могли поговорить внутри. Они продолжали идти под пронизывающим ветром.


“Этого невозможно понять”, - сказал Пэтчен. “Зачем наезжать на этого беднягу, после того, как он пробыл с тобой три часа, а затем отпустить тебя, даже не последовав за ним? Если бы они хотели заполучить рукопись, русские могли бы забрать вас обоих. Это было бы легко ”.


“Почему это обязательно должны быть русские?”


“Больше ни у кого нет интереса”.


Кристофер протянул руку, показывая Пэтчену, в какую сторону поворачивать.


“Теперь, когда я позволил убить человека, - сказал он, - может быть, вы сможете сказать мне, в чем именно заключается их интерес”.


Пэтчен повернул свое напряженное тело, чтобы посмотреть на Кристофера. “Ты должна знать”, - сказал он. “Я хочу, чтобы это осталось между тремя людьми — тобой, мной и Отто Ротшильдом”.


“Я думал, Отто собирается уйти в отставку”.


“Не совсем еще. Как скажет вам Отто, в его прошлом есть призраки, и даже больше призраков. Одна из них написала ему письмо, и вот почему ты поехал в Берлин, и почему бедный старый Бюлов . . . . ” Пэтчен прервал предложение, пожав плечами.


3


Ухмыляясь, Кристофер воспроизвел жест Пэтчена и передразнил самоироничный тон, которым другой мужчина произнес имя Отто Ротшильда. Это была старая шутка, и Пэтчен устал от нее; дрожа от пронизывающего холода, он посмотрел поверх Кристофера на купол Сакре-Кер, белый, как стирание, на размытом зимнем горизонте. Слишком много разговоров о Ротшильде смущали Пэтчена. У него была слабость к этому агенту, и он преодолевал ее медленнее, чем обычно. Сейчас Ротшильд был стар и болен, но в свое время он был легендарным оперативником; его успехи, переворот за блестящим переворотом, имели сделали карьеру других людей, спрятанных в штаб-квартире, ярче, чем они могли бы быть в противном случае. Ротшильд обладал темпераментом. Ценой своей работы и дружбы он настаивал на том, чтобы другие видели его таким, каким он видел себя. Он выслеживал и уничтожал тех, кто оскорблял его представление о себе; раз за разом он заставлял Штаб-квартиру делать выбор между ним и оперативным сотрудником, который пытался контролировать его. Штаб-квартира всегда выбирала Ротшильда. Пэтчен назвал некоторых из старых агентов Ротшильда: “Лазарь. Радуга. Парусный мастер. Мыслящий колпак”. Это были криптонимы известные люди; Ротшильд завербовал их всех и управлял ими всеми. Для невольных, они были премьер-министрами и государственными деятелями. На самом деле они были аспектами Ротшильда. Пэтчен сказал: “Может, Отто и ублюдок, но он добивается результатов. Я знаю, ты думаешь, что мы слишком сильно его любим.” Кристофер не хотел переходить на старую почву, на которую его вел Пэтчен; тайная слава Ротшильда, тем более восхитительная, что о ней знала лишь горстка самых доверенных людей в Америке, очаровала Пэтчена. Он снова хотел объяснить это. “Разведывательная служба подобна фригидной женщине”, - сказал он Кристоферу. “Он так долго ждет между оргазмами, что ни о чем другом не думает. Когда находится мужчина, который, как Отто, может добиваться стабильных результатов, организация, как правило, закрывает глаза на его недостатки ”.


Пэтчен видел опасность в восхищении любым человеческим существом, и он хотел, чтобы ему напомнили о недостатках Ротшильда. Четыре года назад он назначил куратора Кристофера Ротчайлда. Кристофер, как и ожидал Пэтчен, увидел Ротчайлда таким, какой он есть, и не позволил Ротчайлду осознать это. Как и многие смелые люди, Ротшильд был ипохондриком. Когда он стал старше, его болезни стали реальными; у него была сильная гипертония, а физическая слабость снижала его интеллектуальные способности. Ротшильд стремился скрыть это состояние, как алкоголик, двигаясь и говоря с преувеличенной осторожностью, пытаясь скрыть признаки опьянения.


Кристофер и Ротшильд встречались раз в месяц. За последний год физические изменения в Ротшильде ускорились; в течение дюжины встреч он постепенно превращался в старика. Он больше не мог справляться со своими агентами; его физическая слабость лишила его иллюзии, что он может их защитить, и одного за другим их перепоручили Кристоферу и другим оперативникам.


Ротшильду, когда он увидел Кристофера, было мало что сообщить. Он постоянно говорил о себе, наблюдая за лицом Кристофера в поисках какого-нибудь проблеска нетерпения. Кристоферу ничто не наскучивало; он научился принимать любой опыт и любую информацию, ложную или истинную, без эмоций. Прошлое Ротшильда было очень глубоким, и только он знал о нем все. “Если я слишком много говорю о своей жизни, я не хочу тебя утомлять”, - сказал Ротчайлд Кристоферу. “Я становлюсь старше. Я потратил всю свою жизнь на эту работу. Я пережил столько легенд на обложках, что чувствую потребность, Пол, снова и снова описывать свою настоящую жизнь, себя настоящего. Это способ сохранить эти вещи живыми. Когда-нибудь, если ты продолжишь жить в тайне, ты тоже почувствуешь эту потребность ”.


Ротшильд родился в России. Он был достаточно взрослым для Великой войны, и его призвали в восемнадцать лет, а из-за ранения он был уволен из Имперской армии по инвалидности еще до того, как ему исполнилось двадцать. Выздоравливая в Москве, он и другие молодые раненые офицеры говорили друг другу о позоре поражения за поражением. “Это было непостижимо”, - сказал Ротчайлд Кристоферу сорок лет спустя. “Как могли немцы, которые уже сражались с французами, англичанами, итальянцами и, наконец, с американцами, все еще громить русскую императорскую армию? Россия была похожа на огромного кита, на которого напали умные дикари с каменными наконечниками копий. К тому времени, когда известие о ранении прошло через нервную систему в мозг, было слишком поздно. Это было фатально ”.


Ротшильд, родившийся во дворянстве, стал левым человеком, социалистом, строил заговоры против царя, сражался на улицах. У него была сабельная рана на голове, нанесенная, по его словам, одним из имперских конногвардейцев во время беспорядков. Он и ему подобные положили конец царской автократии. Они привели Керенского к власти. У Отто не осталось добрых воспоминаний об этом человеке. “Он все время выглядел больным, и все думали, что он умирает. Но он все еще жив в Америке. У меня был друг, дамский угодник, который был его адъютантом. Керенский дразнил девушек, которые звонили этому молодому человеку по телефону. Он менял свой голос, детский лепет. Неудивительно, что Ленин разжевал его и выплюнул”.


В те дни фамилия Ротчайлда была не Ротчайлд. Он сменил свое русское имя, когда поехал в Берлин после прихода к власти большевиков. “Я потерял свой дом, свою семью, свое политическое дело, своего императора, свои березовые леса, свою связь с землей — это много значит для русского, хотя иностранцы улыбаются, ты, Пол, можешь улыбаться. Потеряв все это, что хорошего было в моем имени? Я подумал, что это комично - взять еврейское имя. Я был за гранью дозволенного. Это было в 1920 году. Десять лет спустя в Берлине было не так уж смешно быть социал-демократом с еврейским именем”.


В Париже у Ротшильда была квартира на острове Сен-Луи. Кристофер был послан туда Пэтченом, чтобы посмотреть, смогут ли он и Ротшильд, чьи контакты начали пересекаться, работать вместе.


Ротшильд на их первую встречу пригласила его на ланч. Они сидели на маленьком балконе с видом на Сену. Течение реки создавало иллюзию, что после того, как они выпили вина под мягким осенним солнцем, многоквартирный дом Ротшильда был на ходу, как корабль. Ротшильд был доволен, когда Кристофер отметил эффект; он гордился этим шедевром. На белой скатерти у своей тарелки Ротчайлд выстроил в ряд бутылочки с таблетками. Он съел несколько штук перед едой, еще несколько после, сделав извиняющееся лицо, когда запивал их водой Evian.


Его кожа была очень красной, а на лбу пульсировала жилка. Вино возбуждало его; он рассказывал анекдот за анекдотом. Кристофер понял, насколько интересным, должно быть, когда-то был Ротшильд. Он все еще был красивым мужчиной, тонкокостным, с тонким горбатым носом и меланхоличными глазами. Он ел очень скудно — два кусочка консервированной белой спаржи, четыре кусочка холодного цыпленка, — но выпил большую часть из двух бутылок вина, которые они с Кристофером разделили. Когда солнце стало припекать сильнее, он снял куртку и сел напротив Кристофера в рубашке с короткими рукавами. Артерии пульсировали на его предплечьях, а кожа двигалась, как будто не могла интерпретировать непрерывные сигналы от нервов под ней.


Чтобы Кристофера не увидел посторонний, Ротчайлд отослал горничную прочь. Обед подавала жена Ротшильда, американка на много лет моложе его. Она работала в агентстве; Кристофер помогал обучать ее, когда она приехала в Париж из Вассара. Он работал с ней позже. Она была офицером, а не секретарем, и когда ее назначили в проект Ротшильда, она влюбилась в него. Никто не был удивлен: Марии не нравились молодые люди.


Они с Ротчайлдом поженились всего год назад, и она рассказала Кристоферу об их медовом месяце в Испании. Ротшильд не был на испанской земле со времен гражданской войны. Все его друзья были на стороне проигравших. Ротшильды останавливались в Hotel de Madrid в Севилье. “Весь нижний этаж - это сад, оранжерея”, - сказала Мария Ротчайлд. “Я все время чихал, но это был рай, не так ли, Отто?” Он улыбнулся и накрыл ее руку своими длинными серыми пальцами. Мария была счастливее всего, когда она и Ротчайлд были в компании кого-то, кто знал, как знал Кристофер, кем на самом деле был Ротчайлд . Она любила его значимость и заряжала этим атмосферу; живя с ним, она стала частью этого. “Я ликую от того, что я жена Отто; Отто совсем не возражает против этого”, - сказала она Кристоферу в день своей свадьбы. Мария относилась к своему мужу с насмешливым равенством, но давала ему понять, что ни на минуту не забывала, кто он такой и кем был. (“Вторая миссис Уилсон, должно быть, относилась к Вудроу примерно так же”, - сказал Пэтчен. “В Марии много от медсестры. Вот почему я в первую очередь отправил ее к Отто ”.)


Когда она вышла из-за стола, чтобы принести десерт, Кристофер сказал что-то, что заставило ее фыркнуть от смеха. “Я чуть было не женился на ней из-за этого смеха”, - сказал Ротчайлд. “Ее отец заплатил целое состояние, чтобы отправить ее к мисс Портер. Можно подумать, они бы ее вылечили ”.


На протяжении всего обеда Ротшильды флиртовали. Мария подарила Отто лучшие кусочки спаржи, особый срез курицы в глазури. Теперь она принесла клубнику и крем-фреш. “Ягоды не по сезону, ” сказала Мария, “ благослови Господь расходный счет”. Ротчайлд поднял брови и постучал указательным пальцем по столу. “Клубника без шампанского?” он спросил. Его жена положила руку ему на затылок. “У расходного счета есть ограничения”, - сказала она. “Шампанское”, - безапелляционно сказал Ротчайлд. Мария погладила его по шее. “Отто, вино заставляет твои вены пульсировать. . . .”


Ротшильд взорвался, вскочив на ноги, крича, его лицо распухло, кровь прилила к коже. Он кричал на свою жену по-французски, как будто Кристофер, тихо сидевший напротив за столом, не мог понять этого языка. Истерика длилась пять минут. Когда Мария ушла за шампанским, Ротшильд последовал за ней; Кристофер слышал его пронзительный голос в другом конце квартиры.


Когда Ротшильд вернулся к столу, он возобновил свой монолог, как будто ничего не произошло. Он с жаром называл имена известных людей, которых знал мальчиками и которые теперь оказывали ему неоценимые услуги, никогда не спрашивая, на кого он работает. “На то, чтобы создать такое доверие и дружбу, уходит целая жизнь, а потом эта жизнь заканчивается, или почти заканчивается”. Он прикоснулся десертной ложкой к своим бутылочкам с таблетками. “Это месть моего тела мне за то, что я подвергал его опасности в течение сорока лет. Русская революция, нацисты на улицах Берлина, гражданская война в Испании, Мадрид с падающими дождем снарядами, Франция с маки и УСС. Никогда не было раны, но, похоже, я все-таки не бессмертен ”.


Он обнял Марию за бедра, когда она вернулась с шампанским, и налил его в свой бокал. “Поцелуй своего мужа”, - сказал он. Мария отстранилась; Ротчайлд прижал ее к себе, улыбаясь ей прямо в глаза. Она поцеловала его, и он отпустил ее. Ее лицо раскраснелось, и остаток ужина она ела молча, избегая взгляда Кристофера. Ротчайлд проигнорировал ее.


Мария, когда она выпустила Кристофера, посмотрела через плечо на прямую фигуру Ротчайлда, все еще сидящего за столом в солнечном свете. Она взяла Кристофера за руку и вышла с ним во внешний холл. Она вызвала лифт и, пока он с шумом поднимался по шахте, заговорила с Кристофером. Румянец вернулся на ее лицо.


“Пол, Отто в плохом физическом состоянии. Он не знает, что его болезнь делает с его личностью ”.


“Тебе очень хорошо с ним”.


Мария отпустила руку Кристофера. “Хорошо с ним? Я больше не занимаюсь его расследованием ”, - сказала она. “Ты не справляешься с тем, кого любишь”.


Кристофер кивнул и повернулся, чтобы уйти. Мария поймала его за рукав.


“Пол, знаешь, все эти истории Отто - правда”.


“Да, я знаю”.


“Все его ближайшие друзья всемирно известны. Он создал их такими, и даже они забывают об этом. Это ад - быть великим человеком втайне. Он болен, это гипертония, высокое кровяное давление. От вина становится только хуже.”


Ее лицо было сдержанным. “Ты понимаешь, что это такое, не так ли?” - сказала она. “Он думает, что потеряет все. Это случилось в Испании; возможно, это была моя вина, потому что я был намного моложе. Я не могла заставить его понять, что люблю его больше, чем когда-либо могла любить мальчика. Он просто проснулся в Севилье через двадцать лет после того, как его друзья проиграли гражданскую войну, и понял, что он стар ”.


Наконец, Ротшильду сделали операцию в клинике в Цюрихе, чтобы снизить его высокое кровяное давление. Хирурги провели симпатэктомию, перерезав нервные узлы по всей длине позвоночника. После этого он стал лучше контролировать свои эмоции. Но он не мог ходить, не упав в обморок, или прочитать более пяти страниц машинописи без изнеможения, или пить вино, или переносить холод.


“Его разум в точности такой, каким он был, - сказала Мария Кристоферу после операции, - но он покоится на столбе мертвых нервов. Он не может чувствовать собственную плоть ”.


4


Пэтчен и Кристофер вышли из Тюильри и пошли вдоль Сены.


“Призраком из прошлого Отто, в данном случае, был русский по имени Кирилл Каменский”, - сказал Пэтчен. “Мы слышали о нем в течение многих лет. Предполагается, что он будет новым Толстым.”


“Это его рукопись, которую Хорст привез из Восточной Германии?”


“Да. Единственный экземпляр. Друзья Каменского из литературного подполья разнесли его по России и Польше. Мы хотели разбить ”бригаду ведра" в Восточной Германии, чтобы наши друзья в Москве не узнали о назначении посылки ".


“Кажется, из этого ничего не вышло”, - сказал Кристофер.


“Посмотрим”.


“Они убили Бюлова”.


Пэтчен остановился и подтянул свой серый шарф повыше на горле. “Пол, я знаю, что твой мужчина мертв, и я уверен, что быть свидетелем этого было плохо. Но ты рассказывал мне об этом. Одного раза достаточно. Мы должны перейти к следующему ”.


Пэтчен закашлялся, прикрыв рот рукой в перчатке, из одного глаза текли слезы, а другой, парализованный боевой раной, был открыт, сух и насторожен. “Давай нальем тебе чего-нибудь выпить”, - сказал Кристофер. Они только что пересекли мост искусств.


“Двое маготов”?" Сказал Пэтчен.


“Нет, Кэти ждет меня там”.


“Петь под дождем?”


Пэтчена забавляло притворяться, что жена Кристофера танцевала в музыкальном фильме. Он и представить себе не мог, что его друг женится на девушке, которая так похожа на старлетку. Японская граната оставила шрамы у Пэтчена и сделала его калекой. Считая себя уродливым, он стеснялся красоты. В присутствии Кэти он увлеченно беседовал с Кристофером о музыке или о мужчинах, которых они знали по Гарварду и которые ушли на Уолл-стрит. Он проигнорировал Кэти, как будто она была девушкой, которая, никого не зная, имела глупость прийти на домашнюю вечеринку друзей всей жизни.


Кристофер привел Пэтчена в маленький бар на улице Жакоб и заказал пунш. Пэтчен пригубил его, и его кашель утих. Место было пустынным, поэтому они сели за столик в углу и продолжили разговор.


“Кирилл Каменский и Отто - старые друзья”, - сказал Пэтчен. “Однажды, сразу после Рождества, приходит это письмо со штемпелем из Хельсинки, в котором Отто сообщает, что Каменский хочет доверить ему роман, который он писал последние двадцать лет”.


“Вот так просто? Через открытые письма?”


“Да”.


“Каменский, должно быть, простой парень”.


“Как мне говорили, очень по-толстовски. Он был большевиком, когда был молодым идеалистом. Я знаю, ты читал его ранние работы. Она была опубликована в Париже после войны, рассказы и стихи. Ты принес это в комнату в Гарварде ”.


“Да, но я думала, что он мертв”.


“Как и многие люди. Во время чисток тридцатых годов на него донесли, судили и отправили в лагерь. КГБ стер его работу. Это не печаталось в Советском Союзе годами. Я не знаю, как долго он был в тюрьме, но, очевидно, он продолжал писать ”.


“Пишешь? В трудовом лагере?”


“В его голове, по словам Отто. Это то, как он удерживался от того, чтобы сойти с ума. Когда он вышел в прошлом году, ему нужно было только скопировать это ”.


“И он сделал только одну копию?”


“Да. Я полагаю, он полагал, что всегда может написать другую. Мы сделаем пару фотокопий”.


Французские рабочие начали стекаться в бар пропустить по стаканчику в полдень. Пэтчен и Кристофер вышли через боковую дверь. Пэтчен, с его изуродованным лицом и хромотой, привлек некоторое внимание, как и всегда. Он проявлял признаки нервозности; в своей собственной стране, в штаб-квартире, где все к нему привыкли, он забыл о своих ранах. Иностранцы заставили его вспомнить. Кроме того, он не привык разговаривать вне офиса, где, он был абсолютно уверен, не было подслушивающих устройств.


“Почему Каменский выбрал Отто?”


“Кто знает? Отто не чувствует, что должен все объяснять. Кроме того, кого еще Каменский знал на Западе? Он хочет, чтобы его работа была сохранена ”.


“Он не знает, кем стал Отто”.


“Я не должен так думать. Я не думаю, что Каменский захотел бы видеть нас в качестве литературных агентов ”.


“Что Отто думает по этому поводу?”


“Ну, Отто очень хорошо чувствует, что мы - великая сила добра в мире”.


“Это не точка зрения КГБ, и Каменский находится внутри Советского Союза”.


“Да. Я полагаю, что у него есть дети в России от старого брака, и он встречается с молодой женщиной с тех пор, как его выпустили. У них с Отто есть кое-что общее ”.


Пэтчен снова начал кашлять. Кристофер подождал, пока он закончит.


“Я думаю, Отто беспокоился бы о своем друге”, - сказал Кристофер.


“Насколько я могу судить, Отто счастлив просто от того, что снова занят. Публикация рукописи пробудила в нем интерес к жизни ”.


Пэтчен посмотрел на свои часы. “У меня свидание за ланчем”, - сказал он. “Здесь поблизости есть стоянка такси?”


“Через дорогу. Что насчет рукописи Каменского?”


“Рукопись”, - сказал Пэтчен. “Да. Что ж, теперь, когда она у нас есть, мы ее прочитаем. Может быть, это шедевр, о котором мне постоянно говорит Отто. Люди в СР получали сообщения из России, сплетни литераторов. Предполагается, что роман должен вырвать черное сердце прямо из советской системы. Если это еще и произведение искусства, все наши хлопоты будут оправданы ”.


“И поездка Каменского обратно в Сибирь тоже?”


“Это создает проблему. В своем письме Отто он просит, чтобы Отто отложил книгу до смерти Каменски.”


“Тогда нам придется это сделать”.


“Отто не уверен, что это хорошая идея”.


“Он хочет опубликовать?”


“Он этого не говорил”, - сказал Пэтчен. “Он хочет, чтобы ты, и только ты, выполнял внешнюю работу. Отто хочет сидеть в своей спальне с опущенными шторами и отправлять тебя на свидание под радиоуправлением ”.


“А он знает?”


“Ты логичен. Если мы продолжим.”


Кристофер и Пэтчен, стоя на площади Сен-Жермен-де-Пре, без всякого выражения смотрели друг другу в лица. Пэтчен отвел взгляд.


“Смотри”, - сказал он. “Ты страдаешь от ревности?”


Кэти сидела у стеклянной стены крытой террасы отеля Deux Magots, перед ней стоял стакан минеральной воды. Мужчина улыбался ей сверху вниз, оживленно разговаривая. Пока они смотрели, она отослала его прочь. Она слегка прикоснулась кончиками пальцев обеих рук к своему бокалу и с напряженной улыбкой наблюдала за своим жестом. Ее светлые волосы касались щеки; ее профиль был совершенен. Кристофер и Пэтчен стояли всего в нескольких футах от нее, но Кристофер знал, что было мало шансов, что она их заметит. Когда Кэти была одна, она смотрела в пространство или наблюдала за частями собственного тела. Это был не ее способ проводить время за чтением или изучением лиц незнакомцев. У нее был мечтательный вид человека, которого забавляют воспоминания.


Пэтчен коснулся руки Кристофера. “Забудь на время об Отто и Каменски, забудь о Берлине”, - сказал он, кивая на Кэти за стеклом. “Иди, разбуди ее поцелуем”.


Пэтчен ушел. Кристофер ушел в "Двух маготов". Кэти поднялась ему навстречу, и, держа ее в своих объятиях, он наблюдал, как Пэтчен садится в такси на другой стороне улицы, морщась, когда он поднимал свою длинную негнущуюся ногу на заднее сиденье маленького автомобиля.


ДВОЕ


1


Они лежали вместе на узкой нижней койке купе первого класса Синего поезда в Рим. Хотя они завершили акт любви, Кэти продолжала прижиматься своим напряженным телом к Кристоферу, кончиками пальцев впиваясь в его спину, как будто удовольствие улетучилось бы, если бы она ослабила хватку на его плоти. В купе было перегрето, и они вспотели. Пустая бутылка из-под шампанского покатилась по полу. Кэти прижалась губами к груди Кристофера и беззвучно пробормотала. Он посмотрел вниз на ее тело, розовое даже в тусклом свете настольной лампы в изголовье койки. Она подняла лицо. Он закрыл глаза.


“Где ты?” Спросила Кэти.


“Где-то во Франции”.


“Не шути, Пол. Я имею в виду в твоем сознании. Ты не со мной.”


Он постучал указательным пальцем по ее виску и улыбнулся.


“Но ты не со мной”, - сказала Кэти. “Ты почти никогда им не являешься. Я совсем не могу держаться за тебя ”.


Они проехали мимо другого поезда. Говорить было невозможно, пока два скорых поезда ехали бок о бок. Кэти приподнялась на локте и пристально посмотрела в лицо Кристофера, ее живые глаза не мигали. Она погладила его по груди и животу и ослепительно улыбнулась, затем закрыла обеими ладонями его уши, чтобы защитить его от шума. Кэти знала, какой она была красивой. Она сказала Кристоферу, что влюбилась в него, потому что он заставил ее забыть этот факт о себе. Когда они были вместе, она смотрела на него несколько минут подряд.


“На тебя завораживающе смотреть”, - сказала она. “Ты прекрасна”. Ей доставляло удовольствие произносить эти слова, которые она слышала бесконечно повторяемыми в ее собственном ухе с детства.


Поезда прошли. Кэти убрала руки от ушей Кристофера и провела большими пальцами по его скулам, выступу челюсти.


“Скажи мне, что у тебя на уме прямо сейчас, в этот самый момент настоящего”, - сказала она.


Кристофер закрыл глаза. Кэти сказала: “Не убегай”. Она подняла его веко и приблизила свой глаз к его. Она продолжала смотреть ему в лицо. Кристофер провел рукой между ее глазами и своими; ее взгляд не изменился, но она снова начала улыбаться.


“Кэти, выгляни ненадолго в окно, ладно?”


“Я хочу смотреть на тебя”.


Кэти не беспокоило, что ее поведение раздражало Кристофера. Она решила понимать все, что он делал, как знак любви. “Ты не подаешь мне слишком много знаков, ” сказала она ему, “ поэтому я должна компенсировать то, о чем ты умолчал, то, о чем ты не хочешь говорить. Почему я должен прекращать то, что делаю, только потому, что тебе это не нравится? Мне нравится все, что ты делаешь, Пол. Я хочу, чтобы тебе научилось нравиться все, что я делаю. Я ищу тебя”.


“Ты меня тренируешь”.


“Ах, ты начинаешь понимать”.


Кристофер, чья работа была игрой, ненавидел игры. Кэти любила их: “Давай представим это. Мы с разных планет, но мы почти, не совсем, но почти, один и тот же вид. Мы спали в наших двух космических кораблях, и все, кого мы когда-либо любили на наших двух планетах, были мертвы тысячи лет. Мы встречаемся в космосе и хотим заняться любовью, но не уверены, сможем ли. Мы выглядим как люди на земле и в другом мире, но что произойдет, если мы попытаемся? Мы должны придумать язык. Мы очень разумны и все еще молоды, как никогда, хотя большую часть истории наших планет мы спали. Мы должны найти способ спросить друг друга. Мы были бы как дети, Пол, переполненные желанием, но неспособные сделать первый шаг. Давайте. Вы составляете первое слово нашего нового языка. Ты должен заставить меня понять. Мы подозрительны, как человеческие любовники в начале. Мы не прикасаемся. . . .”


Но Кэти хотела прикоснуться к Кристоферу. Всю свою жизнь ее гладили, целовали, одевали в такую дорогую одежду, что она была как еще одна кожа по сравнению с ее собственной. Она верила, что осязание было ключом ко всем остальным чувствам, и ее интересовали только ощущения. Подобно астронавтам из ее фантазий, ей нужна была речь только для того, чтобы организовать раскрытие плоти для удовольствия. Пока она жила в своем теле, Кристофер жил в своем разуме, Она знала это. “Я должна знать твои мысли”, - повторяла она ему снова и снова. “Хочешь ты этого или нет, я собираюсь стать тобой”, - сказала она.


В поезде тело Кристофера напряглось, и он произнес проклятие, прежде чем смог взять себя в руки. Он был на грани сна. Он не спал тридцать шесть часов, с тех пор как погиб Хорст Бюлов. Его разбудило воспоминание о смерти Бюлова. “В чем дело?” Прошептала Кэти.


“Ничего”.


“Я причинил тебе боль?” Кэти не хотела, чтобы он спал; за мгновение до того, как он закричал, она нежно укусила его. Возможно, небольшая боль заставила его вспомнить.


“Дело не в тебе”, - сказал он.


Кристофер оттолкнул голову жены и повернулся спиной. Он дрожал. Он закрыл рукой нос и рот, а другой рукой выключил свет. Поезд проезжал через станцию, и в окно купе бился ветер, а по краю опущенной шторы пробивалась полоска прерывистого желтого света. Кэти встала на колени и перелезла через него. Она скорчилась на полу купе, пытаясь отвести его руки от своего лица. Она была недостаточно сильна, и ее пальцы ослабили хватку и соскользнули. Она продолжала пытаться, разговаривая с ним.


“Пол, что я сделала?”


Он покачал головой. Он хотел думать о чем-нибудь, кроме Бюлова, истекающего кровью в дождевой воде, но он не мог думать о Кэти. Убийство повторилось в его памяти; он видел его, деталь за деталью. С момента смерти Бюлова прошло менее восемнадцати часов. В то время он мог спокойно разговаривать с другими людьми на немецком, французском и английском. Он был способен пошутить, купить Кэти платье, даже совершить половой акт, хотя его разум не опустел вместе с семенным мешком. Сообщая о смерти Бюлова, он улыбнулся, когда Пэтчен обратил это в шутку.


Теперь, когда Кэти вцепилась в его руки, он снова выругался. Он открыл свое лицо. Света было как раз достаточно, чтобы различить фигуру Кэти, стоящей перед ним на коленях. Она позволила своим рукам беспомощно упасть по бокам. Ее груди, идеальной формы, не меняли форму, когда они двигались вместе с покачиванием поезда. Кэти нежно поцеловала его в лицо, проведя губами по его щеке так, чтобы покрыть каждый кусочек кожи давлением своих губ.


“Кэти, прекрати”, - сказал Кристофер.


“Что-то происходит, Пол”.


“Да, но оставь меня в покое на минутку. Со мной все будет в порядке ”.


Кэти знала, чем он зарабатывал на жизнь. Она жаждала подробностей, но он не хотел ей ничего рассказывать; секреты его работы были похожи на любовниц из его прошлого, живых в его сознании, но невидимых для Кэти. Каждый раз, когда он возвращался с операции, он заставал ее в состоянии ревности. Кристофер не знал, что она представляла, что он делал, когда уходил от нее. Она беспокоилась только о других женщинах; его смерть для нее была меньшей опасностью, чем то, что он мог лечь в постель с какой-нибудь неизвестной девушкой. Она потребовала, чтобы он не помнил, что когда-либо занимался любовью до того, как они встретились. Она сказала ему, что у нее нет опыта, что она никогда даже не испытывала желания к другому мужчине. Она хотела, чтобы он сказал, что, по его мнению, у нее не было сексуального прошлого. Он улыбнулся ей.


Она сидела, прислонившись спиной к стене купе, скрестив ноги и обхватив ступни руками. Она не сводила глаз с лица Кристофера. Он встал, открыл дверцы умывальника и вытер полотенцем пот с груди и спины.


“Хочешь чего-нибудь выпить?” Спросила Кэти.


“Нет”.


“Я могу попросить носильщика принести что-нибудь”.


“Нет”.


“Что случилось?”


“Я кое-что вспомнил”.


“О нас?”


“Кэти, иногда я думаю о других вещах”.


“Я никогда этого не делаю. Я не понимаю, как ты можешь. Все, что происходит, имеет отношение к нам двоим ”.


Кристофер, встав, перегнулся через нее и открыл окно. Она обхватила его обеими руками и нежно притянула к себе. Он отстранился.


“Тебе не обязательно об этом знать”, - сказал он.


“Твоя проклятая таинственная работа”.


“Это то, чем я занимаюсь”.


“Тебе следует снова написать стихи, о себе, если хочешь. Ты бы писал обо мне, если бы сделал это. Ты был бы счастливее, Пол.”


Кэти осталась там, где была. Он мог видеть, каких усилий это ей стоило. Поезд мчался сквозь снежную бурю. Было очень темно, и поток холодного воздуха продувал душное отделение. Даже в свежем воздухе стоял запах гари. Кристофер вспомнил еще одну деталь: сноп голубых искр и запах серы, когда трамвай, приближаясь к Бюлову, пересек ряд точек.


Кэти сказала: “До этого момента я никогда не знала, как сильно я ненавижу то, что ты делаешь. Это уводит тебя все время, и. . . . ”


Кристофер ждал.


“И, ” сказала Кэти, “ это заставляет тебя кричать. Ты не сделаешь этого для меня ”.


Кэти наконец-то отправилась спать. Кристофер накрыл ее простыней и забрался на верхнюю койку. Пока он бодрствовал, он мог контролировать то, что помнил. Когда он спал, ему снилось убийство. Во сне он почувствовал страх за себя и жалость к Хорсту Бюлову. Кристоферу снилось, как он кричит. На улице в Берлине Кристофер ничего не чувствовал, наблюдая, как умирает Бюлов. Он не мог вернуть свои чувства к жизни даже в объятиях своей жены. Это состояние невозможно было объяснить Кэти или кому-либо постороннему. Они не жили жизнью Кристофера. Это была единственная жизнь, которой он хотел жить.


2


Кристофер вернулся в Рим на день, когда позвонил человек с местного участка. Они встретились часом позже в садах Боргезе.


“Мы не часто тебя видим”, - сказал мужчина. “Тем не менее, мы знаем о вас, когда вы проезжаете по городу в своих напряженных поездках. Вы, любители тайных действий, настоящие Алые Пимпернели ”.


“Я уверен, что вы тоже играете полезную роль за своим столом в посольстве”, - сказал Кристофер. “Что я могу для тебя сделать?”


“Для меня - ничего. В целях безопасности вы можете сесть на самолет и отправиться во Франкфурт. У нас есть для вас срочная телеграмма ”.


“Могу я это увидеть?”


“Некоторые телеграммы мы забираем из посольства. Мы не настолько придирчивы к правилам. Телеграммы от службы безопасности мы читаем и немедленно проглатываем. Они хотят, чтобы ты поднялся сегодня вечером и позвонил по этому номеру, когда вернешься.” Он дал Кристоферу листок бумаги.


“Ты должен сказать, что ты друг Хорста”.


“И что они скажут?”


“Они скажут, что Хорста нет в городе на один, или два дня, или что-то в этом роде. Число соответствует времени, когда они заедут за вами перед оперным театром на синем BMW с висбаденскими номерами. Так что, если они скажут, что он уехал из города на три дня, ты будешь там в три часа. Понял?”


Кристофер кивнул.


“Удачной поездки”, - сказал мужчина. “Они такие милые парни”.


3


Кристофер оставил Кэти спящей. Она будет спать, пока он не разбудит ее. Кэти никак не могла проснуться. Ей никогда не приходилось этого делать; это была одна из вещей, которые другие были рады сделать для нее. Она никогда не запоминала улицы городов, в которых жила. Она часто забывала носить с собой деньги. Она никогда не писала писем и не звонила по телефону. Ее красота делала все возможным; другие всегда давали ей, без просьбы, все, в чем она нуждалась, в обмен на дар ее внешности.


“Мне снились мы в Сент-Антоне”, - сказала Кэти, когда проснулась. “Ты помнишь "Лосиный орех"? На дверях спален были нарисованы цветы. Ты все время был с той черноволосой англичанкой. Хорошо, что ей пришлось вернуться в Лондон, когда она это сделала. Она не прожила бы ни дня дольше ”.


Кэти попросила метрдотеля усадить ее за столик Кристофера, как только он остался один. “Я слышала, ты говоришь по-немецки, - сказала она ему, - так что я знаю, ты можешь принести мне что-нибудь поесть. Чего я хочу, так это чего-нибудь легкого, не жареного и не приготовленного на сале ”.


“Ты не в той стране”.


Кэти показалось странным, что Кристофер не задал ей ни одного вопроса. “Ты ничего не хочешь узнать обо мне?” - спросила она. “Мужчины всегда допрашивают меня с той минуты, как мы встречаемся. Нравится ли мне Моцарт? Какие лыжи я использую? Пробовал ли я местный напиток? Возражаю ли я против сигарного дыма? Почему они это делают?”


“Они тебя боятся”, - сказал Кристофер.


“Боишься меня!” Кэти плакала. “Почему?”


“Потому что ты прекрасна. Это пугает мужчин ”.


Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и пристально, как будто разучивала какой-то тайный ритуал, пока он пил из бокала вино.


“Но не ты”.


“Может быть, когда я узнаю тебя лучше”.


Когда она узнала больше о Кристофере, она не могла понять, почему они не встретились раньше. Их двоюродные братья учились в одном классе в Брин Мор; их отцы работали в одной юридической фирме в Нью-Йорке, Кристофер играл в хоккей и лакросс против ее двоюродных братьев в школе и колледже. Она была уверена, что они были на борту "Королевы Марии" по крайней мере дважды в одних и тех же рейсах.


Я на десять лет старше тебя”, - сказал Кристофер.


“Это не оправдание. Тебе следовало влюбиться в меня, когда мне было десять, и дождаться, когда я расцвету ”.


Теперь, год спустя, в их квартире в Риме, Кэти пересказала их первый разговор. “Я спросила тебя, что заставило тебя думать, что ты узнаешь меня лучше, и ты ответил: ‘Потому что я собираюсь преследовать тебя на край света”, - сказала Кэти. Она натянула свитер через голову и начала расчесывать волосы. “Ты помнишь это?”


“Нет”, - сказал Кристофер. “Я никогда в жизни не произносил ничего подобного”.


“Да, ты это сделал”, - сказала Кэти. “Для меня. Но я тот, кто занимается всеми делами. Я гоняюсь за тобой в Париж, в Лондон. Ты никогда не остаешься на месте ”.


Кристофер сказал: “Нет, я не знаю. Я должен кое-куда пойти сегодня вечером ”.


Кэти перестала расчесываться, ее руки все еще были на волосах. “Где?” - спросила она.


“В Германию”.


“Ты только что был в Германии”.


“Я должен вернуться”.


“О, Пол, Иисус Христос! У нас было всего около трех часов бодрствования вместе ”.


“Кэти, в прошлый раз я уезжал всего на ночь”.


“И на этот раз?”


“Я не знаю. Несколько дней, может быть, всего день или два.”


Кэти подошла к окну. Солнце садилось, и на улицах зажглись фонари. В комнате было темно. Она открыла створку, и в комнату ворвался шум уличного движения вместе с влажным запахом мартовской ночи. Кристофер увидел Понте Сант-Анджело с его рядами статуй, силуэты которых вырисовывались в последних лучах солнца, и зубчатые стены круглого замка на другом берегу реки. Кэти закрыла окно и отвернулась, прислонив голову к стеклу и закрыв глаза.


“Возьми меня с собой”, - сказала она.


“На этот раз я не могу”.


“Пол, мне не нравится быть одной. Я никогда раньше не была одна. Никогда, за всю мою жизнь.”


Кристофер не ответил.


Кэти надела плащ и завязала шарф под подбородком. “У нас есть время сходить куда-нибудь поужинать, прежде чем ты уйдешь?”


“Да. Мы можем сходить в "Да Марио", если ты хочешь. Игровой сезон почти закончился”.


Она любила этот темный ресторан, наполненный ароматами приготовления пищи, где на стропилах висели фазаны и куропатки, кабаны и олени. Но она не выказала никакого удовольствия.


“А потом ты посадишь меня в такси”.


“Если только тебе не нужна машина”.


“Я хочу машину”.


Кристофер встал. Он дал Кэти пригоршню денег, большие грязные банкноты по десять тысяч лир. Она положила их в карман своего плаща, не глядя на них.


“Я хочу тебе кое-что сказать, Пол”, - сказала она. “В последнее время, иногда, я ненавидел быть влюбленным в тебя”.


ТРОЕ


1


“Я надеюсь, вы не возражаете, что мы делаем это на военном объекте ”, - сказал человек из службы безопасности. “Просто так со всех сторон удобнее”.


Кристофер протянул мужчине его мокрый плащ. Они находились в комнате на военной базе во Франкфурте.


“Я знаю, что Пэтчен не любит, когда ты заходишь на объекты США, - сказал мужчина, “ но здесь безопасно, и с тобой все будет в порядке, пока ты не высовываешься и выглядишь как американец”.


Комната была обставлена как гостиная гостиничного номера в маленьком американском городе. Там не было окон. Электрическая кофеварка на маленьком столике у стены оставляла на штукатурке пленку пара.


Человек из службы безопасности, повесив пальто в шкаф, прошел по ковру и улыбнулся, предлагая руку Кристоферу. “Меня зовут Бад Уилсон”, - сказал он. В машине он не представился и вообще ничего не сказал после того, как они с Кристофером обменялись приветствиями. Во время поездки они слушали по радио передачу American Forces Network, популярную музыку и спортивные записи. Приближаясь к воротам базы, Уилсон вручил Кристоферу бумажник с документами, удостоверяющими личность гражданского служащего армии по имени Питер А. Кармайкл. Фотография Кристофера была прикреплена к карточке "НАЗАД" и водительским правам. “На всякий случай”, - сказал Уилсон. “Иногда член парламента спрашивает удостоверение личности, когда вы проезжаете через ворота на машине с немецкими номерами”. Но член парламента лишь отрывисто отсалютовал им и махнул рукой, пропуская.


Кристофер пожал руку. Уилсон предложил Кристоферу бумажный стаканчик, наполненный кофе, и сэндвич, завернутый в прозрачный пластик.


“Тунец”, - сказал он. Кристофер поел. Он не привык к американской кухне; вкус у нее был странный, не совсем такой, каким он его помнил. Кофе, подслащенный сахарином, был горьким. Кристофер оттолкнул это. Уилсон залпом выпил свой кофе.


“Эту комнату регулярно подметают, - сказал Уилсон, - и она абсолютно безопасна. Запись включена, но запись не будет запущена, пока я не скажу вам, что это так. Я собираюсь делать кое-какие заметки по ходу дела. Мой отчет будет направлен начальнику моего отдела, Пэтчену как начальнику вашего отдела и в файлы директора. Больше ни у кого не будет доступа. Ты делал это раньше, я знаю, но я хочу напомнить тебе об основных правилах, хорошо?”


Уилсон снял пиджак и галстук и закатал рукава своей белой рубашки. Щелкнув кодовым замком, он открыл свой атташе-кейс и положил стопку карточек на стол между ними.


“Я также хочу, чтобы вы знали, ” сказал Уилсон, “ что я прочитал ваше досье. Я осведомлен о вашем звании и вашем послужном списке. Я здесь не для того, чтобы проявить неуважение, но, думаю, вы согласитесь, что для нас обоих было бы пустой тратой времени, если бы я назвал вас ”сэр ".


“Ты можешь продолжать в любое время, когда захочешь”.


“Хорошо. В 02.30 25 марта 1960 года вы связались со своим агентом К. К. Боустрингом, настоящее имя Хорст Генрих Бюлов, на улице под названием Ванзибад Вег в Западном Берлине. Ты была во взятой напрокат машине, а он шел пешком. Вы установили безопасный контакт и, насколько вам было известно, провели безопасную встречу в машине, длившуюся до 06:12, после чего агент вышел из вашей машины на Кантштрассе, в виду станции городской железной дороги "Зоопарк". В этот момент Бюлова сбил черный седан Opel с западноберлинскими номерами. Вы уехали, предположив, что Бюлов мертв, припарковали арендованную машину возле отеля Hilton, взяли такси до аэропорта Темпельхоф и улетели.”


“По сути, это верно. Между 02:40 и, возможно, 03:30 мы с Бюловым вышли из машины, прогуливаясь по пляжу Ванзее, примерно в километре от того места, где я его подобрал ”.


“Зачем ты это сделал?”


“Bülow was jumpy. Он только что приехал из Дрездена на поезде с чем-то компрометирующим. Он хотел прогуляться, ему нужно было остыть. Кроме того, у меня была арендованная машина, и я не мог быть уверен, что она безопасна. Я знал, что ему было бы удобнее разговаривать на свежем воздухе. Хорст был парнем, который беспокоился о жуках.”


“Какая была погода?”


“Ветер и дождь”.


“И ты оставался в этом в течение пятидесяти минут?”


“Да”.


“Почему ты не воспользовался конспиративной квартирой?”


“У меня не было доступа ни к одному”.


“Вы связывались с берлинской базой по поводу одного из них?”


“Они не знали, что я был в городе. Бюлов был нашим активом, а не их ”.


“Какова ваша процедура связи с берлинской базой?”


“Я не связываюсь с местными радиостанциями в Европе. Это небезопасно”.


“Неуверенный в себе? Потому что ты одиночка, или что?”


Кристофер объяснил, хотя Уилсон знал причины. Кристофер и люди на постах принадлежали к разным подразделениям шпионской службы. Остальные действовали в одной стране, собирая информацию. Кристофер объездил весь мир, ища людей, способных действовать, и давая им возможность действовать. Как и Ротшильд до него, он изобретал политику, писал пропаганду, успокаивал страхи людей, которые иногда поднимались, чтобы возглавить партии и нации. Как и Ротшильд, он работал со своим умом и своей личностью; у него завязались тайные дружеские отношения. Подкуп, принуждение, угрозы были для него бесполезны; он хотел, чтобы агенты, которых он мог освободить, благодаря своему опыту и деньгам своего правительства, были самими собой. Он был одинок, синглтон на жаргоне, живущий под глубоким прикрытием, с обычным паспортом и без защиты со стороны своего правительства. Когда он начинал свою работу, ему сказали, что он не получит похвалы, если преуспеет, и никакой помощи, если потерпит неудачу. Люди на станциях принадлежали к другой породе; они жили внутри бюрократии, они собирали факты, они редко любили своих агентов. Они защищали свою территорию. Они с подозрением смотрели на таких людей, как Кристофер, у которых было разрешение изменять факты, вмешиваясь в историю.


“В Берлине, например, ” сказал Кристофер, - каждый немецкий полицейский в звании выше сержанта знает, что Барни Волкович - начальник базы. Будет лучше, если я не пойду с ним ужинать ”.


“И тебя никто не знает?”


“Не под настоящим именем, а так, как они знают Барни”.


До сих пор Уилсон ничего не записал в свои картотеки. Он сидел, положив локти на стол, не отрывая глаз от своей кофейной чашки, и говорил ровным тоном. В его голосе были интонации, которые заставили Кристофера подумать, что Уилсон, возможно, когда-то служил в ФБР. Он говорил как полицейский.


“Как вы назначали встречи с Бюловым?”


“У нас была постоянная договоренность. Первый вторник и второй четверг чередующихся месяцев. Всегда в Берлине, всегда в парке — Грюневальд или Юнгфернхайде на альтернативных встречах”.


“Двадцать пятого была последняя пятница марта”.


“Да, это была особая встреча. Это заставляло Хорста очень нервничать.”


“Почему?”


“Хорст был нервным по натуре”, - сказал Кристофер. “Ему не понравилось встречаться с незнакомцем в Дрездене и находить предлог для новой поездки всего через пятнадцать дней после того, как он уехал на свою обычную встречу. Поездка заставила его вспотеть. Он занимался этой работой в течение долгого времени”.


“Ты думал, он сломался?”


“Да. Я собирался рекомендовать, чтобы он был уволен, перешел на сторону Западной Германии. Мы могли бы найти для него какую-нибудь работу”.


“Под каким прикрытием он работал в D.D.R.?”


“Хорст был чиновником их государственного вещательного секретариата”.


“Это была его цель?”


“Да, но в первую очередь не для себя. Благодаря своей работе он познакомился со многими людьми из третьих стран — представителями Блока, а в последнее время азиатами и африканцами, которые приезжают в D.D.R. в качестве посетителей. Мы использовали его в качестве наводчика. Он вывел нас на нескольких людей, которые оказались пригодными для вербовки и полезными ”.


“Это звучит довольно рискованно для него”, - сказал он.


“Так и было. Он называл нам имя, и мы оценивали этого человека и год спустя проводили вербовку за пять тысяч миль отсюда. Хорст только что выдохся. Это заставляет людей нервничать, живя в полицейском государстве ”.


Уилсон впервые улыбнулся. “Ваш человек звучит как обычный агент”, - сказал он. “Как с ним обращались?”


“Хорст сказал бы "идеализм". Ему не нравились коммунисты; он был раздражен на них за то, что они сделали его жизнь убогой. Он все еще носил ланч в своем портфеле, и он знал, что ни один западный немец в его положении не должен был этого делать в 1960 году. В D.D.R. все еще продолжалась оккупация, которая выводила его из себя. Ему нравились деньги. Ему страстно нравилась идея о себе как о шпионе. У Хорста была извращенная тяга к ремеслу. Он не мог перейти улицу, не вызвав подозрений ”.


Уилсон бесстрастно выслушал ответы Кристофера. У сотрудника службы безопасности была привычка закрывать глаза, прежде чем задать вопрос; он вспоминал и перебирал детали, которые были включены в письменный отчет Кристофера. Он поднял каждый пункт в том порядке, в котором Кристофер напечатал их на странице. Кристофер предположил, что Уилсон хотел, чтобы он понял, что он запомнил отчет.


Уилсон в длинной череде вопросов установил, что Хорст Бюлов жил в Восточном Берлине. Он проследил передвижения Бюлова, как Бюлов объяснил их Кристоферу, в ту ночь, когда он отправился из Берлина в Дрезден, чтобы забрать рукопись Каменского. Уилсон не называл рукопись по ее названию; он назвал ее “предмет”.


“С кем Бюлов встречался в Дрездене - кто передал ему предмет?” Спросил Уилсон. Он открыл глаза, чтобы задать вопрос, и уставился на свои пустые карточки; он еще не встретился взглядом с Кристофером.


“Советский человек, армейский капитан по фамилии Калмык. Он находился в краткосрочной командировке в Дрездене со своего поста в Варшаве. Он принес посылку с собой ”.


“Вы выдали своего агента капитану советской армии?”


“Предполагалось, что это будет тайник — Калмыку сказали оставить посылку на багажной полке купе Бюлова в поезде. Хорст должен был обменять его на другой, идентичный пакет. Но капитан Калмык оказался в купе наедине с Хорстом. Он увидел, что у Хорста есть посылка, точно такая же, как у него, полностью готовая к обмену, поэтому он решил поздороваться. Калмык сказал, что хотел убедиться, что посылка попадет в нужные руки, потому что она такая ценная ”.


“Что сделал Бюлов?”


Кристофер улыбнулся: "Выпрыгнул из собственной кожи", - хотел сказать он, но придержал язык. Он начал опасаться отступлений Уилсона.


“Хорст взял посылку, поблагодарил вас и вышел в Дрездене. По его словам, он неторопливо перешел на другую платформу и через пять минут сел на берлинский экспресс в противоположном направлении ”.


“Что было в посылке?”


Кристофер не ответил.


Уилсон не стал повторять вопрос. “Ты знаешь?” - спросил он.


“Да”.


“Кто еще знает? Знал ли Бюлов?”


“Возможно, он и просмотрел это, но это мало что бы ему сказало. Я не знаю, что сказал ему капитан Калмык. Кажется, он был не очень осторожен в своих словах ”.


Уилсон впервые написал на картотеке имя “калмык”.


“Сейчас”, - сказал он. “Бюлов был наказан. Но не калмык или кто-либо другой, кто вывез рукопись Каменского из Советского Союза. Это правда?”


Кристофер долго ждал, пока Уилсон не поднял глаза. “Это верно”, - сказал Кристофер.


Уилсон написал на картотеке.


2


Уилсон потер лицо, массируя глазные впадины. Его бледная кожа блестела от недавнего бритья. От него исходил слабый запах, который Кристофер, покопавшись в памяти и уловив запах своего дедушки, с подтяжками, свисающими во время бритья, определил как лавровый лист. Пальцы правой руки Уилсона были сломаны, указательный палец был сломан так часто, что ноготь был скручен почти под прямым углом к костяшке.


“Ты играл в бейсбол в школе?” Спросил Кристофер.


Уилсон поднял свою поврежденную руку. “Я играл всю свою жизнь. Я играл в мяч класса С, Канадско-американской лиги, когда изучал право.” Он сделал паузу. “Я не смог подняться выше класса С”, - сказал он. “Вот почему я здесь, вместо того, чтобы отбивать по 350 фунтов за "Ред Сокс”".


Когда Уилсон не задавал вопросов, он переходил к своего рода уличной речи. Он намеренно делал ошибки в английском, загрублял согласные. Он сказал “ch” вместо “g" и “d” вместо ”th". На нем был светло-зеленый габардиновый костюм, слишком широкий в плечах и с отворотами, коричневые туфли и гольфы; когда он скрещивал ноги, были видны его мускулистые голые икры. На левой руке у него было широкое золотое обручальное кольцо; он поставил на столик рядом с диваном-кроватью фотографию в кожаной рамке, на которой его жена с двумя младенцами на коленях и трое детей постарше, позирующих вокруг нее. Уилсон настаивал на том, чтобы передать то, что сделало его: двойной дом на улице в фабричном городке, приходская школа, бейсбол легиона, Бостонский колледж, пехота, юридическая школа по вечерам, брак, ФБР, а теперь и Отдел безопасности. Кристофер подумал, что Уилсону, должно быть, трудно иметь дело с мужчинами со стороны Кристофера, которым он вообще не мог сочувствовать.


“Я не понимаю, почему вы так сдержанны по поводу этой книги, которую Бюлов привез для вас в Берлин”, - сказал Уилсон.


“Это деликатная операция”.


“Ты не думал, что мне нужно знать?”


“Да, но рассказывать тебе было бы решением Пэтчена, а не моим”.


“Берлин не знает?”


“Еще раз повторяю, нет. Это проект скрытого действия ”.


“Ребята, вы кому-нибудь что-нибудь рассказываете?”


“Уилсон, это легкомысленный вопрос. Мы оба знаем, что такое правила и что такое разделение. Мы оба знаем, что такое обиды. Мы не нравимся радиостанциям, потому что мы действуем на их территории и ставим себе в заслугу, а между прочим и вину, результаты. Если вы хотите поговорить о конфликте между миссией CA и сбором разведданных, мы можем. Но это не по теме.”


Уилсон слушал без всякого выражения. “А вы, - сказал он, - занятой человек”.


“Я человек, который не любит терять агентов”.


Уилсон, погруженный в свои мысли, постукивал по столу своими тупыми пальцами в быстром ритме марша. Кристоферу стало интересно, может ли одна из хорошеньких девочек Уилсона, живущих дома, в каком-нибудь пригороде Вирджинии, быть мажореткой.


“Я скажу тебе, Пол, ” сказал Уилсон, впервые назвав Кристофера по имени, “ пока что для меня это вообще не имеет смысла. Зачем убивать Бюлова? Он был низкопробным активом. Он бы заговорил, если бы они схватили его. Они могли бы заполучить его мирным путем, когда он вернулся в Восточный Берлин. Он уже осуществил доставку. Это был глупый риск. Ты знаешь все это так же хорошо, как и я ”.


“Да”.


“Тогда почему? Что ты думаешь?”


“Вы должны были бы знать, кто это сделал. Если бы это были русские, и они знали, что Хорст собрал у Калмыка, тогда это было бы предупреждением. Они бы сказали, не идите дальше, если вы не хотите, чтобы ваш принципал пострадал ”.


“Общепринятая теория штаб-квартиры заключается в том, что русские не занимаются мокрой работой, как раньше”, - сказал Уилсон. “Мыслители на родине решили, что Советы жаждут респектабельности. Они хотят быть похожими на нас — слишком великая сила, чтобы опуститься до насилия”.


“Я знаю”.


“Ты веришь в это?”


“Конечно. У них есть чехи, поляки и восточные немцы, если они им понадобятся ”.


Манеры Уилсона потеплели. Методы оппозиции, убийства, шантаж и похищения, были его специальностью; он был ученым, разговаривающим с другим ученым.


“Вы думаете, это могла быть одна из спутниковых служб?”


“Это возможно. Восточные немцы могли подумать, что это способ расстроить наши желудки. Хорст мог легко отдаться им.”


“Ты не испытывал к нему особого уважения, не так ли?”


“Я знала его слабости. Если бы они наблюдали за ним, они бы заподозрили, что он делает, просто по тому, как он крался повсюду ”.


“Ты не могла бы этому его научить?”


“К тому времени, как я заполучила его, он был тверд в своих убеждениях. Он был прирожденным любителем”.


“Но он тебе нравился”.


И снова Кристофер подождал, пока Уилсон поднимет глаза. “Я был ответственен за него”, - сказал он.


“Ты все еще такой”, - сказал Уилсон.


3


Несколько часов спустя Уилсон вернулся в комнату с еще одной порцией кофе и сэндвичей. “Ты устал?” он спросил.


“Пока нет”.


“Уже практически утро. Без окон ты ничего не замечаешь”. Уилсон развернул сэндвич и съел его.


Уилсон достал папку из своего атташе-кейса и подтолкнул ее через стол к Кристоферу. “Фотографии”, - сказал он. Поверх материала внутри папки лежал детский рисунок карандашом; Уилсон забрал его обратно с извиняющейся улыбкой. Он жевал, слизывая горчицу с пальцев, пока Кристофер рассматривал полицейские фотографии трупа Бюлова, лежащего на улице в длинном заляпанном пальто, а затем обнаженного на плите в морге. При ярком освещении кожа была белой, как тальк, а сломанный позвоночник Хорста придавал его телу истощенный вид трупа в лагере смерти, с презрением брошенного в угол, первого из большой кучи.


“О чем все это нам говорит?” - Спросил Кристофер, возвращая фотографии.


Уилсон приложил кончики пальцев к своему сердцу. “Что ты можешь перейти от этого к тому менее чем за секунду. Ты видел, как это произошло ”.


Они проговорили почти десять часов. Уилсон снова и снова повторял детали, покрывая свои картотеки одной корявой пометкой за другой. Он вытер рот скомканной бумажной салфеткой, зевнул и потянулся.


“Теперь начинается настоящая работа”, - сказал он. “Мне неприятно думать о часах, которые это будет стоить”,


Уилсон взял еще один бутерброд и жадно прожевал его, как будто долгие часы концентрации истощили его организм. Он снова опустил глаза. Кристофер недоумевал, почему человек со специализацией Уилсона так стесняется задавать прямые вопросы. Уилсон вытер губы салфеткой "Клинекс", прочистил горло.


“Мы должны осветить один последний аспект, очень, очень отдаленную вещь”, - сказал он.


Кристофер не помог Уилсону. Наступила тишина.


“Твоя жена”, - сказал Уилсон.


Кристофер впервые подумал о Кэти с тех пор, как оставил ее в Риме.


“Она была в Париже, пока ты был в Берлине?” Спросил Уилсон.


Кристофер кивнул.


“У нее там есть знакомые?” Спросил Уилсон.


“Она жила там, время от времени, большую часть своей жизни. Все это есть у тебя в досье ”.


“Неподготовленные люди вроде вашей жены думают, что они должны все объяснять. Упомянула бы она, где ты был, что ты был в Берлине, постороннему человеку?”


“Она могла бы”, - сказал Кристофер. “Я спрошу ее”.


“Сделай это”.


Уилсон придвинул свой стул ближе к креслу Кристофера для этого обмена репликами. Когда он поднял глаза и улыбнулся, обнажив плотно сжатые губы, его глаза сфокусировались. Казалось, он впервые видит Кристофера, как будто его статус мужа Кэти сделал его заметным.


“Я ненавижу, когда семьи путают с работой”, - сказал Уилсон.


Уилсон сложил свои бумаги обратно в атташе-кейс и запер сам кейс в сейф, спрятанный в тумбочке, где стояла фотография его семьи. Он поправил рамку, улыбнулся фотографии.


“Кто-то хотел причинить бедному старому Хорсту вред”, - сказал Уилсон. “Кто его знал? С нашей стороны, ты знал его, Пэтчен знал о нем. Берлинская база знала о нем. Отто Ротшильд знал о нем ”.


“Это твой краткий список подозреваемых?”


Уилсон остался таким, каким был, на коленях у сейфа. Он снова набрал комбинацию и положил внутрь фотографию своей семьи.


“Это список людей, которые, возможно, были неосторожны”, - сказал он. “Когда-то у меня была работа, на которой я арестовывал людей за убийство или выдвигал против них обвинения в соучастии до совершения преступления. Но в те дни я не гонялся за мальчиками из Гарварда. Худшее, что вы, ребята, можете сделать, это быть признаны виновными в нарушении безопасности ”.


“А если в этом никто не виноват?”


Уилсон посмотрел на свои влажные ладони, вытер их о ковер. “Кто-нибудь будет. Те парни в черном "Опеле" должны были знать, где будет Бюлов, и точно в какое время. Они должны были как-то узнать ”.


Уилсон протянул Кристоферу его плащ. Он посмотрел на этикетку, когда вешал ее, за несколько часов до этого. Теперь он пробежал глазами по стоящей фигуре Кристофера, английским туфлям, костюму от Brooks Brothers, простому галстуку. Он был удивлен. Он дотронулся до собственного живота. Уилсон был такого же роста, как Кристофер, но не такой мускулистый; его мускулы уже начали обрастать жиром, хотя ему, как и Кристоферу, все еще было за тридцать.


“Ребята, вы все равно собираетесь провести эту операцию, чтобы посмотреть, что получится?” Спросил Уилсон.


“Спроси Пэтчена”


“Конечно, ты собираешься, Пол. Ты думаешь, что в офицерском клубе есть мошенники, не так ли?”


Уилсон пошел за своим пальто; он не ожидал ответа. Наконец он отпер дверь и вывел Кристофера из здания, под холодный дождь, который блестел в лучах ртутных фонарей, которые все еще горели на парковке в семь утра.


4


После того, как они прошли через ворота армейского поста и вернулись на территорию Германии, Уилсон протянул правую руку, в то время как он управлял левой. Кристофер вернул бумажник с фальшивыми документами. Уилсон, отведя взгляд от дороги, открыл пластиковые окна, чтобы убедиться, что все бумаги все еще в бумажнике. Он включил радио и передвинул диск до тех пор, пока на американской станции не появились первые новости; он увеличил громкость. Он сидел прямо на водительском сиденье, переключая передачи и управляя рулем с большой уверенностью, как прекрасный наездник на лошади, который доверяет человеку в седле.


“Это сложнее, чем вы думаете, убить человека автомобилем”, - сказал он. “Это должно быть сделано просто правильно”.


Они проходили по окраинным улицам города, мимо серых зданий, под рядами молодых платанов, подстриженных на зиму так, что они выглядели как кактусы, растущие не в той стране. Уилсон снова спросил о деталях смерти Бюлова. Кристофер не помнил вообще никакого шума; "Опель" почти нежно поднял Бюлова с того места, где он был жив, и опустил его на то место, где он был мертв.


“Это потому, что они попали в него прямо, бампером и радиатором”, - сказал Уилсон. “Возможно, был глухой удар, но вы бы не услышали его в своей машине с закрытыми окнами. Он ударил по твердому металлу. Должно быть, "Опель" получил очень незначительные повреждения. В старые времена оппозиция любила прижимать жертву к стене. Это называлось "Прихлопывание мух". Это вернее, но иногда они так сильно разбивали машину, что им приходилось оставлять ее, заливая труп кипятком, вытекающим из радиатора, и убираться оттуда пешком через руины ”.


“Но они изменили технику”.


Уилсон кивнул. “Мы задавались вопросом, почему. У нас был перебежчик, один из их кураторов из Берлина, и мы спросили его. Он сказал, что они получили много сообщений из финансового отдела о стоимости разбитых автомобилей. Это было после войны, когда они захватили целую кучу немецких автомобилей, владельцев которых нельзя было, скажем так, отследить. Итак, они убивали людей на хороших старых мерседесах и BMW, которые были государственной собственностью. Им пришлось переучивать водителей ”.


Уилсон прочистил горло. “К. К. Боустринг встретил профессионала”, - сказал он.


Теперь, когда они покинули безопасную обстановку военной базы, Уилсон перестал использовать настоящие имена. Он говорил о Пэтчене как о твоем друге дома; Бюлове как о К. К. Боустринге; Ротшильде как о парне, которому сделали операцию.


“Я не говорю тебе ничего такого, чего ты не знаешь”, - резко сказал Уилсон. “Есть только два пути, которыми можно пойти. Мы говорим со всеми, кто на нашей стороне. Вероятно, это ничего не даст. Ты, например, кажется, не совершаешь ошибок ”.


“А как насчет другого конца?”


“Ну, это немного сложнее. Может быть, нам удастся собрать цепочку из ромашек — выяснить, кто нес посылку и куда. Затем проверь имена всех. Мы можем понаблюдать за парнем, с которым ваш мужчина разговаривал в поезде, и посмотреть, что с ним произойдет ”.


“Каково твое предположение?”


Уилсон пристально посмотрел в зеркало заднего вида. Машина на улице позади них сделала правый поворот. Уилсон тоже повернул направо и прибыл на пересечение следующей параллельной улицы как раз вовремя, чтобы увидеть другую машину, припаркованную на подъездной дорожке к дому. Женщина в пальто с поясом вышла из машины и быстро зашла в дом. Уилсон хмыкнул и поехал дальше.


“Гадать - пустая трата времени. Посмотрим. Эта цепочка курьеров может взорваться, как цепочка петард. Если так, то это конец твоего друга-писаки на другом конце. Было бы логично ожидать этого ”.


“Не так логично. Если они сделают из него мученика, это было бы хорошо с нашей точки зрения. Они хотели бы избежать неблагоприятной пропаганды ”.


“Они могли бы оставить его в покое и все равно взорвать все почтовые отделения. Они бы не хотели, чтобы все эти парни слонялись без дела, ожидая, когда на конвейер выйдет следующий шедевр ”.


“Да, они могли бы это сделать”.


“Давайте посмотрим, так ли это. Мы будем искать кровь на снегу”.


Уилсон указал на небо на западе. Серебристый самолет упал в полосу приземного тумана на подлете к аэропорту. Они услышали, как его двигатели затихли, затем возобновили работу. Тот же самолет поднялся из тумана и сделал крутой вираж. “Я наблюдал, как они делают это на протяжении последних пяти миль”, - сказал Уилсон. “Ты можешь не вылететь ранним рейсом”.


“Я могу позавтракать и почитать газету”.


“Не говори об этом парню, которому сделали операцию”, - сказал Уилсон. “Я хочу установить с ним свой собственный контакт”.


“Хорошо”.


“Мы возвращаемся к войне, к старым временам. Мы с ним знали друг друга. Конечно, тогда мы были в разных мирах”.


“Он не изменился, если не считать его болезни”.


“Я не удивлен”, - сказал Уилсон.


На парковке аэропорта Уилсон поставил машину на свободное место в длинном ряду пустых автомобилей. Он повернулся на сиденье, используя рулевое колесо, чтобы помочь своему громоздкому телу переместиться в маленьком пассажирском салоне. Он пожал руку. Этот жест удивил Кристофера.


“Есть одна вещь”, - сказал Уилсон. “Я знаю, какой ты, потому что я прочитал все, что у нас есть о тебе. У тебя репутация человека, который никогда не сдается, который добивается своего. Не делай этого в этот раз ”.


“Почему?”


Уилсон отбивал парадный ритм на руле. “Просто не отправляйся на их поиски. Просто оставь это в покое”, - сказал он. “Ты на виду, как твой друг, когда он ждал трамвай. Кто-то знал о нем, кто-то знал, где он будет. Это все, что для этого нужно ”.


Уилсон повернул голову и впервые посмотрел в глаза Кристоферу. В перегретом пассажирском салоне BMW пахло, как когда-то пахло в комнате на военной базе, лавровым листом, сливочным кремом, сэндвичами с тунцом, американским кофе, американскими сигаретами. Кристоферу стало интересно, не пахнет ли от него, по мнению Уилсона, как от представителя другой расы. Уилсон подмигнул ему.


ЧЕТВЕРО


1


Отто Ротшильд отказался от костюма и манер инвалида. На нем был серый твидовый пиджак и открытая рубашка с шелковым шарфом на шее. Мария закинула его правую ногу на левую, и идеальная складка на его фланелевых брюках была устроена так, что между манжетой и верхом его замшевых туфель виднелись четыре дюйма темно-синего чулка. Он сидел в кресле с высокой спинкой, прижав голову к обивке и сцепив руки. До того, как хирург перерезал ему нервы, Ротшильд дрожал в моменты возбуждения. После этого его тело утратило способность к непроизвольным движениям. Он сидел очень тихо, шевеля только губами. Потеря его жестов была очень странной; Ротшильд, который противостоял Кристоферу, был похож на имитатора, который не совсем правильно все понял: отсутствовали красноречивые характеристики. И все же, подумал Кристофер, этот человек ни в чем существенно не изменился. Он потерял энергию, а не интеллект. Операция вернула ему способность мыслить; он снова мог контролировать свои мысли, теперь, когда кровь больше не приливает к его мозгу без предупреждения. Со своего стула, настороженный и он наблюдал за Кристофером.


Кристофер сказал: “У вас была возможность прочитать книгу Каменского?”


“Кое-что из этого, - ответил Отто Ротшильд, - очень длинное. Каменский попытался вместить пятьдесят лет России, все о ней и все о себе в один роман. Никто никогда не сможет постичь всего этого ”.


“Что ты думаешь?”


Ротшильд начал говорить. На середине предложения у него пересохло в горле; здоровый мужчина прочистил бы его или закашлялся. Ротшильд продолжал говорить, его губы беззвучно шевелились, когда обрывки его предложений исчезали.


“... гениальная работа”, - сказал он. “Конечно, в Каменском всегда было это, ни у одного русского моего поколения не было такого дара. . . . Любопытное старомодное качество в нем, не только язык, но и отношение. Пол, он пишет по-английски, как Толстой или как Лоуренс . , , неуклюжий язык, своего рода непобедимая глупость, так что все, что они наблюдают, хотя это затаскано и знакомо нормальному человеку, является для них невероятным сюрпризом. Они заставляют нас смотреть на жизнь глазами дурака, поэтому мы видим ее такой, какая она есть на самом деле. Только величайшие писатели обладают этим даром ”.


Ротшильд закрыл глаза; на его лице появилась улыбка. Мария смотрела на него без беспокойства.


“Отто прочитал почти все это”, - сказала она. “Для него это ужасно волнующе. Он читает себя без сознания, день за днем ”.


“Без сознания?”


“Да. Когда он делает слишком много, испытывает слишком сильное возбуждение, он просто отключается. Он сделал это сейчас. Сначала было страшно, но я понял, что он справится с этим и продолжит то, что делал ”.


“Разве это не вредно для него, это возбуждение?”


“То, что эта операция превратила его в развалину, было плохо для него. Он снова счастлив. Я переворачиваю страницы за него. Он читает, как ветер. ‘Поворачивайся, Мария, поворачивайся!" - говорит он. Его глаза скачут вниз по странице. Как будто он ожидает что-то найти; это похоже на погоню ”.


Кристофер взглянул на фигуру Ротшильда, развалившегося в кресле, улыбка все еще была на его губах.


“Как ты думаешь, что Отто ищет в книге Каменского?” он спросил.”


“Он сам”, - сказала Мария. “Что еще это могло быть?”


2


“Удивительно то, - сказала Мария, - что разум Отто стал лучше, чем когда-либо. Он может оставаться в сознании только десять минут или около того, если он работает своим мозгом, но в эти периоды он настолько ясен, что это практически сверхъестественно. Он освободился от своего гнева. В этом смысле операция выполнила то, что обещали врачи ”.


Ротшильд открыл глаза. “Этот роман, ” сказал он, “ если мы правильно с ним справимся, потрясет мир. Это вопрос разработки правильной операции, Пол. Ты, Дэвид и я можем это сделать. Штаб-квартиру нужно держать как можно дальше от этого. Эти люди - слоны в посудной лавке. Они не понимают мир. Им не нужно жить с тем, что сделано ”.


“Дэвид в штаб-квартире”.


“Да, но у него есть власть, чтобы доверить Штаб-квартиру тебе и мне”.


Глаза Ротшильда переместились с лица Кристофера на Марию. Он постучал себя по бедру очками для чтения, которые держал в руке. Мария налила воды Evian в хрустальный бокал и поднесла его к губам мужа. Ротшильд издавал негромкие звуки, когда пил. Она закрыла его лицо своим телом, но Кристофер видел, что она держала салфетку под подбородком Ротшильда и вытирала капли воды, которые стекали с уголков его рта.


“Первый перевод, - сказал Ротчайлд, - не должен быть на английский. Ты согласен?”


Кристофер сказал: “Если мы опубликуем”.


Мария села рядом с Кристофером на диван. Он почувствовал, как напряглось ее тело, когда он заговорил. Она бросила взгляд на Ротчайлда, но он проигнорировал ее.


“Если мы опубликуем?” Ротшильд сказал. “Мы опубликуем”.


“Каковы желания Каменского?”


“Каменский? Что знает Каменский? Когда он вернулся из Испании, его посадили на двадцать два года. В политическом плане он глухой человек. Он всегда был таким”.


“Как и многие художники, Отто. Но это его книга. Это не наше ”.


Голос Ротшильда исчез, и Мария дала ему еще воды ”.


Такая книга, как эта, не является ничьей собственностью ”, - сказал Ротчайлд. “Это произведение искусства. Или будут. Теперь это просто рассадник произведения искусства ”.


“Что это значит?”


Ротчайлд пошевелился, совсем слегка, наклоняя свое тело к Кристоферу.


“Каменский сделал свою работу, Пол. Он исписал своим почерком тысячу страниц. Замечательная работа, в ней весь русский хоррор. Но чтобы быть законченным, это нужно прочитать. Любой роман - это сотрудничество между писателем и публикой. Автор - это камера, его работа - это фильм. Это должно быть развито в других человеческих мозгах, снова и снова. Только дурак сказал бы, что мы не будем публиковаться ”.


“Дурак, ” сказал Кристофер, - или кто-то, кто думал, что мы обязаны защищать Каменски”.


“Защищать его?”


“Он все еще за кулисами. Отто, он вышел из тюрьмы всего год назад. Он был в лагерях с 1937 года”.


Ротшильду потребовалось время, чтобы взять себя в руки. Какое право имел Кристофер, американец, говорить о лагерях? Ротшильд сказал: “Да, и, зная худшее, пережив это, он прислал мне свой роман. Как ты думаешь, почему он это сделал?”


“Для сохранности, как понял Дэвид”.


“Возможно, это было то, что Каменский сказал себе. Очень возможно, что это то, что он сказал себе, если я помню Каменского ”.


Голос Ротшильда был нейтральным; он оценивал Каменского как достоинство, а не выражал презрение к другу. Он держал дружбу и профессиональное поведение в отдельных отсеках.


“Что именно он сказал тебе в своем письме?” Спросил Кристофер.


Ротшильд закрыл глаза. Они сидели в тишине в элегантной комнате. Узкая коричневая туфля Ротшильда лежала на ковре Керман-Равар. Книги, написанные его друзьями, но без подписи, в кожаных переплетах, выстроились на полках. “Такие люди, как вы и я, не могут хранить фотографии, - однажды сказал Ротчайлд Кристоферу. “ Каждый из этих предметов говорит о друге”. Позади него на стене висел набросок, которым Пикассо оплатил счет в ресторане, принадлежащем одному из друзей Ротшильда; художник нацарапал линию щеки, пустой человеческий глаз, движение чайки на обратной стороне счета. Колонка сложения на лицевой стороне начала просвечивать сквозь рисунок.


Губы Ротшильда зашевелились. “Каменский попросил меня спрятать книгу, пока он не умрет”, - сказал он.


“Ты же не думаешь, что он это имел в виду?”


“Я не знаю, что он имел в виду, Пол. Я хотел бы передать ему сообщение ”.


“Что говоришь?”


Ротшильд улыбнулся. Его глаза были открыты, но они смотрели в прошлое.


“Говорят ‘Выбери славу”, - сказал он.


“И что бы ответил Каменский?”


Ротшильд зашевелился.


“Да.Вот что сказал бы Каменский, Пол. Как Молли Блум, он шептал: "Да, о да, да.’ Когда он был молод, когда я знала его лучше, чем кто-либо другой, он был пожирателем жизни. Его ответом всегда было ”Да"."


Мария с тревогой наблюдала, как тело Ротшильда обмякло в кресле. Его голова слегка склонилась набок. Она подошла к нему, коснулась его лба, подняла его ногу с другого колена, поставила обе его ступни на пол.


“На этот раз он спит”, - сказала она. “Я прикрою его. Он может дремать часами ”.


Мария поправила одеяло, подоткнув его вокруг расслабленного тела Ротшильда, и сняла обувь с его костлявых ног.


3


“Ты прав, Отто уже не тот, кем он был ”, - сказал Пэтчен. “После операции у меня такое чувство, что он в мире духов, и я разговариваю с ним по телефону”.


Кристофер встретился с Пэтченом на конспиративной квартире в нескольких кварталах от посольства. В этой квартире жила одна из секретарш участка. Пэтчен прошелся по каждой комнате, как кошка, наблюдая за всем. Негнущимся указательным пальцем он снял стеганый халат девушки с крючка на двери ванной и без всякого выражения посмотрел на едва заметную полоску грязи на воротнике. “Очевидно, никакой сексуальной жизни”, - сказал он.


В гостиной Пэтчен открыл шкаф и достал бутылку шотландского виски. “Наши, я полагаю”, - сказал он. Он пошел на кухню. Кристофер услышал звук льда, выламываемого из металлических отделений морозильного лотка. Пэтчен вернулся с двумя бокалами скотча.


“Отто предоставил мне полное оперативное предложение”, - сказал он. “Это сработало бы. Предложения Отто всегда срабатывают. Или почти всегда.”


“Чего, по его словам, он хочет?”


“То, чего он всегда хочет. Унижение для оппозиции, тайное удовлетворение для нас. Отто, ты и я создадим мировой бестселлер, может быть, даже бессмертную классику. И никто не узнает, что мы это сделали. Еще один розыгрыш. Мы втроем хихикаем после отбоя ”.


“И Каменский в могиле”, - сказал Кристофер.


Пэтчен отмахнулся от этого предложения. “Этого, вероятно, не случилось бы. В любом случае, это не является оперативным соображением ”.


Кристофер начал говорить прежде, чем Пэтчен закончил; он знал, какими будут слова, даже не слыша их. Пэтчен слушал Кристофера с еще меньшим удивлением.


Кристофер сказал: “Это важное оперативное соображение. Если КГБ убьет Каменского или посадит его за решетку, мы были бы рады этому. Вы не смогли бы купить рекламу, которая создала бы. Он был бы мучеником ”.


“Да. Было бы неплохо, если бы мировое мнение было на стороне Каменски ”.


“Разве это в любом случае не было бы на его стороне?”


Пэтчен дернул головой, как бы привлекая внимание Кристофера к миру за занавешенными окнами конспиративной квартиры.


“Ты не читала книгу”, - сказал он. “Каменский потрошит Совет, со времен старых большевиков вплоть до Хрущева. Каждый коммунистический святой есть в книге, с кровью на подбородке. У него Берия наложил в штаны от переедания на пиру у Сталина во время войны, когда русский народ голодал в снегах. Это самая порочная вещь, которую я когда-либо читал, и в ней звучит правда. У Каменского безупречные рекомендации. Он был одним из первых членов партии. Он был там. И он великий писатель. Все знают эти вещи о нем ”.


“Я понимаю”.


“Да. Интересно, сможем ли мы избежать наказания за публикацию этого. Я думаю, что весь интеллектуальный истеблишмент на Западе обрушится на Каменского, как тонна кирпичей ”. Пэтчен не хотел, чтобы его прерывали. “Отто думает, что с интеллектуалами можно справиться”, - сказал он. “Он хочет найти способ заставить их читать книгу Каменски не так, как она есть на самом деле. На самом деле, это акт измены их иллюзиям. Если книга будет опубликована без огласки, они захотят повесить Каменского за это в прессе. Они просто преодолевают свое смущение из-за Венгрии. Они хотят верить, что Хрущев - тот человек, который заставит будущее работать. Механик-Мессия”.


“Что предлагает Отто?”


“Он все еще прокручивает это в уме. На самом деле, он переворачивает это в своем кишечнике. Отто всегда был инстинктивным оператором. Он чувствует результаты до того, как они появятся ”. Пэтчен кашлянул в свой носовой платок. “Вот почему ему нравится работать с тобой”, - сказал он. “Ты такой же, как он”.


Пэтчен протянул свой бокал Кристоферу. Он бы не попросил другого подчиненного прислуживать ему. Кристофер был его другом со времен войны; он знал, какой боли стоило Пэтчену подняться со стула. Они двое жили ради секретов, но это был единственный личный секрет между ними. Кристофер приготовил напиток Пэтчену; виски растопило крошечные кубики французского льда, прежде чем Пэтчен смог поднести стакан к губам.


Пэтчен пил и смеялся. “Знаешь, ” сказал он, - на днях, когда я был в гостях у Отто, мне пришло в голову, какое трио мы составляем. Он думает, что ты его интеллектуальный наследник. И он, и я - наследники несчастий плоти”.


“Я не совсем духовный двойник Отто”.


“Я знаю это. Но Отто думает, что он сделал из тебя образец оперативного мастерства и добродетели. Отто, если послушать, как он говорит, всегда предает свою веру в то, что люди рождаются в день, когда они встречают его ”.


“Да, и умрет, когда увидит последнего из них”.


Пэтчен снова поднял свой бокал. Когда он заговорил, виски все еще стояло у него в горле, и из-за искажения его голоса казалось, что он говорит сквозь смешок.


“Ты описываешь идеального секретного агента”, - сказал он.


4


Пэтчен пробыл в Париже неделю. Он больше не мог оставаться вдали от штаб-квартиры. Ротшильд поставил его в неловкое положение. “Эго Отто возродилось, ” сказал он Кристоферу, “ он снова полон идей. Он считает само собой разумеющимся, что мы все сделаем по-его ”. Дважды Ротчайлд просил о встрече с Пэтченом наедине. В обоих случаях он обсуждал Кристофера так, как будто Кристофер был агентом, а Ротшильд - оперативным сотрудником. “Он использует против меня все — прошлое, свою болезнь, то, что он называет своей дружбой с Каменски”, - сказал Пэтчен. “Он сказал мне: "Пол - замечательный мальчик, все им восхищаются, но он боится рисковать агентами, и он не понимает русского мышления ”.


У Ротшильда были законные права на операцию: в конце концов, он принес Каменского и его рукопись в дом, и он разработал план. Но он хотел этого слишком сильно, и это было достаточной причиной для Пэтчена, чтобы отказать ему в этом.


“Ты должен запустить это”, - сказал Пэтчен Кристоферу. “Отто не может, он потерял слишком многое из того, кем он был”. Пэтчен нежно улыбнулся. “Он не так уж много потерял, Пол, чтобы не попытаться отнять это у тебя”.


“Ты думаешь, мы можем помешать ему сделать это?”


“Мы можем ограничить то, что он делает, не говоря нам. В конце концов, он больше не Джек-Будь-Шустрым ”.


“У него есть Мария”.


“Мария находится под строгим надзором”.


“Все еще?”


“Она не утратила привычки доверять нам”.


“Она жена Отто”.


“Она одна из нас. Кому ты доверяешь больше, Кэти или компании?”


Ротшильд, подумал Кристофер, не понимает американского ума. Обращаясь к Пэтчену, он сказал: “На днях в Тюильри вы использовали слово ‘призраки’. ”


“Неужели я?”


“Да. Вы говорили об активах Отто. Ты понимаешь, что Каменский для Отто всего лишь призрак? Он думает о нем так, как будто он мертв уже двадцать лет, или сколько бы времени ни прошло с тех пор, как он видел его в последний раз. Он знает, что больше никогда не увидит Каменски ”.


“Это было бы похоже на Отто. У Каменского есть для тебя какая-то большая реальность?”


“Нет. Пока нет ”.


“Но ты ожидаешь, что тебя охватят чувства товарищества до того, как все это закончится?”


“Может быть, не раньше, чем все закончится. Потом. Ты тоже будешь, Дэвид”.


Пэтчен надел пальто и шляпу и приготовился уходить. “Нет смысла планировать прямо сейчас”, - сказал он. “Я бы хотел, чтобы ты спокойно подумал об этом, вдали от Отто, неделю или две. Прочитайте русскую рукопись. Я пришлю вам перевод, как только смогу, может быть, через пару недель, если я смогу собрать команду для этого. Я бы хотел, чтобы ты сделала последнюю полировку ”.


“А как насчет планирования?”


“Я пока не буду информировать Париж или Рим. Я думаю, Берлин будет в курсе того, что происходит, учитывая, что этот парень Уилсон слоняется без дела ”.


“Да. Ему не нравятся тайные операции.”


“Я знаю. Ему тоже не нравятся спецоперации. Будь то мы или станции, мы доставляем ему неприятности ”.


“Интересно, как он поладит с Отто”.


Пэтчен колебался. “Я тоже”, - сказал он. “Он обнаружил кое-что в файле. За все эти годы Отто ни разу не был взволнован ”.


“Это невозможно”.


“Я бы так и подумал, но это правда. Похоже, Отто всегда был агентом по контракту, и правила не требуют наличия ящика для этой категории сотрудников, если только этого не требуют соображения безопасности. Я полагаю, никто никогда не хотел обидеть Отто. Так он избежал испытания ”.


“Это должно беспокоить службу безопасности”.


“Это мягко сказано”, - сказал Пэтчен. “Отто родился русским, он провел всю свою юность, путаясь во всех левых движениях в Европе, он пил шнапс в Берлине с участниками Red Orchestra”.


“Что они собираются делать?”


“Трепещи, Отто. Как мы можем узнать, сказал ли он нам правду о чем-либо, если мы не проверили его на детекторе лжи и не спросили, делал ли он когда-нибудь минет или брал деньги у оппозиции?”


“Ты это одобришь?”


Пэтчен пожал плечами. “Безопасность - это закон сам по себе. Что бы я сказал? Что Отто - умирающий человек? Они бы ответили, что в таком случае им лучше поторопиться ”.


5


Мария Ротшильд ждала в открытой двери квартиры, когда Кристофер добрался до верха лестницы. На ней была белая плиссированная юбка; у нее были гладкие ноги теннисистки, все еще слегка загорелые даже зимой. Кристофер не думал о ней как о представительнице противоположного пола. Они всегда знали друг друга как коллег-профессионалов. Что у них было общего, так это их работа и образ мышления, который вырос из их работы. Когда Мария впервые приехала в Европу и начала работать с Кристофером, жена полицейского участка попыталась свести их. Она пригласила их обоих на выходные в арендованный загородный дом, и Кристофер вспомнил, как его поразил прилив сексуальных чувств, когда он увидел ее, с кожей, блестящей от масла в лучах полуденного солнца, рядом с бассейном. У нее было прекрасное тело, и он увидел веселье в ее глазах, когда она заметила его удивление, обнаружив его растянутым в бикини. Мысль о соблазнении мгновенно промелькнула в голове Кристофера, но они с Марией без сожаления остались коллегами.


“Я не хотела, чтобы ты звонил”, - сказала теперь Мария. “Отто проснулся. Я хочу поговорить с тобой, прежде чем ты увидишь его ”.


Они вошли внутрь. Мария тихо закрыла огромную дубовую дверь и провела Кристофера на кухню. Она закрыла за ними другую дверь и включила радио.


“Говори тише”, - сказала она. “Странно, но он слышит намного лучше, чем раньше. Одно чувство компенсирует потерю другого, я полагаю.”


Она указала на поднос с бутылками ликера и вопросительно подняла брови. Кристофер покачал головой. Мария налила себе рюмку водки.


“У нас был визит из службы безопасности”, - сказала Мария. “Человек, который сказал Отто, что его зовут Бад Уотсон. Дэвид сказал нам ожидать кого-то по имени Уилсон. Он похож на обезьяну в костюме Роберта Холла. Он массирует лицо, когда смущен и не может никому смотреть в глаза ”.


“Ватсон?”


“Да. Эти типы из штаб-квартиры никогда не могут вспомнить, какое имя для прикрытия они должны использовать. Я часто видела его в коридорах дома, когда переносила папки из одного временного здания в другое. Его зовут не Уилсон или Ватсон ”.


“Уортон”, - сказал Кристофер. “Его настоящее имя Уортон. Когда я увидел его, у него в портфеле был рисунок карандашом одного из его детей. Оно было подписано ‘Дебби Уортон, с любовью к папочке ”.


“Чего он хочет?”


“О чем он тебя просил?”


“В этом-то и проблема. Ничего, на самом деле. Он только что поболтал с Отто о том, как они узнали друг друга после войны. Он намекнул, что проверил безопасность Отто, прежде чем его завербовали. Отто его не помнит ”.


“Я думал, Отто никогда никого не забывал”.


Мария стояла, прислонившись ягодицами к кухонной раковине и скрестив руки на груди. Она развернула их и, пряча улыбку, одарила Кристофера холодным, ровным взглядом. Что-то в тоне Кристофера пробудило ее подготовку, вернуло ее к их профессиональному стилю. Она была агентом еще до того, как стала представительницей своего пола. Кристофер был таким же. Она относилась к нему так, как другая женщина могла бы относиться к старому любовнику, случайно встреченному в месте, где они были вместе много лет назад. Замечание, прикосновение руки, улыбка обращают взор к прошлому, к сценам, которые известны только им двоим. Дружба снова становится страстью. Она как ни в чем не бывало ложится с ним в постель, а затем возвращается домой, ни в чем не виноватая, чтобы приготовить ужин для своих детей и мужа.


“Вспомнить все" - одна из выдумок Отто, - сказала Мария. “На самом деле он помнит только тех людей, которые доставляют ему удовольствие. Отто не из тех, кто хранит память о человеке, который никогда не делал ничего важного ”.


“Как они двое ладили?”


“Хорошо. Отто снизошел до него из-за внешности Уилсона-Уотсона-Уортона в его дешевой одежде. Мужчине это понравилось. Презрение других дает ему преимущество ”.


Мария с сияющими глазами наблюдала, как на губах Кристофера появляется восхищенная улыбка; они видели то же самое в других людях и за это нравились друг другу. Она коснулась Кристофера, кончиком пальца его руки.


“Что происходит?” - спросила она.


“Дэвид тебе ничего не говорил?”


“Ничего”.


Кристофер пристально посмотрел на Марию. “Хорст Бюлов вынес рукопись из D.D.R. Он был убит после того, как передал посылку мне”.


Мария нахмурилась, сжала губы. Она на мгновение крепко зажмурилась, как будто вспомнила или предвидела что-то. Она знала Бюлова — не как личность, подумал Кристофер, а как человека из досье. Она знала его лучше, прочитав его отчеты и отчеты о нем, чем она знала бы своего собственного ребенка, если бы он у нее когда-либо был.


“Должна ли я рассказать об этом Отто?” - спросила она.


“Используй свое собственное суждение. Возвращается ли тип из службы безопасности?”


“Да, завтра. Отто может занимать его только около двадцати минут за раз. Ему придется возвращаться несколько раз, если только он не пройдет ночной курс по переходу к сути ”.


“В конце концов, ему придется рассказать Отто. Вот о чем идет расследование ”.


Мария, не спрашивая Кристофера, хочет ли он этого, приготовила ему напиток и еще один для себя. Они стояли лицом к лицу в полутемной кухне. В их молчании шумно работал мотор старого холодильника.


“Нет никакого способа избавить Отто от всего этого?” Сказала Мария.


Это был не вопрос, и Кристофер не ответил. Мария быстро допила свой напиток, выбросила кубики льда в раковину, сполоснула стакан.


“Расследование касается чего-нибудь еще, кроме убийства агента?” Спросила Мария.


Кристофер сказал: “Мария, давай”.


“Это касается всего”, - сказала она. “Конечно, это так. Последняя операция Отто. Что за способ закончить карьеру, подобную его, будучи обязанным помнить все ради мужчины в костюме за сорок долларов.”


ПЯТЬ


1


В Риме закончились зимние дожди. Кристофер, направляясь в город из аэропорта, опустил стекло такси. Даже в четыре утра воздух был благоуханным, и он чувствовал запах земли с сельскохозяйственных угодий вдоль Виа Остиенсе. Он выглянул в заднее стекло мчащегося такси и увидел, что длинная прямая дорога позади него, с луной в конце, уходящей в море, была пуста. Он слишком мало спал и ел и слишком много выпил, и у него остался горький привкус во рту и звон в ушах. Операция, подобно воображаемому образу еще не рожденного ребенка, в его сознании промелькнула серия картинок: потрепанная рукопись Каменски, Ротшильд в его высоком кресле, Мария Ротшильд, искусно возвращающая свет страсти на свое лицо, холодный ровный голос Пэтчена. А за этим будущее, в котором сам Кристофер переезжает с места на место, разговаривает, разыгрывает схемы обмана, которые мог осуществить только он, потому что обладал талантом, которым когда-то обладал Отто Ротшильд, даром внушать доверие другим. Прощаясь перед тем, как отправиться в Цюрих на операцию, Ротшильд был особенно болтлив, рассказывает истории об агентах, которыми ему пришлось пожертвовать. “Предательство - это проявление силы, Пол”, - сказал он Кристоферу; “мужчина с твоими способностями со временем научится маскировать это под акт любви, и ты будешь поражен, обнаружив, насколько больше тебя впоследствии будет любить человек, которого ты предал. Люди - порочные создания ”. Мария, сидя на полу рядом с креслом Ротчайлда, водила пальцем по рисунку на ковре, пока ее муж говорил; Ротчайлд гладил ее по волосам. Ее щеки горели. В холле, когда Кристофер уходил, она сказала ему, что Ротшильд, хотя он никогда не говорил этого даже ей, верил, что умрет в Цюрихе. “Я знаю, - сказала Мария, - потому что он рассказывает обо всех случаях, когда он чуть не умер в прошлом, и упоминает вещи, которых он стыдится в своей жизни. Предательства, Пол, и неудачи.” Кристофер нежно коснулся ее век костяшками пальцев; когда она говорила с ним о Ротшильде, у нее была манера закрывать глаза.


Теперь Кристофер видел, как Бюлов снова умер, и знал, что он будет видеть эту картину раз в час, бодрствуя и засыпая, пока не закончится операция Каменского. Впоследствии он замечал это, только когда очень уставал, или когда мельком видел человека на улице, у которого была одна из дурацких манер Хорста. Все образы, которые он только что видел, снова начали мелькать в его голове, в немного другом порядке. Кристофер остановил их бег и прочистил голову.


К тому времени, когда такси миновало городскую стену у Порта Сан Паоло, на востоке уже светало. Уличные фонари все еще горели; в городе пахло кофе, цветами и толпой. “Ты сказал Лунготевере”, - сказал водитель. “Где на Лунготевере?” Кристофер дал ему адрес в десяти кварталах от его собственной квартиры.


Кристофер в одиночестве прогуливался вдоль Тибра. У него болели кости. Много лет назад ему прострелили колено, и когда он устал, рана пульсировала; по сравнению с травмами Пэтчена поврежденное колено было ничем, но боль напомнила ему, что у него есть тело. С детства у Кристофера была склонность забывать, что он существует в физической форме; он выходил из своего разума лишь на краткие периоды, как животное выходит из своей норы, чтобы поесть или заняться любовью. Он испытывал наслаждение с большой интенсивностью, но он не желал удовольствия все время, как Кэти. Он думал об этом, только когда был в самом разгаре.


Стало светлее; он вышел на мост Понте Систо и наблюдал, как купола города выходят из тени, приобретая сначала массу, а затем, постепенно, по мере восхода солнца, цвет. Солнечный жар еще не ощущался на коже, но он разгонял туман над Тибром. Голуби, устроившиеся на мосту и почти такого же цвета, как его камни, зашевелились и начали бормотать. В прозрачном свете, который длился всего несколько мгновений до полного восхода солнца, каждое здание, каждая линия крыши стали отчетливыми. Церковь, дворец и дом отдалились друг от друга, как пара, спящая в одной постели, погружается в сны и становится тем, кем каждый из них является на самом деле, пока не проснется. Солнце поднялось над горизонтом; Рим снова слился воедино, оттенки розового и терракотового. Кристофер начал слышать звуки уличного движения, музыку из радиоприемников, звон посуды.


Он отошел от реки в кафе-бар недалеко от Пьяцца Навона, который, как он знал, открывался рано. Он был первым клиентом. Сонная толстушка за кассой взяла его деньги и отдала ему распечатанный корешок из автомата. В баре он выпил двойной кофе латте и съел булочку. Когда он вышел обратно на улицу, день уже начался. Узкая улочка была заполнена людьми, и прохладный свежий воздух, который был таким тихим всего полчаса назад, дрожал от звуков их голосов.


2


Кровать в квартире Кристофера была пуста. Оно было аккуратно застелено, так как горничная оставила его накануне. Одежда Кэти, та, что была на ней днем, была разбросана по полу спальни. Она оставила свет в ванной включенным, а щетка для волос, наполненная ею, лежала на раковине. Она не пользовалась косметикой, не пользовалась шпильками для волос, так что от нее почти ничего не осталось, за исключением шлейфа из одежды и тарелок и бокалов, все еще наполовину наполненных едой и напитками, которые, как ей казалось, она хотела, но почти никогда не могла доесть. Записки не было. Кристофер, вспомнив ее сердитое настроение, когда он уходил от нее двумя ночами ранее, открыл ее шкаф. Ее одежда и обувь были там, где они были, ее чемоданы стояли на полке. Она, как всегда, оставила свои украшения разбросанными на туалетном столике; она часто примеряла каждое кольцо, каждое ожерелье, каждый браслет, которые у нее были, прежде чем нашла те, которые хотела надеть. Она оставила отвергнутые украшения — жемчуга и рубины от Картье, принадлежавшие ее бабушке, кольцо с огромным бриллиантом покойной тети — там, где она их бросила, как будто никогда не хотела носить их снова. Кэти выросла в доме, где считалось само собой разумеющимся, что богатыми слишком восхищаются, чтобы их грабили.


Кристофер снял телефон с крючка и разделся. Обнаженный, он отнес влажные полотенца Кэти и свое собственное испачканное белье из ванной в корзину для белья на кухне. Он принял душ и лег в постель. Он сосредоточенно думал о бейсбольном матче, в котором играл школьником. Бита ужалила его руки; он увидел, как летящий мяч, отбитый им в центре поля двадцать лет назад, медленно опускается с тусклого неба в его перчатку, почувствовал, как перехватывает дыхание, словно осколки стекла в легких, когда он бежал по базам. Он пошел спать.


Его разбудил не вес Кэти на кровати, и не прикосновение ее тела, и не его осознание, как он мог бы осознавать чужое присутствие в темной комнате, что она смотрела в его спящее лицо. Это был аромат. Ее лицо, склонившееся к его лицу, было холодным, а в ее волосах чувствовался запах города. Кэти вела машину днем и ночью с опущенным верхом в кабриолете. На ее коже остался легкий аромат духов, все, что осталось от того, что было на ней, когда она выходила из дома прошлой ночью; он был слишком слабым, чтобы его можно было уловить. Заглушающим все эти ароматы был другой, поднимающийся изнутри ее тела, который Кристофер знал. Она занималась любовью.


Кристофер, окончательно проснувшись, увидел сквозь закрытые веки, что комната залита солнечным светом. Он лежал на боку спиной к Кэти. Она схватила его за плечи и перевернула на спину. Он чувствовал, что она пристально наблюдает за ним. “Не просыпайся”, - прошептала она. Он не знал, действительно ли она верила, что он спит, или она играла с ним в куклы. Она лежала на спине рядом с ним. Подняв его неподвижную руку, она поместила ее между своих бедер. Она все еще была мокрой от того незнакомца, которого бросила. Кристофер убрал руку. Кэти снова прошептала: “Не просыпайся.Она слегка передвинулась над кроватью. Он почувствовал ее губы на своем теле.


“Нет”, - сказал он.


Кэти продолжала пытаться возбудить его. Она подняла голову и сказала твердым голосом, приседая всем телом, вздрагивая и напрягаясь: “Пожалуйста!” Она заплакала и прижалась глазами к его телу, так что ее слезы, более теплые, чем был ее язык, увлажнили его кожу.


Кристофер поднял ее и повернул ее напряженное тело к себе. Он поцеловал ее. Ее губы двигались рядом с его губами. “О, Пол, Иисус, я не могу вынести одиночества, и я не могу вынести того, что я сделала”, - сказала она. Она сильно дрожала в его объятиях. “Я не смогла закончить”, - сказала она. “Это продолжалось часами, и я не мог. Не смог. Помоги мне, Пол.”


Кэти лежала под ним абсолютно неподвижно, принимая его тело. Она достигла оргазма, как делала всегда, с открытыми глазами и смотрела в его. У нее вырвался протяжный крик, становившийся все громче и громче. Кристофер зажал ей рот рукой; она отдернула ее и продолжала издавать истерические звуки. Она схватила его за волосы, чтобы он посмотрел ей в глаза. Он понял, что она выдвигает обвинение. Она повторяла слово “любовь” снова и снова, как будто они действительно были из разных галактик и жизнь зависела от того, чтобы заставить его понять значение этого односложного выражения на ее языке.


3


Кристофер проснулся, когда послеполуденное солнце проникало через западные окна их спальни. Кэти не пошевелилась. Она лежала на спине, ее конечности были расслаблены, волосы обрамляли лицо. Даже сон не мог затуманить ее красоту; она была столь же совершенна в бессознательном состоянии, как и в бодрствующем. От ее слез не осталось и следа; единственной отметиной на ее теле был слабый синий синяк на шее, куда ее укусил ее любовник. Кристофер посмотрел на часы; они проспали десять часов. Он пошел в ванную, побрился и еще раз принял душ.


Когда он вышел, то обнаружил, что Кэти мечется по спальне. Ее волосы все еще были не расчесаны, но она была полностью одета, за исключением туфель, которые она несла в руке. При виде него она остановилась на полпути, на мгновение покачнувшись на одной ноге в чулке. Наконец она завершила шаг и пошатнулась, протянув руку, чтобы опереться о стену. Затем она стояла там, в тишине, прижимая обе туфли на высоких каблуках к животу. Ее глаза расширились, когда Кристофер подошел к ней. Он нежно поцеловал ее в обе щеки, положив руки ей на плечи; на ней был мягкий шерстяной свитер, серо-голубой, как и ее глаза. Кэти не двигалась; это был первый раз, когда он прикоснулся к ней, не почувствовав ответа.


“Я ухожу сейчас”, - сказала она. Предложение началось шепотом и закончилось всхлипом. Она яростно замотала головой, словно отгоняя голос, и подняла сначала одну ногу, затем другую, надевая туфли.


Кристофер сел на неубранную кровать. Его волосы были все еще влажными, и он вытер их полотенцем. Голова Кэти была отвернута; она прикусила нижнюю губу. Кристофер увидел, что она наблюдает за лицом Кристофера и за своим собственным в зеркале. Он поймал ее взгляд в зеркале.


“Останься, пока я не оденусь”, - сказал он. Он ничего не вложил в свой голос. Кэти ждала знака. Ее лицо повернулось к Кристоферу, как будто невидимая рука схватила ее за подбородок и заставила посмотреть на него.


“Мы собираемся куда-нибудь вместе”, - сказала она, - “это все?”


“Да”.


“И это все?”


Кристофер отодвинул ее от комода; она неправильно поняла причину, по которой он положил на нее руки, и сопротивлялась. “Я хочу чистую рубашку”, - сказал он. Кэти сжала кулаки и зажмурилась. “Я хочу тебе кое-что рассказать”, - сказала она. “Пол, послушай меня”.


“Нет. Кэти, я думаю, мы оба почувствуем себя лучше, если какое-то время займемся обычными делами — прогуляемся, выпьем, поужинаем. Тогда ты сможешь говорить мне все, что захочешь”.


Срывающимся голосом она сказала: “Ничто тебя не трогает”. Говоря это, она смотрела в зеркало. Взгляд Кристофера изменился, и он отвернулся. Все еще наблюдая за собой (Кристофер мог чувствовать ее позади себя, лицом к стеклу), она сказала: “Это был Франко Морони. Вы должны быть готовы услышать имя этого человека ”.


“Позже”, - сказал Кристофер. “Не сейчас”.


Кэти дрожала. “Его тело покрыто черными волосами”, - сказала она. “Это было никуда не годно. В конце концов, он хотел, чтобы я солгала ему об этом. Ты знаешь, что я сказал ему, Пол? Я сказала, что на самом деле это не прелюбодеяние, если мужчина не может довести тебя до оргазма.’ Он дал мне пощечину, швырнул в меня моей одеждой и велел убираться. Он принимает таблетки, бодрящие таблетки, пригоршнями”.


Кристофер подождал, пока она замолчит. “Ты чувствуешь себя изменившимся?” он спросил. “Ты изменился с тех пор, как это случилось?”


Кэти прижала обе ладони к животу. “Я не знаю”, - сказала она.


Она вздрогнула. “Тебя ничто не трогает”, - снова сказала она. “Ничего.


Она быстро разделась, стянув свитер через голову, сбросила туфли, вывернула юбку и соскользнула наизнанку, когда стаскивала их за подолы. Она увидела выражение глаз Кристофера и рассмеялась.


“Нет, ” сказала она, “ не это. Не волнуйся. Мне нужно в душ”.


В дверях ванной она остановилась и посмотрела через плечо на Кристофера. Улыбка, которой она одарила его, была улыбкой прощения; он не вызвал у Кэти гнева и ревности, которых она хотела, но она была готова притвориться, что все снова стало таким, как было раньше.


“Приготовь нам выпить”, - сказала Кэти самым непринужденным тоном, каким только могла. “Мы устроим это в гостиной и будем любоваться закатом. Небо вечером снова становится прекрасным”.


4


Кэти хотела поужинать в Трастевере. Кристофер знал, что она думала, что там она будет в безопасности от Франко Морони, который проводил свои вечера на Виа Венето. Там его могли увидеть люди кино и иностранные девушки, которые хотели сниматься в его фильмах. Он начинал как актер. Открыв для себя политику, он продолжал снимать фильмы о революциях, в которых существа, которых он ненавидел — американские миллионеры, американские шпионы, американские девушки — умирали, взывая о пощаде. “В фильмах Франко, — сказал Кристоферу журналист-коммунист по имени Пьеро Кремона, - только у арабов есть добродетель- взгляд на человеческую расу, присущий только Моронию”.


Было достаточно тепло, чтобы поесть на свежем воздухе, и Кэти с Кристофером сели за столик на площади Санта-Мария-ин-Трастевере. Кэти доела весь феттучини и большую часть креветок с чесноком. Она не пила вина в Италии. У нее был чувствительный рот, и она могла попробовать каждый ингредиент даже в самых сложных блюдах. “Я на самом деле ничего не ела с тех пор, как ты ушел”, - сказала Кэти, “ты забираешь мой аппетит с собой, когда уходишь”. Затем она отложила вилку и уставилась на свою руку, лежащую ладонью вверх на скатерти, как будто она потеряла право говорить такие вещи Кристоферу. Группа бродячих музыкантов подошла к их столику, и певец, некрасивый юноша с настоящим тенором, подарил Кэти розу после того, как спел для нее.


Кристофер оплатил счет, и они пошли обратно к реке, затем на север вдоль ее берегов, где слева от них возвышалась громада холма Яникулум, огни на котором были похожи на капли дождя на оконном стекле. Кэти шла на шаг впереди Кристофера. Она не знала улиц и слегка ахнула от удивления, когда обнаружила, что привела их на площадь Святого Петра. Там было пустынно. Она продолжала идти, а Кристофер следовал за ней, пока они не оказались среди высоких колонн под колоннадой Бернини. Кэти положила руку на одну из колонн, настолько высокую, насколько могла дотянуться, и застыла в этой позе неподвижно. Повернувшись спиной к Кристоферу, она сказала: “Могу я сказать?”


Кристофер не сделал ни одного жеста. Кэти, вздохнув, повернулась и протянула ему руку. Он взял ее, и она притянула его к себе. Свет с улицы был желтоватым и слабым, и масса базилики поглощала большую его часть, так что Кэти и Кристофер под колоннадой стояли в темноте.


“Тебе придется обнять меня”, - сказала Кэти. “Иначе я не смогу этого сделать”. Он сделал, как она просила, и она обвила руками его талию. Она откинула волосы с лица, так что их щеки соприкоснулись, и, прижавшись губами к его коже, начала говорить. Кристофер сделал шаг вправо, чтобы они могли прислониться к колонне; весь вес Кэти повис у него на руках. Она споткнулась, когда он пошевелился, затем выпрямилась и снова нашла желаемое положение.


“С тех пор, как я знаю тебя, Пол, - сказала Кэти, - я поняла, что тебе не нравится, когда о том, что между нами, говорят вслух. Может быть, все такие, если ты их любишь. Я не знаю. Я никогда никого другого не любил. Я знаю, ты в это не веришь. Но с тобой, Пол, я чувствую себя человеком, который отчаянно хочет жизни, но знает, что она умирает. Вот что ты заставляешь меня чувствовать, ты ничего не делаешь и не замышляешь, но все время, пока я с тобой, я напугана, в ужасе, потому что я верю, что никто не может чувствовать то, что я чувствую к тебе, и продолжать жить. Мне кажется, я умираю. Все время.”


Ее голос был шепотом. Кристофер едва мог слышать ее. “Ты думаешь, что никто ничего не может знать о тебе, ” сказала она, “ но я могу читать по твоему телу. Я знаю, и я знал это с тех пор, как мы вместе поехали в Канны и впервые занялись любовью, что ты считаешь меня неуклюжим любовником. И эгоистичные. Разве это не правда?”


Кристофер сказал: “Да”.


“Ты все еще сильно хочешь меня, действительно хочешь меня, не так ли?”


“Да”.


“Но я каждый раз разочаровываю тебя в постели, что бы я ни делал или не пытался сделать для тебя, потому что я не знаю, как сделать тебя счастливой”.


“Это неправда, Кэти. Я думаю, ты теряешь себя. Я никогда не видел никого, похожего на тебя ”.


“У тебя были девушки получше меня”.


“Кэти, у меня никогда не было девушки, которую я хотел бы так сильно, как я хочу тебя”.


Она повисла в его объятиях, благоухающая, тихо дышащая; он чувствовал двойные струйки дыхания из ее ноздрей на своей шее. Кристофер переместил свой собственный вес.


“Не двигайся, ” сказала Кэти, “ пожалуйста, не двигайся. Я думаю, что когда-то в прошлом была девушка ”. Ее голос сорвался. “Не двигайся, я не собираюсь плакать. Одна девушка из всех, что у тебя были. Я думаю, ты любил ее так же, как я люблю тебя, Пол. Я думаю, она испортила тебя для меня. Она отравила тебя. Ты написал эти стихи ей, а теперь ты никогда не пишешь стихов”.


“Кэти, такого человека не было”.


“Пол, я не могу в это поверить, это ложь”.


Кристофер попытался оттолкнуть ее, чтобы посмотреть на нее, но она сопротивлялась. Он положил руку ей на лицо и заговорил в ее волосы.


“Кэти, я не лгу в нашей части жизни. Я говорю тебе правду, и только правду ”.


Кэти издала один резкий всхлип. Как будто звук освободил ее, она отступила из объятий Кристофера.


“Но если это не ложь, которую ты мне говоришь, если не было никакой девушки, тогда кем это делает меня?” - спросила она.”


5


Кто-то в Париже, Кристофер так и не узнал кто, подарил Кэти сборник своих стихов. Прочитав их, она улетела в Рим; он нашел ее ожидающей в своей квартире, когда вернулся, измученный, после долгой операции в Африке. Кэти убедила портьеру впустить ее; по ее словам, ей нужно было только улыбнуться ему и дать пять тысяч лир.


“Сколько это в реальных деньгах?” она спросила Кристофера. Он рассказал ей; ему не понравилась фраза, но это была одна из любимых Кэти. “Это точно выражает то, что я имею в виду”, — сказала она, “доллары - это настоящие деньги. Если бы я была итальянкой, я бы не приняла эту забавно выглядящую ерунду”.


Стихи Кристофера взволновали Кэти. Когда она впервые прочитала их в Париже, через месяц или два после их встречи в Сен-Антоне, они с Кристофером еще не были любовниками. Несколько недель назад он позвонил ей в Париж и пригласил на ужин. Она сказала ему, что совершенствует свой французский и учится игре на фортепиано. Она жила с горничной и поваром в квартире, принадлежащей ее родителям в Отее. Ее отцу нравилось бывать в Париже во время сезона скачек; он разводил Чистокровных лошадей в Америке, и его друзья тоже были наездниками. “Папе нравится знать, что собирается сказать ему мужчина, прежде чем он начнет говорить”, - сказала Кэти Кристоферу. “Если в первом предложении нет лошади, он знает, что попал не в ту компанию”.


Кэти пригласила Кристофера на обед в квартиру. Он ожидал найти других гостей, но они были одни. Сидя друг напротив друга в центре стола, они ели свежего лосося в середине зимы. Горничная, костлявая женщина в униформе, кудахтала над Кэти, убеждая ее доесть еду на своей тарелке. В столовой было огромное северное окно, и Кэти сидела лицом к этому источнику света. На ее лице не было теней, а ее глаза, которые меняли цвет с серого на голубой в зависимости от ее настроения, когда зрачки расширялись или сужались, были устремлены на лицо Кристофера. На ней было голубое платье и шарф на шее. Позади нее было другое окно, и его белая рама окружала ее, как фигуру на картине, с городом в зимнем тумане, отодвинутом на задний план. Казалось невозможным, что она могла быть живой женщиной: Боттичелли мог вообразить ее цвет, Гейнсборо - ее кости. Кэти, наблюдая за весельем Кристофера, впервые спросила его: “О чем ты думаешь?” Впервые Кристофер отказался отвечать.


Они слегка поцеловались, когда он уходил. Его руки были на ее талии. Она пошевелила своим телом под одеждой и этим небольшим жестом сексуально пробудила его. На улице под ее квартирой он громко рассмеялся над силой желания, которое испытывал к ней; он никогда не испытывал такого жара ни к одной женщине и не знал так уверенно, что это чувство было взаимным.


Пока Кристофер был в поле и фактически действовал, у него не было сексуальных мыслей. Кэти не изменила этого в последующие недели, но когда он нашел ее ожидающей его в Риме, он честно сказал ей, что думал только о ней и ни о чем другом во время долгого перелета на самолете из Леопольдвиля. “Я знаю, я не думаю ни о чем, кроме тебя, и я отправляла тебе сообщения”, - сказала Кэти. “Прочитав твои стихи, я узнал то, что, как мне кажется, я уже знал. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы занялись любовью, а потом я хочу посмотреть, как мы занимаемся любовью, в стихах, которые ты напишешь о нас.” Кристофер объяснил, что он перестал писать стихи. Кэти не обратила на это внимания. В то время она не сомневалась в силе своей красоты. “Мы не должны становиться любовниками в городе, где мы кого-то знаем”, - сказала она. “Мы должны быть одни. Поехали в Канны, прямо сейчас”. Они сели на пятичасовой самолет.


В гостиничном номере, раздетая, Кэти переоделась. Она утратила свою беззаботную манеру говорить, свою улыбку, свою грацию движений. Она перестала флиртовать. Отдать Кристоферу свое тело было самым серьезным поступком, который она когда-либо совершала. Она пыталась так сказать. “Когда я смотрю на тебя, ” сказала она Кристоферу, “ я вижу только тебя, я не вижу себя. Такого со мной раньше никогда не случалось ”. Она спросила Кристофера, сделала ли она его счастливым. Он не ответил.


На следующее утро за завтраком Кристофер наблюдал, как Кэти чистит апельсин. Она повернула фрукт против ножа так, что кожица сошла одной длинной непрерывной спиралью. Он задавался вопросом, как она могла делать все остальное с таким легким мастерством и быть такой неуклюжей любовницей. Она сказала ему, что она девственница. Он думал, что она научится технике. Она обошла стол для завтрака с набитым едой ртом, поцеловала его и повела обратно в кровать. Они провели неделю вместе на Лазурном берегу. В конце он передал ее имя в штаб-квартиру для проверки. Месяц спустя они поженились.


Он сказал Пэтчену, своему шаферу, что на женитьбу потратил меньше времени и раздумий, чем на вербовку агента. “С агентами, ” сказал Пэтчен своим неизменным голосом, “ ты занимался соблазнением”.


6


Под колоннадой собора Святого Петра Кэти вернулась в объятия Кристофера. Они слегка покачивались, как пара, ожидающая на танцполе начала следующей песни.


Когда она заговорила снова, ее голос был тверже. “Я подумала, что могла бы поменять Франко на ту девушку из твоего прошлого”, - сказала она. “Боль за боль была моей идеей. Я хотел произвести обмен, как вы делаете с захваченными шпионами, на мосту между свободным миром и миром зверей ”.


Кэти долгое время ничего не говорила. “Это было одиночество”, - сказала она наконец.


Кристофер ждал. Он достаточно хорошо знал, что она собиралась сказать, и что она имела в виду.


“Ты никогда не берешь меня с собой в себя, а это единственное место, куда я хочу пойти”, - сказала Кэти. “Ты никогда не понимаешь, что я имею в виду, когда мы говорим об этом”.


Кристофер вздохнул; Кэти приложила пальцы к его губам, скрывая свое недовольство, как будто знала, что он не хотел бы, чтобы она это видела.


“Я одинока, даже когда мы занимаемся любовью, Пол”, - сказала Кэти. “Я знаю, ты не представляешь, на что может быть похоже желание того, кого любишь. Я знаю, потому что я люблю тебя. Ты не можешь любить, не так ли?”


“Да, ” сказал Кристофер, “ я могу”.


“Тогда ты не можешь показать это, ты не можешь отпустить. Я чувствую это в тебе. Это все из-за твоей проклятой работы. Пол, что происходит, когда ты уходишь?”


“В основном ничего не происходит, Кэти. Это вопрос контроля. Я пытаюсь контролировать обстоятельства. Это то, чему меня учили делать ”.


Кэти снова отошла от него. “Когда прекратится контроль?” - спросила она.


Кристофер не сделал ни малейшей попытки прикоснуться к ней. “Я собираюсь тебе кое-что сказать”, - сказал он. “Я не знаю, сможешь ли ты понять. Я сомневаюсь, что кто-то может, кто не прожил эту жизнь. Кэти, я использую людей. Я заставляю их доверять мне, иногда они даже любят меня, а я их предаю. Я делаю из них предателей. Я даю им деньги и советы, и они расписываются за это своим отпечатком большого пальца, своим настоящим отпечатком большого пальца. Таким образом, если они перейдут черту, у нас будет неопровержимое доказательство того, что они брали деньги, чтобы совершить измену. Мы можем отправить улики по почте в их тайную полицию. Они знают, что соглашаются на шантаж заранее. Иногда они терпят крах, иногда они идут навстречу своей смерти. Я заставляю эти вещи происходить. Я бы не смог этого сделать, если бы что-то почувствовал во время этого. Чтобы оставаться в здравом уме, если это то, кем я являюсь, я научился направлять свои эмоции куда-то еще, когда совершаю акт с другим человеком ”.


Кэти смотрела на него, кивая, пока он говорил. “Что вы думаете об этих людях, этих агентах, которыми вы манипулируете?” она спросила.


Кристофер сказал: “По-своему, я люблю их. Я люблю секреты, мы все любим. Вот почему мы делаем эту работу. Пока мы работаем, мы вместе находимся в той области опыта, где бывали очень немногие люди ”.


“Любишь их? Ты только что сказал, что ничего не чувствуешь, пока ты с ними.”


“Нет. Я сказал, что откладываю свои эмоции в сторону. Потому что то, что я чувствую, настолько сильно, что я не смог бы справиться с работой, если бы позволил себе расслабиться ”.


“И ты хочешь сказать мне, что эта — как вы это называете? — эта техника проникает в нашу жизнь и в нашу постель?”


“Да”.


“Я понимаю”, - сказала Кэти. “Тогда нет никакой разницы. Абсолютно никакой разницы”.


“В чем?”


“В любви к тебе, Пол, и в том, что я лежу и позволяю Франко Морони мастурбировать на меня”.


ШЕСТЬ


1


“В тебе слишком много сибаритства”, - сказал Пэтчен, когда перед Кристофером поставили тарелку с фрикадельками. Пэтчен заказал сырые весенние овощи в качестве первого блюда. Сытная еда раздражала его так же, как сигареты раздражают некурящего. Пэтчен сам провел это сравнение. Много лет назад, когда они с Кристофером были студентами, Пэтчен вернулся в их комнату после того, как угостил девушку из Рэдклиффа дорогим ужином в Бостоне. “От нее пахло едой на протяжении всего театра и всю дорогу домой”, - сказал Пэтчен. “Как полная пепельница утром после вечеринки.” В конце концов он женился на другой девушке из Рэдклифф, такой же худой, как он, и почти такой же неподвижной. Кристофер обедал с Пэтченами в Вашингтоне дюжину раз, и ему никогда не давали ничего, кроме ростбифа с прожаркой, зеленого салата и сыра Стилтон, который Пэтчен купил в Англии, чтобы оттенить клареты, которые он привозил ему из Франции.


“Что вы думаете о книге Каменского?” - Спросил Пэтчен.


Он передал грубый английский перевод Кристоферу накануне вечером, в полночь. Ему не приходило в голову, что Кристофер, возможно, не прочитал все семьсот машинописных страниц за прошедшие двенадцать часов.


“Это педантичный перевод, но вы можете понять, каким должен быть роман. Я хочу почитать по-русски”.


“Да, ” сказал Пэтчен, “ но может ли оно играть на гитаре?”


Это была шутка между ними с первых дней их тайной жизни; их обучал человек, который когда-то руководил или придумал для их обучения агента внутри нацистской Германии, который получил доступ в высшие круги режима, потому что умел играть на гитаре и всегда был желанным гостем на вечеринках. “Всегда спрашивайте себя, - говорил им их тренер, - может ли ваш подопечный играть на гитаре”.


Кристофер сказал: “Конечно, он может играть на гитаре. Так сказал Отто, когда прочитал это по-русски ”.


“Но?”


“Но как это сделать. Стоит ли это делать, Дэвид. Какие новости от автора?”


“Каменский такой же, каким был, валяется в постели со своей молодой богемной девушкой на своей даче”.


“Его никто не беспокоил?”


“Ни шепота, ни поднятой в гневе руки”.


“Ты говоришь так, как будто ты абсолютно уверен”.


“Да”, - сказал Пэтчен. “У нас есть определенные ... технические ресурсы внутри дачи”. Он закатил глаза. Пэтчен относился к шпионским приспособлениям с насмешливым презрением, как старомодный альпинист мог бы презирать крюки, вбитые в девственную породу. Он прошептал следующее слово: “Микрофоны.”


Кристоферу нечего было сказать. Риск для Каменского и для их операции был ужасающим.


“Московская станция очень гордится этими проводами”, - сказал Пэтчен. “У них есть часы, когда Каменский читает стихи своей любовнице, звуки моющейся посуды, бульканье чайников. Настоящие вещи”.


“Почему?”


“Что почему? Прослушка на даче? Потому что это было там. Они не знали, что Каменский был целью CA ”.


“Теперь они знают?”


“Боюсь, что да”, - сказал Пэтчен. “Тайные операции внутри Советского Союза! От этого у них кровь стынет в жилах”.


Пэтчен объяснил. Сообщение о смерти Бюлова было распространено в Штаб-квартире среди главы отдела Советской России, человека по имени Дик Сазерленд. “Дик приходил повидаться со мной”, - сказал Пэтчен. “Ему нравится быть шефом SR, у него обостренное чувство собственности. Ему не понравилось, что Калмык, капитан Красной Армии, был частью этой картины. Ты добавляешь еще одну какашку в мой суп’, - сказал мне Дик.”


“Это было его выражение?”


“Да. Он называет агентов CA Дерьмом. Он называет наше подразделение магазином дерьма. Я хочу, чтобы ты знал, на чем мы остановились ”.


“Я знаю, где мы находимся”.


“Ты делаешь? Ну, Дик - один из тех чистильщиков мусорных корзин, которые скорее проиграют холодную войну, чем примут помощь от тайных операций для ее победы. Когда-нибудь это внутреннее напряжение в наряде вызовет взрыв, и мы будем забрызганы Дерьмом и Сазерлендами вместе по всему пейзажу. Но не сегодня. Я хочу продолжить с этим, потому что это то, что ты должен знать ”.


Прежде чем Пэтчен заговорил снова, он разрезал всю баранину на своей тарелке на кусочки и съел ее. Когда бдительный официант направился к столику, чтобы налить ему еще, Пэтчен поднял ладонь, чтобы удержать его на расстоянии.


“Сазерленд сказал мне, что любовница Каменского работает на КГБ”, - сказал Пэтчен.


“Какой сюрприз”.


“Ах, но здесь есть сюрприз. Она также состоит на службе у Сазерленда. Она была тусовщицей КГБ. В прошлом году ее работодатели послали ее в Стокгольм, чтобы она совершала отвратительные действия с американским полковником перед их камерами, а Сазерленд ее подставил. Он раздобыл фотографии, на которых она наслаждается шведской девушкой, когда ей следовало бы жевать полковника, удвоил ее и отправил обратно в Москву. Когда КГБ поручил ей подружиться со стариком Каменским, Сазерленд думала, что он первым ознакомится с любыми рукописями и получит все почести.”


“И теперь он знает, что мы проникли туда раньше него?”


“Да. Похоже, есть некоторые вещи, о которых Каменский не рассказывает юной Маше, или как там ее зовут. Без сомнения, он научился осторожности на собственном горьком опыте”.


“Или еще есть вещи, о которых Маша не рассказывает Сазерленду, но рассказывает КГБ”.


“Дик говорит "нет". Очевидно, он каким-то образом контролирует ее донесения русским ”.


“Значит, КГБ не знает, что книга у нас?”


“Если Бюлова убил КГБ, тогда они знают. Мы просто не знаем, что знают они ”.


Кристофер попросил еще вина. Пэтчен положил палец на край своего бокала, чтобы помешать сомелье налить в него кларет.


“Мы редко знаем что-либо”, - сказал Кристофер. “Что мы предполагаем?”


“Дик Сазерленд рассказывает о чем-то, что называется играми. Это то, что раньше называлось сценарием. Судя по тому, как Дик играет, оппозиция знает все, оппозиция несет ответственность за событие в Берлине ”.


“Следовательно?”


“Поэтому публикация "Маленькой смерти" скорее защитит Каменского, чем подвергнет его опасности, потому что, если они убьют его в наказание за то, что он был гением, написавшим правду, им придется убить его на глазах у мировой общественности”.


“Это предполагает многое”.


“Да, но разве мы не всегда?”


То, что сказал Пэтчен, было правдой. По большей части, таким мужчинам, как он, не на что было опереться, кроме предположений. Они угадали правду, хватаясь за факты, как стая охотящихся животных вырывает куски мяса у крупного зверя, которого они окружили в темноте. Они предполагали, что каждый был врагом и лжецом. Они ничему не верили, особенно конкретному факту. Бетон, любил повторять Пэтчен, можно было заливать в любую форму. Он и его коллеги никогда ничего не знали наверняка. У них была опасная слабость, и Кристофер заговорил об этом сейчас.


“У меня такое чувство, что я был здесь раньше”, - сказал он. “Штаб хочет этой операции. Поэтому они делают единственное предположение, которое делает операцию неизбежной ”.


“Тебе действительно не обязательно продолжать, Пол. Я знаю, как тебя бесят наши слабости”.


“Men die. Вы, игроки, всегда оказываетесь далеко, когда это происходит ”.


Пэтчен указал на нетронутую еду Кристофера. Кристофер не взял свое столовое серебро. Они были почти одни в ресторане, и в комнату донесся шум уличного движения.


“Не собираешься ли ты сказать мне, что мы делаем именно то предположение, которое Отто хочет, чтобы мы сделали?” - Спросил Пэтчен.


“Отто обычно нажимает на правильные кнопки”.


“Иногда он прав, Пол. Он опытный игрок”.


“Если он ошибется на этот раз, мы убьем Кирилла Каменски”, - сказал Кристофер. “Мне насрать, во что хочет верить Дик Сазерленд”.


Пэтчен потянулась и положила руку ему на поясницу. Он выпрямился на своем стуле, бесстрастно наблюдая, как Кристофер доедает остывшую еду на его тарелке.


Наконец Пэтчен сказал: “Важным фактом является то, что операция по контрабанде была безупречной, пока она не попала в Берлин и Хорста Бюлова”.


“Да. Вам не кажется любопытным, что советская служба позволила бы рукописи зайти так далеко, если бы знала, что это такое? Разве Дик не находит это странным?”


“Это работа Дика - обвинять во всем русских”, - сказал Пэтчен. Он отломил немного хлеба, положил его в рот и жевал, пока говорил; грубость этого действия наводила на мысль о Сазерленде, как и предполагалось. “В конце концов, КГБ делает Дика возможным”, - сказал Пэтчен.


Молодой чернокожий, одетый как мавританский слуга, принес кофе. Пэтчен выпил свой залпом. Он постучал по своим часам; они должны были быть у Ротшильдов через двадцать минут, и Кристофер знал, что он хотел обсудить способы побудить Ротшильда рассказать о своих чувствах по поводу операции Каменского. У нас было достаточно времени, чтобы сделать это во время прогулки до острова Сен-Луи. Пэтчен потребовал счет.


“Конечно, есть и другая возможность”, - сказал Кристофер. “ Этот Хорст был подставлен кем-то с нашей стороны ”.


“Да”, - сказал Пэтчен, отсчитывая яркие французские банкноты на скатерть. “Я думал об этом”.


2


В квартире Ротшильдов была установлена система звонков, чтобы Отто мог вызвать Марию или горничную, когда ему что-то было нужно. Теперь, когда он нажал ногой на скрытую кнопку, он извиняющимся тоном объяснил Пэтчену, что ему не нравится идея наличия в его доме каких-либо неохраняемых проводов, но звонки были необходимостью, потому что он больше не мог говорить достаточно громко, чтобы его слышали из комнаты в комнату. Вошла Мария, и он сказал: “Дай Дэвиду и Полу выпить”. В плавном английском Отто, как и во французском, были небольшие ошибки. Он говорил на обоих языках со слабым немецким акцентом, потому что немецкий был первым иностранным языком, который он выучил.


Ротшильд был настороже, почти нервничал. Кристофер подумал, что он, должно быть, что-то учуял в том, как Пэтчен обращался с ним. Пэтчен был более отчужденным, чем обычно, его меньше интересовала светская беседа Ротшильда. Ротшильд опасалась небольших изменений в мужчинах. Он наблюдал за Пэтченом и Кристофером, склонив голову набок, как будто мог слышать, очень слабо, затихающие звуки слов, которые они говорили друг другу о нем, когда они приближались к квартире. Пэтчен смотрел на картину. Ротчайлд резко произнес его имя; Пэтчен обернулся.


“Время идет, Дэвид”, - сказал Ротчайлд. “Почему мы не движемся быстрее?”


“Всегда есть задержки, Отто. Бюрократия беспокоится о том, чтобы идти на риск ”.


“Будет риск, - сказал Ротчайлд, - как бы мы это ни делали. Если вы не рискуете, у вас ничего не получится ”.


Пэтчен перевел взгляд с Ротчайлда на Кристофера. “Закон Отто”, - сказал он.


“Я пытаюсь научить вас”, - сказал Ротчайлд. Он закрыл глаза. Пэтчен продолжал говорить с ним; он обнаружил, что Ротшильд слышал, что ему говорили, даже когда он, казалось, был без сознания.


“Рисковать придется Кристоферу”, - сказал Пэтчен. “Ты и я останемся внутри, пока он делает всю работу. Это его кожа, и я хочу, чтобы он контролировал температуру во время операции ”.


Ротшильд пробудился. Слабым движением головы он пригласил Кристофера поговорить с ним.


“Отто, ” сказал Кристофер, - я должен сказать тебе, что у меня есть опасения по поводу этого проекта”.


“Мы все были бы удивлены, если бы ты этого не сделал, Пол”, - сказал Ротчайлд. “Что тебя беспокоит?”


‘Безопасность. У нас убили человека. Обычно мы воспринимаем это как признак того, что что-то не так ”.


Ротчайлд впился взглядом в Кристофера. Было очевидно, что бы там ни думала Мария, что хирурги не смогли выбить из него весь гнев.


“Пол, ” сказал он, - я устал слышать о том, что Хорста Бюлова переехали в Берлине. Идиот из службы безопасности был здесь полдюжины раз, спрашивал об этом, спрашивал то, грыз кости этого мертвого немца. Инцидент не имеет отношения к делу. Хорст Бюлов был неуместен. Он всегда был таким”.


“Ты знал его?”


Пэтчен, который вернулся к бару, с пустым стаканом в руке ждал ответа Ротшильда.


Ротшильд поднял дрожащую руку, тень своего прежнего яростного жеста нетерпения. “Конечно, я знал его”, - сказал он. “Я завербовал его. Он был пленником во французской зоне и думал, что его расстреляют, если узнают о его связях с абвером. Все это есть в файле. Я продолжаю говорить этому человеку из службы безопасности об этом простом факте — все есть в файле ”.


Он начал кашлять. Мария прошла через комнату и поднесла стакан воды к его губам.


“Это очень расстраивает Отто”, - сказала она. “Тебе обязательно говорить об этой конкретной теме?”


“Да”, - сказал Пэтчен.


“Смерть Бюлова не кажется мне несущественной”, - сказал Кристофер. “Если бы это была оппозиция. . . .”


“Кто еще это мог быть?” - Спросил Ротчайлд. “Неосторожный водитель?”


“Если это была оппозиция, ” продолжил Кристофер, - тогда мы должны предположить, что они знали, что у Бюлова с собой, и что они предпримут ответные меры”.


“Репрессии? Против кого — Каменского?”


“Да, и его друзья, которые рискнули достать рукопись для него”.


“Ты продолжаешь забывать. Именно Каменский инициировал эту ситуацию. Он прислал мне книгу. Я не просила его об этом ”.


“Так ты говорил раньше. Но, Отто, он дал тебе указание не публиковаться, пока он был еще жив.”


“Мы не можем позволить подобной сентиментальности управлять нами”.


Ротшильд снова откинулся на спинку стула. Его рот был открыт, и он провел бледным языком по губам. Мария дала ему еще глоток воды. Кристофер откинулся на спинку своего стула и скрестил ноги. Он посмотрел на Пэтчена, но, как обычно, ничего не смог прочесть на помертвевшем лице своего друга.


“Что ты подразумеваешь, Отто, под сентиментальностью?” - Спросил Пэтчен.


“Я уже говорила Полу раньше. Каменский хочет принять мученическую смерть за это великое произведение искусства, которое он прислал мне. Вот почему он отправил это ”.


“Это не то, что он сказал в своем письме”.


“Ни один русский, и в частности не Каменский, никогда не говорит то, что он имеет в виду. Раньше я был русским, Дэвид, Пол — поверьте мне ”.


“Каменский доверял тебе, ” сказал Пэтчен со своей кривой улыбкой, “ и посмотри, что это ему дает”.


3


Пэтчен предпочел промолчать, пока они ехали в метро две остановки до площади Одеон, а затем пешком дошли до Люксембургского сада. Они с Кристофером прогуливались бок о бок по садам, переполненным из-за хорошей погоды матерями с детьми и студентами из университета. Кристофер снял пальто и перекинул его через плечо; Пэтчен в своем черном костюме шел, заложив руки за поясницу.


“Почему французы поставили так много статуй в этом парке?” - Спросил Пэтчен. “Это удваивает толпу, когда вокруг стоят все эти каменные поэты и политики”.


Они проходили мимо театра марионеток. У Пэтчена была слабость к искусству, и он остановился, чтобы прочитать плакаты. Кристофер наблюдал за широкой аллеей позади них: детские коляски, молодые матери, пара, лежащая вместе на лужайке; девушка была такой же блондинкой, как Кэти, и она так же пристально смотрела в лицо своему возлюбленному. Он увидел, пробирающегося сквозь толпу, человека, с которым они с Пэтченом пришли встретиться.


Мария Ротшильд присоединилась к ним, как и просил Пэтчен, у фонтана Медичи. По ее словам, Отто вернулся в свою постель, измученный.


“Он думал, что Пол насмехается над ним”, - сказала Мария. “Ему не нравится, как ты прикидываешься дурачком, Пол. В конце концов, он знает, что ты не глуп.” Она улыбнулась. “Отто даже не верит в твое кровоточащее сердце”.


“Истекающее кровью сердце?” Кристофер сказал. “Я говорила ему правду. Я не понимаю, каким образом он объясняет то, что он хочет, чтобы мы сделали с Каменским ”.


“Сделать с Каменским? Он любит Каменского. Он хочет подарить его миру ”.


“Ох. Я думал, он хотел принести его в жертву. Я не понимаю, почему. Делать это по разумным оперативным соображениям было бы достаточно плохо, но это, по крайней мере, было бы профессионально. Но Каменский не подчиняется дисциплине, он не пошел на риск, ему не платят. Он не знает, с кем имеет дело ”.


“Он имеет дело с Отто, своим другом”.


“Он имеет дело с агентом американской разведки. Наш Отто - это не Отто Каменского. Каменский не агент, Мария. Он посторонний”.


Мария издала легкомысленный смешок, знак того, что она была раздражена. Пэтчен встал между ними, улыбаясь, и приложил палец к губам. Он повел их к задней части фонтана, где толпа была пореже, и указал на резное изображение Леды и Лебедя. “Я всегда думал, что эта Леда скорее благоволила тебе, Мария”, - сказал он. Она холодно посмотрела на него. “Я не буду проводить аналогию”. Сказал Пэтчен.


“Хорошо”, - сказала Мария. “Давай скажем то, что мы должны сказать. Отто долго не спит. Он волнуется, если меня не оказывается рядом, когда он просыпается. Особенно когда ты в городе, Дэвид ”.


“Я бы не хотел создавать напряжение в вашем браке. Я хочу спросить вас, как, по-вашему, поживает Отто в напряжении работы ”.


“Я бы сказал, что он преуспевает в этом”.


“Я так и думал. Некоторые ублюдки проявились сегодня. Это было как в старые добрые времена, видеть, как Отто ведет себя подобным образом ”.


“Для него нехорошо выходить из себя. Я надеюсь, что с этого момента у вас будут более спокойные встречи с ним ”.


“Да”, - сказал Пэтчен. “Я надеюсь на то же самое. Это деликатно, ты знаешь, потому что Отто не может по-настоящему руководить этой операцией. Пол должен это сделать, и мы все должны спасти чувства Отто ”.


“Это мое задание?”


“Это уже твое призвание, Мария”.


Мария набрала воздуха в легкие и раздраженно выдохнула; это была одна из утраченных манер Отто, и Кристоферу стало интересно, знала ли она об этом.


“Отто был очень болен”, - сказала Мария. “Операция многое изменила”. Пэтчен вернул свое внимание к фонтану. Шум воды почти заглушил их низкие голоса, и Кристофер придвинулся на шаг ближе к своим спутникам.


“Я был удивлен, узнав, что Отто так хорошо знал Хорста Бюлова”. Кристофер сказал. “Он никогда не упоминал об этом при мне раньше”.


“Вы когда-нибудь упоминали при нем имя Бюлова?” Спросила Мария.


“Нет”.


“Тогда бы вопрос не возник, не так ли? Я научилась не удивляться, когда выясняется, что Отто кого-то знал. Он знает всех ”.


“Ты знал, что он был знаком с Хорстом?”


“Нет. Даже когда я был оперативным сотрудником Отто, мы тратили очень мало времени на обмен именами. Он говорит только о людях, которые в данный момент в игре. Он активист, а не рассказчик ”.


“Интересно, почему он продолжал говорить мне, насколько неуместны Хорст и его смерть”, - сказал Кристофер.


Мария сделала резкое движение рукой, резко шлепнув по воздуху; это был еще один жест Отто, и Кристофер увидел, что Пэтчен тоже это заметил. Мария повернулась спиной; Кристофер похлопал ее по плечу, и она развернулась на каблуках лицом к нему.


“Потому что убийство Бюлова вообще не имеет отношения к делу”, - сказал он. “Из всех людей Отто должен это понимать”.


Тон голоса Кристофера заставил Марию замолчать. Она была слишком хорошо обучена, чтобы проявлять враждебность. Она пыталась ничего не показывать. Пэтчен пристально наблюдал за ней.


“В штаб-квартире есть только один способ прочитать ” Быть убитым" Бюлова, когда он передавал мне рукопись Каменски", - сказал Кристофер. “Что оппозиция убила Хорста. Что оппозиция знает, что книга у нас ”.


“Хорошо, Пол”, - сказала Мария. “Я понимаю твою точку зрения”.


Кристофер улыбнулся ей; она слегка отодвинулась, как женщина, препятствующая поцелую.


“Если оппозиция узнает, ” сказал он, “ тогда все основания для защиты Каменского отпадают. Мы должны предположить, что они убьют его, что бы мы ни делали. Почему Отто не видел этого, когда это так очевидно для всех остальных из нас?”


Мария бросила на Кристофера вызывающий взгляд, но когда он взял ее за руку и повел к пустой скамейке, она пошла с ним, не сопротивляясь.


“Дэвид хочет поговорить с тобой”, - сказал Кристофер.


4


Пэтчен и Мария сидели на скамейке, а Кристофер на траве рядом с ними, лицом в другую сторону, чтобы он мог наблюдать за слушателями позади них. Пэтчен повернул свое спокойное лицо к жене Отто Ротшильда.


“Что я хочу, чтобы вы поняли, - сказал он, - так это то, что я желаю Отто этого последнего успеха. Мы все любим. Но это будет деликатная, сложная операция. У Отто нет тех способностей, которые у него были раньше ”.


“Он любит, ты знаешь”.


“Нет, Мария, он этого не делает. Он потерял свои телесные функции и некоторые умственные, и это пугает его. Он уже не тот, кем был ”.


“И все же, ” сказала Мария, “ он лучше почти всех.


“Согласен. Отто легко приспосабливается. Он многое пережил в своей жизни. Как он всегда говорит нам, он и раньше кое-что терял — свои деньги, свою страну, свою политику. Он менялся, когда должен был, всегда ”.


“Дэвид, ты противоречишь сам себе”.


“Я описываю Отто, поэтому неизбежно возникают противоречия”, - сказал Пэтчен. “Во что я верю, что заставляет меня беспокоиться, так это в то, что Отто адаптируется. У него развиваются новые способности ”.


Кристофер увидел, как Марии пришло в голову замечание; это отразилось в ее глазах, она приоткрыла губы, чтобы заговорить, но промолчала.


“Отто привел все в движение”, - сказал Пэтчен. “Он организовал операцию. Я никогда не видела, чтобы он чего-то хотел так сильно, как этого. Я собираюсь отдать это ему, потому что цель неотразима. Но я не собираюсь позволять ему контролировать это ”.


“Отто знает это”.


“Да, он любит. И именно поэтому он борется со мной. Я хочу, чтобы ты помогла мне оказать ему любезность и позволить ему поверить, что он всем заправляет ”.


“Ты хочешь, чтобы я сообщил о нем”.


Другой мужчина, который много лет был другом Марии Ротчайлд, мог бы положить руку ей на плечо. Пэтчен даже не повысил голоса. “Да”, - сказал он.


“И это для собственного блага Отто?”


Голос Марии был усталым. Она скрестила лодыжки и положила голову на спинку скамейки. Она не ожидала ответа от Пэтчена. Она смотрела на облака, окрашенные заходящим солнцем в красный цвет. Через некоторое время она снова села прямо. Теперь она говорила так, как говорили Пэтчен и Кристофер, без эмоций.


“Идея Отто, - сказала она, - подождать еще несколько дней, пока ты начнешь действовать. Если ты этого не сделаешь, он собирается отнести русскую рукопись французскому издателю ”.


“Где он собирается достать копию? Я забрала ту, которую одолжила ему, обратно в Вашингтон после того, как он ее прочитал ”.


“Я сфотографировала это для него. Отто думает наперед”.


Пэтчен впервые за все время улыбнулся. Хитрость Ротшильда пробудила его восхищение агентом. Кристофер, наблюдавший за Марией, не увидел ответа.


Пэтчен сказал: “Что еще у Отто на уме?”


“Клод де Черутти”, - сказала Мария.


“Первооткрыватель Каменского. Мы тоже думали о нем. Конечно, Отто его знает ”.


“Конечно. Он приходит каждую среду и приносит шампанское. Черутти был молчаливым партнером в ресторане, куда приходил Пикассо и оплачивал свои счета эскизом. Вот где Отто достал ту, что в гостиной. Они прошли долгий путь.”


“Всю дорогу до Каменского?” Спросил Кристофер.


Мария подняла взгляд. Она сделала задумчивое лицо, удерживая взгляд Кристофера. “Этого я не знаю”, - сказала она.


Только этим утром Кристофер прочитал досье на Черутти; Пэтчен привез его с собой из Вашингтона. Черутти был французом, разочаровавшимся коммунистом, который покинул партию еще до чисток. Именно он первым опубликовал работу Каменского на Западе — том стихов, книгу рассказов, роман. Неизвестно, как работа попала в руки Черутти; Каменский уже был в лагерях, когда книги появились в Париже, после войны.


“То, что планирует сделать Отто, - сказал Пэтчен, - это в значительной степени то, что мы бы сделали в любом случае”.


“Отто не мог этого знать. У Пола есть оговорки, и все знают, что ты слушаешь Пола ”.


“Не всегда”, - сказал Пэтчен. “Примет ли Черутти предложение?”


“Отто уверен, что так и будет. Я тоже. У него не было настоящего издательского успеха с тех пор, как он в последний раз выпускал книгу Каменского. Он бы ухватился за шанс сделать это снова ”.


“На каком основании?”


“Ради денег, ради респектабельности”, - сказала Мария. “Черутти можно завербовать. Отто использовал его в мелочах. Он, конечно, знает, что происходит, но он хочет проснуться утром чистым как стеклышко. Он настаивает на том, что был невольным ”.


Пэтчен кивнул. Он позволил пройти нескольким мгновениям. Мария не проявляла никаких признаков нервозности. Чувство вины отразилось на ее лице только однажды, когда она призналась в фотографировании рукописи Каменски, секретного документа, принадлежащего Агентству.


“Ты можешь свести Черутти и Пола вместе?” - Спросил Пэтчен.


“Да. Он придет повидаться с Отто в четыре часа в следующую среду ”.


“Это тот день, когда Отто планирует ударить его рукописью?”


Мария покачала головой. “Отто дает тебе немного больше времени, чем это”.


“Сколько еще?”


“Я не знаю. Он ждет, чтобы почувствовать, что ты делаешь. Ты знаешь, какой он ”.


Мария зажгла сигарету "Голуаз" и глубоко вдохнула ее вонючий дым. Пэтчен кашлянул, и она погасила его.


“Почему Отто так торопится с этим?” - Спросил ее Пэтчен. “У тебя есть какие-нибудь идеи?”


“Нет. Он был не в духе с тех пор, как Пол принес рукопись. Если бы это был кто угодно, но не Отто, я бы назвал это предчувствием. У него нет причин быть таким нетерпеливым.”


“Его здоровье?”


Мария неожиданно ослепительно улыбнулась. “Отто знает, что он не умрет”, - сказала она. “Врачи дали ему выбор перед операцией — смерть в ближайшем будущем или то, кем он является сейчас в течение двадцати лет. Он сделал свой выбор ”.


“Не такой уж большой выбор для тебя, Мария”, - сказал Пэтчен. Он коснулся ее руки в перчатке. Кристофер увидел, что она была поражена сочувствием Пэтчен; он увидел в глубине дисциплинированного лица Марии что—то еще, чего не видел там раньше - вспышку насмешки. Пэтчен совершил ошибку с ней, попытался подойти слишком близко.


Мария ушла, не попрощавшись, ее каблуки энергично цокали по брусчатке, юбка развевалась. Ближняя стена Люксембургского дворца была в тени, когда Мария приблизилась к ней, и заходящее солнце оставляло за ней полоску света по краям.


“Хороший офицер”, - сказал Пэтчен. “Она всегда была такой”.


“Как ты думаешь, мы сможем сдержать Отто?”


“Может быть, если Мария - ключ”.


“Что, если он удвоит ее?”


“Маловероятно”, - сказал Пэтчен. “У Отто, возможно, нет угрызений совести. Но Мария не питает иллюзий”.


СЕМЬ


1


Кристофер пересек реку на метро. В PTT на Елисейских полях он позвонил Кэти в Рим и, читая роман Сомерсета Моэма, который носил в кармане, стал ждать, когда его прочтут. Через час телефонистка отправила его в одну из кабинок. Он закрыл за собой дверь, и его окутал запах застарелого пота и несвежих шапочек. Телефон звонил дюжину раз по потрескивающей линии; наконец оператор в Риме сказал ему, что ответа нет.


Он шел по Полям сквозь вечернюю толпу. Мужчина в открытой машине, Lancia, как у Кристофера, поцеловал девушку на сиденье рядом с ним, пока ждал, когда переключится сигнал светофора. Кристофер купил Le Monde в киоске и оглядел широкую улицу; заметить слежку в такой толпе было невозможно, но он переводил взгляд с лица на лицо в приближающейся толпе, чтобы запомнить любого, кого он мог бы увидеть на более пустой улице. Он сел за столик на тротуаре у "Фуке" и выпил стакан пива. Затем он пошел дальше, свернул на улицу Марбеф и долго кружил по тихим улочкам до авеню Георга V. За ним никого не было. Он не ожидал, что они будут.


На каменной стене Американского собора Кристофер искал желтую отметку мелом, о которой ему сказали, что он увидит. Пэтчен извинился за это. “Эти ребята из службы безопасности - большие приверженцы элементарного ремесла”, - сказал он Кристоферу. “Вам просто придется набраться терпения, им нравится играть в шпионов, когда они отправляются за границу”. Кристофер зашел в церковь. Уилсон сидел в углу последней скамьи, зажав переносицу большим и указательным пальцами. Кристофер сел рядом с ним. Глаза Уилсона, белки которых блестели в тусклом свете, повернулись к нему.


“Я приношу извинения за это место встречи”, - сказал Уилсон. “В этот час конспиративной квартиры не было, а твой высокий друг с боевыми ранениями и слышать не хотел о твоем приходе в посольство”.


Уилсон, после паузы, начал говорить снова, затем замолчал, когда мужчина в мантии прошел по проходу и кивнул им с сердечной американской улыбкой. Он опустился на одно колено перед алтарем и шепотом помолился. Акустика была превосходной. Уилсон тоже перешел на шепот, и его шипящие звуки смешались со звуками священника в своде нефа.


“Я хотел бы дать вам небольшой отчет”, - сказал Уилсон, выступая за молитвенно сложенными руками. “Я озадачен тем, как идут дела”.


Священник закончил свои молитвы. Уилсон продолжал шептать.


“У меня нет ничего определенного”, - сказал он Кристоферу. “Вы и ваш высокий друг провели это дело так близко к разгадке, что никто на нашей стороне не мог знать, где будет Бюлов, когда его прикончат. Даже ты не знал почти до того момента, как его сбили, не так ли?”


“Да. Мы это уже проходили ”.


“Я не хочу повторять это снова. Я просто хочу знать, согласны ли вы с чем-то. Если никто, кроме Бюлова, не знал, где Бюлов собирался быть в 06: 12 в то утро, о котором идет речь, то никто, кроме самого Бюлова, возможно, не сказал убийцам, где он собирался быть.”


“Если только не было слежки, и я это пропустил”.


“В такой ранний час? Возможно ли это?”


“Нет”.


“Вы абсолютно уверены, что никто, кроме Пэтчен, не знал, что вы встречались с агентом”.


“Да, и Пэтчен не знал ни места, ни времени”.


Кристофер произнес имя Пэтчена вслух. Уилсон вздрогнул. Он использовал настоящие имена, но произносил их одними губами по слогам, а не шепотом. Уилсон, подумал Кристофер, должно быть, верит, что в церкви он в безопасности от чтецов по губам, если не от микрофонов.


“Это все, что я хотел подтвердить”, - сказал Уилсон. “Спасибо. Я пойду первым. Я собираюсь повернуть в сторону ”Чемпс", когда буду выходить, так что, может быть, тебе лучше пойти в другую сторону ".


Уилсон начал подниматься. Кристофер схватил его за предплечье, и он снова сел.


“Что ты задумал?” Спросил Кристофер, снова нормальным голосом. Он знал, что его тон будет слышен хуже, чем шепот в каменном здании. Уилсон колебался, поджав губы. Кристофер настаивал.


“Ты думаешь, что Хорста перевербовали?” он спросил.


“Хорст”, - ответил Уилсон, “или кто-то еще. Скорее всего, Хорст.”


“Удвоенный кем? Он был взволнован шесть месяцев назад, и ничего не обнаружилось.”


“Шесть месяцев могут быть долгим сроком в такой жизни, как у Хорста”.


“У тебя есть что-то новое о нем”.


Уилсон вздохнул. “Ты всегда платил ему наличными. Западногерманские марки в стерильном конверте, стерильная квитанция. Верно?”


Кристофер кивнул.


“У Хорста были лишние деньги”, - сказал Уилсон. Он перевел дыхание, прежде чем заговорить снова, ровным тоном. “У нас есть своего рода договоренность с небольшим немецким подразделением в Западном Берлине, и это подразделение проявило интерес к Хорсту”, - сказал он. “Они хотели сами управлять им, и у берлинской базы было время отмахнуться от них. Конечно, они знали, почему мы нервничаем, поэтому время от времени поглядывали на Бюлова, чтобы посмотреть, кто из американцев с ним обращается — профессиональное любопытство. Они никогда не сводили его с тобой, ваши встречи были слишком безопасными. Но за несколько недель до его смерти его видели в Тиргартене с женщиной. Они разговаривали, Хорст и женщина, в течение пятнадцати минут, Хорст все время кивал. Между ними прошел конверт. Было утро, восемь часов. Хорст отправился в ближайшее отделение "Берлинер банка" и перевел деньги на счет на имя Генриха Байхерманна. Тысяча западногерманских марок. В досье говорится, что Генрих Байхерманн был псевдонимом, которое Хорст использовал во время войны, когда он был шпионом-любителем в абвере. Банк говорит, что кто-то из Цюриха открыл счет для Хорста по почте.”


“Есть ли фотографии этой женщины?”


“Наши немцы говорят, что нет”.


“Описание?”


“Моложавый, симпатичный. Была зима. Она была вся закутана”.


“На каком языке она говорила с Хорстом?”


“Русский”.


Уилсон прочистил горло.


“Куда они пошли после встречи?”


“Хорст вышел из банка, сел на скоростную железную дорогу и вернулся к работе в Восточном Берлине”, - сказал он. “Леди прогулялась по К-дамм, затем повернула направо к американскому консульству”. Уилсон улыбнулся.


“Она вернулась оттуда?” Спросил Кристофер.


“Они не знают. Парень, следовавший за ней, остыл и решил, что она, должно быть, Подруга, которая останется внутри до наступления ночи, поэтому он пошел куда-нибудь выпить чашечку кофе.”


“Не показалось ли ему любопытным, что кто-то, говорящий по-русски с жителем Восточного Берлина, пойдет прямо в американское консульство?”


“Ему платили не за то, чтобы он думал. Не обязательно быть американцем, чтобы пройти мимо охраны морской пехоты у дверей ”.


Священник оторвался от молитв и обратился к ним, его сердечный голос заполнил неф. “Джентльмены, ” сказал он, “ если вы закончили свои молитвы, моя жена будет интересоваться, где я”. Он улыбнулся через ряды скамей и отвесил им легкий ироничный поклон.


Уилсон ушел, когда священник шел по проходу, все еще вежливо улыбаясь, но слишком далеко, чтобы ясно видеть лицо Уилсона. Кристофер улыбнулся в ответ и вышел за дверь менее быстро, чем Уилсон. Кристофер услышал, как повернулся замок, и увидел, что Уилсон, выходя, потратил время, чтобы стереть свою отметину мелом. Кристофер наблюдал за дородной фигурой сотрудника службы безопасности, когда тот неторопливо шел по проспекту. Кристофер повернулся в противоположном направлении, к Сене.


На таком расстоянии от Елисейских полей было мало пешеходов, и Кристофер услышал торопливые шаги позади себя, когда они были еще на некотором расстоянии. Он прижался вплотную к стене и повернул за крутой угол, почти изменив направление движения, на авеню Марсо. Завернув за угол, он шагнул в глубокий дверной проем и стал ждать. Шаги, теперь уже бегущие, завернули за угол позади него.


Уилсон достиг дверного проема, прошел мимо. Кристофер услышал, как он остановился. Он вернулся и вгляделся в тени. Он слегка запыхался, а его галстук в цветочек выбился из-под пиджака. Он протянул Кристоферу конверт. “Чуть не забыл”, - сказал он. Он коснулся своего лба и вернулся тем же путем, которым пришел, все еще тяжело дыша.


Внутри конверта была напечатанная на машинке записка без подписи. “Звонила ваша жена”, - гласила надпись. “Она в Париже и встретится с тобой в баре отеля Ritz сегодня вечером в 5:00”.


Часы Кристофера показывали 5:10. Он сел в такси, когда оно выпускало пассажира. Он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Кэти, когда он оставил ее в Риме, спала и хмурилась, когда ей снился сон. Она всегда настаивала, что у нее не было жизни мечты.


2


Еще до того, как он стал шпионом, Кристоферу не нравилось, когда его узнавали метрдотели и бармены. В юности он ни разу не обменялся ни словом с нью-йоркскими ирландцами, обслуживавшими бар в P. J. Clarke's, или французами за цинковой стойкой в Dôme, хотя другие, казалось, придавали большое значение тому, чтобы их знали по имени к этим презрительным людям. Теперь, в порядке профессиональной осторожности, он забронировал столик на вымышленное имя и убедился, что не ест в одном ресторане и не пьет в одном баре чаще, чем два или три раза в год. Он нарушил эти правила в Риме, потому что жил в этом городе и никогда там не работал; для его прикрытия было важно вести себя как нормальный человек, насколько это возможно, когда он был дома.


Кэти усложняла осторожность, когда путешествовала с ним. У нее были любимые бары, любимые напитки, любимые рестораны и блюда. Она отказалась от них отказаться. Когда Кристофер вошел в бар "Ритц", он не увидел ее. Подошел официант.


“Мадам вышла на минутку в фойе”, - сказал он.


Он подвел Кристофера к столу; сумочка Кэти висела на ремешке на спинке стула, а бутылка шампанского стояла в ведерке с двумя охлаждающимися во льду бокалами. Кэти, как обычно, пила воду Perrier, и в ее полупустом стакане все еще поднимались пузырьки. Кристофер видел, как мужчины в баре наблюдали, как она вошла в комнату позади него. Мгновение спустя она положила руку ему на затылок и нежно поцеловала в щеку. Официант стоял за спинкой ее стула, улыбаясь. Он наполнил их бокалы. Это было самое дорогое шампанское, продаваемое Ritz; Кэти сказала Кристоферу, как делала каждый раз, когда они встречались там: “Это самое первое вино, которое мой отец позволил мне выпить, когда мне было четырнадцать, здесь, в этом баре. ‘Кэти, моя дорогая, пусть Дом Периньон будет твоим эталоном", - сказал он.” Она прекрасно имитировала, и Кристофер улыбнулся глубокому голосу и сердитому выражению любви, которое на мгновение превратило ее лицо в лицо ее отца.


“Что навело тебя на мысль приехать в Париж?” Спросил Кристофер.


“Думаю о тебе. Я сел на следующий самолет после того, как ты улетел. Мы можем провести выходные вместе ”.


Кэти провела смоченным пальцем по краю своего бокала с шампанским, и это издало музыкальную ноту. Она послушала, выпила немного вина и повторила это снова, немного изменив тон. “Сегодня я играла на пианино”, - сказала она. “Я не играл несколько месяцев, но на самом деле я неплох, Пол. Я больше чувствую музыку. У меня был учитель, который говорил мне, что у меня никогда не будет ничего, кроме техники, пока я не пострадаю. Она страдала, судя по ее виду, но все равно не смогла сыграть ни цента ”.


“Разница между талантом и гениальностью”, - сказал Кристофер.


“Нет, разница между тем, чтобы быть одному и быть с тобой. Когда я проснулся и увидел, что тебя нет, сердце у меня прямо выпало из груди ”.


Она положила обе руки на стол, прося руки Кристофера. Слезы выступили у нее на глазах; они потекли по щекам к уголкам ненакрашенной верхней губы. Кэти слизнула их быстрым, как у кошки, язычком.


На ужин у Кэти была утка в апельсиновом соусе. Они с сомелье подшутили над Кристофером: официант считал, что белое вино следует пить с уткой в апельсиновом соусе, но Кристофер не хотел ничего, кроме красного бордо. Кэти брала полбутылки сансерского и каждый раз, когда сомелье вновь наполнял ее бокал, отмечала, как замечательно оно очищает вкус и усиливает сладкий вкус утки. Она сказала бы ему, что он должен убедить Кристофера. “Месье - человек принципов”, - отвечал сомелье и предоставлял ему самому наливать вино.


Когда они были одни, Кэти было мало что сказать. Они гуляли вдоль реки. Она повела его вверх по ступенькам в кафе неподалеку от Beaux-Arts, и там они выпили кофе, и Кэти заказала Куантро. “Я не могу насытиться вкусом апельсина сегодня вечером”, - сказала она. Они перешли на правый берег и снова спустились к Сене, и шли в темноте, мимо мужчин, спящих под мостами, и влюбленных, обнимающихся на грубых камнях набережной. Электрическое сияние города делало звезды невидимыми, но за темными перистыми облаками на горизонте виднелась луна. Кэти шла, не сводя глаз со своих ног, как будто белые туфли, которые она носила, появлялись в ее поле зрения одна за другой по какой-то независимой от ее тела силе. Они поднялись обратно на улицу у Гран-Пале и направились к мосту Александра III. На полпути через мост Кэти остановилась и посмотрела через перила. Она положила руки Кристофера на свои груди. Повернувшись, она поцеловала его, и вкус и аромат апельсина перешел из ее рта в его собственный. “Я люблю тебя”, - прошептала она. Кристофер крепче обнял ее. “Ты не можешь ответить?” Спросила Кэти.


Родители Кэти пользовались их квартирой. Они приехали на скачки, которые начались в Вербное воскресенье в Отей; у них была лошадь, участвующая в забеге Президента Республики. “Папа хотел бы, чтобы американская лошадь выиграла именно эти скачки, пока де Голль является президентом Франции”, - сказала Кэти в баре Ritz. “Он планирует показать генералу свои шрапнельные шрамы от Шато-Тьерри и спросить его, был ли он когда-либо ранен за Францию”.


Кристофер и Кэти ночевали в отеле Ritz. Они не занимались любовью с той ночи, когда она пришла к Кристоферу от Франко Морони. Вино подействовало на Кэти умиротворяюще; она лежала на широкой гостиничной кровати, ее лицо было в тени, а затем в свете лампы, проникавшем в окно с Вандомской площади, и спокойно наслаждалась. Но потом она пересела на край кровати и вздрогнула, как это сделал Кристофер в поезде, когда вспомнил о смерти Бюлова. Он коснулся кожи ее бедра. “Пол, не разговаривай”, - сказала она. Она лежала в тишине, и когда она заговорила снова, ее голос был под контролем. “Раньше я наблюдала, как ты вспоминаешь разные вещи, и никогда не могла понять, почему ты хотел хранить секреты, которые причиняли тебе столько боли”, - сказала она. Кристофер погладил ее по волосам.


“Господи, ” прошептала она, “ лучше бы я не понимала сейчас”.


3


На следующее утро, когда они завтракали, зазвонил телефон. Кэти сняла трубку, ничего не ответила в трубку и передала ее Кристоферу.


“Извините, что беспокою вас в ”Ритце", - сказал Бад Уилсон, - надеюсь, все в порядке”.


“Это не помеха”.


“Это хорошо. Я слышал, что ты был там со своей женой, и я вспомнил, что у нас с ней были проблемы. Ты так и не перезвонил мне с ответом на этот вопрос. Ты знаешь, о ее кругу друзей в Париже.”


“Да, я помню”, - сказал Кристофер. “У меня не было возможности спросить ее”.


“Ты можешь сделать это сейчас?”


Кристофер прикрыл ладонью трубку. “Кэти”, - сказал он. Она перевернула страницу своей газеты и посмотрела вверх.


“Когда мы встретились в Париже и поехали домой на поезде”, - сказал он. “Ты говорил кому-нибудь, кого видел здесь, что я был в Германии?”


Она нахмурилась. “Зачем мне это?”


“Ты не говорил ни с кем посторонним обо мне, о том, где я был?”


“Нет. Я знаю, что не должен говорить, если только это не кто-то из компании, с кем я разговариваю ”.


“И ты больше никого не видела?”


“Я видел тебя. Я видела, как Дэвид гулял с тобой в Сен-Жермен-Пре. Людям это нравится, мимоходом. Я более наблюдателен, чем ты думаешь. Но я не раскрывал никаких секретов посторонним. Понятно?”


Кристофер говорил в телефон. “Ответ - нет”, - сказал он.


“Хорошо. Это все упрощает ”.


“Расскажи мне”, - попросил Кристофер. “Как случилось, что ты узнал, что нужно позвонить мне сюда?”


Уилсон рассмеялся. “Элементарно, мой дорогой Ватсон”, - сказал он со своей тяжелой шутливостью. “Ритц" - это место в твоем вкусе, верно?”


Пока Кэти принимала ванну, Кристофер зашел в кафе, купил несколько джетонов и воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить в посольство. “Новостей немного”, - сказала ему застенчивая девушка на другом конце провода. “Марта Райли проехала на красный свет, и она хочет знать, можете ли вы оплатить штраф”.


Он положил еще один жетон в телефонную трубку и набрал номер Ротшильдов. Мария ответила после первого гудка. Кристофер не представился; Мария знала его голос. Она контролировала свой собственный голос.


“Я рада, что ты позвонил”, - сказала она. “Я хотел бы знать, сможешь ли ты сыграть четвертую партию в бридж сегодня”.


“Да, мне бы этого хотелось. Во сколько?”


“В обычное время. Я обещаю тебе хороший чай”.


“Прекрасно. Я буду с нетерпением ждать этого ”.


Кристофер повесил трубку и подождал мгновение, прежде чем произнести свою последнюю реплику в телефон. Мужчина, ожидавший возможности воспользоваться инструментом, громко постучал в стеклянную дверь кабинки. Пока Кристофер набирал номер, незнакомец открыл дверь и сказал по-французски с преувеличенной вежливостью: “С вашей стороны очень любезно совершать все эти звонки, пока другие ждут”. Кристофер закрыл дверь; мужчина продолжал жестикулировать за стеклом.


Кэти взяла трубку после того, как телефон прозвонил много раз.


“Кое-что прояснилось”, - сказал Кристофер. “Это не должно занять много времени”.


“Пол, сегодня суббота. Моя мама пригласила нас пообедать с ними. Папа хочет показать нам свою лошадь.”


“Все в порядке. Ты иди вперед, а я буду там как раз к обеду.”


“Пол, пойдем со мной сейчас. Я не хочу появляться один. Я не могу объяснить им. Они не понимают.”


Кристофер ждал. Он слышал дыхание Кэти. Разочарование заставило ее тяжело дышать, как будто она бежала.


“Один час”, - сказал Кристофер.


Кэти прервала связь.


4


Мария Ротшильд ждала у открытой двери, как и во время его предыдущего визита. На ней был халат, а волосы прикрывал шарф. Кристофер никогда прежде не видел ее растрепанной. Она провела его на кухню и включила радио.


“Где Дэвид?” - спросила она.


“Он улетел домой вчера, после того, как мы его увидели”.


Она закурила "Голуаз" и глубоко затянулась, сигарета дрожала в ее губах. Она раздавила его в раковине. Мария, хотя она каждый день выбрасывала целую пачку "Голуаз", никогда не делала больше одной затяжки от сигареты, прежде чем погасить ее. Кристофер никогда не спрашивал почему.


“Пойдем со мной”, - сказала Мария.


Она провела Кристофера в гостиную, где Отто Ротшильд принимал посетителей. Ротшильд, полностью одетый и бодрствующий, сидел в своем кресле; Бад Уилсон сел в другое. Позади Ротшильда, на карточном столе, был установлен детектор лжи, и третий человек стоял у оборудования.


Ротшильд поднял голову, как будто он был намного выше Кристофера и должен был говорить с ним свысока.


“Объясни это”, - сказал он.


“Мистер Ротчайлд, ” сказал Уилсон, “ Пол, находящийся здесь, никоим образом не вовлечен в эту процедуру”.


Ротшильд проигнорировал его. “Мария, ” сказал он, “ Пол объяснил тебе это?”


“Более того, ” сказал Уилсон, “ ваш звонок ему сюда является нарушением безопасности”.


“Отвечай”, - сказал Ротчайлд.


“Нет”, - ответила Мария. “Я не обсуждал это с ним. Дэвид в Вашингтоне.”


“Дэвид разрешил это?” - Спросил Ротчайлд.


“Его разрешение не требуется”, - сказал Уилсон. “Это расследование службы безопасности”.


“Пол, ” сказал Ротчайлд, - ты знал, что это должно было быть сделано?”


“Мне упоминали о такой возможности”, - сказал Кристофер.


“Пожалуйста, какова была ваша реакция?”


“Удивительно, что этого никогда не делали раньше. И я думал, что ты отреагируешь на это примерно так, как ты, кажется, делаешь ”.


Кристофер пересек комнату и посмотрел на аппарат. Он коснулся манжеты для измерения кровяного давления, нагрудного браслета, который измерял дыхание, устройства, которое регистрировало количество пота на ладони испытуемого. “Это стандартная коробка”, - сказал техник. “Ты видел их раньше”. Бумажные ленты были пустыми. Кристофер вернулся и столкнулся лицом к лицу с Ротчайлдом.


“Что ты хочешь, чтобы я сделал, Отто?” он спросил.


“Скажите этим людям, чтобы они забирали свою машину и уходили”.


“Ты можешь сказать им это сам. Они уйдут”.


“Но ты не сделаешь этого?”


“У меня нет полномочий”.


“У вас нет полномочий? Ты первоклассный штатный агент, и ты мой куратор. Как они могут распоряжаться вашим активом без вашего разрешения?”


Голос Ротшильда дрогнул. Кристофер никогда не слышал, чтобы он называл себя ценным сотрудником. Мария подошла к креслу мужа и села на подлокотник.


Уилсон, одна рука которого свисала с подлокотника его собственного кресла, прочистил горло. “Кристофер, кажется, понимает ситуацию”, - сказал он. “Я объясню это вам снова, мистер Ротчайлд. Это обычное волнение. Так получилось, что это происходит в разгар расследования службы безопасности, но это не значит, что мы думаем, что вы нам лгали. Это просто вопрос того, чтобы сделать файл полным ”.


“Досье завершено”, - сказал Ротчайлд. “Ты должен прочитать это. Я работаю в этой организации еще до того, как у нее появилось название. Никто никогда не ставил под сомнение мою честность за все эти годы ”.


“Сейчас никто не ставит под сомнение твою честность”, - сказал Уилсон. “Каждый человек в этой комнате — Кристофер, ваша жена, когда она была офицером, я, вон тот техник Чарли - все мы, начиная с директора, прошли проверку на детекторе лжи. Это требуется от каждого. Мы рассматриваем это как важный инструмент безопасности ”.


Кристофер сказал: “Уилсон, могу я перекинуться с тобой парой слов?” Они вместе пошли на кухню. Уилсон не стал дожидаться, пока Кристофер заговорит.


“Ответ таков: да, это действительно необходимо”, - сказал Уилсон. “Однако он может отказаться”.


“И будут уволены”.


“Это обычная процедура. Насколько я знаю, это особый случай, но если это так, то он будет первым ”.


Ноги Уилсона стояли твердо; он стоял лицом к лицу с Кристофером в узкой кухне, как будто ему было приказано защищать помещение от вражеской пехоты.


“Отто всегда был особенным случаем”, - сказал Кристофер. “Я не знаю, почему он никогда не волновался. Это, должно быть, кажется вам очень странным ”.


“Невероятно. Как вы, ребята, позволили этому случиться? Иисус, Павел— он знает всех.Он мог бы взорвать всю компанию.”


Кристофер видел, что не было никакой надежды объяснить Уилсону этот промах. Ротшильд был слишком ценен, чтобы его терять; никто не хотел брать на себя последствия оскорбления его. Он настаивал на том, чтобы ему полностью доверяли, и, насколько всем было известно, ему всегда можно было абсолютно доверять. Пэтчен дал Ротшильду то, чего не было ни у одного другого сотрудника Агентства, - свою частную жизнь.


“Хорошо, ” сказал Кристофер Уилсону, - уведи своего техника из комнаты, и я посмотрю, что я могу сделать”.


“Смотри”, - сказал Уилсон. “Это будет просто рутинный трепет. Он педик, он удвоился, он крадет деньги. Это займет максимум тридцать минут, если он расслабится.”


Кристофер отправил Марию из комнаты с техником. Ротчайлд тяжело опустился в свое кресло, когда дверь за ней закрылась. Его глаза оставались открытыми и были устремлены в точку в пространстве между ним и стоящей фигурой Кристофера.


“Отто, ” сказал Кристофер, - мне жаль, что это так расстраивает тебя. Но это не хуже, чем электрокардиограмма. Ты проделывала это сотни раз с другими мужчинами.”


“Да, и я подозревал каждого из них в том, что они обманывают меня”.


“Если ты не согласишься, ты будешь уволен. Никто не сможет этому помешать. Это плохой способ уйти, после всего, что ты сделал, и кем ты был ”.


“Это оскорбление”.


“Это смешно”.


“Что это может означать в наше время, кроме того, что мне внезапно перестали доверять?”


Ротшильд все еще отводил глаза. Кристофер щелкнул пальцами. Ротшильд, пораженный, посмотрел ему в лицо.


“Отто”, - сказал Кристофер, - “если бы я знал, что ты никогда не был на ящике, я не доверил бы тебе. И никто из нас не стал бы ”.


“Это замечательно слышать, сначала я пожертвую своим здоровьем. Теперь моя репутация разрушена ”.


Кристофер никак не подтвердил, что слышал. Он холодно посмотрел на Ротшильда; что-то дрогнуло в глазах агента. Ротшильд потянул свое вялое тело, дюйм за дюймом, как очень старый человек, надевающий тяжелую одежду, пока он снова не сел прямо. Он смотрел в окно. Наконец он кивнул.


Кристофер позвал техника обратно в комнату. Мария вернулась и стояла рядом с Кристофером, пока аппарат подключали к Ротчайлду. Они сняли с него твидовый пиджак и подняли его руки, в то время как трубка была привязана к его груди. Кристофер увидел, какими истощенными стали мышцы. Ротшильд не обращал внимания на то, что делалось. Техник размазал вещество по ладони Ротчайлда, прежде чем прикрепить устройство, которое измеряло потоотделение. “Остальные могут сейчас уйти”, - сказал техник. “Мы можем сделать это очень быстро, если вы сможете расслабиться, мистер Р.”


Обращаясь к Марии, Ротчайлд сказал: “Разожмите мои ноги, пожалуйста”. Мария подняла ногу, держа ее за колено и лодыжку, и поставила одну ступню рядом с другой. Кристофер бесстрастно наблюдал из дверного проема.


На кухне Уилсон предложил сыграть в джин-рамми. Раздавая карты, он сказал Кристоферу, что всегда носит колоду в кармане. Мария Ротчайлд мгновение смотрела, как падают карты, а затем, недоверчиво рассмеявшись, вышла из комнаты.


Уилсон выиграл первые две раздачи. Он играл с большой концентрацией, и его сломанные пальцы обращались с картами с большой деликатностью. Кристоферу вспомнилась толстая девочка, которую он знал в школе и которая была грациозной танцовщицей; у нее была привычка петь во время вальса, и Уилсон тоже напевал мелодию, выбирая карты и сбрасывая их.


Прошло всего несколько минут, прежде чем техник вошел на кухню и забрал Уилсона с собой. Кристофер услышал шум душа по другую сторону стены и резкий кашель курильщицы Марии, когда выключили воду. Она вернулась на кухню, одетая в одну из своих плиссированных юбок, с кардиганом на плечах. Уилсон вернулся, надевая пальто. Он вопросительно посмотрел на Кристофера и Марию.


“Чарли посадил меня на ящик”, - сказал он. “Он хотел проверить это. Он подумал, что это может быть неисправно ”.


“Все в порядке?” Спросил Кристофер. “Я не думаю, что это должно продолжаться”.


“На мне машина работает нормально”, - сказал Уилсон. “Мария, какого именно рода операцию перенес ваш муж?”


“Это называется симпатэктомия”, - сказала она. Ее глаза расширились, и она прижала ладонь ко рту. “Вот это действительно забавно”, - сказала она и начала смеяться.


“Они перерезают нервы вдоль позвоночника, и некоторые в шее тоже”, - сказал Кристофер. “Это контролирует его высокое кровяное давление”.


Улыбка расплылась по лицу Уилсона. “Напугал Чарли до чертиков”, - сказал он. “Он думал, что Ротшильд умер из-за него. На коробке не было ничего, кроме легкого вздоха. У него не измеряется кровяное давление, он не потеет. Ничего не происходит”.


Глаза Марии плясали, когда она слушала. “Конечно, ничего не происходит”, - сказала она. “Нервы, которые контролируют потоотделение, были перерезаны хирургом, и когда Отто теряет сознание, у него нет кровяного давления. Это действительно слишком смешно, чтобы выразить словами. Вся эта помпезность, когда из всех людей Паулю приходится подтягиваться, а затем тело Отто оказывается нерушимым кодом ”.


В гостиной техник переставил Ротчайлда в его кресле. Кристофер зашел попрощаться с ним, и они вместе услышали резкий смех Марии, раздававшийся в другой части дома.


Со своим изогнутым носом и бездонными глазами Ротшильд был похож на мумию инки, кожа которого превратилась в пергамент под воздействием ледяного воздуха горной гробницы. Он громко рассмеялся, дюжина резких вздохов. Слеза веселья криво пробежала по сетке морщин на его щеке.


ВОСЕМЬ


1


Раннее солнце начало согревать землю, и порывистый ветер гнал потоки приземного тумана, похожие на дыхание животного зимой, над зелеными лужайками ипподрома. Кэти стояла у перил, засунув руки в карманы и накинув на спину пальто длинный красный шарф. Она не спала меньше получаса, но ее глаза были ясными, а кожа порозовела; после сна, страсти или горя ее лицо сразу же восстановило свое совершенство, не показывая никаких следов произошедших с ним изменений.


“Они собираются надуть его сейчас”, - сказала она. Чистокровный скакун ее отца, выезжавший на дорожку на противоположной стороне приусадебного участка, был невидим, окутанный туманом до самых стремян. Лошадь была ярко-гнедой и, казалось, несла своего всадника, мальчика-физкультурника в желтом свитере и матерчатой кепке, повернутой задом наперед, сквозь облако. Доказательство того, что лошадь на самом деле не летала, пришло к ним через мгновение, когда они сначала почувствовали вибрацию, а затем услышали стук ее копыт по дерну. Кэти обеими руками сжала руку Кристофера. “О, да ладно!- прошептала она, и молодой жеребец вырвался из тумана и понесся на них, комья земли летели из-под его подков. Они почувствовали запах животного, пота и дыхания, когда он пронесся мимо. Кэти наблюдала за ним, пока мальчик не свернул его с дорожки, и конюхи не отвели его обратно в конюшню.


Они с Кристофером направились к воротам. “Мне больше нравятся лошади утром, когда ты с ними наедине, чем когда они участвуют в скачках”, - сказала Кэти. “Однажды, дома, когда я был маленьким, мы с папой наблюдали за резвящимся серым жеребенком. Он приподнял меня, чтобы я могла видеть. Это было прекрасное утро, загорелое, каким оно может быть в Кентукки весной. Наблюдая за бегом жеребенка — он назвал его Оуэном Ластером в честь друга, — у моего отца были слезы на глазах. Он сказал: "Кэтрин, чистокровная лошадь - единственное, что в мире кажется мне прекраснее тебя". Я никогда не забывал этих слов. Странно, что ты не получаешь того, чего хочешь больше всего. Я всегда хотела, чтобы папа назвал лошадь в мою честь, но он так и не сделал. Точно так же, как ты не напишешь стихотворение обо мне, Пол.”


Вернувшись в "Ритц", они позавтракали в своем номере. Кэти хранила молчание; она очень мало говорила со вчерашнего дня. Кристофер обнаружил, что она смотрит на него.


“Пол, ” сказала она, “ куда ты ходил вчера?”


Кристофер сложил газету, которую он читал, и бросил ее на пол. “Я должен был навестить человека, который болен”.


Кэти холодно сказала: “Тебе пришлось сидеть с больным шпионом”. Она откусила кусочек от круассана. “Вчера, как только ты вышел за дверь, ” сказала она, “ тебе позвонили. Это была женщина”.


“Женщины составляют половину человеческой расы, Кэти. Если ты ответишь на звонок, у тебя пятьдесят на пятьдесят шансов услышать на линии женский голос.”


Кэти натянуто улыбнулась ему. Ей не нравилось, как он легкомысленно относился к ее ревности. В Кэти это была сила, подобная притоку крови к мозгу, которая была в игре все время. Когда Кристофер смотрел на другую женщину на улице, Кэти могла ударить его; однажды, в Grand Vefour, она отвлекла его внимание от стройной француженки за другим столиком, вылив большую часть бутылки Pommard ему на колени. Если он пел песню о любви, она требовала сказать, о какой женщине из прошлой жизни он думал. “Быть таким, какой ты есть, - сказала она ему, - совсем не чувствовать ревности, быть настолько бессердечным - это форма безумия”.


“Я узнала голос этой женщины”, - сказала Кэти. “Это была Мария Кастер. Мы были вместе в Фармингтоне. Она была на три года старше меня. Я думал, что знаю ее голос. Я сказал: ‘Мария, это не ты?’ И она спросила: ‘Кто это?’ ‘Жена Пола, Кэтрин Киркпатрик Кристофер", - ответил я. Мария погрузилась в гробовое молчание, а затем сказала, как будто меня не существовало, как будто существовали только она и ты, она сказала: "Скажи Полу, что я звонила’. Вот и весь разговор ”.


Кэти сидела спиной к высокому окну, в ее волосах отражался свет.


“Я знал, что вы были в школе в одно и то же время”, - сказал Кристофер. “Мария помнит тебя”.


“Я не удивлен. Она была известна как игрок в хоккей на траве, и она сбивала меня с ног на тренировках при каждом удобном случае ”.


Кэти намазала джем на кусочек круассана, затем положила его недоеденным на свою тарелку.


“Мария замужем?” она спросила. “У нее есть дети?”


Кристофер ответил на вопросы. Кэти спросила, как долго он знал Марию.


“Пять лет, более или менее”.


“И ты никогда не думал, что меня заинтересует, что ты и мой старый школьный товарищ были друзьями? Пол, почему она позвонила? Зачем ты ходил к ней вчера?”


Кристофер ответил Кэти твердым взглядом. Наконец она отвела взгляд и позволила своим рукам беспомощно упасть на колени.


“Не говори мне”, - сказала она. “Мария - шпионка”.


Кристофер не ответил.


Кэти повернулась к нему в профиль. Она тряхнула головой, словно отбрасывая назад прядь волос; это был жест, который она делала редко, и один из немногих фальшивых, которые она использовала.


“Мария, ” сказала Кэти, “ замужем за мужчиной постарше, белым русским, который выглядит как персонаж немого кино. Его зовут Отто Ротшильд. Они живут в местечке на острове Сен-Луи, которое обходится в четыре тысячи франков в месяц, если это не дороже пенни, и у него случился инсульт или что-то в этом роде, так что он частично парализован ”. Она сделала паузу. “Это просто для того, чтобы ты понял, что не знаешь всего”.


Кристофер рассмеялся над оживлением Кэти. Она схватила круассан со своей тарелки, съела его и жадно отпила из кофейной чашки.


“Как ты узнал о том, что Мария замужем за Отто?” Спросил Кристофер.


Кэти ухмыльнулась. “У меня есть свои способы”.


“Серьезно, Кэти.”


Она облизала кончики пальцев. “Ну, знаешь, я не совсем живу в вакууме. Я слышала от некоторых девушек, что Мария вышла замуж за старика. И я знал, что она была в Париже, потому что люди видели ее, чтобы поздороваться ”.


“Итак, вы безжалостно выследили ее”.


“Нет. Однажды я ходила по магазинам в предместье Сент-Оноре, искала шарф для себя и те красивые перчатки, которые я купила для тебя, и когда я обернулась в магазине, там была Мария. Мы смотрели друг другу в глаза. На минуту у нее был такой вид, будто она хотела выпрыгнуть в окно, а затем она улыбнулась. Мы долго болтали, а потом она сказала, что уже четыре часа и почему бы нам не сбегать к Куини на чашечку чая. Бегом к Куини, вот как она выразилась. Эти мускулистые женщины всегда такие соблазнительные. Итак, мы побежали. Мы рассказали друг другу все наши новости. Я сказала, что вышла замуж за этого восхитительного мужчину по имени Пол Кристофер и выложила все свои фотографии с тобой. Она сказала хммм, когда увидела тебя, но она никогда не показывала, что знает тебя. Ни намека.”


“И Мария показывала тебе свои фотографии Отто в инвалидном кресле?”


Кэти покачала головой. “Нет. После пары часов в Queenie's Мария сказала, что ей было так весело разговаривать со мной после всех этих лет, что она поинтересовалась, могу ли я поужинать у нее дома. Она сказала, что хочет познакомить меня со своим мужем, и что у них будет что-то, чего повар мог бы накормить на троих, и не приду ли я в таком виде. Мне нечего было делать, кроме как ждать тебя, поэтому я сказал "Конечно". У Ротшильдов очень хороший повар. Он, то есть Отто Ротшильд, сделал все возможное, чтобы быть гостеприимным. Но он действительно был болен, бедняга. Он продолжал впадать в ступор и выходить из него. Это было грустно. Я не хочу возвращаться туда ”.


Кристофер налил себе еще чашечку кофе. “Когда это было?” - спросил он.


“Когда ты был в Германии”, - ответила Кэти.


2


В Вербное воскресенье лошадь отца Кэти упала в начале забега. Семья допоздна оставалась в Американском госпитале с раненым жокеем и пропустила вечеринку, на которую они надеялись попасть как победители. “Твой отец положительно благодарен Фернандо за то, что он сломал ногу и спас нас от званого вечера у Бурбон де Бламон”, - сказала мать Кэти. “Он говорит, что французы - порок молодого человека. Они нравятся ему все меньше и меньше по мере того, как он становится старше и старше. Он не понимает, почему они думают, что льстят ему, когда оскорбляют его национальность. Элеазер Киркпатрик не воспринимает как комплимент, когда ему говорят, heureusement, что он не такой, как другие американцы. Я должен связать его по рукам и ногам, чтобы заставить войти во французский дом ”.


Кэти и Кристофер поужинали дома с Киркпатриками, а после посмотрели, как пожилая пара играет в криббидж. Отец Кэти нарушил молчание только для того, чтобы пересчитать свои карты и зафиксировать счет на доске. Ее мать обладала даром южной красавицы выпускать бабочек остроумия каждый раз, когда говорила. Ее звали Летиция, и они с мужем оба носили фамилию Ли. Они были двоюродными братьями, и еще до того, как они поженились, их звали Ли Киркпатрик и Lee Kirkpatrick. Мужчина-родитель редко разговаривал. При первой встрече он установил, что он и Кристофер служили в одном полку морской пехоты на разных войнах и в одном доме в Гарварде; он никогда больше не задавал Кристоферу вопросов. “Он знает о тебе все, зная те две вещи, которые ему нужно знать”, - сказала Кэти.


Летиция Киркпатрик была рассказчицей. “Тетя Элизабет приехала погостить за неделю до Пепельной среды”, - сказала она о престарелой родственнице. “Ей нравится быть с нами перед началом Великого поста, чтобы она могла выпить ”Марку создателя" от своих зимних недугов, не оскорбляя Господа". Она издала восклицание, когда увидела карты, которые ей сдал муж. “Элеазер будет в дерьме!” она плакала. “Тетя Элизабет продолжала гладить твою свадебную фотографию, Кэти, и однажды ночью, наконец, она сказала. ‘О боже, Ли, какая жалость, что ты не потребовал, чтобы у Кэтрин была белая свадьба, как это делали все другие наши невесты с тех пор, как дорогой покойный Эмброуз Киркпатрик приехал в эти земли из Вирджинии до революции.... Дорогая Кэтрин так похожа на дорогую прекрасную кузину Эжени.” Отец Кэти властно постучал по столу, и его жена подсчитала счет, переведя свой колышек на последний прием.


“Мой муж - отвратительный человек, ” сказала мать Кэти, “ который сомневается в генеалогии нашей семьи. Он верит в родословные лошадей, потому что есть свидетели их актов деторождения, но он убежден, что люди лгут о своей сексуальной жизни. Однако, и какая удача для нас, тетя Элизабет знает генеалогическое древо наизусть. Эжени была нашей кузиной по линии своей матери-южанки, и даже после того, как она вышла замуж за императора Франции, она не переставала тосковать по нам. ‘Я берегла дюжину хрустальных бокалов Эжени, - сказала мне тетя Элизабет. - Дорогая Эжени доверила нам некоторые из своих прекрасных вещей после того, как Наполеон потерял все, и ей пришлось переехать в Англию, и она почти не принимала гостей так часто, как в Париже. Я хотел подарить их Кэтрин, но, конечно, я думал, что она выйдет замуж за одного из нас, и я не знаю, поймет ли бы тот северный парень, с которым она сбежала.’ Понимаешь что, я спросил. "Что его губы прикасались к кубку, который целовала дорогая кузина Эжени’, - объяснила она. Я сказал, что если бы Кэти была хоть чем-то похожа на остальных из моей ветви Киркпатрикс, она бы не захотела мужа-некрофила, и бедная тетя Элизабет немедленно собрала свои вещи. Она побежала по подъездной дорожке с растрепанными волосами и плачущая, и я подумал, что нам придется послать собак, чтобы вернуть ее. Но она пришла сама, посидев некоторое время на своем саквояже под ивой.”


Акцент Кэти, который так и не удалось полностью подавить в северных школах, вернулся к ней, когда она была со своей семьей. Пока ее мать рассказывала, глаза Кэти сияли воспоминанием о детстве в большом скрипучем доме, со стаями собак во дворе и безумно веселыми родственниками в переделанных помещениях для рабов в саду за домом. Когда ее отец закончил свою партию в криббидж, она села на диван, положив голову ему на плечо, и попросила рассказать еще какие-нибудь семейные истории. По словам Летиции, дружелюбный призрак по имени генерал Веллингтон Киркпатрик жил в конюшнях Киркпатриков. Он упал с лошади и сломал шею, когда восстанавливался после ран, полученных в битве в дикой местности. Каждый год, в ночь перед дерби в Кентукки, призрак приходил в загоны и пугал лошадей в полночь. “Это одна из достопримечательностей сельской местности, и в первую пятницу мая родственники приезжают со всей округи, чтобы посидеть на заборе и посмотреть, как летают лошади”, - сказала мать Кэти. “Конечно, генерал невидим”.


Кэти, борясь со слезами, попрощалась со своими родителями. Они были упакованы, чтобы вылететь обратно в Америку на следующее утро. Кристофер держал ее лицо в своих ладонях, пока они спускались в лифте. Ее глаза стали темно-синими от синяков. Одиночество было, как она всегда пыталась сказать ему, ножом в ее сердце.


3


Они переехали из отеля Ritz в квартиру на Монмартре, которая использовалась как конспиративная квартира. Кристофер вставал на рассвете и каждый день отправлялся в другое место встречи, где посыльный с парижского вокзала вручал ему роман Каменского, фотографическую копию оригинала и машинописный вариант чернового английского перевода. В конце дня он снова вышел и вернул страницы посыльному, чтобы их можно было запереть на ночь в сейфе станции.


Пока Кэти спала, Кристофер работал над книгой. Он прочитал рукопись Каменского и перечитал ее еще раз. Русский язык снова затопил его сознание. К концу недели он мог читать предложения Каменского почти так же бегло, как он читал по-английски, и чувствовать ритм языка.


Перевод на английский был работой технических специалистов, и он исходил из нескольких рук. Кристофер поработал над этим, как приказал ему Пэтчен, красным карандашом, восстановив, насколько мог, первоначальные значения Каменски. Красоту текста не удалось перенести с русского на английский. Читая Каменского, воссоздавая его звучные фразы, Кристофер полюбил его.


Кэти каждый день просыпалась незадолго до полудня и отправлялась на рынок. Она возвращалась с мясной нарезкой, сыром, хлебом и фруктами. Она купила вино для себя и пиво для Кристофера. Она разложила еду на белые тарелки, разложила мясное ассорти, купленное не столько для вкуса, сколько для цвета, в форме цветов и животных. Ей нравилось видеть, как Кристофер развлекается. “Чего мне не хватает вдали от дома, так это смеха”, - сказала она. “Мы с тобой все время смеемся, или раньше смеялись. Но, похоже, никто здесь не находит происходящее забавным. Я чувствую себя невежливым, когда смеюсь на публике в Европе ”.


Погода снова похолодала, и во второй половине дня Кэти завернулась в одеяло и поджала под себя ноги в кресле. Купол Сакре-Кер возвышался прямо за окнами квартиры, и Кэти часами смотрела на него сквозь пелену дождя. Она тихо играла на пианино в другом конце длинной комнаты, где работал Кристофер. В книге Каменского была девушка, которая играла на пианино. Она была блондинкой, как Кэти, и меланхоличной. Кристофер был поражен, обнаружив, что девушка Каменского говорит по-русски своему возлюбленному фразу, которую Кэти сказала по-английски Кристоферу. Русские в романе гуляли по лесу, в то время как Кристофер и Кэти в жизни стояли на пляже, но слова были почти точно такими же. “Чего ты хочешь?” - спросили реальную девушку и воображаемую. Обе ответили: “Не то, чего хотят другие девушки. Ни детей, ни карьеры. Я хочу идеального союза с мужчиной ”.


Кэти находила механику тайной жизни нелепой. Кристофер не разрешал ей пользоваться телефоном в квартире, или оставлять письма, которые приходили в квартиру ее родителей, на конспиративной квартире, или заказывать доставку из магазинов. Однажды ночью посланник был болен, и Кристофер носил тяжелые рукописи Каменского с собой в портфеле в ресторан и театр и лег спать с ними на прикроватном столике.


“На самом деле, Пол, это похоже на то, как Том Сойер и Гек Финн произносят клятвы в доме с привидениями”.


“Да. Это глупо. Сама идея тайной жизни идиотская, но если вы не живете по этим правилам, вы совершаете ошибки. В это вовлечены другие, и для них это не шутка ”.


“Мне все больше и больше кажется, что вообще жить этим - ошибка. Ты можешь жить любой жизнью, какой захочешь, Пол. Ты можешь, ты же знаешь.”


“Это та жизнь, которую я хочу, а не какая-либо другая”.


“Если это то, что есть, сидеть в убогой квартире и смотреть, как идет дождь, я не понимаю, почему тебе это так нравится”.


“Это не всегда так спокойно”.


Кристофер закончил свою работу на день. Кэти пересекла комнату, прихватив свое одеяло, и села к нему на колени; она накрыла их обоих грубым шерстяным халатом. “Мой папа часто говорил мне, что мои кости наполнены воздухом, и что я была не тяжелее колибри, когда сидела у него на коленях”, - сказала она. “Он солгал?” Кристофер кивнул. “Южане идеальны”, - сказала Кэти.


Счастливые дни с матерью и отцом, долгие тихие часы в квартире, простая работа и музыка, еда в простых ресторанах, походы в кино начали возвращать Кэти к тому, какой она была до того, как легла в постель с Франко Морони. Кристофер не говорил с ней о ее супружеской неверности, и через несколько дней Кэти тоже перестала говорить об этом. Теперь она занималась любовью более застенчиво, она ждала, когда Кристофер подойдет к ней в постели. Он спросил ее, почему.


“Я потеряла право просить тебя о любви”, - сказала она.


“Ты ошибаешься”.


“Ты продолжаешь говорить, что все в порядке, Пол, что я такой же. Но я не такой. Ты не можешь на самом деле думать, что я такой ”.


Они лежали в темноте. В спальне на конспиративной квартире не было окон; какой-то прежний владелец полностью переделал интерьер квартиры, чтобы сделать огромную гостиную и столовую, но он оставил только один маленький темный уголок для сна, а другой - для кухни.


“Кэти, ты думаешь о той ночи, которую ты провела с Моронием, как об увечье”.


“Ты так прав”.


“Что тебе нужно для исцеления?”


“Пол, единственное, что мне нужно, это чтобы тебе было небезразлично, что это произошло”.


“Мне не все равно”.


В голове Кристофера сформировались предложения: Это твое тело, ты можешь делать с ним все, что захочешь. Я не владею твоей плотью или твоим разумом, потому что я люблю тебя. Он ничего не сказал; Кэти никогда бы не допустила таких мыслей.


“Я знаю, что тебе не все равно”, - сказала Кэти. “Но для меня, не для себя. Если бы ты сделал со мной то, что я сделал с тобой, я бы убил тебя во сне ”.


Кристофер заключил ее тело в свои объятия. Она мгновение лежала неподвижно, прежде чем ответить. Теперь, при дневном свете, она иногда отводила взгляд, когда разговаривала с ним.


“Я хотела бы, чтобы у меня была другая жизнь, как у тебя, Пол”, - сказала она. “Может быть, я мог бы остаться внутри этого, таким же холодным, как ты, и узнать секрет, который ты мне открыла, когда я рассказал тебе о Франко”.


“В чем секрет?”


“О том, как любить и ничего не чувствовать”.


4


Кристофер закончил свою работу над рукописью Каменского и передал ее парижскому отделению для перепечатки.


Кристофер тем временем ждал агента, который должен был приехать из Дакара для встречи в Париже. Мужчине было поручено встретиться с ним в последнюю среду апреля в полдень у могилы неизвестного солдата под Триумфальной аркой. Если встреча не удалась, он должен был приходить в то же самое место снова с интервалом в девяносто минут, пока не установит контакт с Кристофером. Африканец опоздал на шесть часов. Кристофер наблюдал за его высокой фигурой, закутанной в толстое пальто, лавирующей в потоке машин на площади Этуаль. Взвизгнули шины, в нарушение закона зазвучали клаксоны.


“Уверяю вас, ” сказал африканец, “ что на протяжении последних ста метров моего путешествия за мной никто не следил”. Он не предложил никаких объяснений своего опоздания, и Кристофер ничего не просил. Он повел агента в подземный переход, затем в переполненное метро. Когда он убедился, что они одни, он отвел мужчину в пивной ресторан и заказал ужин. Мужчину звали Ибуду; он отправил свой стейк обратно, чтобы его снова приготовили; он испытывал ужас перед цивилизованным миром из-за мяса с прожаркой.


Разбор полетов занял много времени, как это обычно бывает с черными. Этот человек был восходящим политиком. Кристофер дал ему денег и техническую помощь, чтобы основать партийную газету. Он финансировал поездки за границу для сторонников политика и организовывал стипендии для многообещающих молодых людей. Политик постепенно, с помощью секретных средств Кристофера и его тайных советов, создал базу поддержки. Кристофер завербовал его, потому что он был умен и корыстолюбив - качества, которые он унаследовал от европейского образования. Кроме того, он был из небольшого племени, которое было приемлемо для двух больших племен, которые боролись, иногда кроваво, за контроль над своей новой нацией. Считалось, что агент Кристофера мог бы даже, если бы компромисс стал необходим для предотвращения гражданской войны, стать премьер-министром. Он уже был в правительстве.


В стране Ибуду Кристофер видел, как один мужчина оседлал корчащуюся женщину, в то время как второй ждал, чтобы перерезать ей горло, и еще одного мужчину, его белая одежда была залита кровью, а лицо ошеломлено, как будто под действием сильного наркотика, он шел по пыльной дороге, держа в обеих руках отрубленные головы детей. Когда за всеми членами конкурирующего племени охотились по улицам и убили в этой деревне, Кристофер увидел могилу с сотней тел. Все молодые девушки и многие женщины были выпотрошены. Не было никакой причины для резни, никакой искры, которая, можно сказать, вызвала карнавал изнасилований и убийств; это просто произошло, как повторилось неделю спустя, когда племена поменялись местами в качестве жертв и убийц, в деревне на другом конце страны. Ибуду был альтернативой убийству. Такова была политика, зародившаяся в мозгу американского правительства. Кристофер, проводя политику глубоко в жизнь, потерял веру в идеи. В писсуаре он отдал Ибуду деньги, которые ему были должны, и потребовал, чтобы тот подписал квитанцию отпечатком большого пальца. “Используете ли вы, - спросил Ибуду, - невидимые чернила для белых мужчин?”


5


Конспиративная квартира на Монмартре находилась на самом верху каменной лестницы, и Кристофер поднимался по ней медленно, чтобы оставаться позади пары полицейских, которые поднимались впереди него. В окнах квартиры на верхнем этаже не было света. Кристофер вошел в затемненный коридор. Консьержка, седая костлявая женщина, которая, казалось, никогда не спала, вышла из своего домика и включила мотор лифта. Кристофер поблагодарил ее и перекинулся с ней парой слов о холодном дожде, пока ждал, пока лифт опустится; она сказала ему, что от погоды у нее болят суставы. Кэти, привыкшая к консьержу своих родителей, которого сделали услужливым за большие чаевые, была смущена этой подозрительной женщиной и после первых нескольких дней на конспиративной квартире перестала с ней разговаривать. Кристофер, поднимаясь в кабине лифта, наблюдал за консьержем внизу, дрожа на ночном воздухе. Когда она услышала, как он закрыл ворота наверху, она опустила лифт обратно и снова выключила его двигатель.


Квартира была пуста. Ноты Кэти, купленные ею в соседнем магазине, все еще стояли на подставке перед пианино, а тарелка, которую она использовала для ланча, стояла на столе, а на фарфоровой поверхности засыхали остатки ее еды.


Ее одежда исчезла, как и ее чемодан. Кристофер поискал записку, но ничего не нашел. Он обошел квартиру фут за футом. Не было никаких признаков того, что Кэти причинили какой-либо вред.


Спустившись вниз, он обнаружил, что консьерж все еще слоняется в холле. Она нажала на выключатель; тусклая лампочка была включена по таймеру, предназначенному для того, чтобы дать жильцам достаточно времени, и не более, чтобы пройти от входной двери до лифта. Пока они с Кристофером разговаривали, свет то включался, то выключался несколько раз. Лампочка, когда она горела, жужжала, как насекомое, попавшее в ловушку между стеклами двойного окна.


“Мадемуазель ушла около пяти часов”, - сказал консьерж. “У нее была большая сумка, и не было никого, кто помог бы ей с ней. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы спуститься по ступенькам. Она нашла такси внизу,”


“Она не оставила для меня конверта?”


Консьержка бросила на Кристофера сардонический взгляд и покачала головой.


“Мы ожидали посетителя”, - сказал Кристофер. “Кто-нибудь приходил?”


“Мужчина или женщина?”


“По одному от каждого, мужчины и его жены”.


“Очевидно, жена осталась дома. Джентльмен пришел в полдень, всего через несколько минут после того, как вы сами ушли. Он оставался два часа, возможно, дольше. Без сомнения, мадемуазель пригласила его на обед.”


Кристофер кивнул. “Утром я сам уйду, - сказал он, - и я хотел поблагодарить вас за вашу доброту к нам”. Он дал консьержу банкноту в пятьдесят франков. Не взглянув на него, она скомкала его в кулаке, как нежеланное письмо.


“Джентльмен, который приходил”, - сказал Кристофер. “Опиши его”.


“Американец, не красавец, средних лет. Его одежда не подходила. Он, очевидно, был сильным человеком. Он поднялся по лестнице вместо того, чтобы воспользоваться лифтом. Он бежал всю дорогу наверх ”.


С телефона в баре Кристофер позвонил в квартиру Киркпатриков и попросил горничную по-французски для себя. Затем он спросил о мадам Кристофер.


“Ни месье, ни мисс Кэтрин здесь нет”.


“Могу я оставить сообщение?”


“Но они в Риме, месье. Я не знаю, когда они вернутся, возможно, пройдут недели ”.


Кристофер набрал домашний номер начальника парижского участка. Он представился и, используя телефонное имя Уилсона, спросил, где тот остановился.


“Я не знаю”.


“Я хочу увидеть его сейчас”.


Наступила тишина. “Хорошо. Внутри, через час.”


Толпа французской полиции, бездельничавшая у американского посольства, лениво наблюдала за Кристофером, когда он проходил через парадную дверь. Дежурный офицер ждал его у стола охраны морской пехоты. Наверху, в пустом коридоре, он остановился и повернулся лицом к Кристоферу. “Возможно, французы вас сфотографировали”, - сказал он. “Мы дали им кое-какое инфракрасное оборудование, и было бы неплохо, если бы они испытали его на нас. Полицейский фургон был припаркован там, где он обычно стоит?”


“Да, дальше по авеню Габриэль”.


“Значит, слишком далеко. Но мы выведем тебя через черный ход. Бад здесь, работает допоздна. Он ждет. Позвони мне, когда будешь готова идти ”.


Уилсон использовал офис, в котором весь потолок был покрыт люминесцентными светильниками. Он сидел, положив ноги на зеленый стальной стол, заваленный папками с надписями ‘секретно’. Корзина для сжигания, прозрачная пластиковая трубка, была наполовину заполнена фрагментами порванной бумаги. Уилсон сдвинул очки для чтения на лоб и запустил руку под рубашку, чтобы почесать грудь. На нем не было галстука, а густой пучок седеющих волос вился над расстегнутым воротником.


“Сейчас два часа ночи”, - сказал Уилсон. “Ты когда-нибудь ложишься спать?”


Кристофер сел и сдвинул корзину для сжигания в сторону, чтобы иметь беспрепятственный обзор Уилсона.


“Вы заходили к моей жене сегодня днем”, - сказал Кристофер.


Уилсон кивнул.


“Ты не подумал, что было необходимо сказать мне заранее?”


“Я предполагал, что ты будешь там. Когда тебя не было, я думал, что все равно перейду к делу.”


“Который был?”


Уилсон сцепил руки за головой и осмотрел световой купол на потолке. В отсутствие теней он выглядел старше, более бледным. В его бороде виднелись белые пятна.


“Я спрашиваю тебя, ” сказал Кристофер, - потому что я обнаружил, что она ушла, и я не знаю, где она”.


Уилсон опустил ноги на пол и посмотрел на корзину для сжигания.


“Мне жаль”, - сказал Уилсон. “Она была расстроена. Иногда ты задеваешь за живое, когда совсем этого не ожидаешь ”.


Кристофер снова передвинул корзину для сжигания, убрав ее с глаз долой на пол. Он наблюдал за Уилсоном.


“Складывая кусочки бумаги вместе, ” сказал Уилсон, - я увидел, что она и Мария Ротчайлд когда-то знали друг друга. Я спросил ее об этом ”.


“И это ее расстроило?”


“Нет, это была другая связь”.


Уилсон взял картонную кофейную чашку и повертел ее между пальцами, деликатно, как он держал карты в "Джин рамми".


“Я говорю вам то, что говорю вам как офицер, а не как муж”, - сказал он. “Вы и ваша жена знаете итальянца по имени Франко Морони. Он кинорежиссер из Рима. Он называет себя коммунистом. Романтик. У меня был листок бумаги из Рима. Там на станции работает немецкая девушка, которая любит трахаться с коммунистами и кинопродюсерами, иногда с обоими одновременно ”.


“Давай”, - сказал Кристофер.


“Немецкая девчонка делала это для Морония, а мы платили ей гонорар. Мы хотим знать, где он берет деньги на свои фильмы и так далее. Чтобы сделать это как можно короче, немецкие источники сообщают, что Морони хвастается, что он спит с женой известного американского журналиста по имени Пол Кристофер.”


Кристофер не двигался. “Ты спрашивал Кэти об этом?”


“Не напрямую. Я спросил, насколько хорошо она знала Морония, и обсуждала ли она когда-нибудь с ним ваше местонахождение, когда вас не было в городе.”


“Почему?”


“Ты знаешь почему. Я пытаюсь найти перегоревший предохранитель. Может быть, если бы Мороний знал, что ты в Берлине, он рассказал бы кому-нибудь вроде нашей немецкой девушки, и известие дошло бы до Москвы или еще куда-нибудь. Если они поймали его на крючок, значит, у них есть кто-то, кто с ним разговаривает ”.


“Что ответила Кэти?”


“Она этого не сделала. Она просто убежала в другую комнату ”.


“Ты был там два часа”.


“Твоя жена угостила меня вкусным обедом и сыграла на пианино. Мы говорили о тебе. Она вела себя как женщина, которая действительно любит своего мужа. Только в последние пять минут мы обсуждали Морония ”.


“Каков твой вывод?”


Уилсон поставил на стол пустой контейнер из-под кофе. “Я не знаю. Я сказал ей, что это не ты рассказала нам о Моронии. Мне пришлось кричать через закрытую дверь. Она бы не открылась. Я не знаю, поверила ли она мне.”


ДЕВЯТЬ


1


Кристофер позвонил Кэти в шесть утра. Должно быть, она все еще не спала, потому что ответила после второго гудка. Он услышал музыку, магнитофонную запись собственного исполнения Кэти Шумана, играющую в другой комнате римской квартиры. Когда она услышала его голос, она повесила трубку. Кристофер сказал телефонистке, что его прервали. Но Кэти не ответила, когда звонок повторился, и в последующие дни он снова и снова слышал сигнал "Занято" и знал, что она сняла трубку.


Кристофер встретился с агентом в Касабланке и прогулялся с ним по темному городу с закрытыми ставнями, который мог бы быть, если бы не запах пыли и гробовая ночная тишина, провинциальным французским городком. Араб держал Кристофера за руку, как мелкий французский чиновник, внушающий доверие, и бормотал свой отчет, пока они мерным шагом ходили взад и вперед в течение часа по одной и той же узкой улочке. Кристофер слушал и отвечал на поверхности своего разума. В глубине души он слушал Кэти и слышал свой ответ. Он мельком увидел ее в своем воображении, когда она стояла на коленях в кровати и поднимала грудь к губам незнакомца.


Кристофер остановился в Риме на обратном пути в Париж. Кэти не было в квартире на Лунготевере, хотя ее драгоценности были разбросаны на туалетном столике и имелись другие признаки ее присутствия. Кристофер искал ее на виа Венето и в Трастевере. Машины не было, и он предположил, что она ехала по городу с опущенным верхом в мягкую ночь. Он вернулся в квартиру и оставил для нее письмо. Сначала он положил его ей на подушку, потом перенес на туалетный столик.


В Париже Уилсон разыскал его. Его голос был напряженным, и ему было труднее, чем когда-либо, встретиться взглядом с Кристофером.


“Я хочу, чтобы вы знали, - сказал он, - что мы попросили нашу немецкую девушку установить передатчик в квартире Морония”.


“Ты действительно думаешь, что из этого что-нибудь получится?”


“Кто-то должен был сорвать твою встречу с Бюловым. Если у вас есть кандидатура получше Морония, я буду рад услышать об этом ”.


Кристофер перестал отвечать. Уилсон, наконец, покачал головой, посмотрел в пол и неуклюже сжал плечо Кристофера. “Она не подозреваемая”, - сказал он.


“Ее голос есть на пленках?”


Уилсон зевнул; Кристофер никогда не замечал ни у одного мужчины столько признаков смущения.


“Я единственный, кто узнает ее голос”, - сказал Уилсон. “Мороний не называет ее по имени, он называет ее Беллой”.


“Маленькая б”, - сказал Кристофер, - “Белла. Красивая.”


2


Пэтчен чувствовал себя более комфортно в Париже теперь, когда был май, и его беседы с Кристофером могли проходить без дискомфорта на открытом воздухе. В день его возвращения в Париж они встретились в кафе в Пре Кателан в Булонском лесу. Пэтчен прибыл первым, но ничего не заказывал, пока к нему не присоединился Кристофер; он прекрасно читал по-французски, но позволил Кристоферу говорить за него с французами; быть неправильно понятым было для Пэтчена унижением. Когда перед ним стояла кружка чернослива с вермутом, он начал рассказывать; было слишком рано для обедающей толпы, и они с Кристофером были почти одни.


“У нас есть склеп для операции Каменского”, - сказал он. “Это будет называться Камертон”.


“Тогда будет операция”.


“Да. Начинаем прямо сейчас”.


“Я в последний раз подчеркиваю, что мы рискуем жизнью Каменски”.


“Ты действительно настаиваешь на этом, не так ли?” Сказал Пэтчен. “Тебе будет приятно узнать, что у меня есть рабочая группа Камертона, которая будет действовать в соответствии с твоими угрызениями совести”.


У голоса Пэтчена не было тембра; о его тоне можно было судить по выбору слов, и он никогда не был более саркастичным, чем когда оказывал услугу. Неудивительно, подумал Кристофер, что у тебя есть враги. Пэтчен продолжил, перебирая пальцами свой нетронутый напиток.


“Мы собираемся попытаться вытащить Каменски. Было решено, даже Дик Сазерленд согласился, подарить им что-нибудь для него, что-нибудь важное ”.


“Что?”


“Я не знаю. Обменивайтесь товарами. Сазерленд роется в своем шкафу.”


Кристофер сказал: “Что, если оппозиция на это не купится?”


Пэтчен наблюдал за женщиной и ребенком, когда они кормили стаю птиц. Он не сводил с них глаз, когда снова заговорил с Кристофером.


“Тогда мы сделали все, что могли. Мы опубликуем, и Каменский останется позади ”.


‘Короче говоря, мы выполним план Отто”.


“Да. Я распространил план. Это укрепило то, что хотела сделать вся рабочая группа. Конечно, Отто это предвидел. Никто в Вашингтоне на самом деле не хотел приводить доводы в пользу публикации романа официально. Это могло бы выглядеть плохо, если бы, в конце концов, КГБ убил Каменского. Отто всегда считался безупречным экспертом по русскому мышлению. Может быть, так оно и есть. В любом случае, он дал им обоснование делать то, что они хотели, и если что-то пойдет не так, плохо будет выглядеть Отто. И это не имеет значения ”.


“Как мы с тобой будем выглядеть?”


“Как дураки. Как вы могли подозревать, дома есть элемент надежды на то, что мы будем выглядеть именно так. Региональные дивизионы на нашей стороне на случай, если мы победим. Если мы проиграем, и Каменский будет убит, а КГБ сможет найти способ доказать, что мы приложили руку к тому, чтобы заставить их сделать это, тогда нашим союзникам в штаб-квартире придется сказать, как они говорили раньше, что секретные операции действительно должны быть предоставлены настоящим профессионалам. Они сами”.


Пэтчен положил деньги на стол и встал. Они с Кристофером гуляли по саду Шекспира. Пэтчена позабавила идея создать сад из всех деревьев, растений и трав, упомянутых в произведениях Барда. “Где, - спросил он, - растет дикий тимьян?“ Какой-то француз, должно быть, много знал о ботанике Шекспира. Еще один эксперт по банальностям”. Пэтчен зашагал дальше. “Разве здесь нет места, где можно взять напрокат гребные лодки?” он спросил. “Давай прокатимся по воде перед обедом”.


С озера были видны огромные окна студии Киркпатриков, похожие на зеркала в лучах полуденного солнца. Пэтчен сидел, выпрямившись, на корме гребной лодки. Кристофер погрузил весла.


“Я дам вам сценарий”, - сказал Пэтчен. “Это не совсем то, чего ты захочешь, но, с другой стороны, так никогда и не бывает. Вы вольны вносить в него изменения, в пределах разумного, в свете условий на местах ”.


Взгляд Кристофера был прикован к окнам Киркпатриков. Он представил себе комнату за ними, залитую солнечным светом, который увеличивал предметы внутри и усиливал их цвета. Он произнес имя Кэти. Пэтчен поднял брови. Кристофер сказал ему продолжать то, что он говорил.


“Было решено, ” сказал Пэтчен, “ использовать этого француза, Клода де Черутти. В конце концов, он первооткрыватель Каменского. У него плохое финансовое положение. Отто знает его. Отто познакомит вас с ним под псевдонимом. Ты будешь невинным молодым человеком, только что вернувшимся из России. Эта рукопись попала в ваши руки путем, который вы не можете, по чести говоря, описать. Вы будете нервничать по поводу всей сделки. Вы дадите Черутти понять, что он, а не вы, является опытным игроком в международных интригах. Пока что это звучит в точности как у тебя, не так ли?”


“Да. Вы цитируете мое оперативное предложение.”


“Я знаю. Вы собираетесь передать Черутти мировые права на эту книгу и позволить ему распространять ее в других странах на других языках ”.


“Права мира? Они могли бы стоить миллионы.”


“Мысль, которая, я уверен, придет в голову Черутти. Но у вас с ним будет секретное соглашение о том, что четверть всей прибыли будет перечисляться на номерной швейцарский счет. Предположительно, это будет твоя доля прибыли ”.


“Что, если он не заплатит?”


Пэтчен опустил руку в мутную воду озера и стряхнул влагу с пальцев на дно лодки.


“Люди платят”, - сказал он. “Черутти, по словам Отто, не кретин. В конце концов, он, безусловно, поймет, что ты такая, какая ты есть, и я думаю, он догадается, что это вопрос разумной деловой практики - играть с тобой откровенно ”.


“Что происходит с деньгами в Швейцарии?”


“Еще одно замечание тебе, Пол. Мы вычитаем операционные расходы и оставляем остальное для Каменского или его наследников. Рано или поздно он или его дети выберутся из России. Когда они это сделают, они будут богаты. Это небольшой подарок от нас им в дополнение к регулярным гонорарам, которые будут переведены на заблокированный счет Каменски ”.


“Почему Штаб-квартира согласилась на это?”


“Это было то, что ты сказал мне. Я, конечно, перефразировал это. Вы сказали, что Каменский не был агентом, поэтому мы не имели права приносить его в жертву. Конечно, он является агентом — невольным, да, но агентом с того момента, как мы получили в свои руки его книгу. Именно так КГБ посмотрел бы на это. Каменский провел двадцать лет в лагерях для военнопленных. Если одного из наших парней схватят и посадят, мы вернем ему его жалованье, когда он выйдет, независимо от того, как долго он пробудет взаперти. Тот же принцип для Каменского. Сначала концепция озадачила всех дома, но потом они увидели в ней способ поздравить себя с их инстинктивной человеческой порядочностью. И, конечно, это ничего не стоило Казне. Так что они одобрили ”.


“Очень мило”, - сказал Кристофер. “Достойный Отто”.


“Я рад, что ты одобряешь. Я хочу, чтобы ты соблазнил этого Черутти до конца месяца. Отложи все свои другие операции в сторону, отмени все встречи с агентами. Останься в Париже. Я не хочу никаких бумаг о тебе с настоящим именем где бы то ни было в течение по крайней мере двух недель. У меня есть канадский паспорт для тебя и другие черные удостоверения личности. Переезжаем в отель. Не давайте Черутти ни минуты покоя, пока не заполучите его. Я хочу, чтобы эта книга была напечатана, переплетена и готова к выходу, если нам придется выходить, через шестьдесят дней ”.


“Как Черутти собирается платить за все это?”


“Ангел собирается появиться с черной сумкой. Так Клод узнает, что Бог на его стороне. Ты можешь напомнить ему, что Он ревнивый Бог ”.


Кристофер убрал весла обратно в уключины.


“Тяни к острову”, - сказал Пэтчен. “Разве там нет ресторана?”


3


Мария Ротшильд принесла чай на серебряном подносе. Пэтчен, который в полной мере владел только одной рукой, отказался от пирожных. Как и Кристофер, который не любил сладости. Мария съела мильфей. “Я делаю это в промежутках, когда глаза Отто закрыты”, - сказала она. “Он думает, что я безрассудно отношусь к своей фигуре”.


Пэтчен прошелся со своей чашкой чая по четырем стенам гостиной. Он внимательно рассматривал каждую фотографию. “Отто, ты мудро собрал деньги”, - сказал он. Ротшильд бросил на Марию взгляд: что знает этот бюрократ?


“Вы подметали это место, как я просил?” - Спросил Пэтчен.


“Да. Уилсон-Уотсон-Уортон попросил своего техника сделать это. Ни один враг не подслушивает”.


“Уилсон все еще приходит в себя?”


“Практически каждый день”, - сказала Мария. “На самом деле все не так плохо, но он действительно часто приходит. Вы слышали о великом приключении с полиграфом?”


“Да. Очевидно, эти швейцарские хирурги отключили твое сознание, Отто. Ты должен сообщить Полу стоимость операции. Я думаю, в его случае мы могли бы оправдать это как операционные расходы ”.


Без предисловий Пэтчен сказал Ротшильду, что рукопись Каменского будет опубликована.


“Завтра, ” сказал он, - я хочу, чтобы ты представил своего приятеля Клода де Черутти своему молодому канадскому другу Полу Коуэну, который находится здесь”.


“Пол возьмет на себя соблазнение?”


“Да, и вся эта беготня. Он будет держать тебя в курсе ”.


“Я ничего не должен знать о том, что происходит между Полом и Черутти, насколько известно Черутти?”


“Ничего. Ты просто сводишь их вместе ”.


“Я знаю Черутти двадцать пять лет. Он узнает”.


“Нет, Отто, он не узнает.Он заподозрит. Мы знаем, как с этим жить ”.


Ротшильд присвистнул бескровными губами. Пэтчен отказывался верить в скуку Ротшильда.


“Я собираюсь говорить с тобой откровенно, Отто”, - сказал Пэтчен. “Это твоя операция. Ты задумал это. Но в его исполнении вы находитесь на заднем плане. Вы не должны появляться ни у кого на экране. Если бы был какой-то другой способ свести Пола и Черутти вместе, я бы сделал это ”.


“Тогда позволь Полу застать его врасплох”.


В тихой комнате послышалось чье-то дыхание. Мария, сжав губы и кулаки, пристально смотрела на узор на ковре.


“Дэвид, - сказала она, - какой, собственно, смысл обращаться с Отто, как с каким-нибудь GS-8, только что с фермы?” Я тебя не понимаю”.


“Тогда я должен выразиться яснее. Безопасность этой операции была поставлена под угрозу в самом начале. Я не хочу, чтобы это снова было скомпрометировано, ни в малейшей степени. Не из-за эгоизма, не из-за ошибок.”


Ротшильд переводил взгляд с лица на лицо, как будто он был председателем собрания. “Если больше нечего сказать на эту тему, ” сказал он, “ я предлагаю обсудить более насущные вопросы”.


Пэтчен описал Ротшильду схему операции. Ротшильд сказал: “Вы очень мало изменили из того, что я рекомендовал. Денежный расклад хорош. Черутти будет ослеплен этим. Ему слишком многое можно потерять, чтобы скомпрометировать нас ”.


“В этом и заключается идея”.


“Вы не сказали, на каком языке собираетесь публиковаться”.


“Мы пользуемся услугами французского издателя”.


“Французский издатель, ” сказал Ротшильд, подчеркивая каждое слово, “ который когда-то был ведущим издателем книг на русском языке в Европе”.


Мария, когда Ротшильд произносил эту последнюю фразу, пошевелилась на диване рядом с Кристофером.


“Пол прочитал русский оригинал”, - сказал Ротчайлд. “Что он об этом думает?”


“Я уже говорил тебе, Отто”, - сказал Кристофер. “Это отличный роман”.


“Не могли бы вы отдать должное своим попыткам исправить английский перевод?”


“Ты знаешь ответ. Сочинения Каменского не поддаются переводу. Это все еще очень мощно по-английски, но в нем нет того накала, который есть в его русском ”.


“Именно. Если ты не можешь сделать это на английском, а ты человек с умом и поэтическим даром, очень похожим на Каменского, Пол, — если не на английском, который по своей глубине и резонансу ближе всего к русскому, то что произойдет на французском?”


“Французский недостаточно велик”, - сказала Мария. “Французский - слишком ограниченный язык, чтобы охватить такое обширное произведение искусства, как ”Маленькая смерть".


“Французам удалось сдержать Вольтера, Флобера и Бодлера”, - сказал Кристофер.


“И Виктор Гюго, Элас”, - ответила Мария.


Пэтчен избегал взгляда Кристофера. “Я думал, я понял, что ты хотел, чтобы эта книга была опубликована первой на французском, Отто. Я что-то пропустил?”


“Нет, Дэвид, я кое-что пропустил. Вы с Полом постоянно говорите о Каменском, Каменском, Каменском. Ну, а что насчет него?”


Никто не ответил. Ротшильд ждал, пока не завладеет их полным вниманием.


“Чего хочет Каменский, так это чтобы его работа была опубликована на русском языке”, - сказал Ротчайлд. “У Черутти есть принтер для этого. Он может выпустить это на французском и на русском языках в один и тот же день ”.


“Это великолепно”, - сказала Мария. Она подошла к Ротчайлду и положила руки на спинку его стула, лаская ткань, как будто это была часть его тела.


Теперь Пэтчен пристально посмотрел на Кристофера. “Да”, - сказал он. “Это великолепно. Дику Сазерленду это понравится. Русские эмигранты будут ввозить копии контрабандой в Советский Союз, как девушек в Аравию ”.


“Это может случиться”, - сказал Ротчайлд. Он пошевелился в своем кресле. “Это могло бы даже стать хорошей маленькой второстепенной операцией для магазина Сазерленда, чтобы он был доволен. Но главное - это Кирилл Алексеевич Каменский. Мы решили подарить его работу миру. Давайте подарим это всему миру таким, каким он его создал ”.


Пока он говорил, Ротчайлд фактически наклонился вперед в своем кресле, тяжело дыша от усилий, указывая на них дрожащим указательным пальцем.


Были сумерки, когда Пэтчен и Кристофер ушли от Ротшильдов. Они перешли мост Сюлли и пошли по бульвару в сторону Бастилии. Пэтчен сильно хромал. Они нашли кафе, и Кристофер заказал пиво для них обоих.


“Ты ничего не сказал Отто о том, чтобы вытащить Каменски”.


“Нет”, - ответил Пэтчен. “Я не думаю, что Отто нужно знать об этом”.


Кристофер сказал: “Дэвид”. Пэтчен не сводил глаз с проезжающих машин.


“Дэвид, ” сказал Кристофер, - ты ведь видишь, что Отто пытается убить Каменски, не так ли?”


Пэтчен тихонько щелкнул языком по зубам.


“Похоже на то”, - сказал он. “Должно быть, это из-за его болезни”.


“Ты думаешь, Отто не видит, что он делает?”


Пэтчен был утомлен. “Я не знаю. Почему он хотел, чтобы Каменский умер?”


“Печать его романа на русском языке гарантирует это”, - сказал Кристофер.


“Возможно”.


“Нет, Дэвид, не возможно. Это смертный приговор. Ты собираешься это сделать?”


Пэтчен повернулся к Кристоферу, и на этот раз в его голосе слышались эмоции. “Я собираюсь это сделать?” - спросил он. Он назвал вымышленное имя Кристофера, то, под которым он был известен в Агентстве. “Не одни. Если мы сделаем это, мы напечатаем книгу Каменского на русском языке — ты, я, Отто, Сазерленд, призрак Хорста Бюлова, все мы. И если это убьет Каменски, мы примем это и сделаем то же самое в другой раз. Мы - аппарат, и это то, что мы делаем ”.


ДЕСЯТЬ


1


Клод де Черутти носил розетку Сопротивления в петлице своего строгого синего костюма. Он был невысоким круглым мужчиной с румяным лицом и ореолом седых кудрей вокруг его лысого черепа.


“В Сопротивлении, ” сказал Отто Кристоферу, “ одним из псевдонимов Черутти под прикрытием был Le Frèré éméché, Подвыпивший монах”.


“Что было у Отто?”


‘Это все еще секрет”, - сказал Ротчайлд.


“Ягуар”, - сказал Черутти. “Он был главой контрразведки в нашем резюме. Скрытное ночное животное, которого очень боялись те, у кого были причины бояться.”


Черутти, когда его представили Кристоферу, отступил назад и изучал его лицо, в его ярких глазах было озадаченное выражение. Мария предупредила Кристофера, что это была одна из поз Черутти - притворяться, что он ранее встречался со всеми, кому его представили, но не мог точно вспомнить нового человека. Он спросил Кристофера, откуда в Соединенных Штатах он родом.


“Я канадец, из Торонто”.


“Конечно, нет? Ты не говоришь по-французски, как канадец ”.


“В Торонто не говорят по-французски”.


Черутти, когда он разговаривал с Отто Ротшильдом или делал замечание, которое Ротшильд должен был подслушать, имел обыкновение повышать голос. “Удивительно, - сказал он пронзительным тоном, - что все североамериканцы, которых я встречаю у Ротшильдов, говорят по-французски, как местные. Ни один француз в это не поверит. Говорят, я единственный мужчина во Франции, который когда-либо встречал понятную американку ”.


Черутти принес бутылку шампанского, достав ее из машины в серебряном ведерке для льда, и он поднялся со стула, чтобы налить еще вина Марии и Кристоферу. Он коснулся руки Марии, когда наполнял ее бокал.


“Это было то самое прикосновение кожи Марии, ради которого я проделал весь путь от авеню Фош”, - сказал он. “Отто думает, что я совершаю телесный акт милосердия, навещая его каждую среду, как я и делаю. Правда более материальна. Я надеюсь убедить жену Отто уехать со мной на острова Южного моря. Я без ума от американских девушек, неандерталец, очарованный женщиной из племени кроманьонцев. Такая изысканно жестокая красота; они являются первыми примерами другой стадии развития человечества ”.


Черутти, стоя над сидящей фигурой Кристофера, задал ему ряд вопросов о нем самом. Он говорил все тем же легким тоном, который использовал, флиртуя с Марией, но с легкой враждебностью европейца, разговаривающего с иностранцем, которого он не может определить по стандартам своего круга. Кристофер легко ответил своей легендой: его звали Пол Коуэн, он был осиротевшим сыном банкира из Торонто, он не был женат, он поступил в Университет Макгилла, он надеялся писать.


“Не следует надеяться на то, чтобы писать”, - сказал Черутти. “Кто-то должен писать. Необходимо добиться извинений от Гиде ”.


“Я не стремлюсь быть Прустом. Я думаю, что лучше выбраться из пробковой комнаты и отправиться в путешествие. Даже простудиться. Я только что был в России ”.


Интерес Черутти был пробуден. “А на что похожа Россия? Я не был там с тех пор, как был моложе тебя. Когда Отто выходил, обездоленный аристократ, я входил, молодой зачинщик, который думал, что унаследовал будущее. Ах, русская революция! Все мои друзья умерли от этого ”.


“Не совсем все”, - сказал Ротчайлд.


“Нет, Отто, есть ты, но бывшие социал-демократы вряд ли в счет. Я говорю о красных героях. Ты был розовым героем — единственным, насколько я знаю ”.


Черутти вернул свое внимание к Кристоферу. “Расскажи мне о своей поездке”, - попросил он. “Это было одно из мероприятий ”Интуриста", когда ты никого не видишь и смотришь на все эти фотографии мальчиков и девочек на тракторах?"


“В основном. Я попытался немного сойти с проторенной дорожки. Ты можешь ускользнуть, если не будешь слишком заметен. Я поговорил с некоторыми обычными русскими ”.


“Поговорил с ними? Ты говоришь по-русски?”


“Немного. У меня была русская мать ”.


Настоящий Пол Коуэн, погибший в Дьеппе, на самом деле был сыном женщины, которую вывезли из Петрограда в 1917 году.


Глаза Черутти, блестящие, но непрозрачные, ни разу не дрогнули. “С каким типом людей ты говорил по-русски в Москве?” - спросил он Кристофера.


“Всякие. Конечно, все думали, что я американец, это проклятие канадской национальности. Русские, похоже, относятся к американцам так же, как вы относитесь к американским женщинам, что они на ступень впереди всех остальных в эволюционном процессе ”.


“Вы согласны с этой точкой зрения?”


“Не совсем. Я родом из самой антиамериканской страны на земле”.


“Канада? Ах, нет. Америка - самая антиамериканская страна на земле. Когда вы говорите об общественном мнении, молодой человек, вы говорите о мнениях интеллектуалов, потому что они единственные, кто публикует и вещает. Массы тупы. Интеллектуалы всегда ненавидят свою собственную страну, но Соединенные Штаты породили интеллигенцию, которая положительно кровожадна ”.


“Вы видите Америку как доброжелательную силу?”


“Какая разница, что это такое?” - Спросил Черутти. “Это то, что это символизирует. Еда, одежда, машины, танцы. Деньги. Это то, чего жаждет человечество. Если одна страна покажет, что эти вещи доступны обычному человеку, всем остальным придется стать такими же, как она, или пасть”.


Отто Ротчайлд прочистил горло. “Это молодой коммунист, который сражался с белыми в России, Франко в Испании, гестапо на улицах Парижа”, - сказал он.


“Да”, - сказал Черутти, поднимая обе короткие руки над головой, “ вот этими маленькими кулачками. Однажды я разжал руки и задумался, почему я всю свою жизнь не предпочитал зудящую ладонь ”.


Черутти возобновил свои вопросы. Кристофер сказал ему, что пытался познакомиться с другими писателями и художниками. Он обнаружил, что существует значительное подполье. Рассказы, поэмы, даже целые романы передавались из рук в руки. Их читатели переписали их на пишущих машинках, чтобы можно было распространить дополнительные экземпляры.


“Они доверили это тебе, иностранцу? Показывал тебе рукописи?”


“Не так уж много, чтобы доверять. Хорошо известно, что это продолжается. Русские, во всяком случае, литературный тип русских, умирают от желания поговорить с остальным миром. В интеллектуальном плане их страна - огромный монастырь, где все соблюдают вынужденное безбрачие ”.


“И ты забрался в окно, среди послушниц?”


Кристофер усмехнулся. “Я не думал об этом совсем в таком ключе. Мы разговаривали, пили, не спали всю ночь. Это было как вернуться в университет ”.


“Конечно, это было очень опасно для этих молодых русских?”


“Мы были осторожны”.


“Осторожен? Ты очень невинен. Вероятно, каждый пятый из ваших юных бунтарей был осведомителем КГБ ”.


“В этом я сомневаюсь”.


Черутти пожал плечами. “Тогда удачи твоим друзьям”.


Спускаясь в лифте, Черутти прижимал к груди свое серебряное ведерко для шампанского, искусно обработанное и украшенное, как увеличенная миниатюра Челлини. Его болтовня прекратилась, когда дверь квартиры Ротшильдов закрылась за ним.


В течение двух часов Черутти едва прерывал себя. Он флиртовал с Марией, рассказывал истории о России и Испании во время их гражданских войн — он сражался за коммунистов в обоих конфликтах. Он рассказал о своей родословной: с одной стороны, он происходил от философа-иезуита времен Французской революции, с другой - от шеф-повара Екатерины Медичи, которого она привезла в Париж, когда выходила замуж за Генриха II. “Как можно быть потомком иезуита?” Спросила Мария. “Не задавайте грубых вопросов”, - ответил Черутти. “Мои предки ввели во Франции приготовление пищи и даже вилку и, цивилизовав эту страну в шестнадцатом веке, радикализировали ее в восемнадцатом”. В лифте с Кристофером, однако, Черутти был тих.


“Я так понимаю, ты давно знаешь Отто”, - сказал Кристофер.


“Во время двух войн”.


“Только не говори мне, что вы встречались на Первой мировой войне так же, как и на Второй?”


“Нет. В Испании в 1936 году, а затем во время последней войны с немцами.”


Они были очень близко друг к другу в крошечной клетке. Кристофер улыбнулся, подумав, как мало Пэтчену, который устроил эту ситуацию, понравилось бы чувствовать жар тела Черутти, чувствовать запах вина в дыхании француза и одеколона под его пропотевшей одеждой. Черутти отступил и позволил Кристоферу бороться с дверями лифта после того, как тот со стоном остановился. Двое мужчин переместили свои тела, чтобы освободить место для внутренних дверей, чтобы они могли войти в каюту вместе с ними; Черутти поднял свое серебряное ведро, чтобы защитить его.


“Как случилось, что вы знаете Ротчайлда?” он спросил. “Конечно, он знает всех”.


“Моя мать. Все русские эмигранты знают друг друга”.


“Она тоже была представительницей старой знати?”


“Разве не все они были?”


Черутти поджал губы; он начал смотреть на Кристофера с интересом.


“Отто вполне подлинный, потомок Дмитрия Донского, который разгромил Золотую Орду на Куликовской равнине в 1380 году”, - сказал он. “Гораздо лучше, чем быть Романовым. Годами я сомневался в происхождении Отто. Его поведение было совершенно неподходящим для смещенного боярина.”


Кристофер, изменив выражение лица, попросил закончить шутку.


“Он никогда не занимал денег”, - сказал Черутти.


На улице они пожали друг другу руки. Кристофер на мгновение заколебался, затем спросил Черутти, не хотел бы он поужинать с ним как-нибудь вечером на этой неделе. Черутти протянул ему ведерко со льдом и достал ежедневник из внутреннего кармана. Он изучал его, держа на расстоянии вытянутой руки.


“Завтра”, - сказал он. “У меня нет другого свободного вечера на этой неделе”.


Кристофер согласился. Черутти снял колпачок с большой авторучки. “Это Пол что?” - спросил он.


“Коуэн”. Кристофер продиктовал имя по буквам. “Hotel Vendôme.”


Услышав название этого отеля, Черутти проявил новые признаки настороженности.


“Какой ресторан ты предпочитаешь и в какое время?” Спросил Кристофер. Он улыбнулся. “Ты, конечно, мой гость”.


“Что-нибудь простое”, - ответил Черутти. “Лассер, например”.


“Прекрасно. Восемь часов.”


Черутти исчез за углом. Кристофер, идя медленнее в том же направлении, увидел, как он отъезжает на потрепанной "Симке".


2


Когда они поднимались в лифте в Лассерре, еще меньшей клетушке, чем у Ротшильдов, Черутти провел кончиком пальца по ее стенам, обтянутым красным и золотым бархатом. “Я всегда думал, что это идеальное место, чтобы изнасиловать девственницу”, - сказал он. “Но когда это делать — поднимаясь вверх, когда все чувства не затуманены, или опускаясь вниз, когда удовлетворены все аппетиты, кроме сексуального?”


Черутти был известен метрдотелю; Кристофера, как обычно, не узнали. Их переместили из маленького столика, который был зарезервирован для неизвестного по имени Коуэн, в более подходящее место. Черутти, сегодня вечером с орденом Почетного легиона в петлице, заказал ужин и вина; он объяснил Кристоферу, как готовится каждое блюдо, и поручил ему следить за вкусом ингредиентов. Он рассказывал ему анекдоты о вине, которое они пили. Во время войны, по его словам, он наблюдал из укрытия, как немецкие войска из огнеметов уничтожили целое поле виноградников в замке, известном своим белым вином, которое они сейчас пили. Немецкий командир разместил уведомление, в котором объяснялось, что хозяйка дома дала еду маки. “На самом деле, она была любовницей немецкого полковника, и они поссорились”, - сказал Черутти. “Я думал, что никогда больше не буду пить это вино”.


Кристофер слушал. Он делал то, что делал сотни раз до этого. Черутти был умным человеком, и, согласно документам, он был храбрым. Пока он говорил, наблюдая за Кристофером в поисках признаков восхищения, знакомясь с официантом, Кристофер начал видеть его слабость. Это нельзя было назвать тщеславием; это было хуже. Черутти был человеком, которому приходилось довольствоваться простыми формами признания. Он знал, что он был больше, чем метрдотель в Лассере или министр кабинета министров, который оказал ему бесцеремонную услугу , представив его к медалям, осознал. Черутти был слишком маленьким, слишком забавным, слишком безрассудно демонстрировал свой интеллект. Ошибка стоила ему места мужчины среди серьезных мужчин. Это было настолько очевидно, что Кристофер, прокручивая в уме все, что он читал и слышал о Черутти, почувствовал укол беспокойства. Казалось невозможным, что этот человек уже не был пойман в ловушку другой разведывательной службой. Это не имело значения; Кристофер достаточно часто находил применение мужчинам, которых другие считали изношенными. Считалось, что Черутти не был частью сети с тех пор, как Сопротивление распалось. Но целой жизни было недостаточно, чтобы убить вкус к тайной жизни; никто из тех, кто когда-либо жил ею, не верил, что он может потерять свои навыки.


“Ты говоришь, что ты писатель”, - сказал Черутти. “Вы, я так понимаю, еще не опубликованы?”


“Боюсь, что так”.


Черутти нарисовал круг в воздухе над своей головой, чтобы охватить чувственный декор. “Очевидно, вы не голодающий художник. Это самый оргиастический ресторан в Париже”.


Кристофер больше не давал Черутти никакой информации о себе.


“Вы описывали жизнь этого развратника своим друзьям из подполья в Москве?” - Спросил Черутти.


“Они спрашивали только о Хемингуэе и фильмах”.


Черутти серьезно поговорил с метрдотелем о десерте, затем снова повернулся к Кристоферу.


“У меня профессиональный интерес к тому, что вы сделали”, - сказал он. “Я не знаю, упоминал ли Отто, что у меня есть небольшое издательство”.


“Я знал, что ты открыл для себя Кирилла Каменского и опубликовал его работу”.


“Ах. Тогда вы знаете, что я издавал много книг на русском языке. Одно время мой импринт был довольно известен в этом отношении. Но в этом нет денег ”.


Черутти, касаясь губ салфеткой, наблюдал, как Кристофер начал что-то говорить, затем передумал. На мгновение в его глазах вспыхнуло любопытство. Затем он заговорил о других вещах.


Кристофер оплатил огромный счет. Черутти предложил им прогуляться до салуна Crazy Horse; там, за дверью, он дал денег встречающему, чтобы тот заказал им столик рядом со сценой. Был новый номер: очень высокая немецкая девушка, которая начала свой стриптиз в шлеме вермахта и закончила его со свастикой на своих стрингах.


Они пили шотландский виски. Наконец Черутти, его речь была слегка невнятной, он снова начал задавать вопросы.


“Отто говорит, что ты действительно нашел свой путь к интересным людям в России. Удача невинных, не так ли?”


“Как я уже сказал, я просто познакомился с людьми, и они представили меня другим людям. То же самое происходит во всем мире”.


“Возможно, для молодых и красивых”.


Музыка заиграла снова, и церемониймейстер представил другую девушку. Черутти подозвал официанта и наблюдал, как тот пробирается между столиками, протягивая руки посетителям, чтобы они отошли в сторону, потому что их внимание было приковано к девушке. Лицо Черутти, как и плоть танцовщицы, меняло цвет от розового до голубого, от зеленого до совершенно белого, когда в центре внимания менялись фильтры.


“Отто намекал мне, ” сказал он, его голос напрягался, чтобы пробиться сквозь пульсирующую музыку, “ что ты дозвонился до кого-то очень интересного в России. Один из великих потерянных писателей. Отто был очень загадочным”.


Кристофер улыбнулся, как будто в шуме он не мог расслышать, что говорил Черутти.


“А ты? Кто это был?”


Черутти сложил руки рупором и снова задал свой настойчивый вопрос.


Кристофер перестал улыбаться. “Есть некоторые вещи, ” прокричал он на ухо Черутти, “ о которых ты просто не спрашиваешь. Прости, что я что-то сказала Отто ”.


Черутти пожал плечами, но он долго удерживал взгляд Кристофера, прежде чем развернул свое кресло, чтобы лучше рассмотреть девушку, теперь почти обнаженную, которая танцевала в меняющихся цветах софитов.


3


Мария Ротшильд познакомилась с Кристофером в баре отеля Scribe. Кристофер услышал ее быстрые, безошибочно узнаваемые шаги, когда она шла по коридору. На ней была клетчатая юбка, и, прежде чем сесть за его столик, она расправила складки и сделала реверанс. “Я забыла, что этот бар обит пледом Кэмпбелла или чем-то еще”, - сказала Мария. “В мои намерения не входило подбирать свой костюм к комнате”.


Она заказала "Кровавую мэри", а затем вернула официанта обратно, показав скрюченный палец. “Сделай это вдвоем, оба для меня”, - сказала она. “Прошлой ночью у Отто был приступ, - сказала Мария, - и после того, как я уложила его спать, я была в такой чертовски депрессии, что просидела до трех, попивая джин и слушая Вивальди. Я превращаюсь в прикованного к дому алкоголика ”.


“Какого рода заклинание было у Отто?”


“Раздражительность. Тяжело быть инвалидом. Он возмущен моей молодостью и моим сияющим здоровьем. Жизнь становится похожа на новеллу в журнале Херста ”.


“Или сестры Бронте”.


“То же самое”, - сказала Мария. “Все в природе, если я могу процитировать тебя из "Давным-давно", Пол, одинаково, если только этого не коснулся гений”.


“Интересно, что я имел в виду под этим?”


Мария, жадно поглощавшая вторую порцию "Кровавой Мэри", не ответила. У нее, как и у Кристофера, была репутация человека, с большой точностью запоминающего все, что ей говорили. В отличие от Кристофера, ей нравилось цитировать фразы людям, которые их произносили; иногда Мария годами ждала такой возможности.


Она закончила пить и откинулась назад, положив руку на живот. “Я чувствую, как это поглощает злой юмор”, - сказала она. “Боже, благослови первооткрывателя алкоголя”. Она достала сигарету "Голуаз" из синей упаковки, зажгла ее и сделала одну длинную затяжку с такой силой, что Кристофер услышал, как горит бумага. Затем она затушила сигарету, не докурив ее на три четверти.


“Твой маленький друг, потомок философа-иезуита, наслаждался ужином в Лассере”, - сказала она. “Он хотел знать, откуда у тебя столько денег. Мы сказали, что думали, что ты унаследовал молодость. Коуэн был единственным ребенком, не так ли? Дэвид опустил эту деталь.”


“Да. Расскажи мне остальное.”


“О Клоде? Он втянул тебя в разговор очень небрежно. Я бы назвал это лукавством. Отто подумал, что это было достаточно красноречиво; я тоже так думаю. Очевидно, ты дала ему ровно столько, чтобы он захотел большего ”.


“Я нашла сообщение от него сегодня в отеле. Он хочет встретиться и выпить завтра днем.”


“Только выпить?”


“Теперь его очередь платить. Я как-нибудь протяну вечер”.


“Он неплохая компания, ” сказала Мария, “ но, конечно, это бизнес. Боже, как больно есть сытную пищу с бедными дураками. Когда я увольнялся из Компании, я пообещал себе, что никогда больше не буду ужинать с кем-то, кто мне на самом деле не нравится. Жизнь с Отто обернулась совсем не так. Агенты все еще приходят на обед. Может быть, когда он уйдет на пенсию.”


“Расскажи мне остальное о Клоде”, - сказал Кристофер.


Черутти, по словам Марии, сказал очень мало, когда приходил со своей еженедельной бутылкой шампанского, но он пришел на два дня раньше. Черутти хотел узнать в деталях, кем была русская мать Пола Коуэна.


“Отто был расплывчатым. Как и многие революционеры-реформаторы, Черутти ужасный сноб — откуда в его имени взялось ‘де’, для всех загадка, — поэтому он считает естественным, что Отто не обратил бы внимания ни на кого, кто носил русский титул, дарованный после правления Петра Великого ”.


“Что еще?” Спросил Кристофер. Это было непохоже на Марию - болтать вместо того, чтобы отчитываться.


“Он несколько раз упоминал, какая ты вкусная. Я спросила Отто, может быть, Клод был немного странным, но Отто сказал "нет". Это не та тенденция, которой восхищается Отто. Он жесток к феям, всегда был таким ”.


“Отто жесток по отношению ко многим людям”.


“Так говорят, ” ответила Мария, “ но особенно дуракам и педикам. Клод, поверь мне, не является ни тем, ни другим, иначе они не поддерживали бы связь, когда для Отто это ничего не значило, все эти годы ”.


Привычка Марии указывать пальцем на недостатки своего мужа заинтересовала Кристофера; она говорила с ним о Ротшильде так, как либерал в Америке мог бы говорить с другим либералом о беспомощности негров, зная, что его репутация слишком хороша, чтобы его можно было принять за фанатика. Кристофер редко знал, что сказать в ответ.


“Важно то, - сказала Мария, “ что Клод верит или начинает верить, что в Поле Коуэне, канадце, может быть что-то для Черутти. Он хочет знать, что вам известно о новых русских писателях. Он заработал немного денег на тех книгах на русском, которые он издавал, включая книги Каменского. Он снова принюхивается к запаху легких денег ”.


Кристофер дал ей выпить. Когда стакан все еще был у ее губ, он сказал: “Нюхаешь воздух, Мария? По словам Клода, Отто уже дал ему понюхать кость.”


Мария поставила свой бокал обратно на стол, промокнула губы бумажной салфеткой.


“Отто сказал Черутти, что я познакомился с одним из великих русских писателей, - сказал Кристофер, - или Черутти просто добавил немного крови в воду?”


“Да, Отто сказал ему это”.


“Почему? Дэвид сказал ему не вмешиваться, не показывать своих рук”


Мария Ротчайлд начала складывать вещи обратно в сумочку.


“Потому что, Пол, мой муж все делает по-своему. Не по-Дэвидовски, не по-твоему и не по-моему”.


“Я заметил”.


“И ничего не сделали”.


“Пока что”, - сказал Кристофер.


Мария застегнула застежку на своей сумочке.


“Это послание?” - спросила она.


Кристофер помог ей поставить стул и молча вышел с ней из бара и поднялся по лестнице. Выйдя на улицу, Мария изучала фасад Оперного театра.


“Знаешь, - сказала она, - еще до того, как ты встретила Отто, Дэвид заходил к тебе, чтобы описать тебя. Отто спросил, насколько ты хорош. ‘Лучше, чем ты, Отто, ’ сказал Дэвид, ‘ потому что у него есть сила честности’. Что за замечание. Какая ошибка в обращении. Отто никогда не забывал ”.


Она поцеловала Кристофера в щеку и ушла от него.


4


Кристофер был один, когда его не было с агентами. Он проснулся на рассвете и вышел из отеля позавтракать. Ему нравились уличные кафе, которые обслуживали грубоватую раннюю утреннюю торговлю. Часто по утрам возле "Мадлен" его останавливали улыбающиеся молодые женщины, такие же свежие, как Кэти, и спрашивали, хочет ли он их. Он отказался; он не испытывал даже тени желания.


В ожидании Черутти Кристофер сидел один в своем высоком белом номере в отеле "Вандом" и впервые за много лет попытался писать стихи. Строки легли к нему под перо так же легко, как и прежде, но они были о цветах, деревьях, небе, улицах; он написал сонет, в котором описывался холм в Понтуазе таким, каким его нарисовал Писсарро. Он не мог сочинять стихи ни о чем, у чего был голос или теплая плоть.


Он написал Кэти. Он не мог отправить по почте ничего, что могло бы дать тому, кто перехватил письмо, понимание или преимущество. Он не думал, что Кэти поверит в любовное письмо. Он сочинил длинную шутку о женщине, которая не отвечала на телефонные звонки и, проснувшись однажды утром, обнаружила, что она превратилась в телефон, подобно герою Кафки, превратившемуся в таракана. Незнакомцы кричали ей в ухо, и слушали у ее рта, и били по ноздрям и глазам набирающими номер пальцами.


Он отправил письмо на почту в шестом округе и спросил у окошка, есть ли что-нибудь на его имя до востребования. Ему вручили конверт, адресованный округлым почерком Кэти.


Я услышал телефонный звонок и понял, что это ты, но я не знаю, что бы мы сказали, если бы я поднял трубку. Мне страшно думать о тебе, но я пытаюсь преодолеть это. Меня попросили уехать на выходные на Капри, и я могу. Где бы я ни был, я буду с тобой. Я верю, что ты видишь меня во всем, что я делаю. Если у тебя нет зрения, тогда каково объяснение? Что я должен сделать, так это стать таким, как ты. Я делаю из этого проект, и, Боже, это может быть болезненно. Когда вернешься, прилетай поздним рейсом. Свяжись со мной. Я встречу тебя в аэропорту. Не беспокойся о том, каким я буду. Я закончил говорить. Я знаю, что это дурацкий способ говорить о любви.


5


Черутти предложил встретиться в баре "Крийон" в пять часов, в час, когда там часто бывали англоговорящие журналисты. Некоторые из них, тусовавшиеся вместе в атмосфере печальных сплетен, знали Кристофера под его собственным именем как корреспондента крупного американского журнала. Кристофер избегал их, когда мог, а когда не мог, покупал им выпивку на свои собственные деньги. Тратить секретные средства на американскую прессу было против правил.


Вместо этого он попросил Черутти встретиться с ним в пивном ресторане Lipp, на другом берегу Сены. Им пришлось ждать столик стоя. Черутти даже не пытался скрыть свое раздражение. Когда, наконец, они с Кристофером сели, Черутти презрительно посмотрел на клиентуру. “Туристы”, - сказал он. Он вытер лицо носовым платком и одним глотком выпил половину своего высокого бокала мюнхенского пива.


Кристофер привез с собой английский перевод рукописи Каменского, завернутый в дешевую бумагу и перевязанный бечевкой. Черутти посмотрел на нее, когда она лежала на столе, но ничего не сказал по этому поводу. Он описал свою встречу в тот день с американским кинорежиссером, который заинтересовался одним из романов, включенных в предварительный список издательства Черутти. “Это о гражданской войне в Испании”, - сказал Черутти. “Я спросил его, как он рассчитывает получить деньги от американских банкиров, чтобы снять фильм на эту тему. ‘Без проблем, ’ сказал он, ‘ я в черном списке Голливуда. Это делает меня героем в Европе, и я могу добывать деньги здесь, в честь этих двоих ”.


“Это хорошая книга? Ты сказал, что был на войне в Испании.”


Черутти хмыкнул. “Хороших книг о той войне не было. Слишком много идеологии. Даже лучшие писатели боялись потерять своих друзей; им приходилось писать то, чего от них ожидали, а не то, что они видели и чувствовали ”.


“Вы знали Отто в Испании?”


“Очень незначительно. Я был в боевом подразделении, XI Интернациональной бригаде, в Мадриде в 36-м году. Отто был журналистом, жил в отеле Gran Via. У него всегда был коньяк Martell, я не знаю, где он все это достал, поэтому мы были рады взять у него интервью ”.


“Ты рассказала Отто о том, что видела и чувствовала?”


“Я рассказывал ему правдивые истории о доблести испанских рабочих. Отто в те дни был одним из заблуждающихся; он заявлял, что верит в Народный фронт”.


“Ты этого не сделал?”


Черутти пристально посмотрел на Кристофера; до сих пор именно он задавал все вопросы, выбирал оттенки смысла.


“Я был коммунистом, тем, кто сражался с красными в России. Я понял, как весело было бы снимать Отто и всех остальных романтичных социал-демократов и социалистов после войны ”.


“Но вы проиграли войну”.


“Да, и моя вера, я лишенный сана фанатик. Франко сделал за нас всю работу — он снял много фильмов в стиле Отто ”.


“Что потерял Отто?”


Черутти издал звук, похожий на поцелуй. “Спроси Отто. Странно было то, что все испанцы думали, что Отто француз, а я русская. Мадридцы думали, что каждый вооруженный иностранец - русский. Они обычно кричали всем нам на улицах: "Да здравствует Россия!" Это был лозунг войны той зимой — в Испании немцы испытывали тактику воздушных бомбардировок; Советы - пропаганду. Вы видите, кто победил в конце. В 1945 году люфтваффе больше не существовало. Никто еще не нашел способа развеять иллюзии левых ”.


“Или по Праву?”


“Правым не нужны иллюзии; у них есть фабрики, шахты и банки”.


“Ты все еще наполовину коммунист, мой друг”.


Черутти показал свои пожелтевшие зубы. “Очень маленькая часть, иссохшая, как пенис старика”, - сказал он. “Когда-то это было место наслаждений, но это было очень давно”.


Черутти впал в уныние. Кристофер не стал его беспокоить. Официант принес еще пива и тарелку холодных сосисок.


“Ты участвовал в сражении в последней войне?” - Спросил Черутти.


“Да”.


“Тогда ты знаешь, что это достаточно плохо - видеть, как падают твои друзья, и знать, что они мертвы. Хуже, когда они возвращаются в страну, за которую сражались, в данном случае в Советскую Россию, и умирают, или, возможно, не умирают, там. Ты не знаешь. Они поглощены землей. Ты слышишь винтовочные выстрелы во сне ”.


“Я думал, чистки начались позже”.


“Они начались в 37-м, в России. Практически каждый, кто был в Испании, был расстрелян, когда вернулся в Советский Союз. Товарищи ходили от одной скотобойни к другой”.


Черутти взял с тарелки кусочек колбасы, затем положил его обратно. Он отодвинул тарелку.


“Мы все потеряли друзей”, - сказал он. “Даже Отто потерял друзей”.


“У Отто были те же друзья, что и у тебя?”


“Один или два. Отто, даже тогда, был вездесущ. Он знал всех в Мадриде. Однажды я даже застал его разговаривающим с Коневым — Паулито, как его звали в Испании, — который отвечал за подготовку испанских террористов. И Отто и молодой русский, тоже журналист, но советский гражданин и коммунист, были близки. Я полагаю, парень погиб за это вместе со всеми остальными, когда вернулся домой ”.


Кристофер больше не задавал вопросов. Черутти моргнул глазами и издал короткий смешок.


“Тот голливудский режиссер вернул меня”, - сказал он. “Черный список. Он думает, что это шикарно - играть в политику. ‘Épater les États-Unis.’ Он думал, что говорит на моем языке. Ему было бы лучше изучать эсперанто ”.


Они отправились на ужин в Coupole. Прогулка по Монпарнасу взбодрила Черутти, и в шумном пивном ресторане с его толпой болтливых людей он снял пиджак и ослабил галстук. “В конце концов, - сказал он, “ здесь атмосфера получше, чем в Лассере. Нужно предпочесть мыло духам”. Он заказывал графин за графином крепкого вина и с аппетитом поглощал простую еду. Казалось, у него были разные манеры для каждой ситуации. Кристофер почувствовал, как в нем зарождается привязанность. Он был рад получить этот знак. Он никогда не был способен соблазнить кого-либо, женщину ради ее тела или воплощение своих фантазий, с холодным сердцем.


Наконец, пьяный, Черутти похлопал по свертку, который Кристофер оставил между ними на столе. Это был вопрос.


“Это рукопись”, - сказал Кристофер.


“И ты считаешь, что я должен это прочитать”.


“Если ты читаешь по-английски”.


Черутти надел очки и разорвал упаковку. Он прочитал вслух первый абзац. Его английский был с акцентом, но безупречным, и, чтобы продемонстрировать что-то Кристоферу, он с первого взгляда перевел прочитанное обратно на французский. Затем он быстро прочитал первые пять или шесть страниц машинописного текста. Там не было ни титульного листа, ни имени автора. Черутти ничего не сказал об этом.


“Неплохо”, - сказал он по-английски. Он посмотрел на номер на последней странице рукописи и поднял брови. “Но если я собираюсь прочитать семьсот страниц на английском, друг мой, ты заплатишь за ужин”.


На стоянке такси снаружи он занял еще пятьдесят франков. Он не сообщил водителю пункт назначения, пока Кристофер все еще был в пределах слышимости.


6


Когда это случилось, это произошло быстро, как и всегда. Кристофер ждал в своем гостиничном номере, выходя только поесть и однажды встретиться с человеком из посольства. На третье утро Черутти позвонил со стойки администратора. Кристофер сказал ему подняться наверх.


Черутти положил объемистую рукопись на стол, но продолжал прижимать к ней ладонь, как будто хотел предотвратить ее возвращение в тайник.


“Это перевод”, - сказал он. “Где находится оригинал?” - спросил я.


“У меня это есть”.


“Кто является автором?” - спросил я.


Кристофер сказал: “Сегодня прекрасное утро. Давай выйдем на улицу.”


Черутти, прижимая рукопись к груди, последовал за ним вниз по лестнице. Кристофер отвел его на набережную Сены, и они прогулялись вдоль реки под ласковым весенним солнцем.


Под мостом Согласия Черутти остановился. Над ними шумело и стучало движение; опора большого моста дрожала, как деревянный кол, вбитый в землю кувалдой.


“Кто?” - Сказал Черутти.


“Кирилл Каменский”.


В момент подчинения агенты охвачены определенными эмоциями. Сделка, решение отказаться от сопротивления, заставляет лицо исказиться чем-то вроде юмора, а глаза оглядываться назад, как иногда думал Кристофер, на прежнего, более невинного человека, чем тот, кем агент только что стал. Теперь это случилось с Черутти.


“Каменский жив?” он сказал.


“Да”.


“И он хочет опубликовать этот роман на Западе?”


Кристофер, не реагируя, наблюдал за глазами Черутти, как охотник наблюдает за укрытием, ожидая, когда животное поддастся страху и вырвется на открытое место. Черутти прошел мимо Кристофера к кромке воды. Он на мгновение уставился на бесцветную реку.


“У вас есть русский оригинал?”


“Да”, - сказал Кристофер.


“И нет никаких сомнений в подлинности?”


“Это его собственным почерком”.


Черутти сплюнул в движущуюся воду, обернулся. Он знал, кем был Кристофер.


“Что ты мне предлагаешь?” он спросил.


“Права мира. Вы бы получали три четверти всей прибыли, согласно любым договоренностям, которые вы заключаете с издателями в других странах. Одна четверть поступает на швейцарский счет”.


“Как быстро мы должны опубликовать?”


“Совсем скоро. Тебе расскажут. Вы должны иметь возможность печатать сразу, если это необходимо ”.


“По-французски? Есть ли перевод?”


“Нет, тебе придется это сделать. Вы должны одновременно опубликовать это на русском языке. Даже немного раньше французов, если покажется, что так лучше ”.


“На русском?”


Кристофер не повторялся.


“Ты знаешь, что это может означать для Каменского?” - Спросил Черутти.


“Я описал ситуацию”.


Черутти стоял пятками на краю набережной, Сена была у него за спиной. По обе стороны реки никого не было видно. Он был гораздо меньше ростом, чем Кристофер; он был почти стариком. Он отошел от воды, прежде чем заговорить снова.


“Мне понадобится капитал”, - сказал Черутти. “Для печатников, переплетчиков, распространителей. Вы должны оставить все, что касается технической стороны, в моих руках ”.


“Хорошо”.


“А публичность?”


“Будет лучше, если ты сделаешь все. Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, как все устроить во Франции ”.


“Ты не хочешь никакого контроля?”


“Я этого не говорил. Кто-нибудь придет к тебе с контрактами и деньгами, которые тебе понадобятся ”.


“Очевидно, я стану богатым человеком, прежде чем узнаю об этом”. Черутти на мгновение позволил себе быть самим собой. “И в воспоминаниях тоже”, - сказал он голосом, полным презрения.


Мимо прошла пара молодых жандармов, споря о Тур де Франс. Газеты были полны предварительных сообщений о великой велосипедной гонке.


“Есть один вопрос, прежде чем мы расстанемся”, - сказал Кристофер. “Кто был русским журналистом в Мадриде? Молодой человек, с которым Отто был так дружен?”


Теперь Черутти держал рукопись более свободно. Он задумчиво отвел взгляд.


“В те дни у каждого был свой псевдоним”, - сказал он. “Этот парень называл себя Колькой Жигалко. Спроси Отто, они всегда были вместе. Раньше Жигалко сходил с ума от коньяка. Он был поэтом. Он выкрикивал свои стихи на русском во время фашистской бомбардировки, стоял на крыше отеля и делал это так, как будто он отстреливался от вражеских батарей”.


“Кто еще знал его?”


“Все, но они все мертвы. Был испанец, который часто крутился рядом с ними. Он был кем-то вроде лакея товарища Мединьи, инструктора Коминтерна в Испании”.


“Имя?”


“Карлос. Он был воспитанным парнем, как и Отто. Жигалко называл их герцог и маркиз. Жигалко научился утыкаться лицом в тарелку и издавать звуки, как собака, когда ел, он был настоящим членом пролетариата. Наблюдая за тем, как Отто и Карлос наблюдают за Жигалко за столом, я понял, что они оба были падшими аристократами. Они были взволнованы своим отвращением ”.


“Ты не знаешь, что стало с Карлосом?”


Черутти снова сказал: “Спроси Отто”.


Кристофер достал из кармана банкноту в пятьдесят франков, разорвал ее пополам и отдал одну часть Черутти.


“Завтра, в девять утра, - сказал Кристофер, “ у колонн в парке Монсо. Мужчина отдаст тебе вторую половину этого. И копию русской рукописи.”


“И деньги”.


“Кое-что из этого”.


“Как я буду поддерживать связь?”


“Мужчина расскажет тебе все это”.


“У вас есть какие-нибудь последние рекомендации?”


“Молчи. Подожди. Действуйте открыто, как только книга Каменского окажется в открытом доступе ”.


Черутти потрогал разорванные деньги, переложил руку на рукопись.


“Это замечательно, иметь дело с профессионалом”, - сказал он. “Ты застал меня врасплох. Я забыл, какая это ошибка - считать другого мужчину глупым ”.


7


Кристофер вышел из отеля "Вандом" через полчаса. Он отнес свой чемодан в Аэропорт инвалидов и оставил его в камере хранения. В полдень он встретился с Уилсоном на конспиративной квартире, где Кристофер и Пэтчен за несколько недель до этого впервые заговорили о возможности смерти Каменски. Халат секретарши, испачканный у воротника, все еще висел на двери ванной.


Уилсон забрал фальшивый канадский паспорт Кристофера и другое удостоверение личности с описанием Пола Коуэна. Он вернул ему его собственный паспорт и бумажник в запечатанном конверте.


“Ты готовила Черутти этим утром?” Спросил Кристофер.


“Я наблюдал, как вы двое прогуливались по Люксембургскому саду. Я узнаю его”.


Уилсон задернул шторы и включил лампу для чтения. Он протянул Кристоферу простую папку; внутри нее были бланки агентства с вырезанными заголовками. Материал касался смерти Хорста Бюлова.


“Ты читаешь, - сказал Уилсон, “ я подожду”.


Кристофер быстро пролистал страницы. Материал был немногословен. По большей части это был сырой материал, но в начале страницы иногда стояли цифры и буквы алфавита, которые обозначали степень надежности, которую аналитики присвоили источнику, и степень правдивости, которую они предполагали для самого материала. Не существовало символа, обозначающего абсолютную надежность или абсолютную истину.


Кристофер дважды перечитал материал, затем посмотрел на Уилсона, который разглядывал пятно на потолке.


“Что ты об этом думаешь?” Спросил Уилсон.


“Это интересно. Но это все слухи, все предположения ”.


“Конечно, это так. Но время и места подходят. Контакт порождает контакт”.


Кристофер задал еще один вопрос. Ответил Уилсон. В ушах Кристофера их голоса звучали тонко из-за того, что они обсуждали.


“Как ты думаешь, - спросил Кристофер, - могу ли я поговорить с этим немцем в Берлине, тем, кто видел Хорста с женщиной в Тиргартене?”


Уилсон, невозмутимый, сказал: “Я не знаю. Это плохая процедура. Тебе придется позволить ему увидеть тебя. Почему я не могу попросить тебя?”


“Потому что это была моя вина, что я не предвидел проблему. Потому что я знаю намного лучше, чем ты, какими были бы модели поведения. Я бы уловил то, чего ты, возможно, не замечаешь ”.


Уилсон постучал по крышке своего атташе-кейса.


“Кроме того, у меня есть еще одна идея, кое-что из давнего прошлого”, - сказал Кристофер. “Я дам тебе это”.


Уилсон не спросил, что это было. У него было не больше желания, чем у Кристофера, продолжать говорить о том, что они оба подозревали.


“Я попытаюсь свести тебя с Берлином”, - сказал Уилсон. “Давай встретимся здесь снова, в то же время, в следующую пятницу. Я думаю, нам следует действовать медленно, Пол.”


“Да. Но не настолько медленно, чтобы это повторилось ”.


Уилсон собрал бумаги и положил их обратно в свой атташе-кейс. Он совершил экскурсию по квартире, чтобы убедиться, что ничего не было оставлено. Он вымыл стаканы, которыми они пользовались. Кристофер ушел первым; Уилсон заперся.


Кристофер телеграфировал Кэти, что будет дома следующей ночью, поздним рейсом. В телеграмме ничего не говорилось о рейсах или времени; любая фраза, содержащая слово “люблю”, как она поняла, означала, что он приземлится в Риме рейсом, который прибудет из Парижа в час ночи.


На следующий день, вернувшись на конспиративную квартиру, Уилсон показал Кристоферу контракты, подписанные Черутти.


“Он упрямый”, - сказал Уилсон. “Он хотел рукописную русскую рукопись. Наш парень позволил ему взглянуть на это, но не забирал. На нем больше отпечатков пальцев, чем на заднице шлюхи ”.


Кристофер прочитал контракты. Он не видел их раньше, но они обязали Черутти внести деньги для Каменски в небольшой банк в Люцерне. Все было устроено так, как описал Пэтчен.


Уилсон положил перед Кристофером чек на двадцать тысяч долларов, в стодолларовых купюрах с отмеченными серийными номерами. Внизу страницы был отпечаток большого пальца, Черутти.


“Он не собирается долго оставаться в неведении, - сказал Кристофер, - если вы заставите его расписываться за деньги отпечатком большого пальца”.


“Я согласовал процедуру с Патченом. Черутти лучше с самого начала понять, что это настоящая жизнь ”.


“Пэтчен думал, что это нормально - отсосать мне?”


Уилсон рылся в своем портфеле. “Черутти знал, кто ты такой, еще до того, как окунул палец в чернила”, - сказал он. “Он никогда не узнает, кто ты, и это то, что имеет значение”.


Уилсон нашел то, что искал — дешевый французский конверт из табачного бюро. Он передал его, все еще запечатанный, Кристоферу. “От Черутти”. - сказал он.


Внутри, на листе бумаги, было напечатано имя. Кристофер отвел взгляд, затем снова прочитал название. Он не знал, насколько хорошо контролирует свое лицо; если бы мужчина сам ворвался в комнату, с ним все было бы в порядке, но имя, одиноко стоявшее на странице, застало его врасплох. Кэти заражала его.


Кристофер показал имя Уилсону. Сотрудник службы безопасности скопировал это на карточку и произнес имя вслух. “Хорхе де Родегас. Кто это?” - спросил он.


“Кто-то из прошлого, возможно, связь. Кто-то, кого Черутти знал в Мадриде, когда он был знаком с Отто.” Уилсон помассировал лицо, и когда он поднял его, он выглядел как человек, уставший до мозга костей.


“Довольно скоро, ” сказал он, “ нам с тобой придется рассказать обо всем этом кому-то еще”.


Кристофер поднялся, чтобы уйти. Он закашлялся от дыма сигареты Уилсона.


“Когда вы проверите имя Родегаса, ” сказал он, - вы обнаружите, что он крестный отец моей жены”.


“Ты знаешь его?”


“Кэти нас познакомит”, - сказал Кристофер.


ОДИННАДЦАТЬ


1


Во время перелета из Парижа в Рим Кристофер был один в купе первого класса; стюардесса дала ему напиток и упаковку орехов в фольге и удалилась в салон за кабиной пилота. Он оставил виски и немного поспал. Сны будили его, как всегда в конце операции, снова и снова.


Кэти ждала, не улыбаясь, за таможенным барьером. На ней был плащ, на открытой шее которого виднелись жемчужины, а на босу ногу были надеты сандалии. Когда Кристофер подошел ближе, он увидел, что она накрасила веки. Он никогда не видел косметики на ее лице. Она не двинулась к нему и не заговорила, а пассивно ждала, когда он ее поцелует. Когда они выходили из терминала, Кэти шла немного впереди него, как в ту ночь, когда вела его через Трастевере на площадь Святого Петра. На парковке она вручила ему ключи от машины. Шел дождь, и верх машины был поднят; Кэти опустила его у выхода, пока Кристофер оплачивал парковку. Когда они выехали на шоссе, она поставила свою ногу поверх ноги Кристофера на педаль газа. “Давай быстрее”, - сказала она. Она увеличивала давление, пока стрелка спидометра не перевалила за 150 км/ч. Ветер развевал ее волосы. Она вернулась на свою сторону машины и легла на спину, раздвинув колени, ее накрашенные глаза были обращены к Кристоферу. Дорога была пуста, и он поддерживал скорость, которую она хотела. “Теперь помедленнее”, - сказала Кэти. Они проезжали мимо руин Остия Антика, и за низкими стенами они могли видеть сломанные колонны и упавший кирпич.


“С этого момента ты должен делать все, о чем я прошу, - сказала Кэти, - или ты испортишь то, что я хочу сделать”.


Кристофер убрал ногу с педали газа, и сжатие двигателя замедлило ход автомобиля.


“Паркуйся”, - сказала Кэти. “Я хочу зайти внутрь”.


Кристофер припарковал машину близко к стене, на темном пятачке земли между двумя деревьями.


“Ты подойди первым”, - сказала Кэти. “Мы можем просто подняться из машины”.


Кристофер перелез через стену. Стоя на траве внутри, он наблюдал, как Кэти карабкается за ним, балансируя и поднимая одну ногу, а затем другую, как всадник, садящийся на лошадь. Она выпрямилась на вершине стены и сняла свой плащ. Он уже видел, что на ней больше ничего не было надето. Она свернула пальто и бросила его на сиденье машины. Она прыгнула, обнаженная, если не считать жемчуга на шее, на траву. Она придвинулась ближе к Кристоферу. Когда он потянулся к ней, она отскочила, развернулась и убежала. Он подождал мгновение, затем последовал за ней в руины. Она ждала его у стены, затем снова спряталась. Она появлялась, исчезала, появлялась снова. Наконец она подошла к нему сзади, он услышал ее дыхание и шлепанье босых ног. Она схватила его и повалила на влажную землю. Снова пошел дождь, теплый июньский дождь в Италии. Их волосы промокли, голые ноги Кэти были забрызганы грязью. Она лежала, не реагируя на происходящее, дождь смывал тени для век с ее щек, как темные слезы. Но она не позволила ему остановиться и, в конце концов, снова стала собой, обнимая Кристофера и взывая к нему.


В машине, снова надев плащ, она положила голову ему на колени. Он думал, что она спит. Затем она пошевелилась и сказала ему ровным чистым голосом: “Я научусь не кричать, Пол. Ты все еще единственный, с кем я ничего не могу поделать ”.


2


Следующий день был ярким и теплым. “Выглянуло солнце, чтобы извиниться за дождь”, - сказала Кэти. Она хотела поужинать в полдень в Da Necci, ресторане, который им нравился на площади Ораторио. На эту крошечную площадь входили через проход, высокие стены которого были покрыты выцветшими фресками; фонтан Треви находился в нескольких шагах, но из-за какой-то акустической хитрости журчание его вод было слышно только на полпути в украшенный фресками проход; Кэти нравилось расхаживать взад-вперед по воображаемой линии, прислушиваясь к фонтану по одну его сторону, ничего не слыша по другую.


Кэти с присущим ей музыкальным южным юмором обратилась к владельцам ресторана и к мальчику, который принес им кофе в конце трапезы из бара по соседству. Но они с Кристофером ничего не сказали друг другу. Когда они закончили, она повернула к нему лицо, скрытое темными очками.


“Я должна тебе кое-что показать”, - сказала она.


Кэти повела Кристофера через площадь в здание. Он последовал за ней по узкой неосвещенной лестнице на второй этаж. Она достала ключ из сумочки и открыла единственную дверь на этом этаже.


Они были в маленькой квартире. Кэти стояла в центре гостиной, придерживая концы шелкового шарфа, который она повязала вокруг шеи. Она подняла руку в приглашении. Кристофер открыл дверь и увидел спальню и ванную за ней. Стены были увешаны огромными фотографиями лица Кэти. Фотографии были новыми; они были похожи на рекламные кадры для кинозвезды. Она открыла шкаф; он был заполнен одеждой, явно Кэти, судя по цвету и фасону, которую он раньше не видел. В квартире было закрыто ставнями, холодно и сыро , как в летнем домике, арендованном у незнакомцев. Кристофер уловил послевкусие марихуаны.


Кэти подошла к двери, ожидая, когда он откроет ее для нее. Затем, прежде чем Кристофер смог пошевелиться, она сама распахнула ее и вошла в холл.


“Ты видел это”, - сказала она, жестом приглашая его следовать. “Я не хочу говорить с тобой об этом внутри”.


Они прошли несколько шагов до Галереи Колонна и заказали еще кофе. Играл оркестр, поэтому они не могли говорить из-за его шума; Кэти на мгновение прислушалась к вальсам в гулкой каменной галерее, затем закрыла уши и, сделав знак, что она вернется, отошла в толпу.


Когда она вернулась, оркестр уже ушел. Она раскрыла руку; на ее ладони было золотое обручальное кольцо. “Я знаю, тебе не нравятся кольца, и у тебя не было бы ни одного, когда мы были женаты, - сказала она, “ но я купила тебе это только сейчас. Я думаю, это подойдет ”. Она надела его на палец Кристофера. Он убрал руку, и она не сопротивлялась; месяц назад она бы боролась с ним.


“В своем письме я сказала, что покончила с разговорами о любви, ” сказала Кэти, “ но мне еще многое нужно тебе сказать. Я хочу объяснить, что происходит, или что я пытаюсь сделать, чтобы произошло, чтобы между нами было как можно меньше путаницы. Так ты позволишь мне в последний раз поговорить о нас с тобой, прежде чем я оставлю это в покое навсегда?”


Кристофер кивнул. “Начни с места, которое мы только что видели”, - сказал он.


“Хорошо. Я все равно собирался. Ты помнишь, когда я приехал сюда, чтобы сказать тебе, что люблю тебя, и мы поехали в Канны, что ты сделал сразу после того, как мы оказались в постели?”


Кристофер вряд ли мог забыть. В Каннах он сказал ей то, чего не сказал ни матери, ни брату, ни кому-либо за пределами Агентства — что он шпион, секретный агент. Слова, произнесенные вслух, звучали нелепо. Они сидели за столом для завтрака. Кэти вынесла столик на крошечный балкон, потому что светило солнце, но было холодно, и они надели зимние пальто на голые тела. Кэти, с поднятым норковым воротником вокруг лица, встретила новость радостным смехом, затем стала серьезной, когда он рассказал ей больше. Даже сейчас она не могла понять, каким доказательством любви было признание Кристофера; даже любя ее, это сделало его больным, заставило его дрожать и потеть, говорить самую сокровенную правду о себе постороннему.


“Я понятия не имела, что ты мне говорил”, - сказала теперь Кэти. “Я был так ошеломлен любовью и желанием. Ты сказал, что никогда никому не рассказывал, но ты рассказал мне, а позже ты рассказал мне больше. ‘Вот где я живу", - сказал ты мне.”


Кэти сняла солнцезащитные очки. Ее взгляд был устремлен внутрь, когда она говорила; она, возможно, читала со страницы. Ее стройное тело было таким же прямым, как у юной девушки на сольном концерте; она сидела на стуле в кафе, как на скамейке у пианино.


“Однако ты просто показал мне комнаты, а не то, что в них было спрятано”, - сказала Кэти. “Это то, что я подумал в то время и думаю с тех пор — твоя жизнь, это тайное существование, которое ты ведешь, когда ты не со мной, — похоже на затемненный дом. Я бы сказал, дом с привидениями, но ты бы скорчил одну из своих гримас, Пол. Ты так ненавидишь, когда я драматизирую.”


Кэти, говоря это, вертела на пальце свое обручальное кольцо снова и снова. Других украшений на ней не было.


“Моя жизнь с тобой похожа на жизнь на какой-то планете, где на каждый час дневного света приходится год ночи, Пол. Когда ты уходишь, я остаюсь в темноте. Я пытаюсь мысленно отправиться с тобой, но я не могу совершить путешествие, потому что ты не можешь сказать мне, где ты и что делаешь. Ты просто исчезаешь, и иногда тебе снятся сны о том, где ты был после возвращения, но ты не говоришь мне, что это такое, поэтому я знаю, что это, должно быть, настоящие воспоминания о том, что с тобой случилось. Ты закрываешь передо мной двери. Насколько я знаю, ты убиваешь и пытаешь; я не верю, что ты это делаешь, но я не знаю. Если я задам тебе сейчас эти два простых вопроса: ты убиваешь, пытаешь, ты ответишь?”


“Да, я бы ответил. Я не делаю ни того, ни другого ”.


“Но поступил бы бы ты, если бы не было другого способа делать то, что ты делаешь?”


Мимо проходил человек, которого они знали; он помахал рукой и выкрикнул приветствие на итальянском.


“Да”, - сказал Кристофер.


“Я так и думал. Должна быть причина. Ты такой милый и нежный любовник, Пол, я никогда не знала мужчину, который так сильно хотел бы не причинять боль. Ты никогда не причинял мне боли своим телом. Никогда.”


Кэти протяжно вздохнула, взяла Кристофера за руку, погладила кольцо, которое она только что подарила ему, между большим и указательным пальцами. Она подняла его руку, чтобы поцеловать ее, затем остановила себя. Прежде чем она заговорила снова, она отпустила его.


“Я решила воспользоваться правами, которые, как ты говоришь, у меня могут быть, Пол”, - сказала она. “Я снял то место, которое вы только что видели своими глазами. Использовать в своих целях, исчезнуть, стать черным — разве не это слово ты используешь, когда становишься кем-то другим?”


Она снова взяла его за руку и наклонилась через стол. Кристофер увидел форму своего собственного лица, его движение удивления в блестящей поверхности ее глаз.


“Ты никогда не сможешь вернуться ко мне”, - сказала Кэти; она коснулась его лица, улыбнулась. “Это не имеет никакого отношения к тебе и мне. То, чем я там занимаюсь, - тайна. Ты не можешь прикоснуться к этому, увидеть это, узнать об этом. У меня есть другая одежда, которую я ношу там. Я буду говорить на другом языке. Я ничего не принесу из одной жизни в другую. Как и ты, я никогда не буду лгать в нашей части жизни. В другой части я буду делать то, что хочу, в соответствии с правилами, которые установят другие и я сам. Ты не можешь знать правил ”.


Жизнь Кристофера научила его, что задавать вопросы бесполезно. Спрашивать Кэти было не о чем; он понял, чего она хотела. Это было то, чего она всегда хотела — сделать невозможным для него изгнать ее из своих мыслей даже на мгновение.


“Теперь ты будешь мечтать обо мне так же, как я мечтала о тебе”, - сказала Кэти. “Если бы ты чего-то боялся, Пол, если бы ты был способен на это, ты бы испугался. У меня была своя доля страха за тебя ”.


“То, что ты делаешь, излечит тебя от этого?”


“Пока это даже не заставило меня забыть, ни на мгновение. Не важно, что со мной происходит ”.


Сухая рука Кэти, рука музыканта, длиннокостная и мускулистая, лежала в раскрытой ладони Кристофера. Он представил это, застывшую деталь, похожую на фокус картины, поглаживающую тело другого мужчины. Эмоции вспыхнули в нем на мгновение, которое длилось не дольше, чем мимолетный взгляд на плоть Кэти, а затем его разум погасил чувства.


“Ты делаешь что-то опасное”, - сказал Кристофер.


“Тогда спаси меня от этого”.


“Ты будешь делать то, что ты хочешь делать”.


“Ты говоришь это обо всех, Пол. Это одно из твоих высказываний ”.


“Это верно для всех”.


“Люди делают то, что они должны делать”, - сказала Кэти. “Есть разница”.


На мгновение на лице Кэти появилось выражение мудрости. Все, что она чувствовала, отражалось на ее плоти; это было таким же экраном, как и разум Кристофера. Изменчивое лицо и голос, тело, которое танцевало или падало, когда менялось ее настроение, были тем, что он любил в Кэти и помнил в ее отсутствие. Он испытывал к ней сексуальное влечение только тогда, когда был с ней, и все это время он был с ней. У него никогда не было сексуальных снов о ней.


“Пол, ты ведь не спросишь меня, почему я так поступаю с нами, правда?”


Кристофер убрал руку и потребовал счет.


“Потому что я думала, что любовь, которую я чувствовала к тебе, была силой, которая приведет тебя ко мне, заставит тебя выбрать меня, несмотря ни на что”, - сказала Кэти. “Я говорил тебе с самого начала — я думал, что смогу заставить тебя стать собой”.


Официант был у столика. Его глаза были прикованы к Кэти, и она быстро заговорила, пока ее голос все еще был под контролем.


“Я делаю то, что я делаю, Пол, чтобы посмотреть, смогу ли я стать тобой. Если я смогу, ты, конечно, поймешь любовь, а я пойму тебя ”.


Когда они встали из-за стола, Кэти сделала шаг к Кристоферу, остановилась, затем обняла его за талию. Он прижимал ее к своему телу, увеличивая силу своих объятий, когда она крепче обняла его. Ее лицо было прижато к его груди.


“Белла!” - воскликнул незнакомец, проходя мимо.


3


Кэти хотела на время уехать из Рима. Они с Кристофером, выпивая на тротуаре у Доуни, на следующий день после его возвращения, встретили Франко Морони. Итальянец, скроенный и причесанный, сел с ними и рассказал о своем новом фильме; он собирался снимать его в Испании, где испанцы сыграют банду террористов, похищающих дочь американского президента. “Кэти идеально подошла бы для этой девушки, ей нужно было только быть самой собой с этим великолепным американским лицом, на котором нет воспоминаний о страсти и понятия о боли”, - сказал Морони. “Но она не согласится взять на себя эту роль.” Кэти наблюдала за Моронием насмешливыми глазами. “Что происходит с девушкой в конце?” Спросил Кристофер. “Она убита ЦРУ; мои фильмы правдивы для жизни”, - ответил Морони. Он подозвал официанта и оплатил счет, прежде чем уйти, и пока он разговаривал с Кэти, прося ее снова сняться в его фильме, он сжал заднюю часть шеи Кристофера теплыми влажными пальцами, как будто прикасался к ее плоти из вторых рук.


На следующее утро они покинули город. Кэти хотела быть рядом с морем. Они поехали через горы прямо через Италию в Пескару на Адриатическом море. Они нашли отдельный отель на длинном песчаном пляже. Погода стала ветреной; вдоль всего берега развевались флаги опасности, удерживающие пловцов подальше от воды. Они часами гуляли по песку; Кэти перестала так много спать и вставала на рассвете вместе с Кристофером. “Я не знаю, почему я так долго отказывалась от раннего утра, раньше я любила вставать на рассвете с моим папой на ферме”, - сказала Кэти. “Я тоже это люблю, это действительно самое приятное время дня, где бы то ни было в мире”.


Кэти дразнила Кристофера и смеялась. Ни в ней, ни в том времени, которое они провели вместе, не произошло больших перемен. Она купила много дешевых украшений из ракушек у старика, который переплатил ей за это. “Я люблю позволять ему обманывать меня, он такой прозрачный злодей”, - сказала она. “Восемь тысяч лир — сколько это в реальных деньгах?”


По дороге обратно в Рим Кристофер спросил ее, какой была Мария Ротчайлд в детстве.


“Странный и одинокий”, - сказала Кэти. “Мария была забавным сочетанием черт. Она была суперспортсменкой, но она была неуклюжей вне игрового поля — она натыкалась на разные предметы. Она была отличницей, но не знала того, что знали все остальные, например, кто в каком фильме снимался. Никаких мелочей для Марии. Однако главным в ней было то, что у нее мог быть только один друг одновременно. Она вцеплялась в кого-нибудь зубами и когтями и совершенно изматывала этого человека, а потом находила другого и делала то же самое. Но никогда в ее жизни не было двух человеческих существ одновременно.”


“Ты имеешь в виду девочек”.


“Ну, школа мисс Портер - это школа для девочек. Мария не была зациклена на противоположном поле. Я не мог быть менее удивлен, когда обнаружил, что она ухаживает за тем морщинистым русским стариком в Париже и вышла за него замуж. Ну, Пол, он похож на кого-то, кто умер из-за любви к Бетт Дэвис и был набит, и Мария нашла его в милом маленьком магазинчике на Левом берегу, недалеко от моста искусств.”


Кэти подпрыгивала на своем месте, наслаждаясь каждым слогом этой злобной сплетни о женщине, которая ей никогда не нравилась.


“Отто не был бы удивлен, услышав это от тебя”, - сказал Кристофер. “Он вел жизнь, полную приключений”.


“Да, он сказал мне. Мария говорит, что в его жилах течет кровь Ивана Грозного. Все, о чем он говорил в ту ночь, когда я встретила его, в периоды, когда он возвращался в мир живых, были восточные ковры. Молитвенные коврики Шах Аббаси, Кашан и белучи. Он действительно знает предмет. И Берлин между войнами. При всем красочном декадансе и политике это звучало как округ Файет. Это были ковры, ковры, ковры и Берлин, Берлин, Берлин. Я пытался упомянуть о других вещах, например, о тебе, и о том, каким ты был экспертом по Берлину, где ты был в тот самый момент. Но они просто продолжали, как будто не знали тебя. Какими актерами вы, шпионы, становитесь. Муж Марии продолжал перечислять имена людей, которых он знал в Берлине до того, как они отправились в Бухенвальд. Это было похоже на телефонную книгу мертвых ”.


“Вы упомянули, что я был в Берлине?”


“Я полагаю, что да — это было темой часа”, - сказала Кэти. Ей не терпелось продолжить свои сплетни.


В Риме Кэти снова была тихой. Она сидела с Кристофером, пока он писал или читал книгу. Иногда, отрываясь от своей работы, он замечал, что она смотрит на него; но иногда, сейчас, она смотрела куда—то в другое место - в окно, на город, меняющий цвета в свете усиливающегося солнца, или на себя. Она подолгу поворачивала свою руку или обнаженную ногу, изучая движение мышц и сухожилий под кожей, сочленение суставов. Она прочитала в романе о девушке, тоже с Юга, которая, когда хотела, могла визуализировать внутренности своего тела — сердце, легкие, мили и мили вен, артерий и кровеносных сосудов, мозг, наполненный крошечными электрическими разрядами.


“Хотела бы я, чтобы у меня был такой дар”, - сказала Кэти. “В прежние времена я иногда начинал видеть, как тает твоя плоть, Пол, и я мог разглядеть тень внутри”. Они были женаты год; она говорила о времени до своей измены как о старых временах. “В прежние времена, - сказала она Кристоферу, - я пыталась написать свою жизнь на страницах твоего отсутствия, как невеста в военное время вела бы дневник, пока ее муж был где-то в кавалерии”.


В годовщину их брака, в ночь перед тем, как Кристоферу снова пришлось уехать, они поужинали в "Дал Болоньезе", сидя на улице, чтобы еще раз осмотреть Пьяцца дель Пополо; Кэти, каждый раз, когда она видела эту площадь, обнаруживала какой-нибудь предмет красоты, который до сих пор ускользал от ее внимания. Она верила, что можно всю жизнь проводить одну ночь в неделю на Пьяцца дель Пополо и все равно не заметить всего, что художники и архитектурные шутники делали столетие за столетием, чтобы сделать ее еще красивее. Кристофер согласился.


Магазины были еще открыты, когда они закончили есть, и они прогулялись по Корсо. На Виа Кондотти Кристофер увидел в витрине браслет, завел Кэти внутрь и надел его ей на запястье. Кэти спросила, увидев ряд цифр на чеке, который выписал Кристофер, сколько это было в реальных деньгах. Кристофер закрыл ей рот рукой, она перехватила ее и поцеловала ладонь.


Кэти, не обращая внимания на маленькие машинки, которые проносились по узкой улочке, шла, держа запястье перед глазами, поворачивая браслет так, чтобы он отражал свет; золото не сильно отличалось по оттенку и текстуре от кожи ее руки. Кристофер обнял ее, повернул к себе всем телом и поцеловал.


Дальше они нашли зоомагазин. Кэти вошла внутрь. Она попросила продавца открыть клетку и позволить ей подержать внутри одну из сиамских кошек. “Это рискованно, синьорина, эти кошки не любят незнакомцев”, - сказал клерк. Но сиамец лежал на руке Кэти, мурлыкал и терся головой о ее руку.


Кристофер купил это для нее. Кэти расстегнула браслет и надела его на шею кошки, как ошейник. “Смотри, Пол, камни подходят к ее глазам. Цвет яркий, но в камнях больше глубины. И больше тепла”. Она коснулась Кристофера под одним голубым глазом, затем под другим.


В клетке был второй кот. Кэти купилась на это. У нее не было с собой достаточно денег, чтобы заплатить за это, и она не взяла бы ничего от Кристофера. Она оставила десять тысяч лир в качестве задатка и сказала, что вернется на следующий день. Кристофер к тому времени был бы в Париже.


“Сейчас мне почти всего нужно по две штуки, одна для нашего заведения, другая для другого”, - сказала Кэти.


Она надела браслет обратно на запястье. Она отнесла кота Кристофера домой на руках, отказавшись от картонной коробки, предложенной магазином.


Кэти носила свой новый браслет всю ночь. Но утром, в аэропорту, он видел, как она сняла его и положила в карман, когда уходила, поцеловав его на прощание.


ДВЕНАДЦАТЬ


1


Уилсон был в Цюрихе и носил собранные там данные на картотеке во внутреннем кармане. Кристофер заметил изменения в Охраннике; он говорил более мягко, он начал смотреть Кристоферу в глаза. Собирая информацию, он отказался от манерности. Теперь он верил, что был близок к истине.


“Даты совпадают”, - сказал он. “Поддельный паспорт, который был при Бюлове, когда он умер, мог быть изготовлен в Цюрихе. Там есть парень, бывший фальсификатор из абвера, который выполняет похожую работу ”.


“А как насчет авиакомпаний, отеля, проката автомобилей?”


“Ноль. Я бы использовал фальшивую бумагу, а ты?”


“Да, но служащий отеля мог вспомнить о ночном отсутствии”.


Уилсон в замешательстве покачал головой. “Это тяжело. У нас есть такая связь со швейцарцами, что мы не будем действовать на их территории. Берн относится к этому серьезно. Они не позволили мне поговорить с сотрудником отеля, не поставив в известность швейцарцев. Я хотела послать ему немного денег в конверте и попросить встретиться со мной в Германии. Берн сказал, что это нарушило бы правила приличия в отношениях ”.


“А как насчет денег? Это переехало из Цюриха в Берлин ”.


Кристофер не надеялся, что Уилсон или кто-либо другой сможет взломать безопасность швейцарской банковской системы. Но Уилсон торжествующе улыбнулся. Много лет назад, по его словам, когда он служил в ФБР, он нашел растратчика, которого разыскивали швейцарцы, и этого человека самым незаметным из возможных способов доставили обратно в Цюрих вместе с деньгами и всем прочим.


“Растрата для швейцарцев - это то же самое, что поджог для японцев”, - сказал Уилсон. “У копов есть что-то вроде масонства — поймай мошенника, заведи друга. Растратчик, которого я поймал, сделал мне настоящим другом одного конкретного швейцарского копа. Я ужинал со своим другом. Он смог помочь, потому что в Швейцарии нет ничего, чего не знала бы швейцарская полиция. Это вызывает у вас зависть. Деньги, Пол, поступили в Берлин с номерного счета в Швейцарском Кредитном банке. Это фотография приказа о переводе с одной из официальных подписей. Это, конечно, забавное название, но ты знаешь почерк?”


Кристофер посмотрел на открытку. Он не чувствовал ни гнева, ни удивления. Это было то, чего он ожидал. Его талант, дар оперативника, заключался в том, чтобы из многолетних разговоров выделить единственную фразу, которая выдавала правду, а из многолетних действий - единственный поступок, который раскрывал личность.


“Да, ” сказал он, “ я знаю почерк”.


Уилсон забрал фотокопию обратно. Он посмотрел на Кристофера с нескрываемой симпатией. Когда он заговорил, в его хриплом голосе была нежность, почти ласка.


“Что теперь?” - спросил он.


“Тебе придется пустить это в ход. Но знание того, кто убил Бюлова, нам ни к чему. Почему?Я бы хотел знать это, прежде чем я их подмету ”.


“Я бы тоже Я думаю, мы должны оставить все как есть. Может быть, даже заставим что-нибудь случиться ”.


“Я хочу поговорить с Пэтченом”.


Уилсон достал из своего портфеля телеграмму и протянул ее Кристоферу.


“Он хочет поговорить с тобой”, - сказал Уилсон. “Но дело не может быть в этом. Я ничего не выкладывал на эту тему в ”Трафик"."


В телеграмме Кристоферу сообщили, что Пэтчен будет в Париже утром; в ней была назначена встреча на десять часов в зоопарке в Венсенском лесу.


“Не могли бы вы ввести меня в курс дела позже?” Спросил Уилсон. “Я думаю, нам с тобой лучше двигаться в этом направлении вместе, насколько это возможно”.


“Хорошо. Я позвоню, когда Пэтчен закончит со мной ”.


Уилсон показал фотографию банковского бланка, который он привез из Цюриха.


“Ты хочешь показать ему это? Я думаю, ты должен рассказать ему то, что мы знаем, вместо того, чтобы это делал я. В конце концов, я незнакомец для вас двоих, и, полагаю, вам пришлось бы сказать, что это личное горе ”.


Кристофер покачал головой. “Дэвид сможет взглянуть на это, когда вернется в посольство”, - сказал он. “Интересно, захочет ли он этого”.


2


Когда Кристофер прибыл ровно в десять, Пэтчен ждал его у большой искусственной скалы в центре зоопарка, наблюдая за горными козами. Было лето, и Пэтчен сменил свой черный костюм в меловую полоску на синий в полоску; он попросил Brooks Brothers прислать ему по одному костюму в сентябре и мае, и раз в два года он покупал твидовый пиджак для зимних выходных и льняной блейзер для летних. Кристофер, который был его соседом по комнате в военно-морском госпитале, а позже в их университете, иногда видел его без галстука. Немногие другие сделали это. “Дэвид раздевается в темноте”, сказала Кристоферу однажды вечером изможденная жена Пэтчена после того, как слишком много выпила; “Знаешь, это его раны — он думает, что изуродованность делает его сексуально непривлекательным”. Лора Пэтчен была интеллектуальной женщиной. “Я задавалась вопросом, — добавила она, - не задействована ли какая-то расовая память - есть биологическая сигнальная система, которая предупреждает не спариваться с дефективными. Но военные раны никогда не беспокоили дам — скажи ему это, Пол, хорошо?”


В зоопарке Пэтчен заметил Кристофера и сцепил руки за спиной - сигнал о том, что он не заметил слежки и подходить к нему безопасно. Кристофер улыбнулся, это был его сигнал. Пэтчен считал эти меры предосторожности глупыми, но он принял их автоматически. Он знал, что Кристофер, не увидев сигнала, разорвет контакт и заставит его ждать час и отправиться в другое место, чтобы встретиться с ним.


Пэтчен махнул рукой на неровную бетонную вершину с цепляющимися за нее козами; в словесных шутках не было необходимости. Они пошли дальше. Было не так уж рано для скопления людей; дорожки зоопарка были заполнены детьми, которых ругающие взрослые гоняли от вида к виду в клетках. Пэтчен и Кристофер вышли за ворота и пошли по лесной тропинке, пока не нашли скамейку, где они могли спокойно поговорить.


“Боюсь, у меня для вас печальные новости”, - сказал Пэтчен. “С тех пор, как мы поговорили о камертоне, произошли две вещи, и ни одна из них не облегчит тебе задачу”.


“Я слушаю”.


“Во-первых, обмен на Каменского. Мы не можем этого сделать. У нас был их тяжеловес, а у них была коллекция мелкой сошки, нашей и британской, и мы собирались составить пакет. Мы собирались сказать, как бы спохватившись: ‘О, кстати, у нас есть кое-что еще, чтобы подсластить напиток. Почему бы вам не устроить себе немного пропагандистской возни, выпустив наружу некоторых из ваших несчастных интеллектуалов? Мы даже вызовем немного аплодисментов в прессе свободного мира. О дезертирстве не может быть и речи, вы понимаете; вы просто даете им выездные визы и говорите, как любой может отправиться во внешний мир из великого Советского Союза. Как, э-э, Пусто—и как зовут этого парня? Каменский”.


“Ты думал, это сработает?”


“Это сделал Дик Сазерленд. Они хотят вернуть своего главного шпиона. Но затем, на прошлой неделе, Советы похитили одного из наших. Один из Сазерленд. Если они предадут это огласке, это наверняка будет выглядеть так, будто мы вмешивались во внутренние дела СССР, потому что этот парень, которого они держат на Лубянке, сообщил нам все, кроме времени и продолжительности эрекции Хрущева ”.


“Он русский?”


“Это действительно так. Но один из их приятелей в Дели, из всех мест, пришел к нашему человеку там и сказал ему, что как только они выжмут нашего агента, они были бы очень рады передать его нам на нейтральной территории в обмен на своего товарища, который томится в тюрьме ”.


Я понимаю.


“Да. У Дика Сазерленда могут быть недостатки, но оставить один из своих активов в руках следователей КГБ не входит в их число. Он пошел на сделку, как голодный маскеллунге. Обмен состоится, вероятно, до того, как я смогу вернуться домой ”.


“Он больше ничего не мог сделать”.


“Нет. И еще одно, Рабочая группа Камертона, принимая во внимание возможность, даже вероятность, большого количества негативной прессы из-за ареста агента Сазерленда, хочет опубликовать книгу Каменски как можно быстрее. Вчера, например.”


“Чтобы показать, каким героем был наш шпион, попытаться уничтожить советскую систему?”


“Косвенно, да”, - сказал Пэтчен. “За пределами нашей профессии не до конца осознают, что иногда совершить предательство - благородный поступок”.


В тени, где они сидели, было на много градусов холоднее, чем в залитом солнцем зоопарке. Пэтчен поежился в своем тонком костюме и встал, готовый снова идти.


“Какое слово вы бы использовали, чтобы описать действие, которое мы собираемся совершить против Каменского?” Спросил Кристофер.


Пэтчен ушел.


Кристофер последовал за ней. Пэтчен попросил отчет о Ротшильдах, и Кристофер рассказал ему о своем разговоре с Марией.


“Разве я говорил что-то подобное?” - Спросил Пэтчен. “Ставить тебя, кого угодно, выше Отто?”


“Это похоже на тебя, а Мария никогда не искажает цитаты”.


Кристофер вел Пэтчена по лабиринту пешеходных дорожек. Они продолжали говорить о Ротшильдах. Кристофер рассказал ему историю Кэти о ее вечере с ними, и Пэтчен остановился на полуслове, чтобы расхохотаться при мысли об Отто в фильме с Бетт Дэвис. “Знаешь, - сказал он, - Мария немного похожа на Бетт Дэвис, челка и глаза. Интересно, знает ли она об этом.”


Кристофер не засмеялся. Он позволил воцариться тишине, а затем, на скамейке под солнцем, в нескольких предложениях рассказал Пэтчену о том, что Уилсон обнаружил в Цюрихе, о чем они оба подозревали. Тело Пэтчена дернулось, как будто он получил физический удар. Затем он холодно выслушал. Когда он услышал все это, он выразил свой формальный протест. Это было последнее слово верности людям, которые его предали.


“Здесь не обязательно должна быть связь”, - сказал он. “Это указание, Пол. Это не доказательство ”.


“Это правда. Дэвид, ты думаешь, я хочу в это верить?”


Пэтчен покачал головой, некоторое время смотрел в никуда, затем снова покачал головой. Его ничто не удивляло. То, что, по мнению Кэти, она должна была развить в себе оккультные способности, чтобы достичь, Пэтчен делал каждый день с бумагой, деньгами и радиопередачами — видел тень во плоти.


“Рогоносцы никогда не хотят в это верить”, - сказал он сейчас Кристоферу.


“Мы должны знать, Дэвид”.


“Что Уилсон хочет сделать?”


“Пусть они убегают. Может быть, покормить ребенка и посмотреть, как он растет ”.


“Чем ты хочешь заняться?”


“Я сам собираюсь в Берлин, чтобы посмотреть на это как можно больше. Возможно, я совершу вторую поездку, в Испанию, с Кэти. Но я думаю, что Уилсон прав. Мы должны подготовить реакцию и прочитать ее ”.


“Хорошо. Но я полагаю, ты хочешь сохранить это в семье. Ты ближе всех к этому ”.


“Пока мы не будем уверены, да. Тогда с этим придется разбираться так, как эти вещи разбираются. Я настаиваю на последствиях. Никаких спасений, Дэвид.”


Он сказал Пэтчену, какое действие он хотел бы начать. Пэтчен слушал, кивая; в какой-то момент он улыбнулся жестокому юмору того, что Кристофер делал с самим собой во имя чего-то, что он считал более реальным, чем он сам.


“Хорошо”, - сказал Пэтчен и, обращаясь к Кристоферу, снова использовал свое тайное имя. “Я хотел бы спросить вас вот о чем: есть ли какой-либо предел тому, что вы заплатите за правду?”


Кристофер повернулся спиной.


“Я не знаю, почему меня это удивляет, - сказал Пэтчен своему другу, “ но так происходит всегда, когда ты решаешь показать, какой ты хладнокровный сукин сын”.


3


Отто Ротшильд разрешил Кристоферу и Пэтчену посмотреть, как он ходит. Они услышали его хриплое дыхание в холле и шаркающую поступь его ботинок по ковру еще до того, как увидели его. Он опирался на две трости, сцепив локти, вес его тела вдавливал кости в натянутую плоть плеч. Он кивнул им, входя в гостиную. Пэтчен, за которым Кристофер наблюдал в больнице, когда он снова учился ходить после войны, пробежался глазами вверх и вниз по изуродованному телу Ротшильда. На помертвевшем лице Пэтчена промелькнула эмоция — родственное чувство, воспоминание о отвращении; Кристофер снова услышал, как крик, доносящийся в дом с улицы, крики Пэтчена, полные отвращения к собственному телу, пятнадцать лет назад, когда оно перестало повиноваться командам его мозга.


Ротшильд сел в свое кресло, поправил одежду. Он быстро дышал, неглубокие вдохи, сильные выдохи через нос — спортсмен после пробежки. Его глаза не закрылись. Пока он ждал, когда к нему вернется голос, его взгляд остановился на маленьком Кли, который был гордостью его коллекции.


“Трости, - сказал он Марии, - не годятся для ковров. Ты должен раздобыть несколько таких резиновых наконечников ”.


Ротчайлд перевел взгляд на Пэтчена.


“Кажется, ты делаешь успехи, Отто. Каждый будет рад это услышать ”.


“Да, Дэвид. Часть за частью я вытаскиваю свое тело из могилы. Что привело тебя сюда? В эти дни ты приезжаешь из Вашингтона на работу.”


“Дело Каменского”.


Ротшильд обеими руками поднял стакан с водой и смочил рот.


“Пол справляется с этим чрезвычайно хорошо”, - сказал он. “У него есть Черутти по контракту, если не по дисциплине. Все идет по сценарию ”.


“Эта часть, да. Но все больше и больше, Отто, я беспокоюсь о том, как это повлияет на Каменски. То же самое делают остальные дома ”.


Мария, сидевшая со скрещенными лодыжками, не потрудилась посмотреть на Пэтчена, когда он говорил; его лицо ничего не выражало. Она не сводила глаз с Кристофера, который, как обычно, пассивно слушал, и когда Кристофер поймал ее взгляд, она улыбнулась ему, кожа вокруг глаз покрылась морщинками, полные губы расширились; это была усмешка, которую сестра могла бы подарить любимому брату.


“Каждый раз, когда мы встречаемся, Дэвид, возникает эта тема”, - сказал Ротчайлд. “Но это никогда не продвигается. Мы обеспокоены; мы видим, какими могут быть последствия для Кирилла Каменского — вероятно, будут. Что, мой дорогой Дэвид, мы можем с этим поделать?”


“У нас был план, Отто. Мы думали, что сможем вытащить его ”.


“Вытащить его? Как? Послать парашютистов и похитить его? В самом деле, Дэвид.”


“Обменивайся товарами, Отто”. Пэтчен назвал имя захваченного русского шпиона, которого Штаб-квартира была готова обменять на Каменского. Руки Ротшильда дернулись от удивления. Затем, готовя ответ, он перевел взгляд с одного лица на другое. Когда он говорил, он смотрел ни на кого из них, а на свой Кли: цветок, фигурка из палочки, цветная линия, похожая на гашение; это была картина без глубины, она не предполагала ничего, кроме своей поверхности. Кристофер задавался вопросом, почему Ротшильду, из всех людей, это так понравилось.


“Я не могу в это поверить”, - сказал Ротчайлд. “Обменять человека такого положения на писателя, забытого писателя? Это бы никогда не сработало ”.


“Были перестановки. Это бы сработало ”.


“Правильно ли я понимаю, что от плана отказались?”


“Да”. Пэтчен объяснил, что произошло, так же, как он объяснил это Кристоферу.


“Тогда это мертвый вопрос. Это то, что ты мне хочешь сказать?”


“Вовсе нет. Мы боимся, что Каменский, если бы он плохо кончил, стал бы оперативной обузой. Так или иначе, мы должны спасти его ”.


“Ты только что сказал, что это не обсуждается”, - сказала Мария.


Ротшильд поднял руку, запрещая еще раз прерывать. Он кивнул Пэтчену.


“Мне кажется, есть две вещи, которые мы можем сделать”, - продолжил Пэтчен. “Мы можем отложить публикацию романа. Мы можем организовать мировую интеллигенцию в кампании по освобождению Каменского. Возможно, это заняло бы много времени, но в конце концов, я думаю, мы смогли бы вытащить его таким образом, путем жесткого общественного давления. У Пола на крючке глава государства в Африке, который выдвинул бы имя Каменского на Нобелевскую премию. Это вариант номер один. Что ты думаешь?”


Ротшильд откинул голову назад и погрузился в одну из своих неподвижностей. Мария склонила голову набок, изучая своего мужа. Она спросила Пэтчена и Кристофера, не хотят ли они чаю. Они отказались.


“Я думаю, это возможно, Дэвид”, - сказал Ротчайлд, открывая глаза. “Но элемент времени - это сильный, очень сильный негатив. Это может занять десять лет. Каменский тем временем может умереть. Кроме того, и я знаю, что вы думали об этом, это, безусловно, вызвало бы подозрения у советского аппарата безопасности. Почему, спросили бы они, почему? Таким образом, вы можете подвергнуть Каменского большей опасности. Кроме того, я не знаю, сможем ли мы поддерживать кампанию достаточно долго. Интеллектуалы подобны детям; они увлечены сиюминутным интересом, но их легко отвлечь. Они бы не остались с этим ”.


“Так ты думаешь, это не приемлемый вариант?”


“Нет. Из-за всего, что я сказал, и из-за другого, гораздо более важного элемента”.


“Да”, - сказала Мария своим твердым голосом и понимающе улыбнулась. “Фатальный недостаток довольно очевиден”. Ротшильд с присущим ему терпением ждал, когда закончится ее вторжение.


“Каменский не захотел прийти”, - сказал он. “Он никогда бы не согласился покинуть матушку-Россию. Кость и кровь, мозг и плоть, Кирилл Каменский - русский. Он предпочел бы оказаться в лагере для военнопленных в Сибири или на Лубянке, чем носить шелка и есть икру, когда у него под ногами чужая земля ”.


Ротшильд, закончив эту речь, снова перевел взгляд с Пэтчена на Кристофера и Марию, его глаза весело блестели, как будто он рассказал им какую-то восхитительную шутку. Пэтчен, не отвечая, нарушил позу Ротчайлда вопросом.


“Что могло побудить его разорвать эту мистическую связь со Святой Русью?”


“Ничего”.


“Давай, Отто. Слава. У меня возникла мысль, что ты думал, что он жаждал этого ”.


“Он знает. Но слава среди русских. Ему больше ни до кого нет дела ”.


“Женщина?”


“В его возрасте?”


Пэтчен повернул голову в сторону Марии. Она прикусила губу и покраснела; откинула назад прядь волос.


“Позволь мне спросить тебя вот о чем”, - сказал Пэтчен. “Если бы мы нашли безопасный способ связаться с Каменским, вы бы, как его друг, умоляли его признаться? Письмо.”


“Конечно”, - сказал Ротчайлд. “Я под строгим надзором. Я совершил много глупых, бесполезных поступков по этой причине. Дэвид, это не сработало бы.”


Пэтчен резко встал. “Извините нас на минутку”, - сказал он. Он взял Кристофера за руку — Кристофер видел, что Мария была так же поражена, как и он, тем, что Пэтчен прикасается к другому мужчине, — и повел его в дальний угол гостиной. Там Пэтчен, не сводя глаз с крошечного фрагмента старого ковра в тяжелой золотой раме, что-то долго шептал на ухо Кристоферу. Они вернулись к дивану и сели.


“Что это за лоскут ковра, который ты вставил в рамку, Отто?” - Спросил Пэтчен.


Ротшильд снова закрыл глаза. Мария ответила за него. “Предполагается, что это что-то вроде ковра седьмого века под названием "Весна Хосроса". Арабы разрезали его на шестьдесят тысяч кусков в качестве трофея, когда разграбили Ктесифон. Он принадлежал семье Отто. Он принес это с собой в 1917 году ”.


“Частица Истинного Креста, с точки зрения ковропоклонников”, - сказал Ротчайлд. “Если у тебя есть вера в то, что это то, что ты думаешь, это бесценно”.


Кристофер сказал: “Отто”.


Ротшильд открыл глаза. Огонек интереса погас; усталость побелила его лицо.


“Отто, все, что ты сказал, имеет смысл”, - сказал Кристофер. “Дэвид согласен”.


“Дэвид позволяет тебе говорить за него?”


“Мы все еще обеспокоены. Мне не нравится атмосфера этой операции. У меня такое чувство, просто предчувствие, что что-то пойдет совсем не так. Я не думаю о Каменском, я думаю о нас самих ”.


“Я начинаю очень уставать, Пол”.


“Это не займет много времени. Вариант второй - напечатать книгу Каменского под псевдонимом. Никто, кроме тех из нас, кто внутри, и Черутти снаружи, не будет знать, кто написал эту книгу ”.


Расслабленное тело Ротшильда напряглось. Он уставился сначала на Кристофера, затем на Пэтчена. Он начал говорить, закашлялся, прикрыл рот. Мария бросилась через комнату и дала ему воды. Он оттолкнул ее тело в сторону, как будто это был предмет мебели.


“Это чудовищно”, - сказал он. “Это кража у Каменского. Ты предлагаешь украсть дело его жизни, ничего ему не дать, взять все для наших маленьких грязных целей. Этот роман - произведение искусства ”.


Кристофер пересек комнату, опустился на колени у ног Ротчайлда, взял его за руку.


“Отто, я пытаюсь спасти его жизнь”, - сказал он.


Ротшильд высвободил свою руку, которая на мгновение осталась бескостной, как перчатка, в руке Кристофера. У человека, в котором еще оставались какие-то силы, жест Ротшильда был бы жестоким.


“Его жизнь?” Ротшильд сказал. “Жизнь Каменского описана в его книге. Какая еще жизнь у него была, сначала как у дурака революции, потом как у ее узника? А ты, Кристофер — ты хочешь бросить его в безымянную могилу.”


Ротчайлд снова перевел взгляд с лица Пэтчена на Кристофера. Радужки были скрыты, а затем раскрыты моргающими веками Ротчайлда, как будто за ними внутри черепа Ротчайлда находилась камера, и он записывал их черты на пленку.


“С первого дня, ” сказал Пэтчен, “ Пол пытался уберечь Каменски от могилы. Я думаю, он нашел способ. Книга не будет подписана именем Каменски. Я не убью этого человека. Отто, прими это ”.


Ротшильд повернулся к Марии и безапелляционно заговорил с ней по-русски. Она помогла ему выйти из комнаты.


Кристофер подошел к окну, открытому теплому бризу, и встал между развевающимися занавесками, глядя вниз на Сену. У него снова возникла иллюзия плавания в этом здании на носу острова.


Мария вернулась. Она подошла к бару, наполнила три стакана кубиками льда и разлила по ним скотч. Она раздала напитки.


“Позвольте мне предложить вам гостеприимство дома Отто”, - сказала она.


“Он вернулся в постель?”


“Да. Я дала ему таблетку, чтобы он уснул ”.


Они стояли, словно беседующая группа на коктейльной вечеринке, в небольшом кругу в центре комнаты.


“Как ты объяснишь, что Отто так зол?” - Спросил Пэтчен.


Мария допила свой напиток, поболтала льдом в пустом стакане, вернулась к бару и налила себе еще скотча.


“В конце концов, ” продолжал Пэтчен, “ это не такой уж иррациональный поступок - защищать Каменски. И книга будет существовать. Рано или поздно, как только это будет безопасно, мы раскроем имя автора. Я бы подумал, что это усилило бы его славу, если бы это произведение искусства, как называет его Отто, на некоторое время было окутано тайной ”.


Мария допила вторую порцию виски, вопросительно посмотрела на пустой стакан и решительно поставила его на стол.


“Я не знаю точно, что происходит внутри Отто”, - сказала Мария. “Но он действительно чувствует, что книга должна стать памятником Каменскому. Каменский был другом его юности. Очевидно, он искренне любил его. Вы двое, из всех людей, должны быть способны понять природу дружбы между мужчинами. Это загадка для моего пола, но вуаля ”.


“Когда и где они были такими друзьями?” - Спросил Пэтчен. “Я никогда не был ясен в этом вопросе”.


Мария сделала один из жестов своего мужа. “Отто говорит о временах и местах не больше, чем ты, Дэвид. Это тренировка. Они были молоды, я это знаю ”.


“Это не имеет значения. Продолжай”.


“Остальное очевидно. Отто увидел, что ты окончательно и бесповоротно забираешь у него весь контроль над этой операцией. Он боялся этого. Ты знала, что он этого боялся. Я не понимаю, чего бы тебе стоило поддерживать иллюзию. Это ошибка, Дэвид, причинять боль такому человеку, как Отто, без веской причины.”


Пэтчен не предпринял никаких усилий, чтобы заполнить тишину, которая последовала за последней фразой Марии. Думая, что она больше не заговорит, если никто не ответит, Кристофер сказал: “У нас не было намерения причинить ему вред, Мария. Мы думали, что он был бы рад возможности спасти Каменски ”.


“У вас есть какие-то указания на то, что Каменский в опасности? Сейчас, в этот момент?”


Кристофер ответил легко. Обмен информацией, низкие неторопливые голоса двух мужчин успокоили Марию. Пэтчен пристально наблюдал за ней, как он наблюдал за Ротчайлдом. Каждый раз, когда кто-то из них поднимал взгляд, это было для того, чтобы посмотреть в непроницаемые глаза Пэтчена. Кристоферу не понравилась неприкрытая настороженность Пэтчена; ему не нравилось ничего очевидного.


“Нет, в том-то и дело”, - сказал он Марии. “Хорст был убит. Но вся вереница курьеров, которые доставили рукопись, начиная с капитана Красной армии Калмыка, который передал Бюлову ребенка в Дрездене 24 марта, вплоть до самого Каменского, осталась нетронутой КГБ ”.


Мария тщательно контролировала свои эмоции, и она позволила этому проявиться в том, как хладнокровно она воспринимала информацию Кристофера.


“И о чем это говорит тебе, Пол?” - спросила она.


“Что они не знают, кто были курьеры, или что было в посылке. Если мы опубликуем книгу под псевдонимом, она будет иметь такое же влияние на Западе. Мы достигнем нашей цели, а также сохраним Каменски в живых. Или, по крайней мере, увеличит его шансы остаться в живых.”


Мария кивнула. “Именно так я и думал. Отто тоже это понимает — интеллектуально. Но в этой операции замешаны его эмоции ”.


“Отто не единственный”, - сказал Кристофер. “Все слишком сильно хотели этой операции с самого начала. Мы поспешили с выводами, мы действовали слишком быстро ”.


Пэтчен издал звук отвращения. Он начал что-то говорить Кристоферу, затем отвернулся.


“Даже Дэвид”, - сказал Кристофер. “Как только Хорст Бюлов был убит, все поверили, что это сделала оппозиция. Поэтому мы могли бы продолжить, Каменский уже был мишенью для Советов ”.


Пэтчен столкнулся с ними. “Пол не верит, что Бюлова убили русские”, - сказал он. “Он никогда этого не делал”.


Мария взглянула на закрытую дверь гостиной, прислушиваясь к звукам Ротшильда за ней. Она спросила: “Каково твое мнение, Дэвид?”


Пэтчен перестал наблюдать за ней, и ей пришлось пересечь комнату, чтобы посмотреть ему в лицо.


“Я думаю, - сказал Пэтчен, - что это очень странно, что Советы убили Бюлова и просто оставили все как есть. Почему не этот калмык? Почему не другие курьеры? Почему не Пол, если уж на то пошло?”


“Ты думал так с самого начала, или это был просто Пол, снова один?”


“У меня нет инстинктов Пола”.


“Мало у кого есть, даже Отто так говорит. Он почти думает, что Пол - это реинкарнация его самого. Но я не обязан рассказывать вам двоим об этом — вы достаточно хорошо используете слабость Отто ”.


Она взяла пустые бокалы у них из рук.


“Каждый раз, когда Дэвид хочет сделать что-то брутальное, ” сказала она, “ он заставляет Пола сделать это. Стоять на коленях на ковре у ног Отто было милым штрихом. Отто должен был положить руку на твою золотистую головку, Кристофер — "настоящий благородный рыцарь ... он был таким же свежим, как месяц май ". Как будто Отто не знает, как будто я не знаю, на что способен Пол ”.


4


Час спустя, ожидая Уилсона на конспиративной квартире, Пэтчен коротал время, обсуждая женитьбу. “Это похоже на ремесло, вы знаете — есть эта беспомощная любовь к другому партнеру, как к агенту, - сказал он, - и все равно любой из двоих будет обманывать, предавать, поносить другого с третьей стороны. Возьмем Марию в качестве примера. Или моя собственная Лора. Горечь течет в женщинах, как подземная река. У Лоры была тетя, муж которой проиграл все до последнего пенни из ее наследства на фондовой бирже; она ушла в течение месяца и нашла другого мужчину, который сделал ей ребенка. Никогда не говорила мужу — просто наблюдала, как он тридцать лет до безумия любил ребенка. Она сказала Лоре, что самым сладким моментом в ее жизни было то, что она не раскрыла ему секрет на смертном одре ”.


“Интересная кровь в Лоре”.


“Во всех нас”.


Уилсон опоздал на пять минут. Он открыл себя ключом. “Я сожалею о потраченном времени”, - сказал он. “Секретарши, которая ведет хозяйство в этом заведении, не было дома. Я ждал, чтобы отправить ее в кино. Должно быть, это ад, жить в безопасном доме и быть постоянно отправленным играть; эти девочки зарабатывают на аренду ”.


Пэтчен сказал: “Кристофер проинформировал меня о ваших беседах в Цюрихе. Я позволю ему рассказать тебе, что произошло с тех пор на нашей стороне ”.


Кристофер рассказал об их встрече с Ротшильдом.


“Ты думаешь, он принимает это решение?”


“Даже Отто должен принимать решения штаб-квартиры”, - сказал Кристофер.


Уилсон кивнул. В присутствии Пэтчена он не делал никаких пометок в своих картотеках.


“Мы закончили подключение к Черутти”, - сказал Уилсон. “Ведется круглосуточное звуковое наблюдение — за телефонами, офисом, квартирой, машиной. Нам пришлось установить магнитофон в машине из-за всех помех от мобильных передатчиков; вы просто не можете ничего прочитать из движущегося автомобиля в городе такого размера. Мы также приклеили звуковой сигнал на машину, на случай, если мы захотим последовать за ними ”.


“Что ты нащупал на данный момент?”


“Рутина. Он разговаривал с женщиной, которая переводит роман с русского на французский. Она помешана на книге, хочет знать, кто автор. Черутти не отвечает, Он, что называется, не дружит с людьми, которые на него работают ”.


“И больше ничего?”


“Повседневная жизнь. Конечно, мы всегда будем отставать на двенадцать-двадцать четыре часа. Требуется время, чтобы прослушать записи, выделить важные фрагменты, расшифровать. Это требует рабочей силы, а рабочей силы у меня на самом деле нет ”.


“Аудионаблюдения недостаточно”, - сказал Пэтчен. “Он должен быть под присмотром команды двадцать четыре часа в сутки”.


“Это невозможно. Во всем парижском участке не так уж много мужчин, обладающих таким опытом.”


Пэтчен, во второй раз за день, поднял руку на Кристофера. “Пол будет присматривать за ним по крайней мере половину времени”.


“Одни?”


“Он просто будет с собой. Они могут спрятаться где-нибудь и говорить, и говорить, и говорить об этом издательском проекте. Пол может дать ему еще немного денег, сводить его еще в несколько трехзвездочных ресторанов”.


“Когда Кристофер собирается рассказать ему о публикации под псевдонимом?”


“Сию минуту”, - сказал Кристофер. “Он не будет от этого счастливее, чем был Отто”.


“Мы не думаем, что он собирается выкинуть что-нибудь хитрое, пока Кристофер с ним, не так ли?” Спросил Уилсон.


“Вот и все. Но когда они расстанутся, тебе и всем, кого ты сможешь выманить из парижской конюшни жевательной резинки, придется приглядывать за ним ”.


Уилсон кивнул. “Он будет не один”.


Кристофер заговорил на мгновение, напоминая им, какова была цель слежки.


“Если в Берлине что-то изменится, я уйду”, - сказал он. “Кому-то другому придется нянчиться с Черутти”.


Уилсон кивнул. Неподвижный Пэтчен спросил, не нужны ли в Риме дополнительные люди.


“Нет, ” сказал Уилсон, “ Франко Морони - не Черутти. У нас есть немецкая девушка при нем и аудио-наблюдение. Этого достаточно. Кроме того, мы знаем его советского куратора — твоего друга, Пол, того человека из ТАСС по фамилии Клименко. Мы постоянно прикрываем русских ”.


“Павел не должен иметь ничего общего с римской частью этого. Он живет там; он должен оставаться чистым ”.


Уилсон ничего не показал. “Согласен. Я уже принял доводы Кристофера о том, что он не хочет вмешиваться в происходящее внизу ”.


Пэтчен попросил Уилсона выйти из комнаты. Он зашел в спальню секретарши и закрыл за собой дверь, но они услышали, как щелкнули застежки его атташе-кейса.


“Все, что остается, я полагаю, это опубликовать новости о Черутти”, - сказал Пэтчен.


“И жди, когда мышеловка захлопнется”.


“Твоя мышь, Пол, и твоя ловушка. Ты выглядишь немного изможденным. Любопытство - дело дорогостоящее”.


ТРИНАДЦАТЬ


1


Кристофер встретил Черутти в детском саду в Пре-Кателане в среду, во второй половине дня, когда Черутти регулярно посещал Отто Ротшильда. Черутти рассказал историю. “Пре Кателан назван в честь придворного менестреля, убитого здесь в четырнадцатом веке”, - сказал он. “В конце концов, за шутки о короле приходится расплачиваться”.


Теперь, когда вербовка была завершена, Кристоферу не нужно было забавляться шутками своего агента. Он пошел дальше, ища тихое место, чтобы поговорить. Молодые матери, говоря ласковым тоном, который француженки используют на публике, ругали и предостерегали своих детей. (Кристофер, когда мечтал об этой операции, мечтал о няньках, молодых матерях и детских колясках: Пэтчен и Мария в Люксембургском саду и Пэтчен в зоопарке; Черутти, ставящий отпечаток своего большого пальца на квитанцию в парке Монсо; теперь Черутти снова среди малышей в Булонском лесу.) Они нашли свободную скамейку, и Кристофер сказал Черутти то, что он должен был ему сказать.


“Это не то, о чем мы договаривались”.


“Соглашение меняется”, - сказал Кристофер. “На то есть веские причины”.


“Ах, да. Я всего лишь маленькая часть целого, и если бы я только знал картину целиком, я бы увидел, что то, что кажется мне глупым, на самом деле является важной частью головоломки, созданной гением. Сколько раз в прошлом я слышал, как это говорили!”


“Я этого не говорил. Что я скажу, так это то, что это мера, разработанная для защиты жизни Каменского. Ты, конечно, не возражаешь против этого.”


“Вовсе нет. Возможно, я несколько удивлен, что человек вашей профессии принимает во внимание жизнь Каменски.”


Черутти повернулся спиной, сделал несколько шагов по гравию. Кристофер ждал, где он был, пока агент вернется к нему. Он спросил Черутти о состоянии французского перевода.


“Выполнена одна треть. Это будет сделано, в грубой форме, через месяц ”.


“Две недели”.


“Невозможно”.


“Наймите еще двух переводчиков; пусть они работают в команде. Мы с тобой сделаем окончательную полировку вместе. На какое время вы зарезервировали прессы?”


“На первую неделю сентября”.


“Для французов, пусть это будет последняя неделя июля”.


“Невозможно. Август - месяц отпусков во Франции. Никто не работает. Вы хотите опубликовать в августе?”


“Я хочу, чтобы каждый рецензент, каждый редактор, каждый выдающийся интеллектуал во Франции брал гранки с собой в отпуск”.


“Такого еще никогда не делалось”.


“Тогда это будет что-то новое. Вы обойдете их всех, говоря, что у вас есть крупная рукопись крупного российского автора. Ты не раскроешь его имя. Вы скажете, что знаете его имя, что книга попала к вам из подполья, что вы можете подтвердить ее авторство — но только после того, как автор умрет. Ваше прошлое известно, просто у всех вылетело из головы. Позвольте журналистам взять у вас интервью. Напомните им, что вы сражались на стороне красных под Петроградом в 1918 году против белых под командованием Юденича. Расскажи о себе в Мадриде в 36-м году. Обновите свои полномочия”.


Черутти снова отвернулся. Он присел на корточки — из-за круглого живота ему было трудно наклоняться — и завязал шнурок на ботинке. Он поднял три камня и, все еще стоя к нам спиной, жонглировал ими. Маленький мальчик, стоявший в нескольких ярдах от них, показывал пальцем и смеялся; Кристофер предположил, что выступление Черутти с такого расстояния будет выглядеть как пантомима, потому что летящие камешки были слишком малы, чтобы их можно было разглядеть. Черутти уронил камень, судорожно схватил его, чтобы позабавить ребенка, и повернулся обратно к Кристоферу.


“Это неплохой план”, - сказал он. “Но я никогда раньше публично не говорил об этих вещах. Как только кто-то начинает. . . .”


“Пришло время тебе это сделать. Возникнут подозрения — они спросят, почему вы это делаете”.


“Подозрение, мой друг? Враждебность. Меня назовут перебежчиком. Коммунисты имеют доступ к прессе в этой стране”.


“В каждой стране”.


“Но в некоторых странах, включая Францию, они могут пробудить настоящую страсть. Мы зарабатываем себе на хлеб старыми политическими обидами. Здесь широкая публика уважает верующих просто потому, что они верующие ”.


То, что сказал Черутти, было достаточно правдиво, и его страх за свою репутацию был реалистичным. Ему нужен был толчок. Кристоферу не нравилось раскрывать агенту, что ему известен секрет о нем; это уменьшало беспокойство, которое должен испытывать оперативник, чтобы поддерживать страх потери, и еще больший страх нанести ущерб его представлению о себе. И все же он подготовился к секретам Черутти, или к тому количеству из них, которое было записано в файлах, которые Уилсон дал ему прочитать.


“Если бы я был на твоем месте, Клод”, - сказал Кристофер и увидел, как Черутти напрягся, потому что Кристофер никогда раньше не называл его по имени и не общался с ним. “На твоем месте я бы слил историю о том, почему ты ушел с вечеринки, и передал бы ее сочувствующему журналисту. Лучше, пусть это сделает кто-нибудь другой. Возможно, мы могли бы устроить это для тебя ”.


“Это был долгий, скучный процесс”.


“Так и было?” Кристофер произнес русское имя. Он предположил, что Черутти не слышал, чтобы это имя произносили вслух в течение сорока лет.


Черутти не ответил и не пошевелился. Как и у Ротшильда накануне, его глаза превратились в линзы, и Кристофер задался вопросом, сколько мозгов сохранили эти фотографии его лица, сделанные так, как будто камера щелкнула в инстинктивном действии самозащиты в тот момент, когда в фотографа выстрелили из пистолета. Пуля застыла в воздухе, но только на пленке.


“В 1920 году, - сказал Кристофер, - этот человек, ваш куратор в советской разведывательной службе, поручил вам проникнуть во французский военный штаб, который генерал Вейган взял с собой в Варшаву, чтобы руководить польской армией в ее войне против русских большевиков. Ты отказался. Ты сказал ему, что не будешь шпионить за Францией. Раскройте это, и французы, даже интеллигенция, должны простить вам все, что угодно”.


Черутти пришел в себя, когда Кристофер заговорил. Он спокойно ответил:


“Да. Но кто за это поручится?”


“Не все были убиты Сталиным в тридцатые годы”.


“Этот человек жил? Ты знаешь, кто он, где он сейчас? Он раскрыл бы себя, высказался?”


“Да”.


“Тогда он, должно быть, многим обязан вам, люди”, - сказал Черутти. “Хорошо, договорились. Что еще?”


Кристофер сказал ему, как будто это была запоздалая мысль:


“Мы хотим, чтобы русский текст немедленно поступил в печать. Опубликуйте до первого августа. Это усилит французскую версию, создаст таинственность ”.


“Первая карта из колодки”, - сказал Черутти. “Теперь ты ожидаешь, что я скажу, что мне понадобится больше денег”.


“Он у меня в кармане”, - ответил Кристофер.


2


Уилсон проявлял клинический интерес к выражениям лица, тону голоса, жестам. Он наблюдал и записывал их, как врач, ищущий признаки диабета, отмечает запах ацетона изо рта пациента, его жажду, его приступы раздражительности, когда его лишают пищи. На новой конспиративной квартире Уилсон записал на одной из своих карточек описание Кристофером Черутти в детском саду Пре Кателана.


“Он крутой”, - сказал Уилсон. “Мужчине нужно сохранять самообладание после того, как ему сказали, что секрет сорокалетней давности все еще жив, что фитиль горел все эти годы”.


“Кто у тебя есть на него сейчас?”


“У меня есть молодая пара. Они хороши. Я надеюсь, что она сможет затащить Черутти в постель. Это дало бы нам двенадцать часов контроля каждую ночь. Расходы на эту слежку, если мы сделаем так, как хочет Пэтчен, у меня голова идет кругом ”.


“Да. Но у нас должен быть кто-то на Черутти и на Морони, постоянно. В противном случае мы не можем быть уверены ”.


“Как ты думаешь, сколько времени это займет?”


Кристофер пожал плечами. “Недолго. Мы должны уловить движение, когда цель его делает. Тогда слушай. Судя по тому, как КГБ расследует подобные дела, я бы сказал, что до дня расплаты осталось две или три недели, может быть, меньше. Что ты думаешь?”


“То же самое. Если наша цель сдвинется с места. Этого может и не случиться. Это может быть не так важно для цели, как вы думаете ”.


“Посмотрим”, - сказал Кристофер.


У Уилсона пересохло в горле. Он зашел в кухню квартиры, и Кристофер услышал, как он открывает и закрывает дверцу холодильника и пробивает отверстия в крышках двух пивных банок. Он вернулся с пивом "Шлитц из PX" и дал Кристоферу банку. “Здесь живет более неряшливая девушка, чем в другом месте”, - сказал он. “Посуда на двоих все еще в раковине, постель не заправлена. Только на одном стакане помада ”.


Он описал Кристоферу ход своих переговоров с берлинской базой. Были трудности с тем, чтобы свести Кристофера с немецким стрингером, который наблюдал за встречей Хорста Бюлова с русскоговорящей женщиной в Тиргартене.


“Немцы - это активы Волковича”, - сказал Уилсон. “Ему не нравится ваш магазин. Он продолжает говорить, что ты убил Бюлова на его территории. Он выдал мне общую ругань по поводу операций CA. Он думает, что вы, ребята, тратите слишком много денег на агентов. Но лично ты ему вроде как нравишься; он говорит, что ты иногда собираешь информацию, так что ты не полная потеря для Компании ”.


“Да, но поможет ли он?”


“Он должен. Он будет следить за телефонами и почтой в Берлине. Он позволит тебе поговорить с немецким агентом в Берлине, если берлинская база будет контролировать контакт на сто процентов ”.


“Что это значит?”


“Их конспиративная квартира, их время, они получают от тебя запись разговора и отчет о контакте”. Уилсон ухмыльнулся. “И еще кое-что. Волкович хочет, чтобы ты переоделся. Он большой любитель париков и всего такого. В данном случае, это неплохая идея ”.


Улыбка Уилсона озарила его лицо и заразила Кристофера. Уилсон внимательно прочитал досье Кристофера и знал о Волковиче и его маскировках: много лет назад, когда Волкович работал на азиатской станции, Кристофер попросил его передать немного денег местному агенту. Волкович, известный агенту как мистер Уолтерс, сотрудник визовой службы в американском консульстве, счел благоразумным носить светлый парик и бороду и разговаривать с агентом с сильным тевтонским акцентом. Он сообщил обо всем этом, и секретари в штаб-квартире восхищались его хитростью. Месяц спустя азиат снова увидел Кристофера. “Пол, было очень любопытно, каким образом твои деньги попали ко мне”, - сказал он. “Мистер Уолтерс принес это, но на нем был желтый парик и он отрастил бороду. Он говорил таким странным образом, что я подумала, что он повредил язык, и прошло целых десять минут, прежде чем я узнала его ”.


“Тем не менее,” сказал Уилсон, трезвея, “я просмотрел некоторые биографические файлы берлинской базы — старые материалы из нацистских архивов. Немецкая политическая полиция следила за всеми в двадцатые и тридцатые годы, и я подумал, что, может быть, что-нибудь соскочит со страниц ”.


Уилсон открыл свой портфель и передал Кристоферу краткий отчет, фотокопию фотокопии подлинного почерка тайного полицейского осведомителя, действовавшего в Берлине двадцать пять лет назад, когда Хорст Бюлов жил самыми счастливыми днями в своей жизни. Кристофер прочитал это. Уилсон показал ему другой клочок бумаги. Оба были копиями отчетов гестапо.


“Бюлов когда—нибудь упоминал при тебе эти места - "Бар Пельтцера" и "Жокей"? В тридцатые годы это были тусовки интеллектуалов ”.


“Нет”, - сказал Кристофер. “Он рассказывал о танцевальных залах, летних ресторанах на берегу Ванзее, местах, где он подцеплял девушек. Что Хорст вспомнил для меня, так это жизнь тела ”.


Уилсон отложил отчеты, снова взглянув на немецкий язык чопорного подчиненного, на котором они были написаны информаторами, наблюдавшими за Бюловым в 1931 году.


“Очевидно, в нем было нечто большее”, - сказал Уилсон. “Обычно так и есть”.


3


Одним из дополнительных переводчиков, нанятых Черутти, была молодая женщина, которой Уилсон поручил следить за ним. Она выросла на Монпарнасе, в семье француженки и американского художника, которые не умели рисовать. “Она хочет быть как можно более непохожей на своих бездельников”, - сказал Уилсон. “Хороший материал. Ее парень - технарь, простой парень, как и большинство из них, и командой руководит нотр-Петит Жоэль.” Девушка весь день работала с Черутти в его крошечном офисе; вскоре она проводила с ним и большинство ночей. Ее друг, припаркованный снаружи в машине или следовавший за ними, если они ехали, записывал их разговоры. Отчеты о наблюдениях были обычными: Черутти в точности выполнил инструкции Кристофера. Когда он использовал телефон-автомат, это было для того, чтобы позвонить Кристоферу и договориться о встрече. Его почта была чистой. Уилсон все равно продолжал наблюдать; через день он отчитывал Жоэль. Она вела стенографический журнал каждой минуты дня Черутти. К этому наброску углем жизни своей жертвы она добавила в своих устных отчетах цвет — шутки Черутти, его темперамент, его отношение к мужчинам и женщинам, с которыми он общался, его анекдоты. По ее словам, его поведение в постели было совершенно нормальным для мужчины в его возрасте.


Ее деловитость освободила Кристофера. Черутти приносил ему каждую главу романа Каменского в том виде, в каком она была переведена на французский. Он превратился из гобелена в полотно из кружев. Ротшильд был прав; ни один язык, кроме оригинала, не мог вместить жизненную силу письма Каменского. Кристофер, иногда горячо споря с Черутти, изменил предложение здесь, фразу там. Ни один из мужчин не был удовлетворен результатом. “Читать это в переводе - все равно что заниматься любовью с одной женщиной, представляя другую”, - сказал Черутти.


Он отдал копию русского машинописного текста в типографию. Типаж устанавливался. Он заплатил огромную доплату, используя деньги, купленные по отпечатку его большого пальца, чтобы получить такое быстрое обслуживание от принтера. Каждый день после обеда он посылал Жоэль забрать машинописный текст из принтера; каждое утро она относила его обратно в типографию. “Никто не хочет рисковать”, - сказал Черутти. “Утечка информации на этом этапе была бы нехорошей”. Кристофер спросил Черутти, считает ли он, что девушке можно доверять. “Доверять? Что это?” Ответил Черутти. “Остается надеяться на лучшее”.


4


Мария Ротчайлд, когда она встретила Кристофера на ступеньках "Мадлен", сказала ему, что Черутти, который приходил к Ротчайлду, как обычно, в четыре дня по средам с момента его вербовки, никогда не упоминал Кристофера или роман Каменского.


“Он приносит шампанское, он немного навеселе, он развлекает Отто историями о старых временах”, - сказала Мария. “Он и Отто, между ними, знают больше о европейских левых, всех их лихорадках и извращениях и невероятной сети связей, чем Пруст знал о высшем классе Франции”.


“Как поживает Отто?”


“Кипит. Каким, ты думала, он будет?”


“Должен ли я прийти, чтобы увидеть его?”


“Пока нет, я не знаю когда”.


Кристофер настаивал. “Я могу прикрыть его на некоторое время, но если он хочет получить свою плату, ему придется еженедельно выходить на связь, пока идет эта операция”.


“Я посмотрю, что я могу сделать”, - сказала Мария. “Хочешь пройтись со мной по магазинам?”


Кристофер поехал с ней в Эдьяр, пока она покупала тропические фрукты. “Именно здесь я купила клубнику осенью, в первый день, когда ты пришел познакомиться с Отто”, - сказала она. “Кажется, с тех пор прошла целая эпоха”. Неподалеку, в Фошоне, она нашла немного русской икры и маленькую баночку фуа-гра. “Это постоянная борьба, возбуждающая аппетит Отто”, - сказала она. “Он возвращается в свое детство, он хочет есть так, как ел, когда его семья была богатой, в старой России. Все больше и больше, Пол, вот о чем он говорит — о России до революции. Он склеивает ту жизнь обратно, кусочек за кусочком, как разбитую чашку ”.


“Он устроил разгром, или помог”.


“Да, но это было, когда он был, с политической точки зрения, ребенком. Он не понимает, почему кто-то может возлагать на него ответственность, теперь, когда он понимает ценность того, что он сломал ”.


“В твоих устах он звучит как человек, который теряет рассудок”.


“Отто? Чертовски маловероятно. Но у него есть свои фантазии. Разве не все мы?”


Снова на улице Кристофер попросил Марию следовать за ним; они перешли на другую сторону, чтобы избежать потока покупателей, входящих в модный продуктовый магазин и выходящих из него. Мария протянула ему свои пакеты и начала рыться в своей большой сумочке с фотографией женщины, которая что-то положила не туда. Кристофер восхищался ее профессиональными рефлексами и всегда поступал так. Естественная внешность - цель мастерства; не многие оперативники обладали даром Марии прикрывать преступное поведение бесполезными движениями повседневной жизни.


“Я хотел держать вас в курсе, даже несмотря на то, что Отто злится на нас”, - сказал Кристофер.


Он рассказал ей о своих договоренностях с Черутти, графике печати, планах использовать прошлое Черутти как средство подтверждения авторства анонимной книги. Мария спросила названия типографий — назвала очевидные — и Кристофер подтвердил, что это были те, которые использовались. Мария застегнула сумочку и забрала свои пакеты обратно.


“Спасибо, Пол”, - сказала она. “Я чувствую себя лучше, когда мы открыты друг другу. Это ад - любить Отто и одновременно быть верным команде в подобной ситуации ”.


“Мы всегда такие открытые?”


“Так и есть. Но я всего лишь слабая и глупая женщина.”


Она начала идти, но Кристофер не последовал за ней. Она обернулась, ожидая, и притопнула ногой в нетерпеливой пантомиме.


“Время чаепития”, - сказал Кристофер. “Давай заскочим в Queenie's и выпьем по чашечке”.


Мария нахмурилась, сделала паузу. Воспоминание подтвердилось. Она снова рассмеялась.


“Ах, Пол, ” сказала она, “ тебе следовало быть на сцене, вытаскивать вещи из шляпы. Как идеально Кэти подошла бы в качестве твоей ассистентки, с этими великолепными ногами, этими великолепными светлыми волосами и ее великолепным торсом в усыпанном блестками купальнике ”.


Но они пошли к Куини и пили чай. Мария тоже выпила несколько бокалов сухого напитка. “Я пью сладковатый шерри, когда меня не видит Отто”, - сказала она. “Дома мне не разрешают ничего, кроме мансанильи”.


Мария не стала объяснять, почему она никогда не упоминала о своей встрече с Кэти. “Я предполагал, что она рассказала тебе, почему она не должна? Она не была частью картины с тобой, мной и Отто. Если бы я не выпил так много шерри, будучи так рад видеть старую школьную подругу, я бы никогда не пригласил ее домой на ужин ”.


“Разве Отто не думал, что это была ошибка?”


“Отто терпит мои ошибки, когда я привожу в дом кого-то, похожего на твою жену. Он тосковал по ней весь вечер. Все всегда стремились к Кэти ”.


Кристофер оставил тему. Мария поднялась наверх и отсутствовала долгое время. Когда она вернулась, они проговорили еще полчаса, обсуждая сплетни своего ремесла — какой старый друг был начальником резидентуры в Токио, кто следующий в очереди на пост DDP, останется ли директор, если другая партия победит на следующих выборах? Мария была счастлива, потерявшись в тайном мире, который она оставила Отто Ротшильду, поскольку он сам, если верить Марии, был погружен в воспоминания о своей благородной семье, которая восходила к Александру Невскому и за его пределами.


“Я больше похожа на Отто, чем я думаю”, - наконец сказала Мария. “Россия - это все его подсознание, никакое другое место не является достаточно красивым или интересным. Я того же мнения о Компании — это моя Россия. Никто за пределами этого не реален для меня. Они для тебя, Пол?”


“Если это не так, Мария, то какая польза от компании?”


Она покачала головой, взяла его за руку, улыбнулась ему, как делала много раз прежде — старшая сестра, вспоминающая озорство, моменты гордости, грубоватые мальчишеские проявления любви к младшему брату, который теперь вырос. Кристофер был старше ее, но после замужества Мария вела себя так, как будто унаследовала возраст мужа вместе с его именем.


“Ты действительно пытаешься держаться за то, кем ты начинал быть, не так ли?” - сказала она.


Кристофер был раздражен; он позволил этому проявиться. Мария отпустила его руку. Она накрасилась, глядя в ручное зеркальце, пока он оплачивал счет. Собрав свои вещи, она ушла раньше него. Он наблюдал через окно, как она растворилась в послеполуденной толпе на площади Мадлен, ее голова поворачивалась влево и вправо, коротко подстриженные волосы качались, настороженная, как лань.


Кристофер долго оставался за своим столиком, наблюдая за толпой. Он не думал. Все, что должно было произойти в его голове, произошло; последовательность интуиции, подозрений, доказательств была завершена. Он ждал окончательного доказательства. Мягкий вечерний свет сменил цвет с розового на серый. Он задавался вопросом, чувствовала ли Кэти, которая никогда не читала, никогда не писала, никогда (как она настаивала) не думала сознательно, как он сейчас, что она не сможет прожить еще один час со страхом.


Кристофер знал, что случится то, чего он добивался; он ненавидел сцены, которые придумывал для себя и других, чтобы через них пережить. За неделю до этого, в Венсенском замке, он сказал об этом Патчену.


“Никто не несет ответственности за самоубийство, кроме человека, который его совершает”, - ответил Пэтчен.


5


Меньше чем через неделю Черутти позвонил Кристоферу и, используя код срочности, попросил о встрече. Под мостом Согласия, где за несколько недель до этого было завершено соблазнение, Черутти сказал Кристоферу, что набор русских корректур завершенного романа был украден из типографии.


“Исчез, испарился”, - сказал Черутти. “Предполагалось, что ночью их держали взаперти”.


“Они были сняты ночью?”


“Печатник не знает. Он просто засунул пакет в свой шкаф, прежде чем уйти домой в конце дня; корректор приносит их ему в пять часов ”.


“Где корректор?”


“Все еще там, вычитываю. An old émigré. Нельзя делать вид, что это слишком серьезно, допрашивая его. В любом случае, какое ему дело?”


Кристофер положил руки на Черутти. “Никто не знает имени автора? Ты абсолютно уверен.”


“Абсолютно”.


Уилсон, сообщая Кристоферу те же новости двумя часами ранее, сделал то же самое заверение. Глаза Уилсона покраснели от чтения — стенограммы, отчеты, старые файлы. В часы бодрствования он носил в портфеле все, что имело хоть какое-то значение, записанное на его небольшой стопке карточек с документами; когда он спал, он запирал запертый кейс в сейф в посольстве.


“Пол, если Черутти и передал кому-нибудь весточку, то он сделал это с почтовым голубем, пока Джоэль спала. Записи, все остальное оставляет его абсолютно чистым ”.


“Имел ли Мороний какие-либо контакты с Клименко?”


“Нет, русский уехал из Рима, развлекается в Танганьике”, - сказал Уилсон. “Морони работает над своим следующим фильмом. Он проводит много времени в новом месте, не в своей собственной квартире. Но у нас это запрограммировано ”.


Уилсон выдержал взгляд Кристофера. Радио, включенное на полную громкость, чтобы заглушить их голоса, находилось рядом с Уилсоном; когда пошли новости, он сделал звук еще громче и внимательно прослушал первые несколько выпусков.


“Мы можем предположить, что через несколько дней что-то сломается”, - сказал Кристофер. “Как только это произойдет, я хочу, чтобы эта встреча состоялась в Берлине”.


“Я улажу это с Волковичем”, - сказал Уилсон. Он заколебался, подняв одну руку, чтобы дать понять, что собирается что-то сказать. Он опустил руку и глаза и взял свой портфель. Но у двери он положил руку на плечо Кристофера.


Кристофер сказал: “Я знаю о квартире на Пьяцца Ораторио. Тебе не нужно извиняться за то, что ты делаешь свою работу ”.


“На данный момент, Пол, - сказал Уилсон, - все, что ты хочешь от меня, ты получил”.


6


Кристоферу, оставшемуся одному в гостиничном номере, принесли фотографии и очищенные файлы, а также книги из библиотеки посольства. Он читал весь день, истории и географии России, Германии и Испании, отчеты старых агентов, оперативные сводки, сырую руду шпионажа. Он пытался понять Каменского и его роман, пытался понять Черутти, Ротшильда и Бюлова, пытался влезть в их шкуру и в их время. Он принадлежал к другому веку, другому классу, другому эмоциональному стилю. Он запомнил название места из российской истории, дату из отчета OSS военного времени о сети Маки в По, факт из стенограммы университетских оценок. Он ничего не записал. В конце каждого дня он складывал бумаги обратно в конверт из плотной бумаги, запечатывал его, относил на место встречи и отдавал на хранение молодому офицеру из парижского участка. По ночам он работал с Черутти над переводом.


Когда он поздно ушел от агента, он ходил по улицам; в этом городе за последние пятнадцать лет он пережил лучшие и худшие моменты своей жизни. Здесь, тихо разговаривая с людьми, которые проехали тысячи миль, чтобы встретиться с ним, он прогуливался под деревьями в темноте и обсуждал их желание убить правительства, при которых они жили; они всегда говорили о рождении свободы, потому что разговаривали с американцем, но насильственная смерть их соперников была тем, что они имели в виду. Под теми же деревьями он брал девушек, одну за другой другая - в его объятиях, покоренная нежностью, которую он видел во всех женщинах; и когда он еще мог переносить строки на бумагу, он разбрасывал стихи по всему этому городу, нацарапанные на салфетках и скатертях и, однажды, на коже руки девушки. “Ты делаешь со своими стихами то, что игрок в ковбойских фильмах делает с банкнотами, ” закуривает сигару, “ сказала ему девушка. - Однажды это исчезнет, mon amour, и ты никогда не получишь этого обратно.” Кристофер, вспоминая ее десять лет спустя — каждую деталь, чернила на ее загорелой коже под тонкими, выгоревшими на солнце волосами, карие глаза, полные интеллекта, крепкие, слегка кривоватые зубы, которые были ключом к ее сексуальности, — снова рассмеялся над ее серьезностью. Дар к поэзии все еще казался ему мелочью, которую можно было потерять; не было ничего, что он хотел бы описать в рифмах и образах. Он научился видеть вещи такими, какие они есть, и молчать.


На четвертую ночь после кражи русских доказательств Кристофер вернулся в свой отель в два часа ночи. Направляющие сигналы автомобиля, припаркованного через дорогу, мигнули три раза. Кристофер пересек пустынный бульвар и сел на заднее сиденье. Уилсон, один, был за рулем. Он уехал, не сказав ни слова, и покружил по улицам, не сводя глаз с зеркала, прежде чем снова припарковаться на мертвенно-тихой боковой улочке в Нейи, где дипломатические номера его "Ситроена" привлекли бы наименьшее внимание полицейских патрулей. Кристофер сел на переднее сиденье.


“Не совсем то, что мы ожидали”, - сказал Уилсон.


Он протянул Кристоферу конверт, большой ярко-желтый, из тех, что изготавливаются только в Швейцарии; он был помят и порван при пересылке по почте; на нем были марки Организации Объединенных Наций и почтовый штемпель Дворца Наций в Женеве. Оно было адресовано с помощью пишущей машинки радиостанции в Германии, которая транслировала пропаганду на русском языке в Советский Союз. Радио было операцией агентства. Конверт был адресован руководителю русского отделения радиостанции.


“Это пришло по открытой почте вчера”, - сказал Уилсон. “Внутри были русские гранки и это письмо”.


Письмо было на английском, безупречном, но высокопарном — таком английском мог бы написать Кристофер, если бы хотел, чтобы читатель поверил, что оно было составлено иностранцем. В письме давался краткий обзор романа Каменского. В нем без подробностей описывался план публикации на Западе. В нем Каменский был указан как автор. В нем указывалось, что заявка на авторское право не подавалась и что чтение текста в прямом эфире на русском языке, если это будет сделано быстро, не нарушит никаких юридических контрактов.


“Разумеется, никаких отпечатков пальцев, - сказал Уилсон, - кроме отпечатков корректора и печатника. Я думаю, мы можем исключить их из числа подозреваемых ”.


“Никого не видели в Женеве?”


“Нет, но мы освещали Женеву не для этой цели. Я не знаю, почему нет — это очевидное место, кишащее КГБ, безопасные почтовые отделения. Использование почтового отделения ООН было очень живописным, это полностью исключает перехват почты швейцарской службой связи ”.


“Что хотят сделать люди с радио?”


“Они ждут указаний”.


“Да. Но что они хотят делать?”


“Они хотят прочитать это в прямом эфире. Ведущий расследование офицер говорит, что его русский хочет опубликовать весь роман целиком, взять на себя весь график вещания ”.


“Когда?”


“Например, завтра. Они полагают, что смогут удивить русских глушилок, протащить что-то из этого. Затем они будут переключать частоты и время от времени вставлять главу в середине музыкальной программы — сводить Советы с ума ”.


“Идентификация Каменского?”


Уилсон взял конверт и письмо из рук Кристофера и снова запер их в свой портфель.


“В этом вся идея, не так ли?”


“Да”.


На этот раз у Уилсона не включалось радио; он знал, что в этой машине безопасно.


“У нас, конечно, нет равных по пишущей машинке. Это портативный компьютер Hermes — вероятно, они купили его в Женеве и выбросили в озеро после одного использования. Я не могу сопоставить этого русского на радиостанции с целью. Он говорит, что понятия не имеет, кто мог прислать ему такую вещь; его куратор верит этому ”.


“Пойдут ли ребята из радиопроекта с нами?”


“О, конечно. Они даже не думают, что им нужно телеграфировать в штаб-квартиру. Просто поставьте это в эфир и посмотрите, как танцует Хрущев ”.


“Ты телеграфировал?”


“Да. Вспышка для Патчена ”. Он использовал криптоним Пэтчена; Уилсон использовал криптоним всех остальных, так же как и Кристофер; их речь, как и письменные сообщения в Вашингтон, была зашифрована.


“Он перезвонил тебе?”


“Да. Три слова: ‘Решение Кристофера применимо”.


“Каков временной фактор для радио?”


“Они могут выйти в эфир мгновенно. Оперативный сотрудник находится здесь, в Париже, в командировке. Он говорит, что лучшее время дня - раннее утро. Очевидно, что российская аудитория встает рано ради настоящих вкусностей”.


На самом деле Кристоферу не нужна была эта информация; он хотел немного успокоиться. Цель пробудила его эмоции. Услышав то, что он услышал, узнав профиль оперативника, что-то прорвалось сквозь поверхность его разума, ощущение, в котором смешались гнев и юмор. Даже поймав своего врага в ловушку, он был, в некотором смысле, перехитрен, потому что цель повела себя так, как он не ожидал. Уилсон кивнул, угадав мысли Кристофера.


“Это действительно восхитительно, не так ли?” - сказал он. “Какой книжкой с картинками был этот сукин сын”.


“Все еще есть. Мы еще не закончили с этим ”.


“Что насчет трансляции? Оперативный сотрудник должен узнать об этом довольно скоро; он может рассказать об этом по телефону, но ему придется позвонить в три часа ночи из-за разницы во времени. В России это будет позже”.


Кристофер прижался лицом к стеклу окна машины. Его кожа была горячей, как будто он был пьян или болен. Он не употреблял алкоголь целую неделю, не прикасался к плоти другого человеческого существа с тех пор, как поцеловал Кэти на прощание в аэропорту Рима. Он ни о чем не думал — ни о том, что Кэти ранила себя в Италии, ни о Каменском и долгой буре в жизни русского, ни даже об этом моменте, который он запланировал. Он неделями просто получал данные. Теперь у него было больше данных. Это была его функция - действовать в соответствии с этим.


“Скажи им, чтобы они продолжали”, - сказал Кристофер. “Тот факт, что они транслируют, предупредит цель, которая проводила операцию против него. Он знает, что мы контролируем то, что делает радио. Но какая теперь разница?”


“Он может убежать”.


“Он не будет”.


“Ты должен знать. Но всегда есть этот случайный фактор — это то, чем он жил всю свою жизнь. Он видит это — отклонение, дыру, изъян, далекий путь ”.


“Верно. И что за дыра в нем, приятель?”


Уилсон ждал; когда Кристофер не продолжил, он не стал его к этому подталкивать. Он завел двигатель. Он включил передачу, но подождал, выжав сцепление, еще мгновение.


“Дыра в нем, - сказал Кристофер, - в том, что из всех людей, с которыми он это делал на протяжении всей своей жизни, мы единственные, кто не убьет его за это. Когда он побежит, он побежит к нам ”.


ЧЕТЫРНАДЦАТЬ


1


Кристофер, прежде чем отправиться в Берлин, забрал срочное письмо от Кэти и старую телеграмму от poste restante. Он не писал ей и не пытался дозвониться, и он не ожидал от нее никаких вестей. В телеграмме говорилось, что она едет в Испанию; письмо было из Памплоны, написанное на третий день фиесты.


9 июля


Фейерверк на площади, Пабло — я подоспел к нему как раз вовремя, как и мы с тобой в прошлом году. Часы, пробившие полночь, были похожи на то, как мой разум вычеркивал месяцы нашего брака, а затем этот великолепный дешевый взрыв цветного света в небе, и все пели и ахали. Праздничная одежда испанцев была белоснежной, когда я приехал сюда, и они были сами по себе, трезвые, приятные и корректные. Теперь они пьяны, похотливы и противны в одной и той же одежде, грязной и заляпанной вином. Почему у нас не бывает недели в каждом году, когда можно быть зверем? Гораздо лучше, чем делать это понемногу за раз. После трех дней всего этого я сам не совсем безупречно чист. Я собираюсь в Мадрид сегодня, после корриды. Пако Камино сражается, и, о, так хорошо. Я увидела его в Барселоне, под дождем, по дороге сюда (я приехала на машине), и мне захотелось, чтобы ты был со мной, чтобы посмотреть. В этом году Хемингуэя нет здесь снова, и это так комично. Толпа хочет верить, что он здесь, и вы слышите, как они в Эль-Чоко и повсюду говорят друг другу: “Хемингуэй эста акви, Хемингуэй эста акви”, а вчера приехал какой-то немецкий киноактер, дородный, как Хемингуэй, и все думают, что Эрнесто сбрил бороду и является настоящим немцем. Итак, на корриде Чамако (я думаю, это был он) расстелил свой плащ на баррере перед немцем (я сидел прямо за ним в тендидо) и посвятил ему своего третьего быка: “Привет, дон Эрнесто” и еще много чего цветистого. Он думал, что убивает быка ради Хемингуэя. Было бы забавнее, если бы мама придумала эту историю, немец был так взволнован тем, что его узнали, потому что он не знал, что это случай ошибочной идентификации, и его старлетка поймала шляпу матадора. О, Пол, ты бы подумал, что это так забавно. Я чувствую себя одиноким. Я надеюсь, что ты тоже. Ты приедешь в Мадрид? Ты телеграфируешь мне в отель "Палас"? Не могли бы вы, пожалуйста? Камино будет там, на Пласа-де-Торос. Я ненавижу видеть радость вокруг себя. Это нормально? Ты вообще видишь меня в своих мыслях в эти дни? Я верю, что ты понимаешь. Держу пари, ты знал, что я здесь. (Да, в комнате в Памплоне, где я сплю, в изножье кровати есть ставни и керамическое распятие с белым как мел Иисусом, которого вы можете видеть в зеркале с любой точки кровати; и, да, я плавала у водопада в скромном синем купальнике. И да, то, что было сказано между нами, звенит у меня в ушах, и да, я позаимствовал гитару у мужчины в Лас-Почоласе в четыре утра и спел “La Paloma”.) И да, вы правы, это прекрасная песня. И Пол, если ты скоро не будешь со мной в Мадриде, со мной в местах, которые мы любили, мне будет еще хуже, чем сейчас.


Кристофер, стоя в шумном фойе почтового отделения, прочитал письмо Кэти и перечитал его еще раз. Это было двенадцатое июля. Он отправил ей телеграмму:


ПРИСОЕДИНЯЮСЬ К ВАМ МАДРИД ДЕВЯТНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ ТЕМ ВРЕМЕНЕМ Я ВИЖУ ВАС ДАЖЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВЫ СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, И ИНОГДА СЛЫШУ ПЕСНИ, НА КОТОРЫЕ КЭТИ НЕ ТРАТИТ РЕАЛЬНЫХ ДЕНЕГ


Поскольку они превратили это в код, он не мог использовать слово “любовь” в телеграмме.


2


Барни Волкович встретил Кристофера в аэропорту Темпельхоф, за таможенным барьером. Присутствие Волковича было рассчитанным оскорблением. Кристофер прошел мимо него, как будто он был невидимкой, и зашел в мужской туалет. Через мгновение Волкович последовал за ним. Они стояли бок о бок у писсуаров и ждали, когда уборщица закончит мыть посуду и выйдет из комнаты. Кристофер и Волкович впервые встретились в Восточной Африке, и когда Волкович заговорил, он говорил на суахили.


“Этот язык достаточно безопасен для тебя?” - спросил он.


“Ты хорош в языках, Барни”, - ответил Кристофер на том же языке. “Жаль, что тебе нравится выпускать цыплят из курятника”.


“Натака куджуа махали утакапокувапо, - сказал Волкович, - я хочу знать, где ты. “От двери к двери, минута за минутой”, - добавил он по-английски.


Волковича совершенно не заботила безопасность тайных операций, и он не упускал возможности показать свое презрение к ним. Он действовал в Берлине, собирая информацию под официальным прикрытием; он был в ежедневном контакте с полицией и немецкими агентствами безопасности. Открытая встреча с Кристофером в аэропорту, где оперативники службы безопасности — глаза и камеры — постоянно были начеку, была так же хороша, как идентификация его на встрече по связям как агента разведки США. Волкович давал Кристоферу кое—что - доступ к одному из своих агентов. Подвергая Кристофера смущению, если не риску, он таким образом требовал расплаты.


“Niende sasa?” Кристофер спросил—мне теперь идти? Волкович начал говорить, но Кристофер перебил его, заговорив по-английски. “Или мне вынуть твои зубные протезы и выбросить их в писсуар?”


Волкович показал свои фарфоровые зубы. Они были для него больным местом; палач вырвал его естественные зубы во время последней войны после того, как он выбросился с парашютом в Бирме, в самый центр японского патруля.


“Подожди внутри, пока не увидишь, как я проезжаю мимо на синем мерседесе с местными номерами, последние два номера 56, затем возьми такси”, - сказал Волкович. “Я останусь впереди такси. Выходите в отеле Кемпински. Обойди квартал, и я подберу тебя перед отелем, когда ты снова появишься. Если все в порядке, переложите портфель из левой руки в правую.”


Он вышел из комнаты. Кристофер задержался, вымыл руки и лицо. Он оставил метку на блюдце для старой женщины. Он увидел, что Волкович дал ей на чай десять пфеннигов.


На конспиративной квартире, в настоящем доме в Шпандау, а не в квартире, Волкович пил пиво из бутылки и наблюдал, как техник переодевал Кристофера. Техник надел ему на голову темный парик с проседью и прикрепил соответствующие брови спиртовой резинкой. Кристофер отказался от бороды. Техник отступил назад, как художник, наблюдающий за мазком кисти, и сменил одну пару очков с оконным стеклом на другую, тонированную в желтый цвет. “Твои глаза легко запомнить, мы просто сделаем это немного сложнее”, - сказал он. “И у тебя слишком худое лицо; мы можем позаботиться об этом.” Он подцепил пальцем уголок рта Кристофера, просунул тонкую губку между его зубами и внутренней стороной щеки, вынул ее обратно, подровнял ножницами. “Я думаю, немного блинчиков, не так ли, Барни?” он сказал. “И если мы затеняем эти глаза, они не будут выглядеть такими голубыми”.


Кристофер сказал: “Я думаю, мы зашли достаточно далеко”.


“Губки меняют его голос, они всегда так делают”, - сказал техник. “Он будет говорить по-немецки. Сможет ли агент сказать, что он иностранец?”


“Нет”, - сказал Волкович.


“Тогда у него должна быть немецкая одежда вместо той, что на нем. На нем повсюду написано ”Братья Брукс"."


“Слишком поздно. Парень будет здесь через двадцать минут.”


“Тогда мне лучше уйти”, - сказал техник. Он медленно обошел Кристофера, светя яркой лампой ему на голову. “Ты подходишь”, - сказал он. “Просто верни оборудование Барни — и, о, не пей ничего с этими губками на щеках. Это заставляет тебя брызгать слюной, когда ты говоришь. Однажды мы чуть не утопили агента, испортив весь эффект ”.


Волкович выпустил техника. Когда он вернулся и заговорил с Кристофером, его голос был дружелюбным; маскировка, предположил Кристофер, имела к этому какое-то отношение.


“Этот агент не самый умный парень в мире, ” сказал Волкович, “ так что не торопитесь с ним и, ради Бога, не давайте ему подумать, что он замешан в чем-то важном. Он всегда хочет больше денег, и я не хочу, чтобы он упоминал тебя в качестве оправдания. Его зовут Вольфрам. Я представлю вас и уйду. На самом деле я буду в подвале с наушниками. Мы не можем выделить технологию для чего-то подобного. Если ты хочешь, чтобы я был здесь, скажи, что у тебя есть племянник в Мюнхене ”.


“Почему я должен хотеть, чтобы ты был здесь?”


“Вольфрам может быть немного странным. У него пистолет, и я знаю, что ты не веришь в насилие ”.


“Ты думаешь, он собирается меня подставить, Барни?”


“Не за деньги. Он может захотеть твой парик ”.


3


Вольфрам, хотя ему не могло быть больше двадцати пяти, был абсолютно лысым. Когда он снял свою тирольскую шляпу, укрывшись от июльского солнца, его череп блестел от пота. Он пожал руку Кристоферу, затем вытер голову носовым платком, уже влажным от предыдущего использования. В комнате, где они с Кристофером сидели в креслах лицом друг к другу, шторы были опущены; Волкович, прежде чем уйти, поставил две бутылки холодного пива на стол между ними. Он подмигнул Кристоферу улыбкой. Ремни наплечной кобуры Волковича были отчетливо видны под его летней курткой. Он всегда ходил вооруженным; тот факт, что это было очевидно, был, как и обнаружение маскировки, одним из признаков того, что Волкович показал своим агентам, что они имеют дело с настоящим шпионом.


Кристофер позволил Вольфраму утолить жажду, прежде чем заговорить с ним. Молодой немец выпил большую часть своей бутылки пива одним большим глотком. Волкович не предоставил очков.


“Вы шли сюда пешком в такую жару?” Спросил Кристофер.


“Почти в километре от станции скоростной железной дороги в Шпандау-Вест. Я немного отстал от времени, поэтому часть пути пробежал ”.


“Конечно, это плохая защита - бегать по улицам?”


“Лучше, чем опоздать на встречу с Круппом”.


“Крупп?”


Вольфрам указал большим пальцем через плечо и назвал имя, под которым он знал Волковича. “Мы зовем его Крупп, потому что он так любит свои пушки”.


Немец откинулся на спинку стула, закинув лодыжку на колено. Он посмотрел на нетронутую бутылку пива Кристофера; он проглотил свою так быстро, что его голова снова вспотела, и он вытер влагу рукавом. Его рубашка под шерстяным жакетом промокла и была прозрачной. Кристофер откупорил вторую бутылку и передал ее Вольфраму; от горлышка бутылки исходил слабый, похожий на запах скунса аромат немецкого пива.


Кристофер разложил полдюжины глянцевых фотографий на столе под ярким светом, который использовал специалист по гриму. Это были фотографии европейских мужчин, некоторые из них были студийными портретами, другие - откровенными снимками невольных персонажей. Вольфрам наклонился вперед и жестким указательным пальцем отодвинул в сторону все фотографии, кроме двух. На одной была фотография Хорста Бюлова на паспорт; на другой Бюлов в пальто и шляпе пересекал берлинскую улицу на фоне разрушенной стены.


“Я узнаю этого человека”, - сказал Вольфрам. “Никто из других”.


“Расскажи мне, что ты помнишь о нем”.


Вольфрам дал Кристоферу полное описание внешности, описал манеры Бюлова, марку сигарет, которые он курил, его пристрастие к алкоголю, список ресторанов, которые он часто посещал в Западном Берлине. “Он жил в Восточном Берлине, на Кристбургерштрассе”, - сказал Вольфрам; он ухмыльнулся, как в мюзик-холле. “Эта улица находится рядом с какими-то больницами. Объект обычно выходил по вечерам и утрам и наблюдал, как медсестры приходят и уходят, когда сменялись рабочие смены. Ему нравилось смотреть на медсестер, но он никогда не приближался ни к одной ”.


“Жили на Кристбургерштрассе? Прошедшее время? Он переехал?”


“Я не знаю. Прошлой зимой мне поручили следить за ним в течение нескольких недель, затем меня перевели на что-то другое. Я не спрашиваю о том, чего мне не нужно знать ”.


“Назовите точные даты, когда вы были с ним, пожалуйста?”


“Мое начальство одобрило бы это”. Вольфрам отпил пива.


“Ты бы тоже хотел”, - сказал Кристофер. “Вам приказано полностью сотрудничать со мной. Если вы не поняли, я могу связаться с вашим начальством и попросить их повторить ваши инструкции в моем присутствии ”.


Кристофер резко выпрямился, говоря на резком немецком. На лице Вольфрама появились зачатки ухмылки. Когда Кристофер заговорил, он склонил голову набок, как будто прислушиваясь к акценту. Ничего не услышав, его лицо очистилось от всякого выражения. Он скрестил ноги, сел прямо, отставил бутылку пива. Он достал блокнот из внутреннего кармана и открыл его.


“Это мои полевые заметки”, - сказал Вольфрам. “Я получил задание провести точечное наблюдение за этим объектом 30 января. Наблюдение началось в 07.00 1 февраля и продолжалось с одним девятидневным перерывом, с 1 по 10 марта, до 24 марта, после чего задание было прекращено. Я потратил в общей сложности 156 часов на фактическое наблюдение за этим объектом ”.


“Как в Восточном Берлине, так и в Западном?”


“Да, сэр. Медсестры были из больницы Пренцлауэр-Берг, которая находится на Востоке. Я был там, где он был, где бы он ни был, когда я был на дежурстве.”


“Что в этой теме было примечательного?”


Вольфрам закрыл свой блокнот, отметив место пальцем, и сделал вид, что собирается с мыслями.


“Во-первых, он нервничал, обычный бродячий кот, всегда оглядывался по сторонам, чтобы убедиться, что за ним не следят. Конечно, он никогда не замечал меня ”.


“Откуда ты это знаешь?”


“Потому что он никогда не пытался потерять меня, и он никогда не пытался втянуть меня в погоню за дикими гусями. Когда он куда-то отправлялся, ему всегда было чем заняться, когда он туда добирался ”.


“Это могло быть проявлением профессионализма. Возможно, он знал, что ты у него за спиной.”


Вольфрам рассмеялся: “Никогда. Ты бы увидел, если бы стоял у него за спиной. Этот человек не был профессионалом. Я следовала за ним одна, без партнеров, в одиночку, и ни разу не потеряла его. Это тебе о чем-то говорит ”.


“Что он сделал? Каков был его образ действий?”


“На работу каждое утро, точно в срок. Домой каждый вечер, точно в назначенное время. Он останавливался и выпивал одну кружку пива по будням, всегда в одном и том же заведении. Он купил холодную еду и съел ее в одиночестве в своей комнате. Он был очень осторожен с деньгами. Но однажды вечером в неделю, в субботу, он отправлялся на Запад и великолепно ужинал в модном ресторане; сначала он находил шлюху и брал ее с собой на ужин, затем шел с ней домой на час, не больше.”


“Каждый раз разные девушки или одна и та же?”


“Всегда разные, всегда молодые. Он танцевал с ними — водил их в такие места, как "крыша Хилтона", и угощал коктейлями с шампанским. Очевидно, всю неделю он ел холодную сосиску в одиночестве в своей комнате, чтобы провести эту ночь в Западном Берлине с девушкой, за которую ему пришлось заплатить ”.


“И это то, что он всегда делал, безошибочно, когда приезжал в Западный Берлин?”


“Итак, я подумал некоторое время. Я обычно следовала за ним до дома девушки, ждала снаружи, отвозила его домой на скоростной железной дороге, провожала его до двери, а затем возвращалась домой сама. Однажды ночью он сделал много телефонных звонков из общественных кабинок. Я подумал, что подожду возле его дома еще немного. Было не слишком холодно”.


“И что?”


“И в два часа ночи он вышел, в своей обычной поношенной одежде, со своим портфелем, и пошел через границу зоны. Он пошел долгим путем, на север, и через разбомбленное здание вместо того, чтобы использовать улицу ”.


“Что произошло на другой стороне?”


“Ровно в 03:18 его подобрали в машине в Шиллер-парке”.


“Номер лицензии?”


“Я слишком сильно отстал — в конце концов, мы были практически единственными пешими людьми в Берлине в этот час, и мне приходилось оставаться вне поля зрения. Кроме того, в машине не горели фары. Это была новая машина, ”Опель"."


“Свидание?”


Вольфрам открыл свой блокнот и провел пальцем вниз по странице. “Утро воскресенья, 7 февраля”.


“Ты проследил за этим, вернулся к нему домой и подождал?”


Вольфрам рассмеялся. “Мой дорогой друг, уже почти рассвело. Начинался дождь. Я прошел пятнадцать километров. Объект куда-то уехал на машине. Я пошел домой и лег спать ”.


“Ваше подразделение не рассматривало эту цель как высокоприоритетную?”


“Я этого не знаю. Если бы они это сделали, то использовали бы не одного мужчину. Я предполагал, что мы выявляем, оцениваем ”.


“У тебя не было прикрытия?”


“Нет, я один. Но я никогда не теряла его. Он был медлительным, старым”.


“Вы никогда не видели, чтобы он вступал в другой контакт подобной ночью?”


“Нет”.


“Никогда больше не видел машину? Это был ”Опель"?"


“Это был "Опель Капитан” темного цвета, и если я когда-нибудь снова его увижу, этого предмета внутри точно не было".


Кристофер никогда не встречал Бюлова воскресным утром и никогда в Шиллер-парке. Он не был удивлен ни тем, что Хорст, удвоенный, останется в образце — ранний утренний контакт в парке - ни тем, что он прокрался бы через границу, пробираясь через руины, как коммандос, если бы его предоставили самому себе. Для встреч с Кристофером ему было поручено ездить на скоростной железной дороге, переходить дорогу в час пик, а вечер провести в кино или театре, после чего поужинать чем-нибудь попроще, чем те, что он купил к своим пирожным, и установить надежный контакт в безопасном месте. Но это был план Кристофера, а не Хорста — и не неизвестных людей в "Опеле".


“Этот период в феврале, с седьмого и до конца”, - сказал Кристофер. “Что еще ты заметил?”


“Нормальная активность, за исключением одного контакта”.


“Опиши это, пожалуйста”.


Вольфрама учили говорить, когда к нему обращаются; Кристофер знал, что бесполезно ждать, пока он сам поделится информацией. Он должен был быть активирован, как солдат в строю, голосовыми командами.


“Этот контакт состоялся ровно в 08:18, в понедельник, 15 февраля, в Английском саду в Тиргартене”, - сказал Вольфрам. “Контактом была женщина. Они обменялись тайными сигналами. Испытуемый мужчина снял левую перчатку; женщина прикрыла рот правой рукой и закашлялась. Какое-то время они гуляли вместе, затем сели на скамейку. Контакт длился четырнадцать минут”.


Вольфрам описал встречу между Бюловым и женщиной так, как Уилсон описал ее в Американском соборе в Париже: они говорили по-русски, передали конверт, Бюлов пошел в банк, женщина зашла в американское консульство.


“Если под наблюдением был только ты, откуда ты знаешь, куда пошли оба?”


“В тот день нас было двое. У меня был помощник. Для него это было тренировочным упражнением. Я приставил его к мужчине, когда они расстались; я взял женщину.”


Кристофер расспросил Вольфрама о внешности женщины. Он описал ее пальто: зеленое с меховым воротником. На ней была меховая шапка; ее волос не было видно. Она держала шарф перед лицом; день был ветреный и морозный, так что это был естественный жест. Кристофер разложил на столе еще одну пачку фотографий. Вольфрам не смог опознать ни одну из женщин. Кристофер перешел к чему-то другому.


“В последние дни наблюдения, вплоть до 24 марта, вы что-нибудь заметили?”


Вольфрам снова проверил свой блокнот. “Все по заведенному порядку до двадцать четвертого. Затем, после работы, он, как обычно, пошел домой, но сразу же снова вышел. Он пошел на вокзал и сел на поезд до Дрездена — в 18:05. Я не следил; у меня нет документов для Восточной зоны за пределами Берлина ”.


“Значит, в этот момент вы видели его в последний раз?”


“Да. Но прежде чем отправиться на вокзал, он сел на скоростную железную дорогу до Западного Берлина и позвонил из будки. Я запомнила последние три цифры, которые он набрал — два семь пять. И первые два —восемь четыре.”


“Ты что-нибудь слышал?”


“Он сказал, у меня это записано здесь: ‘Вот Хайнц. Давайте позавтракаем завтра пораньше. Через восемнадцать.’ Затем он повесил трубку, вернулся на скоростную железную дорогу, доехал на ней до Восточного Берлина и сел на дрезденский поезд. Очевидно, он назначал тайную встречу ”.


“Ты не проследил за этим?”


“Восемнадцать после какого часа? Где?”


Кристофер знал: в восемнадцать часов после восьми 25 марта, у зоопарка. Бюлов пришел на шесть минут раньше для своего собственного убийства.


“В любом случае, мы прекратили наблюдение в тот день, двадцать четвертого”, - сказал Вольфрам. “Мне не сказали почему. Я не спрашивал.”


Кристофер перебирал фотографии женщин одну за другой, пытаясь в последний раз пробудить память Вольфрама. Но немец покачал головой. “На ней было слишком много одежды”, - сказал он. “Я никогда не видел ее лица”.


“А как насчет манерности? Голос.”


“Нормально, немного жестче, чем обычно для женщины, но они говорили тихо, а я был в двадцати метрах от них. Я попросил моего молодого помощника пройти мимо, чтобы попытаться подслушать, но все, что он смог сказать, это то, что они говорили по-русски ”.


“И больше ничего? Ничего странного, что запало бы тебе в голову?”


Вольфрам щелкнул пальцами.


“Только одна вещь”, - сказал он. “Все дело было в том, как она курила. Она зажигала сигарету, делала одну очень долгую затяжку — всего одну — и затем выбрасывала сигарету. Я подумал, что это было очень расточительно. Не похож на русского”.


4


Волкович протянул руку, и Кристофер отдал ему затемненные очки, которые он носил, и парик цвета соли с перцем. Волкович, улыбаясь, двумя быстрыми движениями снял накладные брови Кристофера. “Это как срывать пластырь с ребенка, - сказал он, “ чем быстрее ты это делаешь, тем меньше они это замечают”. Кристофер пошел в ванную и умыл лицо; он использовал спирт, чтобы удалить следы клея над глазами.


“Это была хорошая работа, которую вы проделали с Wolfram”, - сказал Волкович. “Конечно, ты говоришь как высококлассный немец, и выглядишь тоже как немец с этими тонкими губами и злыми глазами”.


Они вернулись в гостиную. Опустились сумерки. Волкович, пока Кристофера не было в комнате, забрал бутылки, с которыми они с Вольфрамом обращались, вымыл и разбил их. Шторы все еще были задернуты, и на боковом столике горела одна тусклая лампочка.


“Во сколько ты сказал Баду прийти?” Спросил Кристофер.


“Теперь в любое время. Я как раз собирался включить его песню ”.


Волькович поставил запись Сороковой симфонии Моцарта на фонограф. Услышав это, когда он приближался к двери, Уилсон понял бы, что все в порядке, чтобы войти.


Кристофер и Волкович не разговаривали друг с другом, пока ждали; Волкович слышал все, что произошло между Кристофером и Вольфрамом, и он мог добавить все, что пожелает, в присутствии Уилсона. Он также не предложил Кристоферу больше ничего выпить: он уже уничтожил один набор отпечатков пальцев, разбив пивные бутылки и протерев мебель; в непроветриваемой комнате остался запах американского аэрозольного воска. Кристофер сел в мягкое кресло, подальше от полированной поверхности. Волкович слушал музыку, заложив ладони за уши; это был трюк Кэти, она сказала, что так улавливается больше звука. Кристоферу стало интересно, был ли Волкович музыкантом. Спрашивать было бесполезно; Волкович с сарказмом отвечал на все вопросы, кроме официальных запросов о предоставлении информации.


Уилсон, когда он прибыл, попросил Волковича дать оценку молодому немцу, у которого Кристофер только что брал интервью.


“Хорошая липучка”, - сказал Волкович. “Он очень хорош в простой работе. Упорен, но без воображения. Как раз то, что ты хочешь ”.


Уилсон повернулся к Кристоферу. “Что-нибудь?”


Кристофер произнес фразу, сигнализирующую об успехе, о котором они договорились между собой, зная, что им придется обсуждать этот вопрос в присутствии Волковича. “Мы обсудили все детали”, - сказал Кристофер. “Он добавил одно или два измерения”.


Волкович улыбнулся; он знал отрепетированную фразу, когда слышал ее.


“Я полагаю, - сказал он, - что вы, ребята, должно быть, хотите от нас чего-то другого”.


“Кое-что, не так уж много”, - сказал Уилсон.


“Кристофер?”


“Номер телефона”, - сказал Кристофер.


Волкович изобразил на лице преувеличенное замешательство.


“Цифры, которые Вольфрам записал, когда Хорст звонил в ночь перед тем, как его убили”, - сказал Кристофер.


“Ах. Восемь четыре пустых места два семь пять. Я проверил это до твоего прихода сюда, думая, что ты захочешь знать. У меня здесь список всех берлинских номеров, которые начинаются и заканчиваются таким образом, и вы можете звонить по ним один за другим ”.


Это был длинный список, и в него входили три отеля и несколько телефонных будок общего пользования. Все они знали, что не было смысла делать то, что предлагал Волкович.


“Возможно, я смог бы немного сузить круг поисков для вас, - сказал Волкович, - но мне хотелось бы кое-чего, не очень. Я хотел бы получить полный брифинг в течение следующих пяти минут, Кристофер, о том, что, черт возьми, происходит. Из-за тебя на моей территории убили человека. Ваши гребаные операции доставляют мне больше проблем, чем оппозиция. Вы, Патчен и остальные из вас, типа из ЦА, думаете, что можете делать все, что вам заблагорассудится, в соответствии с той глобальной хартией, которая, как вы думаете, у вас есть, приходите и проводите операции под моей защитой и ничего мне не говорите. Пока что я дал тебе все, о чем ты просил. Я хочу свои деньги, и я хочу их сейчас ”.


Уилсон не привык слышать, как один офицер разговаривает с другим таким образом. Он сказал: “Барни, Пол проводил на тротуаре столько же времени, сколько и все остальные”.


“Я знаю об этом предмете в два раза больше тебя”, - сказал Волкович. “Я видел, как Кристофер работает. В этом нет ничего личного. Пол знает это ”.


“Я не уполномочен делиться с вами информацией по этому поводу”, - сказал Уилсон.


Но все внимание Волковича было обращено на Кристофера.


“Барни, выключи записи”, - сказал Кристофер.


Волкович дотронулся подошвой ботинка до выключателя под ковриком. Кристофер рассказал ему, что подтвердила информация Вольфрама. Волкович, уязвленный, подался вперед в своем кресле.


“Господи Иисусе, почему?” он сказал.


“В этом весь вопрос, не так ли? Вы видите очевидную причину — мы должны были обнаружить руку оппозиции к смерти Бюлова. Это должно было сделать нас безрассудными — и это произошло. Но какова настоящая причина, та, что в кишках? Это должно быть что-то мощное и черное, как ад. Они действительно хотели гробовой тишины для всех, кого это касалось”.


Волкович прошелся по комнате, взволнованный новыми секретами. Он сказал: “Ты должен восхищаться мастерством исполнения, Пол. Встреча в восемнадцать после назначенного времени, встречи в затемненной машине, контакты на свежем воздухе, с использованием женщины, говорящей по-русски. Столкновение с машиной. Это техника КГБ на все сто процентов”.


“Да. И я готов поспорить на галлон "Боул", что она заметила Вольфрама и друга в Тиргартене. Вот почему она пошла в американское консульство. Она бы предположила, что Вольфрам был на другой стороне, и это удвоило бы опасность для Хорста.”


“Что, черт возьми, такое Боул?”


“Это то, что любил пить Хорст, когда был молод и счастлив”, - сказал Кристофер.


5


“Это место тоже сделало бы его счастливым ”, - сказал Волкович.


Он повел их в паровую баню рядом с Шиллер-парком. Мужчины и женщины, немногие из которых были красивы, разгуливали обнаженными в жарком тумане и ныряли в пузырящиеся бассейны с водой, окрашенной в синий, красный и зеленый цвета. Трое американцев сидели одни, если не считать жилистой женщины, которая пристально смотрела на пулевые ранения на их телах — аккуратный прокол и порез на колене Кристофера; сморщенные шрамы от шрапнели на боках Уилсона; ряд красных точек, похожих на удивленные нарисованные карандашом рты, которые остались от попадания пуль из мелкокалиберного японского пулемета в грудную клетку Волковича.


“Ты помешан на шрамах?” Спросил ее Волкович. “У моего друга здесь одно из трех обрезаний, оставшихся в Германии. Подойди ближе, если хочешь ”.


Женщина обхватила себя руками и выбежала из жаркой комнаты.


Волкович был в веселом настроении. Открытие нового секрета всегда делало его счастливым; за эти годы Кристофер поделился с ним множеством крупиц информации. Волкович был честным трейдером, который давал цену за ценность. Несколько часов назад, почти сразу после того, как он услышал правду от Кристофера, он предложил кое-что взамен.


“Номер телефона”, - сказал он ранее, когда они все еще были на конспиративной квартире в Шпандау. “Я бы предположил, что это Ванны Шефера в Веддинг. Это есть в списке, в разделе S. Парень, который управляет этим, является своего рода универсальным тайником и антенной. Мы используем его, совсем немного. Полиция считает, что оппозиция использует его. Они знают, что берлинский криминальный элемент использует его — он организатор. Общественный деятель. Все терпят его, потому что каждый может подключиться. И у него есть небольшой бизнес в банях. В субботу вечером в этих парилках устраивается больше блуда, чем во всем остальном городе вместе взятом. Что ты видишь, то и получаешь ”.


Уилсон, достав свои картотеки, задал ряд вопросов, связанных с прошлым. Во время войны, сказал Волкович, владелец бань Шефера был рядовым в СС, клерком во время оккупации Франции; когда в 1944 году абвер был поглощен, этот человек переехал в отель "Лютеция" на бульваре Распай, чтобы помочь сопоставить файлы абвера с файлами службы общей безопасности аппарата Гиммлера.


“Шефер был одним из тех, кого можно простить”, - сказал Волкович. “После войны он был денацифицирован, сотрудничая как отличник, и отправлен домой в Берлин. Он сменил свое имя. Наша сторона предоставила ему подлинные документы на имя боевого члена СС по имени Карл Шефер”.


“Где он взял деньги на ванны?”


“Я полагаю, он что-то подсолил, когда служил в СС; многие сержанты вышли с той войны богатыми”.


“Кем он был до войны?”


“Он был младшим официантом в ресторане old Jockey в Берлине в конце двадцатых и тридцатых годов. Он был взорван нашими храбрыми авиаторами, поэтому, когда мир вернулся, ему пришлось найти какой-то другой способ обчистить тех, кто лучше его ”.


“Когда он вступил в СС?”


“Открыто, в 39-м. Но он был информатором гестапо в течение многих лет. Оно, гестапо, существовало как тайная полиция при Веймарской республике, вы знаете. Нацисты унаследовали это — и усовершенствовали, если можно так выразиться. Карл ушел далеко в прошлое. Он давал им по кусочкам, пока работал в "Жокее". Официанты много чего слышат”.


Уилсон достал из кармана свое секретное досье и пролистал небольшую стопку карточек. Он уточнял даты и имена. Кристофер уже установил связи, но Уилсон был исследователем, а не художником.


“Хорошо”, - сказал Уилсон. “Бюлов находился в отеле "Лютеция" в качестве капитана тайной полевой полиции Абвера, отдел III F, с мая 1943 года по начало августа 1944 года. Он и Шефер встретились там, конечно. И, конечно, в ”Жокее" перед войной."


“Вместе со множеством других людей”.


“Это всего лишь вопрос того, чтобы сдуть пыль”, - сказал Уилсон. “Контакты есть. Они всегда рядом. Вам просто нужно найти перекрестные ссылки ”.


Волкович издал звук поцелуя.


Теперь, несколько часов спустя, в сауне, Волкович снова говорил на суахили.


“Есть два способа справиться с этим”, - сказал он Кристоферу. “Вы можете открыться Шеферу и задать свои собственные вопросы. Или ты можешь позволить мне потрясти дерево. Я не буду давать рекомендаций ”.


Кристофер понял, что теперь это просто вопрос подтверждения. Он спросил Уилсона, не мог бы тот задержаться на несколько часов и привезти информацию Волковича с собой в Париж.


“Вы должны понимать, ” сказал Волкович, “ что старина Карл не собирается называть нам личность водителя того черного "Опеля", который убил Бюлова. Он не так много нам должен ”.


“Все, чего я хочу, это покровительства — будь то фрилансер или организация. И как было подстроено убийство. Я хотел бы получить телефонные коды, даты, сумму, которая была выплачена. Если в этом месте кого—то видели - это тоже.”


“Это много”.


“Заплати ему”.


Волкович одарил его ослепительной улыбкой.


“Да”, - сказал Кристофер. “Вы можете использовать средства CA, и вы можете выставить официальный счет, чтобы ваша рука была видна в файле. Это все равно будет отражено в отчете Бада ”.


Кристофер встал. Волкович, полулежавший на гладких деревянных перекладинах скамейки в сауне, приподнялся на локте. Он пожал руку Кристоферу. Их тела блестели от пота.


“Пол, ” сказал Волкович, “ чего бы это ни стоило, я не получаю от этого никакого удовольствия. У нас разные философии, разные методы и все такое. Но мне не нравится видеть, как тебя пинают в промежность ”.


Кристофер принял холодный душ и оделся. Его шкафчик не был потревожен, оставленные им метки были нетронуты. Мужчина за стойкой, потрепанный немец средних лет с манерами ловкого слуги, вызвал такси. Он явно не обратил внимания на Кристофера, который пришел за пятнадцать минут до Волковича и Уилсона и собирался уходить, пока они оставались. Мужчина был одет в белую майку с названием бани, напечатанным поперек груди. На внутренней стороне его мощных бицепсов была вытатуирована двойная молния СС. Шефер, возможно, и был вознагражден новым именем, но он сохранил настоящие признаки своей личности.


ПЯТНАДЦАТЬ


1


“Позвольте мне развлечь вас, прежде чем мы перейдем к главному, ” сказал Пэтчен. Они снова были на свежем воздухе в Париже, у вольера в Ботаническом саду. Дождь, прошедший накануне вечером, когда Пэтчен прилетал из Вашингтона, а Кристофер из Берлина, поднял пыль и оставил в воздухе свежий запах. Тропические птицы кувыркались в своей огромной клетке солнечным утром, их окраска была ярче, чем обычно, как будто дождь вымыл и их тоже.


“На прошлой неделе я обедал с Хопкинсом из британской службы безопасности, - сказал Пэтчен, - и он заметил, что я выгляжу довольно осунувшимся. ‘Ты много летал, не так ли?" - спросил он. ‘В часовых поясах и за их пределами, в климатических условиях и за их пределами?’ Я был профессионально уклончив, но вы же знаете британцев. Хопкинс, как и все остальные, не стесняется задавать вопросы. ‘Реактивный самолет, - сказал он, - на самом деле является фатальной слабостью американской внешней политики. В наше время, мой дорогой друг, мы отправлялись в те богом забытые места на канонерских лодках — у нас были недели, чтобы придумать, что мы собираемся сделать с Вогами, когда доберемся туда. Но вы, бедняги, можете добраться до побережья Гвинеи, или Вьетнама, или еще куда угодно за считанные часы. Нет времени думать. Это твоя дилемма. Подобно птицам, вам дали крылья. Ты потерял потребность в логических рассуждениях.’ Я никогда раньше не слышал, чтобы это слово использовалось в разговоре ”.


Пэтчен побрился и надел свежую рубашку, но его костюм из прозрачной ткани был помят после ночи, проведенной в кресле самолета. Он был изможден, его глаза налились кровью, и в его дыхании оставался последний слабый запах алкоголя, который он выпил прошлой ночью. Кристофер знал, что Пэтчен, должно быть, хочет сказать что-то неприятное, если он начал, как он уже сделал, со светской беседы.


“Я пришел сказать вам, ” сказал Пэтчен, - что то, что вы предсказывали, начало происходить. Капитан В. И. Калмык был арестован КГБ в Варшаве десять дней назад и доставлен в Москву в подвалы дома № 2 по улице Дзержинского. Он сломался после сорока часов допроса подряд. Ночью мы получили еще одно сообщение о том, что Калмык был застрелен вчера поздно вечером ”.


“Это, должно быть, означает, что они подобрали следующее звено в цепочке курьеров”.


“Да, и сломал этого мужчину тоже. Если бы мы знали, какой длины была цепочка, мы бы знали, сколько времени у нас есть, чтобы поиграть. Но мы этого не делаем. Дик Сазерленд говорит, что там может быть всего два или три таракана, на которых можно наступить — мне сказали, это жаргон КГБ ”.


“Трансляции начались после того, как они сломали калмыцкий. Им не нужно будет разгадывать всю сеть курьеров, чтобы догадаться, что Калмык передал Хорсту ”.


“Нет, но им не нравятся концы с концами. Они захотят свернуть это, просто чтобы навести порядок ”.


Ботанический сад находился между рекой и железнодорожным узлом, и некоторые слова Пэтчена были заглушены гулом утреннего движения на набережной Сены и визгом и грохотом поездов, въезжающих на Аустерлицкий вокзал и отъезжающих с него. Отто Ротшильд звучал так, как Пэтчен звучал сейчас, в дни после его операции в феврале, когда слова и фразы были заглушены последствиями того, что хирурги сделали для него в Цюрихе.


“Ты видел Черутти с тех пор, как вернулся из Берлина?” - Спросил Пэтчен.


“Нет. Сейчас с этим некуда спешить. Уилсон снимет наблюдение, когда вернется сегодня днем ”.


“Я полагаю, нет смысла продолжать с этим”.


“Никаких. Это послужило своей цели. Но девушка может остаться с ним. Она компетентный переводчик, и я думаю, она нам понадобится. Не так уж плохо, когда в доме прислушиваются ”.


“Даже когда все рушится”, - сказал Пэтчен. “Расскажи мне о Берлине”.


На этот раз именно Кристофер взял Пэтчена за руку. Пэтчен вздрогнул, почти незаметно; Кристофер подумал, что, должно быть, ему неприятно, что даже рука его лучшего друга касается его, потому что Пэтчен уже знал, что Кристофер собирался ему сказать. Смерть Калмыка в карцерах центра КГБ в Москве послужила ему предупреждением.


“Мы больше не просто строим предположения”, - сказал Кристофер. “Теперь мы можем видеть их лица”.


Пэтчен прислушался. Не было необходимости задавать вопросы; Кристофер рассказал ему подробности, одну за другой — даты, места, методы.


“Все, кроме мотива”, - сказал Пэтчен в конце отчета Кристофера. ‘Это настоящий подвиг - делать то, что сделали вы с Уилсоном, работать в обратном направлении. Предполагается, что детективы раскрывают преступления, находя мотив.”


“Я планирую продолжать еще немного”.


“Сделай это. Я хочу знать. Я не понимаю желания смерти других — такой бедный дурак, как Бюлов, хуже всего. Ты был прав насчет этого с самого начала. Что могло бы того стоить?”


“Я не знаю. Они, конечно, никогда не расскажут. Это слишком глубоко. Барни, которому следовало бы знать, сказал мне, что даже пытками нельзя заставить человека признаться в личном поступке, который покрыл его позором. Что угодно еще, но не это ”.


“Ты думаешь, это то, что есть?”


“Да”, - сказал Кристофер.


Двое санитаров с инструментами для уборки вошли в вольер. Пэтчен и Кристофер отошли в сторону клетки со слонами. Пэтчен сохранил упаковки орехов в фольге, которые ему дали в самолете. Достав их из кармана, он протянул одну Кристоферу, а одну оставил себе. Они кормили слонов вкусными орешками.


“Ты думаешь, что сможешь выяснить, почему в Испании?” - Спросил Пэтчен.


“Возможно”.


“Даже когда Кэти прямо здесь? Это не идеальный рабочий климат, не так ли? Бои быков, сытные обеды и ленивые вечера в гостиничном номере?”


Пэтчен смял пустую упаковку и выбросил ее в мусорную корзину. “Почему что-то такое маленькое, как орех, так много значит для чего-то такого большого, как слон?” он спросил. “Мне нечего сказать, кроме подобной чуши”.


“Послезавтра я встречаюсь с Кэти в Мадриде”.


“Потому что ты не можешь жить без нее, или потому что она может познакомить тебя с этим человеком, Хорхе де Родегасом?”


Кристофер ответил на половину вопроса Пэтчена. “Кэти очень хорошо знает Родегаса. Он не только ее крестный отец, он разводит чистокровных лошадей. Эти люди, торгующие лошадьми, хуже нас, потому что живут за счет карманов друг друга ”.


“Мир каждого особенный”, - сказал Пэтчен. “Забавно, не правда ли, что аутсайдеры, невольные проклятые мечтатели, обычно являются теми, кто забивает за нас последний гвоздь?”


2


Уилсон не научился расслабляться с человеком такого ранга, как Пэтчен. Он сидел на краешке стула, пока делал свой доклад. Пэтчен и Кристофер первыми пришли на конспиративную квартиру ранним вечером, и они пили скотч, когда Уилсон приехал прямо из аэропорта. Он отказался от виски, но взял себе банку пива.


“Парень в турецкой бане мгновенно сделал обе фотографии”, - сказал Уилсон. “Бюлов и женщина-мишень”.


“Она тоже?” Кристофер сказал.


“Я думал, это удивит тебя. Похоже, она пришла в купальни Шефер в качестве клиента, чтобы установить первый контакт. Очевидно, у нее были веские основания, которые она должна была представить лично ”.


“Которые были?”


“Подробности старой операции во время последней войны. Шефер позволил кому-то ускользнуть из рук гестапо в обмен на определенные соображения — наличные на прилавке и доброе слово в его адрес в нужных местах после войны. Это было в 1944 году — к тому времени даже сержанты СС поняли, кто победит ”.


“Мы можем перепроверить?” - Спросил Пэтчен.


Уилсон поспешно проглотил глоток пива, чуть не подавившись им. Он почтительно кивнул Кристоферу.


“Моим предложением было бы попросить Пола вытянуть это из Черутти. Он был вовлечен. Шефер вспомнил его псевдоним на обложке, брат эмиче. Он сказал, что знает, что литературный тип, должно быть, использует это — никто не использовал во французском языке такого слова, как ”эмиш", со времен Рабле ".


“Я хочу вернуться к чему-нибудь”, - сказал Кристофер. “Она приходила в купальни Шефера как клиент?”


Уилсон был по-настоящему смущен. “Да, по словам Шефера. Она вошла совершенно голая, села на край его стола и выложила все это. Волкович был удивлен. Он задавал много вопросов ”.


“Какого рода вопросы?” - Спросил Пэтчен.


“О ее внешности. Шефер был впечатлен. Он сказал, что она была похожа на спелый персик. Я думаю, в его заведении не так много женщин с такими телами, как у нее ”.


“Я удивлен, что она показала это Шеферу”, - сказал Кристофер.


“Техника”, - сказал Пэтчен, снова ставший женоненавистником. “Женщины рождаются с чувством этого”.


Картотеки Уилсона теперь образовали толстую стопку, потертую по краям. Он надел тяжелую резинку, которая скрепляла их вместе, на запястье и начал читать. Женщина связалась с Шефером 14 января, почти за три недели до начала слежки за Вольфрамом.


“Где был Кристофер на том свидании?” - Спросил Пэтчен.


“В Конго”, - сказал Уилсон. Он указал пальцем на Кристофера. “Знала ли цель об этом?”


“Что меня не было в Европе, да”.


Уилсон сделал еще одну пометку, кивая. Он потер глаза, прежде чем заговорить снова. “У женщины было два набора фотокопий — одна, чтобы успокоить Шефера и дать ему понять, что ее директор был его старым приятелем из оккупированной Франции”, - сказал Уилсон. “Вторым были компрометирующие документы, подписанные Бюловым в отеле ’Лютеция" в 44-м. Это были смертные приговоры для группы лидеров Сопротивления ”.


Уилсон повторил описание сцены, сделанное Шефером. Обнаженная женщина сидела, скрестив ноги, наблюдая за ним за его столом, пока он читал фотокопии, которые могли отправить его в тюрьму на двадцать лет. Она попросила у него сигарету, а затем прикурить. Шефер подумала, что она хотела посмотреть, дрожит ли его рука, потому что она погасила сигарету после одной затяжки.


“Затем она спросила Шефера, знает ли он кого-нибудь в Берлине, кто мог бы убить машиной”, - сказал Уилсон. “Он сказал девушке, что больше не знает таких людей. Она не приняла бы отказа. После некоторых особых уговоров, как назвал это Шефер, он дал ей номер телефона. Он пытался предположить, что особое убеждение включало секс — но, Пол, я в это не верю ”.


“У вас есть запись этого разговора?” - Спросил Пэтчен.


“Нет. Шефер будет общаться только с обнаженными людьми. Барни заставил его тоже раздеться. Мы разговаривали в открытом бассейне. Я должен сказать, что это хорошая защита для него ”.


“Шефер утверждает, что это было концом сделки с его стороны — дать ей номер телефона?”


“Пытался, - сказал Уилсон, - но Барни на это не купился. Наконец Шефер сказал: "Хорошо, итак, я передал немного денег для этой женщины". Это то, что он сделал — организовал убийство, заплатил убийцам. Он был посредником. Объект изложил ему весь сценарий ”.


Уилсон продолжил своим ровным тоном. Его слова трансформировались в сознании Кристофера в непрерывную серию озарений: Хорст Бюлов выслушивает своего старого сержанта, своего подобострастного старого помощника метрдотеля в ресторане "Жокей". Хорст приходит в баню, голый и потеющий в комнате с незнакомцами, ему говорят, что его прошлое в абвере может быть доведено до сведения восточных немцев; возможно, даже, что его нынешнее положение американского шпиона может быть раскрыто. Хорсту дали деньги—приманку, обещание девушки, лесть от того, что он является ключом к большой операции, которая никому не причинит вреда, утраченное удовольствие снова работать тайно с немцами, а не с иностранцами. Ему дали, наконец, номер телефона, по которому он мог позвонить, чтобы организовать свое собственное убийство.


“Вот как это было”, - сказал Уилсон. “Сама простота. Вечером перед тем, как отправиться в Восточную Германию за посылкой, он позвонил и договорился о встрече в зоопарке на следующее утро в 06:18. Он думал, что они собираются протаранить вашу машину, забрать рукопись и скрыться с ней.


“Разве он не думал, что они убьют Пола?”


“По словам Шефера, Хорст пытался защитить Кристофера. Хорст сказал, что Пол был его агентом, простым курьером. Бюлов подразумевал, что он все еще был довольно важной фигурой в шпионских играх. Убийство Кристофера было бы непрофессионально, он продолжал говорить ”.


Пэтчен ждал, не добавят ли чего-нибудь. Уилсон просмотрел свои карточки, отмечая пункты, которые он затронул.


“Кем, по мнению Шефера, была обнаженная леди?”


Уилсон восхищенно покачал головой. “У него не больше идей, чем у человека на Луне. Она говорила с ним по-французски с русским акцентом. Она превратила его в милашку в первую же ночь. Он нанял других знаменитостей. Между убийцами и этой дамой было три слоя звукоизоляции ”.


“Кем, по мнению Шефер, она была?”


“Динамит. Страшно. Он с самого начала считал ее соперницей. Это было ее хладнокровие”.


Уилсон договорился, чтобы записи наблюдений за последние сорок восемь часов доставили на конспиративную квартиру. Он встретил курьера в холле и запер его там, пока второе радио играло на большой громкости.


Уилсону не потребовалось много времени, чтобы ознакомиться с материалом; ему дали краткие обзоры, а не поминутные, слово в слово необработанные записи. Дважды он доставал свежую картотеку и записывал новые факты. Он положил бумаги обратно в конверт, запечатал его, вышел в холл и увидел курьера за дверью, прежде чем снова заговорить с Пэтченом и Кристофером.


“Два новых предмета”, - сказал Уилсон, поднимая белые карточки одну за другой. “Во-первых, Морони находится в Испании на съемках своего фильма. Немецкая девушка говорит, что он снялся в нескольких массовых сценах в Памплоне во время фиесты, а затем отправился в Мадрид ”.


Он прочистил горло и быстро отхлебнул пива из банки "Шлитц".


“И, хотите верьте, хотите нет, но видеонаблюдение наконец-то кое-что прояснило. Объект разговаривает со своим куратором. Их ждал сюрприз, Пол. Они расстроены. Но, Господи, они профессионалы — они хотят обратить это против нас. На тебе. Они не упускают ни одного подвоха”.


Уилсон не стал читать вслух эту открытку, а передал ее Пэтчену, который прочитал ее и передал Кристоферу. Уилсон забрал карточку обратно и постучал ею по своим передним зубам.


“Мы знаем, что она холодная”, - сказал Уилсон. “Но, Пол, она действительно попытается использовать это на тебе?”


Кристофер устал. У него болели кости — лодыжки, голени и восстановленный сустав колена. Он хотел что-нибудь съесть и лечь спать.


“Думаю, я узнаю, когда увижу ее”, - сказал Кристофер.


3


Черутти встретил Кристофера у входа на станцию метро в Порт-Дофине. Он нес под мышкой все утренние газеты, и его лицо покраснело от волнения. Но он соблюдал дисциплину и последовал за Кристофером на осторожных десяти шагах в Булонский лес. Когда они остались одни на скамейке под платаном, Черутти бросил стопку газет на деревянное сиденье между ними.


“Ты видел репортажи из телеграфной службы?”


“Да”.


“Роман Каменского читают по пропагандистскому радио. Они транслируют его имя!”


“Так пишут в газетах”.


Черутти ударил своим маленьким кулачком в ладонь. На его пальцах были чернила со свежей газетной бумаги, и они также были размазаны по его лицу.


‘Кто несет ответственность?”


“Тот, кто украл гранки из принтера, я полагаю”, - сказал Кристофер.


“Но знать, что это была работа Каменского? Кто это знал?”


Кристофер, который смотрел вверх, на покрытую пятнами внутреннюю часть раскидистого дерева, медленно повернул голову и без всякого выражения посмотрел в глаза Черутти. Черутти отшатнулся.


“Ты помешан на своей профессии, если так думаешь обо мне”, - сказал он.


“Это я?”


Одним из своих стремительных движений Черутти поднялся со скамейки и перешел на другую сторону дорожки. Оттуда он уставился на Кристофера.


“Да, сумасшедший”, - сказал он, - “как и каждый из вас, кого я когда-либо знал с 1918 года. Не имеет значения, откуда ты родом, какое правительство тебя высылает. Вы сами для себя являетесь национальностью, видом для самих себя. Ты думаешь, что все такие же, как ты. Просто быть в мыслях таких мужчин, как ты, - это оскорбление ”.


Кристофер не двигался и не говорил. Черутти вернулся и сел. Он учащенно дышал. Он продолжал удерживать взгляд Кристофера. В нем действительно не было страха; если досье о его долгой жизни в эпоху политической паники и свидетельствовало о чем-то, то это свидетельствовало об этом.


“Мне и в голову не приходило обвинять тебя, Клод”, - сказал Кристофер. “Вред уже нанесен. Это не имеет никакого отношения к нашей договоренности. Нет смысла пережевывать это снова. Мы нужны друг другу. Мы продолжим то, что мы делали ”.


“Но это все меняет”.


“Это возвращает все к тому, что было в начале. Верните имя Каменски в книгу ”.


“А потом?”


“Веди себя как издатель. Очевидно, что эта ситуация вызовет собственную огласку. Ведите себя нормально, как вы бы поступили, если бы все это было честно. Если тебе понадобятся деньги, звони. Я не буду давать вам дальнейших советов о том, как обращаться с книгой. Продай это тому, кто захочет, за все, что сможешь за это получить. Просто смирись с этим ”.


Черутти, теребящий розетку на лацкане своего пиджака, на какое-то время растерялся.


“Какой шуткой кажется прошлое”, - сказал он. “Когда я увидел, как Каменский озаглавил этот роман, в котором все сказано о мучениях моего поколения, я был разгневан. Он плюнул на наши жизни и на свою собственную великую работу с таким названием — как вы можете это перевести? ‘Смерть, мой питомец", "Смертоносцы"? Но потом я увидел. Каменский погрузился в этот век идеализма глубже, чем кто-либо из нас. Отчаяние, тоска, предательство, самопожертвование — Боже мой, Пол, некоторые подчинились кастрации, фактическому хирургическому удалению яичек, и продолжали жить как бычки, любя своих хозяев, веря в человечность Партии. Мы думали, что это что-то значит - умереть за идею. В последний момент все это оказывается шуткой, поцелуем шлюхи ”.


Постепенно, по мере того как проходило утро, Черутти рассказывал Кристоферу о прошлом.


“Очень любезно с вашей стороны отвлечь меня от мыслей о Каменском и о том, что это будет значить для него”.


“Мне интересно”, - сказал Кристофер. Он задал вопрос об отеле "Лютеция". Он упомянул имя, которое носил Шефер, когда был сержантом СС. Черутти снова был начеку.


“Ты многое знаешь, не так ли?” - сказал он. “Мы замаринованы, все мы, в чернилах этих секретных клерков”.


Черутти рассказал историю. В 1944 году, перед вторжением в Нормандию, немецкий аппарат безопасности развертывал сети Маки по всей Франции. Но сеть Черутти, с Отто Ротшильдом, отвечающим за безопасность, осталась нетронутой. Затем, каким-то образом, Отто узнал, что сеть была взломана. Женщина, один из их лучших оперативников, работала на немцев. Отто противостоял ей. Она не пыталась противостоять его подозрениям. До войны у нее был любовник-еврей; ее ребенок принадлежал еврею, которого уже кремировали в Освенциме. Немцы знали, где ребенок был спрятан в сельской местности. Она убила бы всю сеть, чтобы спасти ребенка.


“Отто пришел ко мне; у меня было определенное чувство к этой девушке”, - сказал Черутти. “Он спросил меня, как с этим справиться — единственный случай за все время, что мы вместе, когда он спрашивал совета. Это было потому, что я любил девушку. У меня не было никаких идей; Я сказал, что сделаю все, чтобы помочь. Я думал убить ее сам, в качестве одолжения товарищу. Для других, кто доверял ей, узнать, кем она была, было бы все равно, что оставить ее раненой на поле боя ”.


У Ротшильда, как всегда, была идея. Он решил усилить женщину, подставить ей спину против немцев. Она была в ужасе за своего ребенка. Ротшильд сказал ей, что ночью заберет ребенка с фермы, где он остановился недалеко от По, и перевезет его через Пиренеи. Женщина была в ужасе за себя. Ротшильд гарантировал ей жизнь. Человек, уличенный в измене, поверит чему угодно о человеке, который не выказывает гнева. Терпеливо расспрашивая, сопоставляя детали, Ротчайлд опознала немецкого офицера, который занимался ею.


“Этот человек был типа гестаповца”, - сказал Черутти. “В начале 44-го он все еще носил форму вермахта и значки абвера, но у него была власть над жизнью и смертью любого немца во Франции. Он был в отделе III F абвера в отеле "Лютеция", отделе, который убивал бойцов Сопротивления после соответствующих пыток. Но Отто нашел ключ. Он знал этого офицера абвера в Берлине до войны.”


“Он показался этому немцу?”


“Нет, Отто сыграл его с девушкой. Отто что-то знал об этом немецком офицере. Я не знаю, что это было. Слабость.”


Ротшильд нашел способ. Он вернулся к Черутти, напомнив ему, что тот предлагал сделать что угодно. Ротшильд попросил его отдать себя, на один день, в руки СС.


“Какими были слова Отто, обращенные к тебе?”


“Он сказал: ‘Ты можешь умереть. Мы оба это знаем. Но если ты этого не сделаешь, мы сможем все сохранить и получить еще больше ”.


В этот период огромные суммы денег поступали во Францию из Великобритании для поддержки Маки. Ротшильд был распорядителем денег. Тут Черутти заколебался.


“Это ужасно сложно, даже после всех этих лет”, - сказал он.


Кристофер остановился. Черутти тоже остановился и заговорил в воздух, отвернув лицо.


“Ротшильд, к настоящему времени известный немцам как мужчина за пределами девушки, выяснил, какие сети собирались раскрутить немцы. Он предупредил Лондон обо всех, кроме одного — того, который ожидал крупную партию денег в определенный день. Он назвал немцу дату поступления денег.”


“Как он мог знать?”


“Я не знаю. Возможно, Отто был запасным вариантом на случай, если человек, который должен был его получить, погиб. Возможно, кто-то из обреченной сети только что сказал ему. Охрана не всегда была лучшей в Сопротивлении. Даже тогда у Отто повсюду были реплики. В ночь, когда пришли деньги, он передал меня и девушку немцам, то есть офицеру абвера и сержанту СС, которые делили деньги. Это была огромная сумма. Они хотели настоящего заложника, меня; они предположили, что Отто все равно, что они сделают с девушкой, после того, что она сделала с нами ”.


Черутти с девушкой провели ночь с Шефером в конспиративной квартире Маки на складе за Лионским вокзалом. Шефер, не снимая униформы, использовал девушку несколько раз, пока они ждали поступления денег.


“Мысль о деньгах взволновала его, девушка больше не могла испытывать стыда”, - сказал Черутти. “Ты должен помнить, я любил эту женщину. Это было нелегко”.


Все шло по плану Ротшильда. Немцы получили свои деньги. Они отпустили Черутти и женщину и даже дали им документы на поездку в Пиренеи.


“Я удивлен, что они тебя не убили”, - сказал Кристофер. “Они получили то, что хотели, и вы были свидетелями”.


“Я был поражен. Я могу только предположить, что Отто пообещал им что-то еще. Война заканчивалась, немцы проигрывали.”


Ротшильд сохранил свою сеть. Когда пришли американцы, он предоставил это в распоряжение их новорожденной разведывательной службы, как будто британцев и голлистов не существовало. Американцы согласились, и Отто сделал для них бесценные вещи во Франции, а позже и в Германии.


“Что случилось с девушкой и ее ребенком?” Спросил Кристофер.


“Я сам повел их через горы к испанской границе”, - сказал Черутти. “Была ночь, и я несла ребенка на спине. Гид шел впереди меня, а девушка, ее звали Соланж, была позади. Когда мы добрались до границы, я передал ребенка — он был едва ли больше младенца, и мы напоили его коньяком, чтобы он уснул, — мужчине, который нас встретил, и повернулся, чтобы попрощаться с Соланж ”.


Женщины там не было. Черутти вернулся по тропинке, ощупью обходя камни на незнакомой местности, и наконец нашел ее. Она лежала на клочке снега, который еще не растопило апрельское солнце, и она перерезала себе горло лезвием бритвы.


“Я поехала в Испанию с ребенком”, - сказала Черутти. “Это нельзя было оставить в покое”.


Он оставался в Испании до конца того лета, вернувшись во Францию, когда американцы очистили юг от немецкой армии. Он оставил ребенка в испанской семье.


“Отто разозлился на меня, когда узнал об этом”, - сказал Черутти. “Он ненавидел Испанию, саму ее пыль и камни. Я хотела, чтобы он пересек Пиренеи ради безопасности, после того случая в Париже, но нет. По его словам, в Испании было слишком много позора и поражений, чтобы он мог когда-либо снова туда ступить. Я часто задавался вопросом — что могло быть намного хуже того, что случилось с ним и со всеми нами в Испании, чем то, что произошло во Франции во время войны?”


“Может быть, это была победа в конце, во второй раз”.


Черутти улыбнулся, впервые он сделал это с тех пор, как они с Кристофером встретились ранним утром.


“Очень возможно”, - сказал он. “Победители омываются от своих грехов”.


4


Мария Ротшильд в другой части Булонского леса уговорила белку поесть у нее с руки. Кристофер остановился на повороте тропинки, чтобы не спугнуть животное, и тут заметил ее. Мария была одета в струящееся летнее платье, юбка идеально облегала ее по траве. Она сразу увидела Кристофера; ее белые зубы сверкнули на загорелом лице, и она встала в вихре пастельных тонов. Белка убежала, ругаясь. Мария подала Кристоферу второй сигнал приблизиться; она подняла руку и снова улыбнулась, спонтанный жест женщины, обрадованной видом старого друга.


“Ты здорово загораешь”, - сказал Кристофер. “Ты уезжал на Лазурный берег на выходные?”


“Нет, обед на террасе и чтение в парке днем, когда я могу заставить Отто принять таблетку и поспать”.


Она оценила Кристофера.


“Ты выглядишь так, будто тебе нужен отпуск”.


“Я собираюсь взять одну”, - сказал он. “Если ты не предотвратишь это”.


“Я?”


“В сообщении говорилось, что ты хотела срочной встречи, Мария. Вот и я.”


Мария несла сумку авиакомпании Royal Thai Airlines, перекинутую на ремне через плечо; по ее словам, она не была невосприимчива к шику полетов в романтические места.


“Давай немного сойдем с тропинки”, - сказала она.


Кристофер последовал за ней по траве. На ней был сарафан, и обнаженная кожа ее спины с колоннами мышц вдоль позвоночника была гладкой и такой же коричневой, как и ее лицо. Она нашла подходящее ей место в долине и опустилась на колени на траву. Из авиасумки она достала легкое одеяло для пикника, расправила его складки и расстелила.


“Надеюсь, тебе больше нечем заняться на ланч?” - спросила она.


Она разложила на одеяле два больших бутерброда с ветчиной, немного фруктов и сыра. Она вручила Кристоферу бутылку вина и штопор и достала два бокала для вина, завернутые в салфетки.


“Никаких бумажных стаканчиков”, - сказала она. “Я помню твои слабости, Пол, как будто когда-то мы были больше, чем друзьями”.


Она подняла свой бокал, чтобы он наполнил его вином, и поднесла его ему. “За узы, которые связывают”, - сказала она.


Держа стакан на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не пролился на платье, Мария сунула руку за пазуху, на мгновение нащупала, смущенно прикусив губу, и извлекла грязный конверт, сложенный втрое. Она передала его Кристоферу.


“Отто получил это по почте”, - сказала она.


Она протянула руку за бокалом вина Кристофера; не было ровного места, чтобы его поставить. Кристофер открыл конверт. Внутри, тем же крошечным, почти неразборчивым почерком, которым он написал свой роман, было письмо от Кирилла Каменского. Кристофер поворачивался всем телом, пока солнце, которое падало лишь местами на поляну, где они с Марией устраивали пикник, полностью не осветило тонкую страницу.


“Ты можешь переводить с первого взгляда, не так ли?” Спросила Мария.


“Да, теперь я привык к его стилю”.


В письме стояла дата первой трансляции романа Каменского в Советском Союзе. Он отметил время в верхней части листа: 6:30 утра. Каменский начал с описания рассвета: березы, бросающиеся в глаза, когда их освещает свет, температура воздуха, запах лесной дачи, звуки женщины, гремящей кастрюлями, шуршащей простыней, когда она застилает постель, распахивающей окна, начинающей песню и прерывающей ее ради нового задания. Затем, на обратной стороне листа, Каменский написал:


Поскольку я люблю тебя, я знаю, что это не ты меня предал. Час назад я слышал, как моя жизнь витала в воздухе, или слышал ее конец, как человек слышит гром за тридевять земель и видит вспышку задолго до того, как молния или шрапнель пронзают плоть. Я надеялся казаться безобидным, прожить “последние годы”, быть тихим, быть старым, быть одиноким. Глупость. Я слишком хорошо знаю мир, чтобы мечтать так, как мечтал я, об игре в счастье. Не мучай себя тем, что было сделано. Не думай, что мое доверие к тебе подорвано. Не воображай, что я что-то забыл, ни малейшей детали наша провинция прошлого; это как музыкальный такт в черепе человека, давным-давно оглохшего. Нет смысла выкрикивать стихи гаубицам. Ни в чем из этого нет смысла, кроме встречи мужчины с мужчиной. Останови их сейчас, если сможешь. Возможно, тогда я проживу немного дольше. Если ты не можешь, я прощаю тебя. И остальные тоже. Я воплотил свою книгу в жизнь; она отправила меня на верную смерть. Это был долгий, очень долгий путь. Я сделал первый шаг к этому до того, как родились мои убийцы; они ждали, невидимые, как яйцеклетки, чтобы быть оплодотворенными слепыми пловцами, которые хлынули из жестокой обезьяны, которая была нашим новым веком.


Кристофер держал в руке письмо, плохо оформленный листок бумаги, который впитал чернила пера Каменски.


“И это все?”


“Все?” Сказала Мария.


“Я имею в виду только этот лист. Здесь нет приветствия, нет подписи ”.


“Его другое письмо было таким же”.


“Это пришло к тебе домой? Когда? Какой почтовый штемпель?”


“Нет, не в дом. До востребования, по одному из адресов проживания Отто. Позавчера. Почтовый штемпель был Хельсинки, как и на другом.”


“Как Каменский раздобыл адрес проживания?”


“Я понятия не имею, как и Отто. Это почтовое отправление использовалось исключительно для нечувствительных материалов. Отто подарил его множеству людей. Любой, путешествуя по России и встречаясь с Каменским, мог отдать это ему. Ты знал это”.


“Нет”.


“Тогда Уилсон-Уотсон-Уортон сделал. Я помню, как мы обсуждали это, Отто обсуждал это ”.


Мария вернула Кристоферу его бокал с вином. Она вытянула руку ладонью плашмя. “Отто хотел бы сохранить оригинал”, - сказала она. “Я принес тебе пленку с этим фильмом, так что у тебя будут все копии, которые тебе нужны”.


Кристофер сложил письмо, вложил его обратно в конверт и отдал Марии. Она заправила его обратно в вырез своего платья. “Это чертовски неудобное тайное убежище”, - сказала она. “У меня только один бюстгальтер, и я надеваю его, только когда провозлю контрабандой сверхчувствительные материалы. Итак, прошли годы ”.


Кристофер выпил немного вина и съел немного сыра. Мария ела, пока он читал. Она завернула остатки своего изжеванного сэндвича в вощеную бумагу и убрала его. Затем она повернула лицо к солнцу, как Кристофер повернул письмо Каменски, и, откинув назад волосы, закрыла глаза от жары.


“Какой была реакция Отто на это?” Спросил Кристофер.


“Опустошение. Сначала он не понял, о чем говорил Каменский. Он не знал, что начались трансляции — не знал, что будут быть трансляции. Кто несет за это ответственность?”


“Не я”.


“Я так и думал, после той сцены, которую ты разыграл, когда видел Отто в последний раз”.


“Что бы сделал Отто, если бы он все еще что-то делал?”


Мария открыла глаза и повернулась на одеяле. Она скромно скрестила ноги под своей пышной юбкой.


“То, что сделал бы любой — ничего. Ситуация непоправима, не так ли?”


“Я бы так сказал”.


“Но вы бы не сказали, не так ли — будучи таким парнем, как вы, — что вы были правы с самого начала, что для Каменского в этом не было ничего, кроме смерти?”


Мария подождала мгновение, ее глаза блестели от каменного самообладания, которому она научилась за годы работы профессионалом. Когда Кристофер не ответил, она сказала: “Ты не ешь”.


“Нет”.


“Отто просит меня сказать тебе вот что: ты была права, он ошибался. Он извиняется и желает поскорее тебя увидеть ”.


Кристофер вернул ей свой бокал, все еще наполовину полный. Он встал; Мария осталась лежать на ярком одеяле, сотканном из легчайшей шерсти, созданном художником — как и все имущество Ротшильдов, это был церемониальный предмет.


“Моя часть послания такова”, - сказала она. “Я цитирую не Отто, а свою женскую интуицию. Отто, впервые, чувствует печаль смерти. Я никогда не видела его таким, каким он был с тех пор, как пришло это письмо ”.


Она сделала паузу. Она пила вино Кристофера. Она была не похожа на саму себя; она продолжала говорить, как будто Кристофер был человеком, для которого объяснения нужно было перефразировать.


“Ты чувствуешь то же, что чувствует Отто - возможно, немного того же?”


“Я так не думаю”, - сказал Кристофер. “В конце концов, я не русский”.


Мария восприняла то, что он сказал, как констатацию факта, не более того. Оскорбление между ними было невозможно. Она порылась в своей авиационной сумке и достала кожаный футляр на молнии из тех, что мужчины используют для туалетных принадлежностей в путешествиях. Она открыла молнию и показала Кристоферу, что было внутри — желтые катушки непроявленной пленки, на каждой из которых был наклеен номер. “Мои фотографии Маленькой смерти”, - сказала Мария, - “те, что я сделала для Отто. Фильм так и не был проявлен ”.


“Что бы я с этим сделал?”


“Отто подумал, что тебе, возможно, будет интересно узнать, что на радиооперацию был отправлен не наш экземпляр романа Кирилла Алексеевича”.


“Скажи Отто, что я никогда не думал, что это так”, - сказал Кристофер. “Я буду поблизости, чтобы увидеть его примерно через неделю”.


Мария снова стояла на коленях, укладывая пикник обратно в сумку.


“Значит, ты действительно собираешься взять небольшой отпуск?”


“Несколько дней”.


“Саншайн и Кэти?”


Кристофер кивнул.


“Кто мог бы желать чего-то большего?” - Спросила Мария.


Мария перекинула свою сумку авиакомпании Airline через плечо. Она подняла руку, как будто хотела коснуться его лица; он задавался вопросом, проявились ли в нем первые признаки потери, как и полагалось новой любви. Почему еще всех тянуло прикоснуться к нему? Мария не завершила жест. Она послала ему воздушный поцелуй и скрылась за деревьями своей размашистой походкой спортсменки.


ШЕСТНАДЦАТЬ


1


У Кэти был план, которому они должны следовать в Мадриде. Когда Кристофер позвонил ей из аэропорта по гостиничному телефону, она спросила, есть ли у него какая-нибудь работа, пока они вместе. “Только одно, - ответил Кристофер, - но это будет настолько смешано с весельем, что ты не поймешь, что это происходит”. Линия ненадолго замолчала, затем Кэти сказала: “Я понимаю тебя лучше, чем раньше, Пол. Ты увидишь”.


Когда он пришел в их комнату, она отказалась заниматься любовью. “Сначала пообедаем в подвале отеля ”Насьональ"", - сказала она. “Я забронировал для нас одну из тех замечательных кабинок с высокими резными спинками и фасадами — ты помнишь? Мы съедим все меню, запивая его шампанским”.


Называя каждое из пяти блюд, она послала ему трепетный поцелуй. Он отступил назад, держа ее за руки, и засмеялся от радости видеть ее снова. Ее глаза потемнели от удовольствия. Кэти считала Париж и Рим родиной, но когда они встретились в другом городе, они подарили друг другу подарки. Кристофер принес ей тяжелое золотое ожерелье, антикварное. Она смотрела на себя в зеркало, пока Кристофер прижимал его к ее горлу. “Это ожерелье для королевы”, - воскликнула она. Она подарила ему подарок, крошечный рисунок. “Боже мой, Кэти, это Гойя — сколько тебе пришлось потратить на это?” спросил он. Она наблюдала за его восторгом. “В реальных деньгах, я не знаю”. она сказала. “Хотя, много-много песет. Это было бы больше, но мой замечательный дон Хорхе достал это для меня у какого-то разорившегося дворянина ”.


“Это Хорхе де Родегас?”


“Да”.


“Ты видела его?”


“Я всегда вижу его. Когда мне было шестнадцать, я хотела сделать ему предложение руки и сердца, но мама сказала, что это будет инцест. ‘Инцест?’ Я сказал. ‘Он не более чем двенадцатый кузен по браку, а вы с папой - двоюродные братья, когда-то бывшие’. Она сказала мне, что дон Хорхе попадет в ад, если женится на своей крестнице. Он уже приговорил себя к чистилищу, будучи крестным отцом прихожанина епископальной церкви ”.


“Может быть, тебе следовало спросить дона Хорхе о его мнении”.


“Может быть”, - сказала Кэти. “Он красивее тебя, Пол, и намного богаче, и он остается дома. Сейчас он ушел в горы, обратно в свою эстансию ”.


За обедом в прохладном ресторане, отделанном темным деревом и голубой плиткой, она рассказала о своей музыке. Она сняла номер в отеле "Палас" с пианино в гостиной. Пока он был в Париже и Берлине, после того как она вернулась из Памплоны, она оставалась в номере одна, играя долгими вечерами.


“Ты видел меня?” - спросила она Кристофера. “Ты слышал музыку?”


“Теперь знаю”.


“Расскажи, Пол, все подробности.’


На самом деле он представлял ее сидящей за инструментом. Эта картина возникла у него в голове, наряду с картинами Хорста Бюлова, которого заманили на верную смерть, когда Уилсон вернулся из бань Шефера со своим отчетом. Он уловил выражение недоумения на лице Уилсона, потому что тот внезапно скривился от несоответствия мысленных образов, диптиха с обвисшим телом Бюлова на одной странице и светящейся фигурой Кэти на другой.


“Хорошо”, - сказал он. “Ставни были закрыты, и полосы света падали на твою фигуру и перебегали через музыкальную стойку. Браслет, который я подарил тебе в Риме, в ту ночь, когда мы покупали кошек, лежал на маленьком кусочке дерева на высоком конце клавиатуры, и от него исходил свет. На тебе было желтое платье с юбкой, задранной до бедер. Твои ноги были босыми, когда ты крутил педали. Ты играл Баха и не понимал его правильно; ты проигрывал отрывок из одной из прелюдий снова и снова, и, совершая ошибку за ошибкой в одном и том же такте, ты обрушивал кулак на клавиатуру, а затем сосал руку, потому что поранил ее ”.


Пока Кристофер говорил, Кэти с напряженным взглядом жадно потягивала шампанское, как будто вино было зельем, которое вызывало у него эти видения.


“Это абсолютно точно”, - сказала она. “Пол, неудивительно, что я живу под чарами. Как ты делаешь это? Что еще ты видел?”


Кристофер схватил ее лицо и поцеловал. Он сказал: “Я все это выдумал. Кэти, сколько раз я наблюдал, как ты играешь на пианино? Это игра, это дело зрения. У меня этого нет”.


“Ты понимаешь.Что еще ты видел?”


Официант забрал их пустые тарелки; метрдотель, упиваясь видом Кэти так же жадно, как она глотала вино, налил еще шампанского и принес еще бутылку.


“Я часто видел тебя, когда ты был не один”, - сказал Кристофер.


Кэти ответила на его взгляд без смущения.


“Я знаю. Ты приходил мне на ум. Но я не мог превратить других в тебя; ты бы мне не позволил, Пол.”


Кэти не отказывалась от своей веры в магию, телепатию, проклятия, второе зрение; она выросла в доме, полном призраков, слушая рассказы о ведьмах и колдовстве. В детстве она видела, как гадают на картах и куриных костях, а будущее предсказывали по печени птицы.


Кристофер поднял руку; они перестали разговаривать. Принесли еще одно блюдо. “Если бы мы жили в Испании, Пол, мы бы умерли от обжорства”, - сказала Кэти. “Почему бы нам не пожить здесь некоторое время? Тебе это так нравится”.


“Живешь здесь? Все, что вам нужно, - это взгляд на красоту и каменное сердце. Италия и так достаточно плоха ”.


“Каждое место достаточно плохое. Может, поговорим об угнетенных нигерах, белой швали и мисс Кэтрин в ее большом старом белом доме на холме? Это то, что они часто делали в школе; твоя подруга Мария Кастер приглашала меня на хулиганские приемы, чтобы у нее и других провинившихся богатых девочек был южанин, которого можно было выпороть, точно так же, как я, как предполагалось, выпорола рабов у себя дома ”.


“Тебе действительно не нравится Мария, не так ли?”


Кэти улыбнулась, пародируя дерзкую и внезапную усмешку Марии Ротчайлд. “Я ненавижу ее”, - сказала она. “Я всегда так делал”.


“Ты скажешь, почему?”


“Я не хочу говорить о Марии или о ком-либо, кроме нас с тобой”.


Кристофер пожал плечами. Улыбка Кэти исчезла. Ее рука лежала на его бедре, и она убрала ее.


“Хорошо”, - сказала она. “Мария - сноб. Она прогнила от гордости — за свою семью, свои мозги, свое остроумие, свою внешность, а теперь еще и за этого старого русского мужа. Она заставляет вас молчать, пока она хвастается — она как де Голль, говорящий о Франции. Все видят, что говорят полную чушь, но это так неловко, что ты пропускаешь это мимо ушей ”.


“Какой вред в чьем-то самообмане?”


“Попробуй возразить Марии, расстроить ее или оскорбить, и ты узнаешь, Пол. Если ты тронешь хоть волосок от ее глупого, прозрачного, претенциозного представления о себе, Мария убьет тебя, если сможет. Буквально. Она убийца ”.


Кристофер взял бокал Кэти и вложил его ей в руку. “Я думаю, нам лучше поговорить о безразличных вещах до конца этого обеда”, - сказал он.


Кэти сказала ему, что хочет контролировать их время в Мадриде — выбирать, что они будут делать, выбирать продукты и вина, время, когда они спали и бодрствовали, вещи, которые они покупали, даже одежду, которую носил Кристофер. “Я все это вообразила”, - сказала она. “В Жизни на Миссисипи Марк Твен рассказывает, как лоцману речного парохода приходилось представлять всю длину Миссисипи в своем воображении, каждую деталь этой воображаемой реки — песчаные отмели, каналы и деревни на берегах — в точности такими, какими они были в реальной реке. Это то, что я сделал с Мадридом, превратил его в место в моем сознании для тебя и меня. Я пилот, ты пассажир.”


Кристофер снова громко рассмеялся; он подумал, что никогда еще не любил ее так сильно, не получал такого удовольствия от полета ее ума, взлетов и падений ее голоса.


“Хорошо”, - сказал он. “Но мне придется сойти с парохода всего один раз. Есть кое-что, что я хочу сделать ”.


“Не одни, Пол. Со мной, каждый день, каждую минуту”.


“Это то, чего я не могу сделать без тебя, Кэти. Ты - ключ к двери”.


“Что это за дверь?”


Он не сказал ей.


Роскошный обед, начавшийся только в середине дня, продолжался до пяти часов. Кристофер и Кэти шли рука об руку по Пасео дель Прадо под все еще ярким и жарким солнцем. Выйдя из затемненного ресторана, Кэти ослепла от яркого света и закрыла глаза руками. Кристофер провел ее в галерею Прадо, и в длинных полутемных галереях к ней вернулось зрение. Они смотрели на Эль Греко.


“Часть круиза по Миссисипи - это поездка в Толедо, чтобы увидеть их побольше”, - сказала Кэти. “Эль Греко действительно действует на тебя, не так ли? Он использовал сумасшедших из сумасшедшего дома в качестве моделей, и все фигуры вытянуты таким образом, потому что у Эль Греко был сильный астигматизм. Это то, чему я научился в Брин Мор ”.


“Я думал, все, что ты делал в Брин Мор, - это играл на пианино”.


“Мне нужно было кое-что почитать, и были выходные, когда я делал ”Силу поцелуя".


Кэти притянула голову Кристофера к себе и поцеловала его, долго и испытующе, в губы. Пожилой испанский охранник, выкрикивая свое возмущение, проковылял через комнату и разнял их. Кэти на своем испанском, который постоянно переходил на итальянский, сказала ему, что они женаты. Она показала ему их кольца.


“Это все ложь”, - сказал Кристофер. “Видишь? Кольца не подходят. И, кроме того, она оскорбляла Эль Греко ”.


Охрана была суровой; существовал запрет, наложенный архиепископом, на то, чтобы представители обоих полов касались друг друга публично. “Леди должна быть скромнее, пока она на виду у испанцев”, - сказал он.


“Тогда пойдем в дом”, - сказала Кэти.


Но в постели отеля она лежала неподвижно и вздрагивала от прикосновений Кристофера. Он отодвинулся. “Нет, ” сказала она, “ продолжай, Пол. К тебе это не имеет никакого отношения. Со мной все будет в порядке ”. Он прикоснулся к ней, но не подошел ближе. Она произнесла слова, которые произнесла, когда вернулась в их постель и разбудила его, несколько недель назад, в Риме. “Помоги мне”, - сказала она.


Они заснули, проснулись в темноте от вечерних звуков, проникающих через ставни, снова занялись любовью. Кэти изменилась; что-то изменилось в ее теле. Кристофер, неспособный видеть ее лицо и все еще смущенный сном, на мгновение подумал, что он с незнакомой женщиной. Он судорожно отстранился от нее, так внезапно, что ее ногти вонзились ему в спину. Он нащупал прикроватную лампу, включил ее и, присев на корточки, заглянул ей в лицо.


“Пол, боже мой, в твоих глазах убийство”.


Он откатился в сторону, перевернулся на спину. Она последовала за ним, откинула волосы с его лба. Она не задавала вопросов; шесть месяцев назад она бы настояла на том, чтобы узнать, что произошло в его голове. Тогда он бы оттолкнул ее.


“У меня была галлюцинация”, - сказал он сейчас. “Должно быть, я спал, когда мы начали. Я думал, это не ты ”.


“Почему?”


“Я не знаю. Ты кажешься мне другим. Меня охватила паника при мысли, что я мог потерять контроль и обладать другой женщиной против своей воли ”.


“Ты запаниковал почему — потому что потерял контроль или потому что подумал, что это был кто-то другой?”


“Оба”.


Он снова увидел образ Кэти, поднимающей грудь к губам любовника; он увидел смуглое лицо мужчины. Он сказал ей, что было у него на уме. “Это случилось на Капри”, - сказала она. “Ты можешь продолжать, зная это?” Кристофер коснулся ее губ. И, когда Кэти начала кричать, он сказал: “Я люблю тебя”.


2


Кэти так же молчала о своих любовниках, как Кристофер о своих шпионах. То, что случилось с ним в постели, подумал он, было не совсем игрой ума: Кэти изменилась или пробудила в себе вторую личность. Он начал понимать, почему она была взволнована его собственной скрытой жизнью. Его желание к ней, которое всегда было почти невыносимым, стало сильнее. Теперь, иногда, именно Кэти улыбалась его пылкости. Он никогда не испытывал сексуальной ревности, и он не чувствовал этого сейчас. Кэти, тем не менее, постоянно успокаивала его, безмолвными способами, добиваясь того, чего хотела, как делала всегда, своей плотью. Но она была более грациозной, более нежной, лучше осознавала присутствие Кристофера. Тайна начала распространяться в обоих направлениях. Наконец, однажды днем, когда они лежали, отдыхая, он спросил ее, знает ли она об этих вещах. Долгое время она хранила молчание, одна длинная нога была поднята и согнута в луче лимонного света, который тянулся по диагонали от окна к кровати.


“Да”, - ответила она.


‘Что заставило тебя измениться?”


“Другие”, - сказала Кэти, глядя на игру солнца на своей икре. “Я знаю, ты в это не веришь, но ты действительно был моим первым любовником. Я не был готов к встрече с кем-то вроде тебя ”.


Ее нога упала под собственным весом. Она перевернулась, посмотрела ему в лицо, откинула назад его волосы, проследила линию его черт: все старые жесты. Что-то копилось в ее мозгу; Кэти учили быть забавной, музыкальной и неуловимой, никогда не быть честной с мужчиной. Кристофер, скрывая от нее часть своей честности, ту часть, которая имела отношение к его агентам, заставил ее жаждать правды. После всего лишь года, проведенного с ним, она дошла до того, что готова была принять почти любую боль, чтобы узнать всю правду. Она бы даже произнесла это сама.


“То, чем были эти романы, Пол, похоже на уроки танцев. Секс с этими мужчинами, такими неуклюжими и эгоистичными, показал мне ошибки, которые я совершила с тобой. То же самое случилось, когда я пошла на балет — я не могла танцевать, пока не увидела, что кто-то другой совершает ошибки, которые совершала я. После этого я знал, чего не следует делать. Это и есть секрет жизни?”


“Может быть”.


“Ты никогда не собираешься спрашивать меня о других, не так ли?”


“Нет”.


Он знал, что в конце концов другие погубят их. У Кэти не было оборудования, чтобы продолжать подчиняться им без чувственности, чтобы усилить вкус, аромат и видения их совместной жизни. Она была слишком открыта удовольствиям, слишком ценила физическую красоту, слишком привыкла жить тайно. Рано или поздно она начала бы любить свою новую сущность, которая была отделена от Кристофера, так же сильно, как и старую; две жизни перетекли бы друг в друга. Кристофер знал. Он был обучен, опытен и холоден; но, несмотря на все это, он не мог контролировать утечку.


Кэти, которая уже обменивалась информацией, хотела задать ему вопрос. Их жизни изменились, что-то случилось с ее разумом, так же как и с разумом Кристофера, в поезде между Парижем и Римом. Именно тогда, когда она смотрела в окно на гипнотический вихрь снежинок, она решила, что должна совершить, как она выразилась ему, какой-нибудь акт безумия, чтобы прорваться к нему. Она хотела знать, что произошло в Германии — почему он был так разбит. “Той ночью я увидела в тебе жестокость”, - сказала она. “Не только твое старое жестокосердие. Жестокость”.


“Агент был убит”.


Кэти не была удивлена ни этим заявлением, ни тем, что он ей расскажет; он рассказал ей и другие вещи, которые ей не нужно было знать, в самом начале, когда ей требовались знаки того, что он доверяет ей так же сильно, как мужчинам и женщинам, с которыми он провел свою настоящую жизнь, и которых она никогда не видела.


“Как? Ты убил его?”


“Нет, я не совершал убийства. Но я стал причиной этого. Я был глуп в чем-то. Я совершил ошибку ”.


“И пока я делал все эти вещи, о которых ты никогда не спросишь, ты пытался отомстить за свою собственную ошибку — не так ли?”


Кристофер не ответил, и Кэти, с пробуждением ее новых чувств, отстранилась.


3


На следующий день Кристофер попросил ее представить его Хорхе де Родегасу.


Они сидели вместе под навесом кафе на площади Пласа-де-лас-Сибелес. Кэти любила ходить туда до полудня, слушать, как большие часы бьют одиннадцать и двенадцать, наблюдать за толпой, наблюдать, как Кристофер наслаждается маленькими стаканчиками с холодным разливным пивом, которые там подавали; ей нравились толстые диски из коричневого фетра, на которых были расставлены стаканы — ей нравились все маленькие вещи, такие как драгоценные металлы и обычные камни, и кошки, которые имели больший вес, когда их держали в руке, чем предполагала их масса.


Когда она услышала, как Кристофер произносит имя Родегаса, она вышла из задумчивости — часы пробили одиннадцать.


“Дон Хорхе де Родегас?” - спросила она. “Почему?”


Как всегда, когда ее застали врасплох, ее акцент усилился; она произнесла несколько предложений, растягивая слова, прежде чем к ней вернулись интонации, которым ее отправили учиться на север.


“Я хочу узнать его”, - сказал Кристофер.


Кэти положила палец на руку Кристофера. “Никто не знает дона Хорхе. Он хуже тебя разбирается в секретах ”.


“Тогда давайте будем шпионами”, - сказал Кристофер. “Расскажи мне вкратце о Родегасе”.


Кэти развернула историю в воздухе между ними. Она была такой же веселой и оживленной, как и ее мать, и так же сильно любила колоритных персонажей. Она происходила из общества, в котором язык все еще использовался для выражения удивления комедией жизни. Что касается Родегаса, она сказала, что он приехал на ферму Киркпатриков сразу после войны, когда она была еще маленькой девушкой, чтобы купить лошадей. Ее отец попросил его остановиться у них; в ближайшем городе не было приличных отелей, и дон Хорхе привез рекомендательное письмо от человека из Франции, который очень нравился ее отцу. Двое мужчин весь день говорили о лошадях. Конечно, это была мать Кэти, которая вытянула из него историю дона Хорхе за обеденным столом. Он был грандом Испании, бездетным главой древнего рода, человеком такой уверенности, что никогда, ни на мгновение, не подражал манерам своих хозяев; он был тем, кем он был. “Он носил пиджак и галстук, и ни одна прическа не выбивалась с восхода солнца до отхода ко сну”, - сказала Кэти. “В те дни, двенадцать лет назад, этой весной, он был невероятно красив, с высоким лбом и большим горбатым носом — совсем как у Марии муж с виду, если бы Отто был в полном здравии и на пятнадцать лет моложе.” Дон Хорхе знал все о связи Киркпатриков с Эжени; он тоже состоял в родстве с павшей императрицей по испанской ветви ее семьи и считал американцев двоюродными братьями. “И, Пол, он один раз герцог, четыре раза маркиз, и я не знаю, сколько раз граф”. На тринадцатый день рождения Кэти она, ее родители и Родегас отправились кататься на собачьих упряжках. Лошадь Кэти, подарок на день рождения, упала, когда он пытался взять известняковую стену, которая была слишком высока для него, и Кэти сломала ногу. Они были за много миль от ближайшего телефона. Родегас нес ее на руках, направляя свою лошадь только коленями, таким плавным галопом, что она практически не чувствовала боли. “Будь я последним бокалом вина в мире, Пол, дон Хорхе не пролил бы на меня ни капли”, - сказала Кэти. “У него были стальные руки. Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы отдала ему свою девственность в конце поездки. Вместо этого я плакала, потому что им пришлось отрезать мой новый ботинок. Мой отец заставил меня выпить бурбон от боли, и у меня начались ужасные приступы плача — я не могла остановиться. белых роз принес мне в больницу дон Хорхе пять дюжин и самую красивую пару сапог, которые у меня когда—либо были - он заказал их в Лондоне и прилетел для меня. Это было в те дни, когда я думал, что летать - это то, чем занимаются мальчики в воздушном корпусе; все остальные летали на кораблях. Это было слишком романтично.” Никто не знал, почему дон Хорхе так много скрывал от себя; даже мать Кэти не смогла вытянуть из него секрет. Он остался в Испании, никуда не уезжая, кроме как для покупки племенного скота в Америке и Ирландии. Он не посещал других стран; очевидно, у него не было друзей за границей, кроме Киркпатриков и семьи всадников в Килмоганни. Он участвовал в скачках только в Испании. Его имя никогда не фигурировало на карточке в качестве владельца; вместо этого он использовал один из своих меньших титулов. Его почти никогда не видели на публике.


Кэти сияла от воспоминаний о любви и жизненности анекдота. По ее мнению, истории были похожи на живых существ с сердцами, перекачивающими кровь. Говорить об отсутствующем друге означало приводить его в компанию, живого и дышащего, и такого же присутствующего, как и те, кто присутствовал в теле, Кэти сказала, что он был таким же. Затем выражение ее лица стало холоднее.


“Почему ты хочешь встретиться с доном Хорхе?” она снова спросила.


“Во-первых, ты можешь это устроить? Если ты позвонишь, он пригласит нас к себе домой?”


“Его эстансия. ДА. Но почему?”


“Он знает кое-что, что я хочу знать”.


Кэти нахмурилась. Пока она говорила, часы на почте прозвонили половину и три четверти часа, и теперь она слышала, как пробил полдень. Она поиграла с войлочными подставками.


“Ты сказал мне, что никогда не будешь вовлекать меня в свою работу”, - сказала она наконец. “Почему это по-другому?”


“Потому что другого пути нет. Никто не знает Родегаса ”.


“Что знает дон Хорхе, Пол? Как ты думаешь, что он знает?”


За соседними столиками никого не было. Официанты стояли вместе у бара, разговаривая на ломком мадридском испанском о футбольном матче следующего дня. Кристофер наклонился к Кэти, взял ее за руки, рассказал ей часть того, что знал.


“Они могут убить его”, - ответила она шепотом.


“Я так не думаю. Они думают, что он мертв все эти двадцать пять лет. Я найду способ скрыть источник ”.


“Но ты не можешь быть уверен, не так ли?”


“Нет”, - сказал Кристофер. “Ты никогда не можешь быть уверен”.


Кэти не могла принять решение сразу; она была напугана информацией Кристофера, неуверенная в его целях. Она никогда не знала убийц. И теперь убийство казалось реальным, как она сказала Кристоферу, потому что она знала, на что сама была способна хладнокровно. Если бы она на самом деле была агентом, он бы не рассказал ей о цепочке смертей, в которую он ее вовлек — это была ошибка в управлении, это поставило под угрозу его единственный шанс узнать правду. Поскольку он любил Кэти, он не мог обмануть ее. Он понял, что все равно использовал ее, как использовал агентов. У них тоже был страх потери, а иногда даже любви, из-за которого чудовищный риск, на который они шли, казался стоящим опасности.


Остаток дня они следовали плану Кэти; вернулись на борт парохода, как она и сказала. Она хотела прогуляться по Ретиро и покататься на лодке по искусственному озеру. Кристоферу надоела Паркс, но он пошел с ней. Постепенно свет вернулся на ее лицо, и она снова начала говорить. Все, что она хотела сделать, было тем, что они делали раньше, и пока они переживали сцены, которые ей нравились, она говорила о других: как в Пальма-де-Майорке они нашли свой путь по тихим, выжженным солнцем улицам в последний минул час сиесты, и они спустились по длинному пролету истертой лестницы, когда часы пробили пять; и в тот самый момент, когда они вышли с солнца в густую тень деревьев на Борне, сотни птиц разразились песней в ветвях над их головами. И как она восстановила свой детский страх греха, увидев кольца с драгоценными камнями на ободранных пальцах деревянной девы в соборе в Пальме; подношения сказали ей, что этот улыбающийся город был полон женщин — все кольца принадлежали женщинам, — которые ушли со стыдом и в страхе смерти. Она вспомнила еда, напитки, определенная линия прибоя, когда они вместе плавали в море. Ни одно событие их медового месяца весной и летом прошлого года, которое можно было бы зафиксировать физическими ощущениями, не ускользнуло от ее памяти: они ездили из города в город и с фиесты на фиесту, от Сан-Исидро в Мадриде в мае до Сан-Фермин в Памплоне в июле, видели, как убивают быков на ринге, как по улицам проносят идолов и реликвии, и ни к кому не прикасались и не разговаривали, кроме друг друга. Именно тогда Кэти сказала Кристоферу, когда они гуляли на рассвете по пляжу недалеко от Валенсии, проведя всю ночь за мансанильей наедине с труппой музыкантов и танцоров в баре фламенко, что она достигла того, чего всегда желала, - идеального союза с мужчиной.


И вот, год спустя, в Мадриде, после того, как они поели тапас в лабиринте улочек между Пуэрта-дель-Соль и Пласа-де-Санта-Ана (в одном месте, которое Кэти помнила, были грибы, в другом - креветки на гриле, в третьем - гаспачо, в третьем - пинчос моруньос, в третьем - вино тинто), они сидели вместе в кафе среди чахлых деревьев на площади Испании, которая ночью казалась окружающим лесом, и пили по бокалам слабый испанский коньяк, который им принес официант со стертыми ногами, налив Кэти в бокал вина. стакан наполовину полон, а у Кристофера - до краев. Кэти погрузилась в долгое молчание. Затем тихим голосом она сказала: “Хорошо, Пол; я позвоню дону Хорхе утром, или телеграфирую, или что-нибудь еще, что быстрее всего”.


Родегас пригласил их к себе на ранчо на выходные. Это дало им еще два дня вместе. Они уже выпили восемь.


“Десять дней в одиночестве лучше, чем ничего”, - сказала Кэти.


4


На девятый день Кристофер получил по открытой почте телеграмму из Парижа; в ней содержалась кодовая фраза, сообщавшая ему, что Кирилл Каменский мертв. День спустя эта новость появилась в газетах. Советские власти говорили о сердечном приступе. Клод де Черутти в Париже использовал слово “убийство” на пресс-конференции. Журналисты, которые никогда не знали, что Каменский был жив, начали описывать его гениальность, когда его роман вышел на русском языке, и когда французский перевод, распространенный в качестве доказательства Черутти, начал — как выразился Отто Ротшильд — процесс разработки работы Каменского в темной комнате общественного сознания.


СЕМНАДЦАТЬ


1


Поместье дона Хорхе де Родегаса находилось за много миль от Мадрида, и Кристофер и Кэти покинули город до рассвета. Они ехали с опущенным верхом в прохладе рассвета, а затем на север, в пекло летнего утра, через выжженную, возвышающуюся страну Старой Кастилии. На горизонте виднелись ряды деревьев, согнутых мерцающей жарой, как спинакеры парусной эскадры наклоняются ветром. Ближе были деревни, кубы земляной кладки с их глухими стенами, обращенными к дороге. Кэти представила себе скрюченных карликов на их улицах, и вдов в черном, и продажного священника, тоже в черном, приказывающего родителям прекрасных девственниц выдавать их замуж за горбатых сыновей богатых отцов. Кристофер пытался заставить ее увидеть в поблекшем небе, унылом пейзаже и суровой крестьянской архитектуре цвета и формы на картинах Пикассо и Хуана Гриса. Но Кэти предпочитала призраков и монстров. На голове у нее был шарф того же меняющегося голубого оттенка, что и ее удлиненные глаза; когда жара усилилась, она сняла его и привязала один конец к своему новому ожерелью. Ее волосы и шелк, золотой и голубой, развевались за ними, как вымпелы. Она купила гитару в Мадриде, и когда она больше не могла слушать музыку по радио, она играла на инструменте и пела. Ее тихий, настоящий голос звучал в мчащейся открытой машине, наполненной ветром, как у человека, поющего в лесу — приглушенный и доносящийся неизвестно откуда. Она не могла выносить лунную тишину пустынных мест Испании; она только недавно начала учиться переносить тишину вообще.


Воцарилась звенящая тишина, когда Кристофер заглушил двигатель автомобиля во внешнем дворе, вымощенном плитняком, загородного дома дона Хорхе де Родегаса. Их ждали к полуденному ужину, и они прибыли в час дня, вежливый час. Большой каменный дом, расположенный в конце галечной дороги в глубокой долине, был закрыт ставнями. Они ехали по аллее оливковых деревьев; под домом было озеро, образованное из запруженной реки, и они видели, как вода орошает сады за высокими зелеными изгородями, и чувствовали запах растущих цветов. На орошаемых зеленых склонах холмов в тени деревьев паслись небольшие табуны лошадей. Повсюду на этой земле были посажены деревья для удобства лошадей. Здесь было все для глаз, но ничего для ушей. Кристофер и Кэти вообще не слышали ни звука; даже лошади, одурманенные жарой, не фыркали, не топали и не ржали. Пара больших шотландских гончих выскочила из-за угла дома; они сели бок о бок и смотрели на людей, но не лаяли. Кэти поговорила с ними. Они не двигались, не пыхтели и не виляли хвостами. Подобно идальго, которые никогда не снимают пальто, собаки не обращали внимания на жару.


Кристофер и Кэти вышли из машины, и в этот момент из дома вышли двое молодых слуг в ливреях и белых перчатках. За ними следовал более величественный слуга во фраке. “Мендоса, дворецкий”, - сказала Кэти. “Когда я впервые пришел сюда и увидел его в пуговицах, я подумал, что если дон Хорхе был герцогом, то Мендоса, должно быть, король”. Мендоса был очень высоким, со светлыми волосами и глазами наваррца; они находились на границе этой провинции. Он серьезно обратился к Кэти, с оттенком фамильярности: “Сеньорита Катерина”. Он знал ее с юных лет. Кэти заговорила с ним по-французски; он понял все, что она сказала, но ответил по-испански. Он не подал никакого знака, когда Кристофер обратился к нему по-испански, что заметил, что муж и жена говорят на разных языках. Дон Хорхе был на пастбище с лошадьми, но он должен был вернуться к ленчу в три.


Мендоса провел их через дверь во внутренний дворик, вымощенный плиткой, с лоджиями со всех четырех сторон и высоким фонтаном, играющим в центре; внутри стен росли цитрусовые деревья, апельсины, лимоны и лаймы, наполнявшие воздух таким тяжелым ароматом, что он ощущался не столько ноздрями, сколько небом. Они последовали за Мендосой по длинному полутемному коридору, по коврам, которые, как представлял Кристофер, Отто Ротшильд наклонился бы, чтобы поцеловать. За исключением портретов, которые украшали стены, дом напомнил Кристоферу дворец эмира, где он когда-то останавливался в Судане. Здесь была та же тишина, то же ощущение, что дом и все в нем были отстранены от обычного времени и места. Каждым управлял мужчина, чья абсолютная власть никогда не проявлялась, потому что она никогда не подвергалась сомнению.


Их багаж каким-то образом добрался до их комнат раньше, чем они сами, и горничные распаковывали его, когда они входили; другие горничные готовили ванны. Когда они остались одни, Кэти стояла в центре гостиной, окруженная вазами со срезанными цветами на всех столах, и торжествующе улыбалась.


“Как давно ты приходишь сюда?” Спросил Кристофер.


“Каждую осень, после сезона скачек в Париже, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Двенадцать лет. Я приезжал в октябре прошлого года, чтобы побыть с мамой и папой на выходных, пока ты был в Азии ”.


“Ты мне не сказал”.


“Я написал. Это было одно из тех писем, которые так и не нашли тебя, и оно вернулось. Ты так и не открыл его ”.


На одной стене висел Веласкес, на другой - Гойя, портреты предков дона Хорхе - женщин и детей. Кэти выпила стакан минеральной воды. Она очистила апельсин и отдала половину Кристоферу. Влажные зеленые листья все еще были на стебле, показывая, что он был только что сорван. Пока она ела свою порцию, она бродила по комнате, рассматривая фотографии и снимая одежду, как будто она была в гостиничном номере. Обнаженная, щурясь от удовольствия, когда она откусывала от каждой сладкой дольки апельсина, она вошла в ванную, и вскоре Кристофер услышал, как она со вздохом опустилась в ванну. Он пошел в отдельную ванную и вымылся сам. Абсолютную тишину нарушил голос женщины, которая пела, подметая каменные плиты под его окном.


2


Было очевидно, что дон Хорхе де Родегас любил Кэти. Он серьезно пожал руку Кристоферу и посмотрел ему в глаза без малейшего выражения. Но его лицо, загорелое, как тонкая шкура, за десятилетия пребывания в непогодах Месеты, светилось радостью, когда он повернулся к Кэти. Он заключил ее в объятия и поцеловал в лоб и обе щеки, затем отступил от нее, положив руки ей на локти, и изучил ее задумчивое лицо.


“Идеально”, - сказал он. “Мой дорогой Кристофер, ты женился на единственной совершенной женщине, которая жила на этой земле с древних времен”.


Он говорил по-английски как англичанин. Кэти назвала его английскую государственную школу и колледж в Оксфорде.


Им принесли шампанское, и они выпили, стоя. Комната от пола до потолка была увешана картинами испанских мастеров; большинство мужчин-завоевателей были написаны в полный рост. Все они выглядели как Дон Хорхе — худые фигуры в облегающем черном, похожие на столбы дыма на фоне пейзажей позади них, с жестокостью, спящей на их неподвижных лицах.


За ланчем Родегас попросил Кристофера извинить его грубость, пока он задавал Кэти ряд вопросов о ее родителях и о лошадях. Казалось, он знал по имени каждое животное на ферме Киркпатриков. Они с Кэти обсуждали родословные и скорость, и Кристофер никогда не видел ее такой непринужденной. На лице Родегаса ничего не отразилось, когда, спросив, он узнал, что Кристофер не умеет ездить верхом.


“Какая удача для меня”, - сказал дон Хорхе. - “Утром я могу ехать верхом наедине со своим кузеном. С твоего разрешения.”


Родегас сказал им, что он не устраивал ничего особенного на выходные; поблизости не было подходящей компании, и он предположил, что обычные в Испании развлечения в загородном доме - бои телок и стрельба по дичи - их не заинтересуют.


“Ты, - сказал он Кристоферу, - поэт?”


“Так и есть”, - сказала Кэти.


“Ваша свекровь была достаточно любезна, чтобы прислать мне экземпляр одной из ваших книг. Мне очень понравились сонеты”. Он процитировал строки из двух из них. “У меня был том в переплете; возможно, вы подпишете его для меня”.


Родегас изучал Кристофера. Кэти отвлекла его внимание описанием боя Пако Камино, незадолго до Сан-Фермина, на ринге в Барселоне. Коррида проходила под дождем, второй бык забодал Камино, но не сильно, и он продолжал, истекая кровью и рискуя все больше и больше, пока даже испанцы в толпе не были тронуты. Один мужчина, сидевший рядом с Кэти в баре barrera, открыто плакал.


“Были и другие, подобные Камино”, - сказал дон Хорхе. “Интересно, были ли старые фильмы такими классическими, как они говорят?”


“Вы наверняка видели кого-нибудь из знаменитых за последние двадцать или тридцать лет?”


“Большинство из них. Они не так прекрасны в памяти, как казались в то время. Я больше не хожу на бои быков ”.


“Ты чувствуешь, что они были развращены?”


“Они всегда были продажны. Говорят, Пабло Пикассо заметил о некоторых немцах, которым нравились бои быков: “Они бы — они любят кровопролитие’. Это очень по—испански - верить, что только испанцы могут понимать испанские вещи”.


Кристофер улыбнулся ему. “Вы, должно быть, не часто видели представителей других национальностей здесь, в горах”.


“Не так давно”, - сказал дон Хорхе, вытирая влагу с губ салфеткой.


“Сегодня вечером, - сказала Кэти, - у меня есть желание. Вы двое согласитесь на это?”


Родегас обратил к ней свою улыбку. “Я говорю "да", Кэтрин, даже не спрашивая, что это такое. Скажи мне за ужином, чего ты хочешь ”.


“Хорошо”.


“Чего я хочу, - сказал дон Хорхе, - так это послушать, как ты играешь, и я желаю, чтобы ты надела белое платье, если оно у тебя есть”.


После десерта Кэти ушла от них; в конце концов, это был испанский дом, сказала она. Родегас курил сигару, пока они с Кристофером пили кофе. Он предпочел говорить о поэзии; он верил, что только два языка, английский и русский, способны создавать великие стихи. Кристофер спросил, говорит ли он по-русски так же хорошо, как по-английски; Родегас пропустил вопрос мимо ушей и поинтересовался у Кристофера его мнением по поводу этой идеи.


“Я часто это слышал”, - ответил Кристофер. “Всегда, до этого, англичанами, американцами или русскими”.


“Ну, я в некотором роде англичанин, мое мышление сформировалось в Англии. Мне всегда казалось странным, что русский должен быть другим языком великой поэзии, когда русские, вообще говоря, так презирают самоконтроль. Поэзия должна иметь дело с тем, чего не было”.


Родегас вывел Кристофера из столовой. В большом зале он показал ему портрет молодой женщины с локонами; между ее прекрасными грудями сиял большой рубин. “Мой отец назвал это портретом святого сердца”, - сказал Родегас. “Это, конечно, Эжени. Моя прародительница и прародительница Кэтрин. Они действительно довольно похожи, не так ли? Но Эжени, бедная женщина, кажется плохой копией шедевра рядом с Кэтрин ”.


В тот вечер они прогуливались по саду. Это была мешанина мавританского, французского и итальянского стилей, с аллеями деревьев, клумбами цветов, высаженными в замысловатых узорах, лабиринтом и множеством фонтанов. Один из предков дона Хорхе вернулся из Версаля в восемнадцатом веке и установил несколько водяных шуток — струй, которые брызгали вверх от дорожек на женские юбки или наружу от стен на лицо и волосы. Дон Хорхе, предупредив их, чтобы они держались подальше, расставил несколько ловушек. “Эти приемы издевательства и унижения достоинства никогда не пользовались большим успехом у испанцев”, - сказал он. “Мой дедушка обычно демонстрировал их на иностранных слугах, специально нанятых для этой цели. Я помню, как он делал это, когда я был ребенком ”.


Мендоса и два лакея принесли им коктейли, сухой мартини с оливками, фаршированными миндалем. Они выпили по два очень больших бокала каждый, сидя на скамейке в гроте, где прохладная вода стекала по стенам и пузырилась на полу повсюду, кроме каменного островка, на котором они сидели. Один из лакеев стоял у входа в грот; другой, возвращаясь в дом с Мендосой, пел на ходу. Родегас спросил Кэти, каково ее желание.


“Я хочу, чтобы вы целый вечер рассказывали о себе, дон Хорхе”, - сказала она. “Особенно о твоей юности — любви и войне”.


Лакей вернулся с новыми бокалами мартини и еще одной тарелкой канапе.


“Тебя бы это не позабавило”, - сказал Родегас. “Там не было любви и было слишком много войны”.


“Я настаиваю”.


“Тогда я сдаюсь. Но не сегодня вечером. Сначала ты должен сыграть для меня. Завтра утром мы отправимся в путь. Тогда посмотрим”. Он повернулся к Кристоферу. “Возможно, она забудет к завтрашнему дню”.


“Она никогда не забывает о своем аппетите”.


“Значит, она этого не делает”.


За ужином, изысканным блюдом с долгими паузами между блюдами, Родегас спросил об их совместной жизни. Кэти рассказала о путешествиях, которые они совершали, об их встречах в Париже, Мадриде и Лондоне, и о том, как однажды она приехала в Найроби, и Кристофер повез ее в горы посмотреть игру, и прочитал ей отрывок из книги Исака Динесена "Из Африки", повествующий о смерти возлюбленной автора. Родегас кивнул и процитировал из книги: “”Было уместно, чтобы львы пришли на могилу Дениса и установили ему африканский памятник . . . . Сам лорд Нельсон, как я размышлял на Трафальгарской площади, приказал сделать своих львов только из камня ". Кэти, одетая в длинное белое платье, в котором дон Хорхе попросил ее увидеть, сказала, что это невыносимо, что Кристофер и Родегас, двое мужчин, которых она любила сверх всякой меры, оба были влюблены в призрак этой датской девушки, которая жила на Трафальгарской площади. Холмы Нгонг, когда один был школьником, а другой ребенком.


“Я должен был думать, что вам было бы невыносимо так долго находиться порознь, - сказал Родегас, - и так много бывать на людях, когда вы вместе”.


“Эти роли не очень веселые”, - сказала Кэти.


Родегас изучал ее с большой серьезностью, но если и видел, что она несчастна, то ничего не сказал об этом.


“Я и не подозревал, - сказал он Кристоферу с улыбкой, - что поэты путешествовали так много, как, похоже, путешествуешь ты”.


“Полагаю, большинство этого не делает”, - сказал Кристофер.


“И что он ищет, Кэтрин, в Германии, и в Африке, и в Индокитае, и преследует быков в Испании?”


“Я не знаю”, - сказала Кэти. “У него есть свои причины”.


Кэти начала играть в полночь. Родегас и Кристофер, попивая французский коньяк, сидели в глубоких креслах в другом конце комнаты, так что они могли слышать полный резонанс пианино. У Родегаса был вкус, неожиданный для такого засушливого человека, к Шопену и даже Шуману. Для Кэти это были простые упражнения; она играла часами. За открытым окном позади нее шел дождь, внезапный ливень. Она продолжала играть, несмотря на шторм. Ветер сорвал ноты со стойки, и она закончила пьесу без единой ошибки. Дон Хорхе зааплодировал, и слуга, отвечая на хлопки в ладоши, вошел и собрал разбросанные листы.


“Это было гораздо приятнее, чем воспоминания о войне”, - сказал Родегас.


“Тем не менее”, - сказала Кэти. “Я требую рассказ завтра вечером”.


Их спальня находилась в торце дома, так что одна пара окон выходила во внутренний двор с фонтаном, а другая - на склон горы, усыпанный белыми валунами. Светила яркая луна, и некоторое время они наблюдали за лошадьми, некоторые из них дремали, а некоторые паслись в ее свете.


В постели Кэти сказала: “Послушай, Пол — фонтан с одной стороны, мертвая тишина с другой”.


Как Треви и Оратория на Пьяцца, подумал Кристофер.


“Глупо было это говорить”, - сказала Кэти, как будто он подумал вслух. “Я забыл, что больше не могу быть с тобой до конца честным”.


Ни один из них не мог уснуть, у них была такая долгая сиеста и они съели так много еды. Кэти рассказала Кристоферу о своей поездке с доном Хорхе на следующее утро. Она знала, что они будут говорить о Кристофере. Она не хотела обманывать его.


“Ты не можешь сказать ему, кто ты, прежде чем я заставлю его сказать тебе то, что ты хочешь знать?”


“Нет. Это не сделано; я не могу этого сделать, буквально не могу произнести эти слова постороннему. В любом случае, я думаю, дон Хорхе уже имеет хорошее представление о том, кто я такой. Он сам был чем-то похож на меня в прошлом ”.


И все же Кэти волновалась. Было неправильно обманывать мужчину в его собственном доме, особенно мужчину, которого ты знал и любил.


“Не могу я рассказать ему, пока мы будем кататься утром?” она спросила. “Поверь мне, ничто не заставит его предать тебя; ты замужем за мной”.


“Хорошо”, - сказал Кристофер; это было то, чего он хотел, чтобы она сделала.


3


За ужином Кэти хотела, чтобы дон Хорхе начал свои признания с истории своих любовей.


“Почему, например, ” спросила она, - вы с Полом тоскуете по той датчанке, которая написала о Кении?”


“Из-за красоты ее ума, потому что она приняла свою женственность и, по крайней мере, в своих книгах никому за это не мстила”, - сказал дон Хорхе. “Разве тебя не тронуло то, что она написала, Кэтрин, когда Пол прочитал это тебе?”


“Я плакал. Но меня так тошнит от этого слова красота.Это мужское слово. Вы живете ради чего-нибудь еще, кто-нибудь из вас?”


Родегас одарил ее безмятежным взглядом, как будто одного ее вида было достаточно, чтобы ответить на вопрос.


“Этот взгляд!” Сказала Кэти. “Всю свою жизнь я видел это. Если это исходит от кого-то, кого я люблю, например, от любого из вас, я не возражаю; на самом деле я обожаю это. Но другие всю мою жизнь заставляли меня чувствовать себя животным, у которого есть дар речи. Когда я была маленькой девочкой, меня называли именами животных — Кошечка, Кролик Банни. Папа назвал меня Кобылкой.”


Родегас и Кристофер ждали, что она продолжит, но вместо этого она выпила шампанское и съела суфле. Сегодня вечером на ней не было ничего из того, что когда-либо дарил ей Кристофер, да и вообще не было с тех пор, как они приехали; в доме Родегаса она надела драгоценности, которые достались ей по наследству в семье: жемчуга, рубины, бриллианты, которые достались ей как невесте.


После ужина Родегас показывал им фотографии в каждой комнате дома; Мендоса шел впереди них, включая свет. Кэти мало интересовалась живописью. “Скажи Полу, что сказала герцогиня”, - попросила она.


“У этой женщины самая большая частная коллекция в Испании, портреты ее предков”, - сказал Родегас. “Журналист спросил ее, не преисполнена ли она благоговейного трепета, обладая работами всех этих мертвых гениев. ‘Благоговейный трепет?’ она ответила: ‘Гений? Гойя, Веласкес, Рембрандт были просто людьми, которых моя семья нанимала до изобретения фотографии ”.


Кэти не позволила бы Родегасу нарушить свое обещание. Она затащила его в комнату, где в старой люстре горели свечи.


“Начни с чего-нибудь интересного в истории своей жизни”, - сказала она. “Тебе не обязательно начинать с самого начала. Но, дон Хорхе, начинай.”


Родегас взял ее за руку. “Одной из причин, по которой я был так тронут писательством Карен Бликсен, Исак Динесен, как она себя называла, — той датчанки в Кении, - сказал он, - был способ смерти ее возлюбленного. Денис Финч-Хаттон погиб в авиакатастрофе; он перевернулся вместе со своей машиной, как выразился автор. Знаете, это случилось с моими собственными родителями, когда я был маленьким ребенком. Мой отец был безумен, потому что первым вылетел из Барселоны в Константинополь. Он и моя мать разбились в тот день, когда отправились в путь, в горах между этим местом и Барселоной. Перевернулся.”


Именно из-за этого Родегаса отправили в Англию получать образование; его отец, принадлежавший к типу людей, ослабленных странным энтузиазмом, который время от времени появлялся в семье, прописал это в своем завещании. В восемь лет Родегаса отправили в подготовительную школу недалеко от Лондона, затем в государственную школу, затем в Оксфорд; долгие каникулы он проводил на эстансии, но почти никогда не бывал в испанском обществе. Один из братьев его отца занимал дипломатический пост в Лондоне, другой был высокопоставленным офицером в армии, третий был архиепископом. Они дали разрешение захудалым англичанам обучать дона Хорхе латыни и греческому. Но летом они превратили его в испанца.


“Это не включало в себя брак и рождение наследника?” Спросила Кэти.


“Я не смог найти женщину, которую хотел. Карен Бликсен родилась слишком рано, а ты, Кэтрин, слишком поздно ”.


“Будь серьезен”.


“Я совершенно серьезен. Ни одна женщина, которую я встречал, не подходила. Испанские девушки моего класса в мое время были непостижимы, хотя я был какое-то время помолвлен с одной из них. Англичане были слишком грубы — таковы их хорошие манеры между собой, но в этой стране это не было бы понято. Американцам слишком легко наскучить, чтобы жить так, как живу я ”.


“Это гражданская война в Испании осложнила ваш брак?”


“Я не сражался на той войне как солдат”.


“Но ты был в этом?”


“Да. Все в Испании были вовлечены в это — и, что еще хуже, тысячи иностранцев. Гражданские войны всегда намного хуже, Кэтрин, когда ими интересуются иностранцы.”


Затем он рассказал историю от третьего лица, используя искусственные имена, которые использовали персонажи его истории, но описывая реальные места и реальные действия в реальное время.


4


Карлос, молодой герой истории, родился в 1910 году в семье знатных родителей, которые вскоре оставили его сиротой. Он был отправлен в Англию в 1919 году. У его дяди, дипломата, было стойкое подозрение испанца к британской службе шпионажа; ему казалось неизбежным, что англичане рано или поздно попытаются использовать испанского дворянина, получившего полное образование в их стране и который мог бы, учитывая силу характера, присущую молодым людям, даже жениться на англичанке. Поэтому Карлос был зарегистрирован в своих школах, а позже и в университете, не под тем именем, которое использовала его семья — the тот, который шел вместе с его герцогством, но под именем, которое принадлежало к одному из второстепенных титулов, которые семья приобрела в древности через брак. Ему не нужны были верительные грамоты, такие как дипломы, на его настоящее имя. Его дядя присылал за ним машину каждую неделю, пока он был в школе, и привозил его на выходные в Лондон, чтобы он говорил по-испански и узнавал об Испании. Летом он вернулся в Кастилию, в отдаленный загородный дом, где жила его семья. Здесь его навещали родственники и обучали слуги, но больше он почти никого не видел. На это не было времени; у него было всего три или четыре месяца в году, чтобы жить своей настоящей жизнью члена испанского правящего класса. В результате, хотя Карлос знал многих людей в Англии, никто из них не знал его настоящего имени; и хотя все в Испании знали его знаменитое имя, почти никто в этой стране не знал его в лицо.


Между учебой в Оксфорде он проходил военную службу. Его дядя генерал устроил так, что это должно было быть сделано на удаленном посту в Марокко. Идея заключалась в том, чтобы показать ему кровь. В то время шла война между испанскими колониальными войсками и племенами пустыни. Карлос, будучи лейтенантом кавалерии, убил пятерых человек в течение года и сам был дважды ранен, один раз копьем, другой - пулей. В Испании царил политический переполох. Карлоса не особенно интересовали взлеты и падения диктаторов, восстания гарнизонов на полуострове. Это всегда продолжалось. Король Бурбонов отрекся от престола. Это не имело никакого отношения к его семье или к другим древним семьям, связанным с его семьей. Его дяди верили, что реальная угроза Испании — и католицизму, что было одним и тем же в сознании архиепископа и, вероятно, в умах других тоже — исходила извне Испании. Они сильно боялись коммунизма. Также анархизма и социализма. В их глазах все были одним и тем же. Дядя Карлоса, архиепископ, тогда всего лишь монсеньор, был свидетелем того, как в 1909 году в Барселоне сожгли сорок восемь церквей , а пьяные рабочие танцевали на улицах с трупами монахинь, которых они вытащили из катакомб.


“В ту трагическую неделю, ” говорил архиепископ своим братьям и племяннику, “ я посмотрел Антихристу в лицо”.


Это были испанцы, дворяне и прелаты. Они решили, что им нужен агент во вражеском лагере. Карлос был помолвлен, по договоренности, с дочерью другого герцога, который был участником заговора, и отправлен в Оксфорд. Он изучал арабский для собственного удовольствия и русский для подготовки к своей миссии. Ему было поручено снискать расположение английского коммунистического движения, которое процветало в Оксфорде в 1930-х годах. Это была легкая работа; многие из людей, которых коммунисты вербовали в университете, были из аристократии или ее окраин, классовых ренегатов. Внешне Карлос стал таким же, как они. В 1934 году один из его донов познакомил его с русским, который завербовал его в качестве агента Коминтерна. Ресурсов НКВД было недостаточно, чтобы раскрыть настоящую личность Карлоса, не говоря уже о его реальных целях. Русские знали, что у наций есть разведывательные службы; они никогда не подозревали, что класс, даже тот класс, который они надеялись уничтожить в Испании, должен посылать против них секретных агентов.


В том году Карлос окончил Оксфорд. Следующие месяцы он провел в Барселоне, проходя подготовку террориста; там он встретил многих других испанцев, все они другого класса, и все они действовали под вымышленными именами. Он запомнил все их лица. В 1935 году его выслали из Барселоны с фальшивым английским паспортом, предоставленным русскими, с инструкциями ехать в Мадрид и ждать. Он так и сделал. Когда летом 1936 года началась война, Карлос был на месте.


Той осенью его невеста, которую он не видел два года, решила присоединиться к нему на эстансии. Никто никогда не знал, почему она вообразила, что он был там. (“Она была простой девушкой, Карлос едва знал ее”, - рассказывал Родегас. “Чтобы добраться оттуда, где она была, до эстансии, ей пришлось пересечь линию фронта. Она решила, что наверняка будет в безопасности даже от коммунистов и анархистов, если переоденется монахиней. Она вела, как вы можете видеть, очень замкнутую жизнь. Она отправилась в путь, прогуливаясь, как героиня средневековья. Конечно, она была изнасилована и убита первым же патрулем лоялистов , с которым она столкнулась; ее горничная тоже”.)


Карлос ничего не узнал об этом, пока война не закончилась. Он стал успешным шпионом, и у него было много приключений.


(“Одна из них, в частности, я думаю, удовлетворит любопытство Кэтрин, потому что это, как и романтическая смерть невесты Карлоса, история, в которой сочетаются любовь и война”, - сказал Родегас.)


Во время осады Мадрида, осенью и в начале зимы 1936 года, Карлос был, в одно и то же время, важным агентом Коминтерна и лидером фашистской пятой колонны в Мадриде. Карлос встретился с товарищем Мединьей, толстым итало-аргентинцем, который был “инструктором” Коминтерна в Испании, и с помощником Мединьи, болгарином по фамилии Степанов; он работал с Коневым, которого в Испании звали Паулито, который был шефом террора в советском аппарате. В то же время он рассылал информацию своей семье — списки имен, припасов, списки осужденных. И скрупулезные списки всех его собственных террористических актов, которые были предприняты для создания и защиты его прикрытия. Он полностью прожил обе свои роли, эффективно убивая, чтобы завоевать доверие тех, кого он предавал.


(“Вот почему он жил”, - сказал Родегас.)


Поскольку Карлос знал так много языков — испанский, английский, русский, немецкий, французский - и владел ими так хорошо, его направили в Мадрид, в иностранное сообщество. Иностранцы хлынули в столицу — журналисты, шпионы, солдаты. Москва хотела, чтобы за ними следили; иногда она хотела, чтобы одного из них убили. Советские контролеры особенно хотели, чтобы за русскими следили. Испанцу было лучше сделать это, чем русскому, потому что русские обычно считали, что испанцы - дети, и они будут говорить при них так, как никогда не стали бы в присутствии других.


Карлосу было поручено наблюдать и делать репортаж о молодом русском поэте, которого отправили в Испанию в качестве журналиста. Это было действительно все, чем он был, журналист. Он был блестяще талантлив как писатель и был очень храбрым мальчиком-солдатом во время гражданской войны в России. Но у него не было дара к интриганству. Возможно, он был единственным русским в Мадриде, который был тем, кем казался.


(“Русского мальчика звали Жигалко, - сказал Родегас, - Колька Жигалко”)


До встречи с Колькой Жигалко Карлос был озадачен тем, что все называли его мальчиком; согласно его досье, он был старше Карлоса. Никто не считал Карлоса мальчиком.


Когда Карлос встретил Жигалко, он понял. Жигалко, розовая, кудрявая и улыбающаяся, излучала сексуальность. Даже испанские девушки горели желанием переспать с ним. В нем был дикий свет, который был его талантом. Он был расточительно щедр со своим телом, своими деньгами, своими мыслями. Карлос видел, как он мило — и, как он предполагал, когда придет время, страстно — принимал ухаживания некрасивых девушек. Он видел, как он позволял прозрачным мошенникам обманывать его, потому что он видел, что это доставляло им удовольствие. Он сочинял песни для людей, которые ему нравились, играл и пел их, и забывал их; он сказал, что они для человека, которому он их пел, и было бы неправильно сохранять их. Жигалко отправлялся наблюдать за боевыми действиями в университетском городке — помните, он был журналистом и мирным жителем — и присоединялся к ним, спасая раненых. У него была кровь группы О, наиболее пригодная для употребления; он отдавал ее раненым так много, что сам становился прозрачным. Он ничего не боялся — ни смущения, ни позора, ни неудачи, ни наказания, ни даже смерти. У него был дар постоянно знать в своем уме и в своей крови, что он жив. Карлос спросил его, когда узнал его лучше, как он мог вынести засыпание и потерю связи со своим бодрствующим "я". “Но я мечтаю!” - воскликнул Жигалко.


Неудивительно, что НКВД беспокоился о Жигалко. Для него они ничего не значили. Колька Жигалко был коммунистом, почти старым большевиком, подростком он отправился на войну с Красной Армией. Но он был сформирован, как и все русские, в Церкви, на языке и на тех огромных пространствах мистической России, которые все всегда используют для объяснения фатализма русского характера. Кольке было наплевать на тайную полицию. Как они могли посадить его в тюрьму? Он считал себя лучом света. В одной из своих песен, которую он сочинил в своей комнате на Гран-Виа для английской девушки, чей возлюбленный был убит снарядом, он совершенно открыто пел о Боге. Карлос никогда не забывал строки: “Что такое одно мгновение боли для мужчины, один переход сквозь ее тьму, / Когда он переходит от светлого лика своей любви к женщине / В сердце Спасителя?”Какая разница Кольке, если тайная полиция убьет его? Они не имели никакого отношения к тому, кем он был.


Карлос понимал, что Колька Жигалко, живя так, как он, долго не протянет. Искушение защитить его было очень велико, и какое-то время Карлос защищал. В конце концов, Колька был безвреден по стандартам любого здравомыслящего человека. Он был страстным русским патриотом, страстным любителем международного рабочего класса. То, что делал Колька, все, что он делал, он делал по любви. Он был единственным коммунистом, которого Карлос когда—либо встречал — на самом деле, он, возможно, был единственным политическим фанатиком, который когда-либо жил, - чьи убеждения делали его привлекательным, потому что они исходили из правды и " о сладости его характера в той же степени, в какой действия святого Франциска проистекали из его веры. Это было основой его гениальности, и не было никаких сомнений, даже среди секретных агентов, которые наблюдали за ним и размышляли, убивать его или нет, что он был гением. Его боевые донесения были экстраординарными; каждая написанная им строчка обретала плоть, как только ее читал другой человек. Конечно, то, что он написал, не было напечатано в "Правде как он это написал. Его не интересовали диалектика, жаргон, официальная терминология. Колька думал, что революция связана с жизнью, а жизнь - с человечеством, а человечество - с языком. Цензоры убрали все это из рассказов Кольки. Странно было то, что Колька был настоящим крестьянином, сыном грубияна и неряхи; одно из тех отклонений, которые проявляются у всех пород животных, единственный случайный шедевр за сотню поколений.


На Карлоса давили с целью получения компрометирующих материалов на Жигалко. Он сдерживался. Давление усилилось. Колька был в машине, освободить его было невозможно. Любой, кто имел отношение к "тайной жизни", будет знать, что это нерушимая правда о ней, что как только что-то начато, как только дело открыто, его никогда нельзя бросить. Файл должен быть заполнен. Шпион жаждет окончательного факта, как монах жаждет последнего Хозяина. Карлос, надо сказать, терял свою холодность, когда дело касалось Кольки. Он увидел, что Колька был художником, и это взвесило. Он увидел, что он хорош, в древнем значении этого слова, и это тоже имело значение. Но что весило больше всего, так это то, что Карлосу претила мысль о том, чтобы приложить руку к уничтожению такого существа, как Колька. Карлос, помните, делал то, что делал, потому что он был католиком, происходящим из пятидесяти поколений католиков. Интересный факт о Карлосе заключается в том, что он молча молился все время, пока совершал убийство, или предательство, или что бы там ни приносила ему дневная работа. Он думал, что смерть Кольки была единственной, которую Бог ему не простил бы; в конце концов, Карлосу было всего лишь столько же лет, сколько Кольке. Он думал в этих терминах.


Атмосфера в Мадриде той зимой была необыкновенной. Было холодно, в Мадриде зимой так холодно; топлива не было, о чем и говорить, еды почти не хватало. Повсюду можно было видеть людей в бинтах, работающих и сражающихся. На улицах падали снаряды. Марокканцы и испанские войска генералиссимуса Франко были у ворот города. В ноябре было три великих сражения и ночные бомбардировки с самолетов. Люди были в чем-то, что напоминало религиозную истерию. Они ходили по улицам, не переставая кричать: “¡No pas-ar-án! ¡Никаких пас-ар-ан!” — они не пройдут! Это был шепот, жужжание, похожее на пение какой-то примитивной религии, доносящееся из запечатанной могилы. Карлос почувствовал, что подошел к краю существования. Он был возвышен, против своей воли, храбростью этих мадридцев, их упорным отказом подчиниться. С другой стороны, всегда помните, что он был их смертельным врагом, волком среди них. Что, во имя всего Святого, случилось бы с Испанией, если бы эти люди — такие мужественные, такие обезумевшие от ненависти ко всему, чем Карлос был на самом деле, — победили? В течение месяца или двух в Мадриде, зимой 1936 года, он думал, что они могли бы быть неотразимыми.


Примерно в это время Карлос увидел способ, с помощью которого он мог бы спасти Кольку Жигалко от тайной полиции — или, если не спасти его, то хотя бы предотвратить его смерть. За несколько недель до этого другой журналист, путешествовавший по пропуску Лиги Наций, приехал в Мадрид и снял номер в отеле Gran Via, прямо под отелем Жигалко. Этот человек писал для французских и бельгийских газет, а также отправлял тематические статьи в английские и американские еженедельные издания. Как и Карлос, он говорил на множестве языков. Он был на десять лет старше Карлоса и Жигалко, или, возможно, чуть больше. Красивый мужчина, великолепный собеседник. Он обладал остроумием циника; вера и эмоции в других забавляли его. Он знал кое-что обо всем. Вскоре он знал всех в Мадриде. Это было удивительно, как у него все получилось. В своем роде это был такой же великий дар, как и у художника; этот человек мог один раз встретиться с мужчиной или женщиной, произнести три предложения и навсегда остаться в памяти другого человека. Будь он американцем или англичанином, он стал бы главой правительства. Но, как выяснил Карлос, у этого человека не было страны.


Естественно, им интересовалось НКВД. Они не могли поверить, что любой, кто действовал так, как действовал этот человек, не был мастером-шпионом какой-нибудь империалистической державы. Они открыли на него досье. Он почти один бродил по Мадриду под именем, указанным в его документах, которое Карлос принял за свое собственное. НКВД дало ему кодовое имя. В их тайных разговорах его называли Кирилл Алексеевич Каменский. Иногда секретный символ внутри тайного имени “К.А.К.”, но обычно Каменский. Он сводил их с ума; они не могли взять его в руки. Кем он был? Откуда он взялся? Они узнали кое—что о нем - что он был человеком левых взглядов, что он, в конце концов, не использовал свое имя при крещении. Наконец-то они узнали, что он русский. Раньше они интересовались Каменским. Теперь они жаждали его. Карлосу было сказано подружиться с ним, заманить его в ловушку, вытащить кости из его плоти.


Каменский был самым доступным человеком в Мадриде. Существует разновидность разведчика, называемая антенной — он делает себя видимым, чтобы к нему поступала информация. Вот кем НКВД считало Каменского. Они дали Карлосу информацию, чтобы накормить его, думая, что она будет передана его хозяевам. Считалось, что он, должно быть, работает на британскую секретную службу; русские были, если уж на то пошло, более убеждены во всемогуществе английского шпионажа, чем дяди Карлоса. Возможно, они тоже думали, что он был нацистским агентом, но они придержали эту теорию в запасе. У Каменского не было нацистского стиля — он был слишком хорош. Его внешность, его речь, его ум, его манеры - все доказывало, что он не мог быть последователем Гитлера. Итак, НКВД, хамы, судящие хамов, посмотрели на дело. Информация, которую Карлос передал Каменски, появилась в его газетах. Это, по мнению НКВД, только доказывало, насколько он умен. Они поручили Карлосу дать ему больше информации, "корм для цыплят", как они это называли; Каменский распечатал часть из них и сказал Карлосу, что он не использовал остальное, потому что не смог это проверить. Был ужас. В какую глубокую игру играл Каменский? Если ему не нужна была наша ложная информация, какую правдивую информацию он должен был получать для своих хозяев, и как он ее получал? Каменский стал их навязчивой идеей. Карлос призвал их рассмотреть возможность того, что Каменский был тем, за кого он себя выдавал, - настоящим журналистом. Невозможно, сказали они. Должно быть, он в ловушке.


В конце концов, это было просто. Через Карлоса Каменский познакомился с Колькой Жигалко. Каменский привез с собой в Мадрид француженку, тоже журналистку, которая, очевидно, была в него влюблена. Он, менее очевидно, поскольку он был человеком, который маскировал свои особые страсти общим дружелюбием, любил ее. У них четверых — Каменского, Жигалко, Карлоса и француженки — вошло в привычку встречаться в комнате Каменского во время обстрелов. Это было место сбора большой группы людей, в основном иностранцев, которые хотели показать свое презрение к оружию и бомбардировщикам, отказавшись укрыться. Всегда было много французского коньяка, который можно было выпить, единственный его запас в Мадриде, находящийся в частных руках.


Языком этой группы был французский, иногда английский. Жигалко не был лингвистом. Он, прихрамывая, говорил по-испански. По-французски и английскому он говорил хуже. Но ему понравилась атмосфера, и благодаря своему слуху — большинство художников довольно легко усваивают языки, возможно, это связано с их повышенной наблюдательностью, — он понял гораздо больше, чем был в состоянии сказать. Он сидел там, с золотистыми кудрями и голубыми глазами, воплощенный идеальный человеческий облик, его лицо светилось от жара интереса к жизни, и слушал языки, которые он на самом деле не мог понять. Как ни странно, все обращались к Кольке — адресовали ему свои лучшие замечания, как будто он мог уловить смысл, даже на иностранных языках, который другие пропустили бы. Колька улыбался своей невинной улыбкой, а иногда сочинял песню. Иногда он также с трудом говорил по-французски или по-английски, пытаясь высказать то, что было у него на сердце. Однажды ночью они все много выпили, и бомбы упали совсем рядом. Колька сочинил песню. Затем он попытался перевести это; это было на русском, конечно. Он попробовал испанский; безуспешно. Затем французский и английский; все хуже и хуже. Карлос понимал русский, но, конечно, каким бы пьяным он ни был, он не осмелился раскрыть свои знания группе.


Внезапно Каменский, о понимании которого до этого времени никто не подозревал (кроме Карлоса, который знал) ни слова по-русски, обратился к Кольке на этом языке. Он произнес это прекрасно; всем в комнате было очевидно, что Каменский декламирует стихотворение. В конце этого Колька, по щекам которого текли русские слезы, обнял Каменского и поцеловал его в губы. Русские делают это, или делали. Колька сказал что-то по-русски; Каменский что-то сказал в ответ. Карлос понял, что они предлагают подняться на крышу отеля в разгар воздушного налета. "Хейнкели" пролетали в темноте, сбрасывая фугасы, стреляли зенитные орудия, на город падала шрапнель. Вражеские артиллерийские снаряды со свистом пролетали над головой и взрывались на улицах. Эти двое русских, сильно пьяные, конечно, от коньяка, помчались вместе на крышу отеля. Для остальных в комнате пьяная бравада зашла слишком далеко. Долгом Карлоса было последовать за ними; его пьянство было достаточным оправданием для этого.


Он нашел их на крыше, они стояли на самом краю, глядя на вспышки орудий повстанцев за университетом на горизонте, выкрикивая стихи на русском. Они оставались там, пока не закончился обстрел, и вернулись вниз, дрожа — они вспотели в переполненном зале, где проходила вечеринка, и их промокшие рубашки начали замерзать, — и с ободранным горлом во время контратаки на фашистские батареи.


Француженка Каменского встала между ними двумя и поцеловала их обоих. Когда Карлос, уходивший последним, ушел, они лежали, все трое, на кровати. Колька пел. После каждого куплета француженка мутным от выпитого голосом просила перевести. Каменский только улыбнулся и погладил ее по волосам.


Они оставались вместе всю ночь. Это было то, что легко могли сделать пьяные люди в умирающем городе. Француженка была желанна, и она принадлежала к тому эмансипированному классу молодых женщин, который существовал в тридцатые годы. Эти девушки верили, что обладают абсолютным суверенитетом над своими собственными жизнями и телами, что они могут поступать так, как им нравится, и иметь дело с последствиями. Той ночью она переспала с обоими русскими. На следующий день она ушла, потому что ночью, из-за щедрости Кольки и пьяного раскрытия Каменским своего настоящего "я", двое мужчин стали любовниками.


Это была француженка, которая рассказала Карлосу. Она пришла к нему, чтобы спросить, может ли он организовать для нее транспорт до французской границы. Было раннее утро, Карлос только что проснулся и, зевая, снимал затемняющие шторы с окон своей комнаты, когда увидел девушку, приближающуюся по улице внизу. Она носила униформу своего типа: плащ с поясом, туфли на высоком каблуке, фетровую шляпу с круглыми полями, сдвинутую набок, выщипанные брови, помаду. Она несла тяжелый саквояж и покачивалась под его весом на своих высоких каблуках.


Наверху Карлос поил ее чаем. Действительно, подумал он, она привлекательна, ее можно было бы покорить, со всем этим интеллектом, читающимся на ее лице, и всей этой неприкрытой враждебностью к мужчинам. В ней было очень много гнева. Она описала на французском языке, похожем на струю желчи, что произошло: три тела в тусклом свете, двое мужчин, ласкающих ее, странность этого и ужасное возбуждение, потому что женщины такого типа жили для запретных вещей. А потом она открыла глаза и обнаружила, что двое мужчин целуют не ее, а друг друга. Они продолжали, как будто ее там не было, бормоча друг другу по-русски. Она была очарована, тайны мужского тела открывались ей в том, как они обращались друг с другом. Но она позволила этому зайти слишком далеко. Колька, отдохнув, вернулся к ней, и она впустила его, но как только он удовлетворил ее, ее охватило отвращение. Каменский проснулся, он заснул, и обнаружил Кольку и девушку вместе; он пришел в ярость, говоря только по-русски. Девушка поняла, что это с Колькой он отказался делиться, а не с ней.


Карлос услышал эту историю с меньшим удивлением и с гораздо меньшим отвращением, чем было бы возможно у большинства испанцев. Он привык к гомосексуальным практикам в школе в Англии; он не видел в них ничего плохого в других. Он понял, что большинство мужчин, когда они любят наиболее глубоко, любят других мужчин, хотя обычно не с сексуальным аспектом. Француженка, женщина, которую презирали, была менее спокойной. Она сказала Карлосу, что хочет уехать из Мадрида, покинуть Испанию, потому что боялась, что убьет любовников, если останется. Он организовал для нее проезд в течение недели; он мог бы отправить ее раньше, но он хотел узнать больше о Каменски. Она рассказала ему все, что знала, — охотно, иногда со слезами, иногда с внезапными криками ярости, которые вырывались из глубин ее тела. Она не желала зла Кольке и Каменскому — у нее было разбито сердце, и она думала, что Карлос был другом.


Карлос рассказал своему контролеру в НКВД об этой любовной связи. Теперь секретные агенты увидели способ использовать человека, которого они называли Каменский. Они позволили роману между Каменской и Колькой Жигалко продолжаться. Эти двое вели себя сдержанно — в конце концов, не было ничего странного в том, что мужчина стал неразлучным другом Кольки Жигалко. Никто, кроме Карлоса и людей, которым он отправил свой секретный отчет, не знал, что они были тайными любовниками. Встречи в комнате Каменского проходили как обычно. Никто особо не скучал по Соланж, француженке. Журналисты, солдаты из Международных бригад, иностранцы всех классов и типов приходили каждый вечер, чтобы выпить коньяку и поговорить. Теперь, когда у Кольки был переводчик, все любили его еще больше. Стало очевидно, что в дополнение к его телу и лицу у него был раскаленный ум. Карлос, конечно, знал это с самого начала, и все остальные это чувствовали; Каменский сделал это видимым для всех, переводя длинные пьяные речи Кольки, интерпретируя его стихи, объясняя его молчание.


Однажды ночью, когда Колька впал в меланхолическое настроение, маленький француз, офицер Интернациональных бригад, забрел в комнату в поисках Каменского. Он был ранен и носил руку на перевязи. Колька лежал на кровати с закрытыми глазами. Он сел, увидел этого француза и вскочил на ноги с радостным воплем. Оказалось, что он и француз вместе сражались против танков Белой армии перед Петроградом. Они обнялись, и француз взвыл от боли, когда Колька зажал его простреленную руку между ними. Потоки русской речи текли между Колькой, Каменским и этим французом, чей боевой псевдоним был Андре Жирар. Вскоре Андре стал ночным гостем; когда его снова ранили, Колька уступил ему свою комнату и переехал в комнату Каменского. Днем Колька ухаживал за Андре, у которого была рана на голове. Ночью он спал с Каменской. Вскоре француз был на ногах и был рядом. Колька остался с Каменским.


НКВД приказало Карлосу подружиться с Андре Жираром, как он подружился с Колькой и Каменским. Но Андре ничего не знал о Каменском, а о Кольке он сказал бы только, что тот был самым важным человеком в русской революции, потому что однажды он напишет об этом. Андре обладал безупречным литературным чутьем; он читал на языках так же легко, как Карлос и Каменски говорили на них, и когда он видел гениальность, он узнавал ее. Колька, по его словам, был из тех писателей, которые появляются раз в столетие. Когда-нибудь он поместит Россию, всю ее, на страницу. Каменский терпел привязанность между Андре и Колькой; Андре был простым, маленьким человеком, в его внешности было даже что—то комичное - вы видели, что через несколько лет он растолстеет. Он не представлял сексуальной угрозы; кроме того, Андре был падок до женщин. Как ни странно, он имел большой успех. Он был забавным, умным — и уязвленным. К нему приходили девушки.


Контролеры Карлоса в НКВД хотели получить доступ в комнату Кольки. Андре редко бывал в нем ночью; обычно он шел в женскую комнату после вечеринки в комнате Каменски. Комната Кольки, как вы помните, была прямо над комнатой Каменского. Шпионы проделали отверстие в полу, под кроватью, и установили микрофон и камеру таким образом, что их нельзя было обнаружить. С помощью фотоаппарата они сделали сотни фотографий Кольки и Каменского на кровати внизу. Каменский получал такое удовольствие от вида своего любовника, что держал его при зажженных лампах. Он упростил задачу фотографу. Стенографистка, одна из тех русских девушек грубого телосложения, сидела в комнате Кольки с блокнотом на коленях и наушниками на голове, стенографируя то, что Колька и Каменский говорили друг другу по-русски, когда оставались наедине. Карлос наблюдал эту сцену один раз; этого было достаточно.


Однажды человек из НКВД показал фотографии Каменскому. Пока Каменский рассматривал эту пародию на свою форму и форму Кольки, человек из НКВД зачитал ему выдержки из стенографических записей стенографистки. Карлосу сказали, что Каменский все это просидел неподвижно. Затем, подобно змее, как выразился Карлосу человек из НКВД, Каменский нанес удар. Он ударил шпиона по лицу, нанеся полдюжины быстрых, жалящих ударов. Как боярин бьет крепостного, подумал Карлос; в глубине сознания сотрудника НКВД этот образ тоже пробудился. Каменский допустил ошибку. Теперь у человека из НКВД, который просто хотел использовать его, была личная причина уничтожить его. Он не подал никакого знака, или полагал, что не подал никакого знака, что удар Каменского задел его. Он улыбнулся Каменскому.


“Сделано как у принца”, - сказал он. “Когда ты сделаешь то, что я собираюсь тебе сказать, мне будет что тебе сказать”.


“Для тебя я ничего не сделаю”.


“Нет? Возможно, когда-нибудь ты вернешься в Россию. Это наше”.


“Не твои навсегда”.


“Возможно, нет. Но Колька Жигалко вернется. Вы знаете, насколько пуританское правительство пролетариата. Что, если ЧК, — он использовал старый термин для тайной полиции, чтобы Каменский понял, — получит эти фотографии, эти стенограммы, наши показания?”


Каменский увидел, что его делают орудием смерти Кольки. Он не колебался. Он заключил сделку: одно действие от имени НКВД в обмен на фотографии и стенограммы, а также за безопасность Кольки. Это было заблуждение; теперь Кольку ничто не спасет, и Каменский знал это. Но Карлос, поразмыслив над этим вопросом, решил, что Каменский, поддавшись эмоциям, почувствовал, что должен приложить усилие. Он должен был что-то сделать, и у него был такой склад ума, который мог бы осознать, какой серьезный ущерб наносит себе совершение акта предательства и замаскировать это под акт искупления. О том, чтобы Колька остался в христианском мире, не могло быть и речи; он был неизлечимым русским, он страстно желал вернуться в Россию, он никогда бы ее не покинул, если бы вернулся. Каменский знал все это, потому что он был таким же. Позже Колька рассказал Карлосу, что Каменский сказал ему, что он, Колька, был дыхательным аппаратом, который нужен Каменскому, чтобы жить в ядовитом воздухе другой страны, кроме России.


Чего хотел НКВД, было просто. За некоторое время до того, как тайная полиция Испанской Республики обнаружила несколько сотен буржуа, скрывавшихся в заброшенном посольстве Финляндии в Мадриде, НКВД обнаружил другое заброшенное здание, также бывшее посольством. Они собирались водрузить над ним флаг какой-нибудь отдаленной азиатской страны и надеялись, что тайные националисты найдут там убежище. Там был список людей, некоторые из них были фашистскими агентами, некоторые из них были анархистами, которых советский аппарат хотел уничтожить, некоторые из них были социал-демократами, некоторые из них были просто людьми, которых НКВД хотело убить по своим собственным причинам. Многие из этих двух последних классов были друзьями Каменского. НКВД хотело, чтобы Каменский предупредил их, что им вынесены смертные приговоры, и сказал им, где находится фальшивое посольство, чтобы они могли там укрыться. Сделка была заключена; это привело бы в ужас человека, у которого был меньший аппетит к чувству вины, чем у Каменского, или который любил человека, которого он спасал, меньше, чем Каменский любил Кольку Жигалко.


Каменский заманивал своих друзей в посольство одного за другим. НКВД прослушивало их разговоры с помощью скрытых микрофонов. Затем они убили их — всего двадцать семь убийств. Жертв отвели в подвал и расстреляли. Их последним зрелищем была груда мертвецов, которые спустились по лестнице перед ними. Перед каждой казнью — палачи заставляли приговоренного становиться на колени, чтобы получить револьверную пулю в спинной мозг в стиле НКВД дескабелло — они говорили человеку, который должен был умереть, что Каменский был тем, кто его предал.


В конце этого человек из НКВД передал стенограммы, фотографии и негативы Каменскому. Он рассказал ему, что было сделано в подвале фальшивого посольства.


“Ваш класс верит в Бога”, - сказал человек из НКВД. “Подумайте об этом, ваше высочество — двадцать семь душ, восходящих к Небесному Отцу, проклиная ваше имя, когда они летят к Нему”.


“Уходи”, - сказал Каменский.


“Прежде чем я это сделаю, ” сказал человек из НКВД, - я хочу сказать вам, что вы попали в ловушку. Колька Жигалко есть и всегда был нашим агентом. Он ... отправил тебя по нашему приказу и ... отправил тебя, и ... отправил тебя.”


Произнося эти слова, человек из НКВД перевернул фотографии действий, которые он описывал своими непристойностями. Другой мужчина мог напасть. Каменский уже сделал свой жест. Теперь он отгородился от человека из НКВД. Он смотрел на него, абсолютно холодный и абсолютно безмолвный, пока тот не ушел. Конечно, то, что Каменскому рассказали о Кольке, было ложью; это была плата за пощечины, которые он нанес человеку из НКВД. Но как Каменский мог когда-либо быть уверен? Всю жизнь Карлос слышал эту фразу, никогда не зная, что она означает, но теперь он увидел это наяву: сердце Каменского было разбито.


Он оставался в Мадриде еще несколько дней, пока осада не была снята. Он остался с Колькой, который, конечно, ничего не подозревал. Он думал, что печаль Каменского связана с тем фактом, что его газета отправит его в какой-нибудь другой город и, таким образом, он будет разлучен с Колькой. Но Колька сказал ему, чтобы он не волновался, он найдет способ попасть туда, где был Каменский, ничто не сможет их разлучить. Он умолял Каменского вернуться в Россию; у Жигалко, по его словам, были влиятельные друзья в партии, даже в НКВД, и он мог все исправить. Каменский знал, что ничто не сможет сделать его приемлемым в России, но, чтобы угодить Кольке, он согласился, что тот, возможно, вернется.


Затем Каменский, однажды ночью на темной улице, подошел сзади к человеку из НКВД и выстрелил ему в голову. Он немедленно покинул Мадрид. Он не попрощался с Колькой, он не взял одежду, ничего из своих вещей. Он только что ушел.


Конечно, в тайном мире поднялся шум. Каменского искали повсюду в Испании, но он сбежал. Колька был безутешен. Он жил во тьме — тьме двух видов: отчаяния от потери любви и незнания того, почему эта потеря постигла его. Никто не сказал ему правды. Не Каменский, не другие русские коммунисты, не Карлос. Чтобы утешиться, Колька Жигалко с маниакальной энергией написал цикл стихов и рассказов "Прекрасные вещи". Андре Жирар прочитал их и рассказал о них Карлосу. Он сделал копии для сохранности. Андре не доверял революции; он знал, что она сожжет книги и изрежет картины своих художников.


Карлос прочитал работу Кольки. Страница, исписанная его неряшливым, почти безграмотным почерком, была сожжена, мелким и корявым, как будто ни один лист бумаги не был достаточно большим, чтобы вместить все, что Колька хотел на нем записать. Из этого корявого пера вытекла вся человеческая страсть, весь ландшафт нашего времени.


Карлос пошел посмотреть на Кольку, чтобы выразить свое восхищение. Потеря Каменского и, как предположил Карлос, трата энергии на написание замечательных рассказов и стихов выбили Кольку из колеи. Он снова стал прозрачным, каким был, когда отдал слишком много своей крови раненым. В нем не осталось веселости. Карлосу он сказал: “Я потерял все”. Карлос спросил его, что он имел в виду. В свойственной ему невинной, безрассудной манере Колька рассказал ему о любовной связи с Каменским.


“Ты можешь считать это грязным, но я говорю тебе, что это была любовь!” - сказал Колька.


“Я знаю, что это была любовь”, - ответил Карлос.


Карлос решил, что Колька, чтобы спастись, должен знать правду. Карлос пошел на чудовищный риск: он рассказал Кольке, что сделали с Каменским, и что Каменский сделал для него. Колька осунулся. Жизнь, оптимизм, сила надежды — все, что у него было, что заставляло его верить, что он и его товарищи создали новый мир, покинуло его. Иллюзия покинула Кольку. Это было все равно, что наблюдать, как человек истекает кровью от раны в сердце. Колька ничего не сказал, у него не было последнего слова, как у старого Кольки. Карлос, рассказав ему правду, убил того, кем он был.


“Тайная полиция”, - сказал Колька, и это был его единственный вопрос, - “должно быть, у них было для него кодовое имя. Что это было?”


“Кирилл Алексеевич Каменский”, - ответил Карлос.


“Спасибо тебе, Карлос”, - сказал Колька.


Колька Жигалко взял страницы своих рассказов и зачеркнул собственное имя. На своем месте, под каждым заголовком, он написал кириллицей, вдвое большей, чем любые другие на странице, BY KИРИЛ AЛЕКСЕЕВИЧ KАМЕНСКИЙ. Позже он поручил Андре Жирару изменить имя автора на своих экземплярах работ; он не сказал Андре причину, просто что он решил писать под псевдонимом.


Месяц или два спустя Колька вернулся в Россию. У него действительно были влиятельные друзья, и благодаря их вмешательству он изменил свое имя в советском суде на Кирилла Алексеевича Каменского, под которым он был известен с тех пор.


(Дон Хорхе де Родегас замолчал; Кэти сидела у его ног, пристально глядя ему в лицо, на котором не отразилось никаких эмоций, пока он говорил. “Продолжай, ” сказала Кэти, “ не останавливайся. Что с ними со всеми случилось?”)


Колька Жигалко опубликовал свои рассказы под своим новым именем в Советском Союзе, когда вернулся туда. В течение нескольких месяцев его работа была изъята и сожжена, а сам он был приговорен к тюремному заключению. Большинство русских, побывавших в Испании, были расстреляны или заключены в тюрьму во время великой чистки 1937 года, Ежовщины, кровавой бани, названной в честь Ежова, тогдашнего главы НКВД. Очевидно, даже Ежов не смог бы вынести убийства Кольки; он просто отправил его в тюрьму пожизненно.


Карлос был арестован победителями в конце войны. Он был отправлен в тюрьму на некоторое время. Там он многому научился, навыкам и уловкам заключенного,


(Дон Хорхе сложил лист писчей бумаги в замысловатый узор и сделал маленькую чашечку; он налил в нее вина, подержал бумажную чашечку над пламенем свечи и показал Кэти, что вино кипит, а бумага не горит.)


Через некоторое время Карлос был приговорен к смерти. Охранники вывели его из камеры. Другие заключенные видели человека, убитого расстрельной командой во дворе тюрьмы. Это был не Карлос. В другом месте тюрьмы его тайно переодевали в форму майора националистической армии, и в этой одежде он вышел из тюрьмы и вернулся к своей истинной личности. Он вернулся на эстансию. Он присоединился к своим дядям. От них он услышал историю о смерти своей невесты, почти четыре года назад. Они думали, что это самая трогательная история. Карлоса это не сильно тронуло. Он потерял привычку судить о людях по тому, как они умирали.


Карлос хотел тишины; он хотел побыть один. Он остался на эстансии. Его преследовала работа, которую он проделал во время гражданской войны, и он пытался приучить себя не мечтать. В 1941 году он вступил добровольцем в Дивизион Азул, испанские силы, которые сражались в России на стороне немецкой армии, и был снова ранен. Каждый раз, когда его войска освобождали лагерь военнопленных на советской территории, он искал Кольку, но, конечно, так и не нашел его.


У Карлоса действительно была своего рода связь с Колькой. В 1944 году, когда он выздоравливал в эстансии от ран, полученных в России, у него был посетитель. Однажды весенним днем мужчина, которого он знал как Андре Жирара, шел по подъездной дорожке с ребенком на руках. Андре увидел фотографию Карлоса на спортивном мероприятии в испанском журнале и узнал его. Он знал свою истинную личность. Не было и речи о его предательстве; он устал от революции и репрессий. Как и Карлос, он отказался от политики. Ребенок принадлежал женщине, Соланж, которая была любовницей Каменского в Мадриде до Кольки. Андре ничего не знал о том, что произошло между Колькой и Каменским. Карлос ничего ему не сказал. Соланж ничего ему не сказала, хотя и взяла Андре в любовники — историю, которую она рассказала Карлосу, все еще кипя от презрения, женщина не стала бы рассказывать новому партнеру по постели. Андре сказал, что она погибла в горах при побеге из Франции. Андре не знал, что делать с ребенком. Карлос забрал его и хранил до окончания войны; после он отправил его во Францию, людям Соланж. Андре обо всем договорился.


Карлос спросил Андре, сохранились ли у него рассказы и стихи Кольки из Мадрида. Он сделал. После окончания войны в Европе Карлос дал Андре денег, чтобы эти вещи были опубликованы на Западе, на русском и на других языках. Они, конечно, были опубликованы под псевдонимом Каменский. Карлосу было приятно думать, что работы Кольки, по крайней мере, часть из них, сохранились.


“Это не может быть концом истории ”, - сказала Кэти. “А как насчет оригинального Каменского? Ты не рассказала нам, что с ним случилось.”


“Карлос никогда не слышал о нем новостей”.


“Как его звали на самом деле? Он вернулся в Россию?”


“Его настоящее имя было князь Борис Донской. Он происходил из старейшего русского дворянства. Для него было невозможно вернуться в свою страну ”.


Кристофер заговорил. “Под каким именем Карлос, Жигалко и другие знали Каменского в Мадриде?”


“Отто Ротшильд”, - ответил дон Хорхе де Родегас.


ВОСЕМНАДЦАТЬ


1


“Все они, один за другим ”, - сказал Пэтчен. “Дик Сазерленд каждый раз, когда получал известие об очередном убийстве, клал телеграмму из Москвы на мой стол, как кот, приносящий в гостиную дохлую мышь”.


После палящего света Кастильской Месеты августовское солнце Парижа показалось Кристоферу слабым; оно едва проникало сквозь ткань его пальто, но на лице Пэтчена выступил пот. Он ждал, наедине с последствиями их планов, возвращения Кристофера. Насколько это было возможно для Пэтчена, эта операция была его личным делом. За месяцы, прошедшие после смерти Бюлова, он понемногу признавался самому себе, что доверился не тем людям. Выбранные им активы испортились. С ним случилось худшее, что могло случиться с офицером разведки.


Пэтчен обладал интеллектуальной выносливостью и эмоциональным контролем, но его тело страдало от бессонницы и непрерывных путешествий. Он похудел, и над воротником проступала мускулатура его шеи. Он хромал больше, чем обычно, и иногда ловил себя на том, что начинает заикаться.


“Сначала был калмык”, - сказал Пэтчен. “Ты был прав. Это было началом. Затем они прикатили к другим курьерам; их было двое. У Сазерленда есть их имена, не то чтобы это имело значение. Они были патриотами. Один из них был даже сотрудником КГБ среднего ранга, специалистом по Скандинавии, так что, должно быть, именно он отправлял письма из Хельсинки для Каменского ”.


Как обычно, КГБ забрал девушку Каменского, Машу, на допрос. Она ничего не знала о курьерской сети, ничего о Маленькой смерти. Естественно, ее следователи ей не поверили. Маша имела дело с КГБ десять лет, с тех пор как ей исполнилось шестнадцать; она знала, что они собой представляли. Она долго сопротивлялась. Источник Сазерленд сказал, что они применили к ней мягкий метод — держали ее на ногах, без сна, раздетой, без еды и воды, а дознаватели повторяли вопросы, не останавливаясь. Как ее звали? Имя ее отца? Ее матери? Школа? Кто был ее тренером в КГБ, когда ее завербовали для специальной работы? Как звали мужчин и женщин, которых она заманила в ловушку для КГБ? Как звали ее дедушку? Какое имя для прикрытия использовал ее американский куратор? Какая у нее была группа крови? В каком возрасте она потеряла девственность? Когда она в последний раз встречалась со своим представителем из агентства? Она мастурбировала? Сколько американцы заплатили ей? Как звали отца ее бабушки? Где она родилась? Как выглядел контакт Каменского с агентством?


Наконец она сломалась. Ей почти нечего было им сказать. С ней аккуратно обошелся хороший офицер — зачистил контакты в метро, спрятал за батареей в многоквартирном доме, где ее встретил куратор из КГБ. Это конкретное оскорбление, типичная шутка Агентства, привело их в ярость. Они продолжали настаивать на Маленькой смерти — как Каменский передал ее американцам? Маша, должно быть, вынесла это, справилась с этим. Она могла рассказать им меньше, чем рассказали курьеры — она даже не знала о существовании книги. У курьеров не было контактов ни с одним американцем. Капитан Калмык описал Хорста Бюлова, но не смог опознать его по фотоальбому. Конечно, он не мог назвать его по имени. Калмык был армейским офицером, а не опытным наблюдателем. Бюлов, судя по его описанию, мог быть любым из десяти тысяч потрепанных восточных немцев.


Они убили Машу, как убили курьеров; они знали, что все они были совершенно выжаты, что они не могли сказать КГБ единственное, что имело бы смысл во всем этом позорном поражении советской безопасности — что была совершена государственная измена, что контрабанда рукописи Каменского и ее публикация на Западе были американской операцией. Даже всплывший на поверхность Черутти не сказал им этого; кем бы еще он ни был, он никогда не был активом американцев. Теперь Советы установили за ним наблюдение, заменили провода, которые Уилсон снял. Но Черутти был на карантине. Он никогда не увидит другого американского оперативника — ни Кристофера, ни Джоэль, ни молодого человека в парке, никого. Даже под пытками Черутти не смог раскрыть, что имел дело с американцами, потому что Кристофер никогда не раскрывал свою истинную национальность, или свое истинное имя, или свою истинную цель.


“Мария достаточно хорошо знала, что предпримут русские, как только узнают о смерти Каменски”, - сказал Пэтчен. “Она затеяла ссору с Черутти, когда он приходил со своей еженедельной бутылкой шампанского, и выгнала его. Она назвала его отвратительной маленькой жирной лягушкой, от которой у нее мурашки побежали по коже. Сказал ему, что он никогда не нравился Отто, считал его посмешищем.”


“Какой была реакция Черутти на это?”


“Он задал вопрос Отто: это то, что ты чувствуешь, мой друг? Отто сказал "да". Мария, сказал он, тебе не нужно было быть такой жестокой, я просил тебя не оскорблять. Она сказала, какой другой метод сработал бы с этим кретином? Черутти ушел. Он ничего им не ответил ”.


“Значит, оппозиция вообще не свяжет его с Отто?”


“Нет, если только они не делали этого в прошлом. Он точно не вернется на остров Сен-Луи ”.


Кристофер спросил о смерти Каменского. Они с Пэтченом медленно направлялись к Оранжерее, за спиной у них был утренний свет, а впереди - зелень Тюильри. Пэтчен дышал тяжелее, чем обычно, подавляя стон боли, который поднимался в его горле каждый раз, когда он размахивал раненой ногой. Кристоферу пришлось снова расспрашивать его о деталях. Пэтчен остановился у лестницы, разделяющей длинную террасу у реки, и на мгновение подчинился своему телу; он сел на скамейку и вытянул перед собой больную ногу. Он огляделся по сторонам. Они были совсем одни, в этом месяце в городе не было французов, а для туристов было еще слишком рано.


“Что сделал Каменский, ” сказал Пэтчен своим бесцветным шепотом, “ так это попросил Машу достать ему таблетку смерти”.


Кристофер, когда он просматривал данные в своем гостиничном номере, изучил фотографию Каменского, единственную, которой располагала американская разведка. Это была хорошая четкая фотография, сделанная при ярком солнечном свете, старика с бритой головой заключенного, сидящего на скамье у некрашеной деревянной стены. Теперь Кристофер увидел Кольку Жигалко, молодого и страстного, двигающегося внутри старика.


“Маша была уязвлена просьбой”, - сказал Пэтчен. “Она использовала свою экстренную процедуру — чертову отметку мелом на московской стене, мимо которой ее американский куратор должен проезжать по дороге на работу, разве вы не знали? — чтобы попросить о встрече. Она попросила у нас две таблетки цианида ”.


“Она собиралась с ним?”


“Это то, что говорит Сазерленд. Она сказала оперативному сотруднику, что любит старика. Если он умрет, таким подонкам, как я, нет смысла жить, сказала она ”.


Конечно, просьба Каменского никогда не рассматривалась. Его смерть и обнаружение цианида в тканях его тела при вскрытии были бы всем необходимым КГБ подтверждением того, что с ним была связана служба внешней разведки. Где еще он мог достать цианид? Кроме того, просьба Каменского потрясла московскую станцию. Знал ли Каменский каким-то образом о связи Маши с нашей стороной? Маша сказала "нет" — он, должно быть, предположил, как сделал бы любой разумный человек, что она агент КГБ. Почему он думал, что советская служба даст Маше яд, было необъяснимо. Возможно, он думал, что у нее была сексуальная власть над старшим офицером; возможно, он думал, что они будут счастливы убрать его с дороги. Это было то, что Маша рассказала следователям в подвалах КГБ. Она придерживалась этого пункта до конца. Ничто не заставило бы ее принять даже возможность того, что Каменский был связан с империалистической секретной службой. В конце концов, она призналась во всем, сделала бы что угодно. Она была слишком уставшей, чтобы сопротивляться смерти, и ей было всего двадцать шесть лет. Но она упрямо настаивала, вплоть до того момента, как упала как подкошенная с пулей в позвоночнике, что Кирилл Алексеевич Каменский не способен на измену. “Он русский!” - кричала она снова и снова, пока они вдалбливали в нее этот вопрос.


“Это довольно много говорит о Каменски”, - сказал Пэтчен.


“Да. Как он умер, в конце концов?”


Пэтчен пожал плечами. “Здесь магические источники Сазерленда в Кремле дают сбой. Мы не знаем. Русские говорят "сердечный приступ". Конечно, Маши к моменту его смерти уже не было, так что у нас не было свидетеля. Возможно, он покончил с собой каким-то более ортодоксальным способом ”.


“Его не арестовали?”


“Нет. Абсолютно нет. Политбюро руководило шоу после того, как роман Каменского вышел в эфир. Это было важное политическое решение — убить Каменского в назидание другим и понести наказание в западной прессе или позволить ему жить год или два и получить десять тысяч ударов плетью за свой роман? Они не знали, что делать ”.


“Зачем такому человеку убивать себя?”


Пэтчен протянул руку. Кристофер взял его и помог ему подняться на ноги. Они смотрели, как прогулочный катер движется вниз по коричневой реке.


“Я не знаю, Пол. Сделать это самому ”.


Государство разрешило похороны. Храбрые друзья мертвеца пришли к могиле. Некоторые из них были писателями, художниками, поэтами, музыкантами, которые десятилетиями находились в лагерях вместе с Каменским. За все это время их никто не видел; Каменский вызвал призраков в качестве носильщиков своего гроба. Некоторые из них упали на колени в грязь у могилы и молились. Один мужчина продекламировал длинное стихотворение Каменского, написанное много лет назад и запрещенное в СССР со времен чисток тридцатых годов. Тайный полицейский заснял сцену, стоя с одной стороны могилы со своей жужжащей камерой, в то время как скорбящие стояли с другой.


В западных газетах была длинная, эмоциональная история о похоронах. В советской прессе смерть Каменского не была замечена. Пэтчен, зная, что об этом мало писали в испанских газетах, принес несколько вырезок. Кристофер прочитал их, пока Пэтчен ждал.


“Русский текст вышел, французский будет опубликован через три недели”, - сказал Пэтчен. “Черутти заключил соглашения на переводы на английский и все европейские языки, а также японский. Он продал права на сериалы на немецком и французском языках. Он едет в Нью-Йорк, чтобы предложить твой перевод на английский крупным журналам ”.


Кристофер сложил вырезки и вернул их Пэтчену.


“Итак, с этой точки зрения, - сказал Пэтчен, - это операция с картинками, специальная акция Ротшильдов”.


2


Когда Уилсон присоединился к ним у оранжереи, Кристофер повторил то, что он уже рассказал Пэтчену о своих находках в Испании. Охранник слушал, наклонив голову, чтобы уловить слова Кристофера; его низкий голос иногда терялся во внезапном вое транспорта на площади Согласия.


“Это почти последнее, о чем я мог бы догадаться”, - сказал Уилсон. “Ты уверен, что в Родегаса можно поверить?”


“Либо это, либо он лучший романист, чем Каменский”.


“Но никогда не появлялось ничего, что хотя бы намекало на то, что Ротшильд был педиком”, - сказал Уилсон. Он не мог смириться с тем, что двадцатилетние архивы, скрупулезно хранимые людьми, подобными ему, могли упустить главный факт о предмете.


“Отто не гомосексуалист. Каменский тоже не был. Что—то произошло между ними в Мадриде - время, место и обстоятельства. Что, если бы они не были пьяны в ту первую ночь? Что, если бы они не говорили на одном языке? Что, если бы Соланж с самого начала не возбудила их сексуально? Что, если, что, если? Это произошло случайно ”.


“И Ротшильд с тех пор расплачивается за это своей душой”.


Это замечание, исходящее от Уилсона, поразило Кристофера. Он пристально посмотрел в лицо Охранника, чтобы понять, была ли это та шутка, которую он ожидал от него, но увидел только выражение жалости.


“Неудивительно, что он избежал проверки на детекторе лжи”, - сказал Уилсон. “Два непростительных греха — гомосексуальный акт, который сделал его открытым для шантажа, и прошлые связи с российской разведывательной службой — заползли ему под кожу в ожидании машины”.


Пэтчен спросил Уилсона, что он собирается делать.


“Докладывай”.


“Конечно, ” сказал Пэтчен, “ но когда?”


“После доклада Пола сдвигается. Это твой актив, и вы двое его заполучили. Кристофер сделал гораздо больше, чем я. Он был тем, кто поймал птицу и застрелил ее. Я всего лишь ретривер ”.


Пэтчен в присутствии Уилсона скрыл признаки своей физической боли и всего остального, что он чувствовал. Уилсону было мало что им сказать. Он отправил Джоэль и ее компаньона на операцию во Французской Африке; они должны были отсутствовать по меньшей мере шесть месяцев. “Мы будем перевозить их до тех пор, пока это кажется разумным, - сказал он, “ им есть чем заняться в отдаленных местах”. Пэтчен кивнул; на самом деле ему было неинтересно. Он предположил, что Уилсон, получив соответствующие инструкции, покончит со всеми контактами с Черутти. Джоэль в своем последнем отчете сообщила Уилсону, что Черутти засек советскую слежку. “Я действительно не думаю, что он когда-либо замечал, что мы танцевали с ним”, - сказал Уилсон. Где-то, подумал Кристофер, сотрудник советской службы безопасности говорит себе то же самое.


“Если я могу спросить, - сказал Уилсон, - что вы собираетесь делать?”


Он уже знал, что Пэтчен и Кристофер направлялись навестить Ротшильдов.


“Делать?” Ответил Пэтчен. “Что тут можно сделать? Говорить. Посмотрим, что мы сможем спасти ”.


“Возникает такой вопрос — работал ли Ротшильд на оппозицию все это время, на протяжении целых двадцати лет? Это непохоже на них - не приближаться к мужчине, на которого у них что-то есть ”.


Уилсон обращался к Кристоферу. Пэтчен ждал ответа, заинтересованный не меньше Уилсона.


“Это вопрос, который должен задать кто-то другой”, - сказал Кристофер. “Мы всегда предполагаем, в отношении всех, что ответ "да". Все считаются оппозицией. Если, таким образом, в одном случае из пятидесяти тысяч выясняется, что это действительно так, то принимаются меры предосторожности ”.


“На самом деле это не то предположение, которое все сделали о Ротшильде в твоем магазине, Пол. Он знает всех ”.


“Не совсем все”, - сказал Кристофер.


Пэтчен и Уилсон обсудили технические договоренности. Разговор длился дольше, чем Пэтчен считал необходимым, но он сдержал свое нетерпение. Уилсон очень тщательно объяснил все, что имело отношение к оборудованию, а затем повторил это. Мужчины, которые жили с секретными механическими принадлежностями, были похожи на уроженцев большого города — они не верили, что незнакомцы могут найти дорогу по освещенным и хорошо обозначенным улицам. В другое время Кристофер, возможно, посмеялся бы над выражением, где-то между вежливым терпением и убийственным раздражением, которое промелькнуло в глазах Пэтчена, когда Уилсон, уставившись в землю, убедился, что он понял очевидное.


После сегодняшнего Уилсону и Кристоферу не было бы необходимости встречаться друг с другом. Оба знали, что, возможно, они могли бы проработать двадцать лет в своих собственных отделениях и никогда больше не увидеть друг друга. Уилсон, закончив с Пэтченом, слегка смущенно кивнул ему и подошел туда, где Кристофер прислонился к основанию статуи. Уилсон положил руку на плечи Кристофера и повел его к другой стороне пьедестала.


“Я не знаю, что тебе сказать”, - сказал Уилсон. “Было приятно работать с профессионалом. Это должно быть великим моментом для меня. Если для тебя это чего-то стоит, я чувствую себя ничуть не лучше от того, как все обернулось, чем, я думаю, ты ”.


“Я знаю это”.


Уилсон постучал пальцем через блестящую ткань своего костюма по стопке карточек, которые он носил во внутреннем кармане. “От меня в Вашингтон не возвращается ничего, кроме того, что на этих карточках”, - сказал он. “Только то, что имеет отношение к делу. Личная жизнь Кэти не имеет значения ”.


Уилсон посмотрел в лицо Кристоферу — он полностью отказался от привычки избегать его взгляда — и начал фразу. Он порвал с ней. “Я буду рад вернуться домой, ” сказал он, “ это был чертовски долгий день. Я скучаю по своим детям. Я не знаю, как ты это делаешь, все время переезжая так, как ты это делаешь ”.


“К этому привыкаешь”.


“Я бы не стал”.


Уилсон пожал руку. Кристофер был удивлен — акт был небезопасным; Уилсон считал, что публичные контакты привлекают меньше внимания, если они прерываются без каких-либо признаков прощания. Уилсон сделал шаг в сторону, а затем вернулся. В конце концов, он решил сказать то, что должен был сказать.


“Мороний вернулся в Рим”, - сказал он. “Станция видела его с Клименко. И вот это, от немецкой девушки — Морони принимает Декседрин бутылками, он бредит Кэти; немецкая девушка думает, что он сумасшедший. Твоя жена что-то сделала с ним в Испании, каким-то образом унизила его. Он ищет Кэти. На твоем месте, если бы ты мог найти способ, я бы запер дверь ”.


Кристофер кивнул. Он поблагодарил Уилсона, чтобы тот чувствовал себя менее неловко. Уилсон снова прикоснулся к нему, двумя мягкими ударами по руке. Один для моего агента, другой для моей жены, подумал Кристофер.


“Жизнь - сволочь”, - сказал Уилсон.


3


Кэти, после того как они услышали рассказ дона Хорхе де Родегаса в эстансии, повела Кристофера в сады и при луне на одном горизонте и рассвете на другом перечислила ему все свои поступки. Он не пытался остановить ее. Что-то в истории, которую рассказал Родегас, освободило ее от идеи, что она должна сама устроить свою жизнь, которая была бы такой же мрачной, какой она представляла себе жизнь Кристофера.


“Мне не нужны секреты, Пол”, - сказала она. “Я никогда не хотел их. Я никогда не хотел любовников. Я не хочу, чтобы кто-то рассказывал мою историю, когда я состарюсь, как муж Марии, и пытался угадать правду. Я хочу, чтобы все знали, что это была не любовь ни к кому, кроме тебя. Я хочу, чтобы ты знал почему. Ты можешь вынести все, не так ли?”


“Не очень-то много еще из этого”.


“Скажи это еще раз”.


“Не очень много еще об этом”, - повторил Кристофер. Он почувствовал слезы на своих щеках. Кэти наблюдала за их следами на его лице. Даже она выглядела бледной и измученной после долгой бессонной ночи, слушая сухой голос Родегаса. Что я должен плакать, подумал Кристофер, и она должна выглядеть не просто красивой — должно быть, мы сбежали из галактики. На ее лице появилась долгая, медленная улыбка, и он тоже; повсюду вокруг них играли воды в саду дона Хорхе, отражая свет и нарушая тишину.


ДЕВЯТНАДЦАТЬ


1


Пэтчен первым поднялся наверх, и Кристофер, ожидавший на улице внизу, видел, как он вышел на балкон квартиры Ротшильдов и на мгновение взглянул на закат. Когда он снова вошел внутрь, то закрыл за собой французские двери, чтобы шум вечернего уличного движения не мешал микрофону, который Уилсон установил в своем портфеле. Кристофер подождал еще немного, чтобы дать Пэтчену время рассказать Ротшильду, что Каменский покончил с собой.


Когда Кристофер вошел в гостиную, Отто Ротшильд выбрался из глубины своего кресла и встал на ноги. От усилия его кожа сжалась; его ноздри раскрылись, а губы оттянулись назад, обнажив зубы. Лампы не были зажжены, и комната, наполненная сокровищами Ротшильда, была погружена в тень, за исключением двух солнечных лучей, падавших через западные окна. Ротшильд, оставив свои трости у подлокотника кресла, ощупью пробирался через полутемную комнату, переходя от одного предмета мебели к другому, как измученный пловец, барахтающийся в обломках кораблекрушения. Он схватил Кристофера за плечи. В его костлявых руках была настоящая сила, но не было температуры. Двое мужчин уже год не были так близки друг к другу. Ротшильд больше не пах как мужчина, спиртным, дымом и потом; его дыхание и кожа источали горький запах, не совсем желчи и не совсем мочи, который исходил из глубин его тела.


“Дэвид рассказал мне о Каменском”, - сказал Ротчайлд. “Ты был прав, Пол”. Он покачнулся и усилил хватку; Кристофер почувствовал, как дрожь физической слабости пробежала по телу Ротчайлда, как дрожь отвращения. “Но, Пол, я тоже был прав”, - сказал он. “Каменский хотел, чтобы его работа и его имя жили — поверьте мне, это правда. Мы сделали это возможным для него ”.


Ротшильд потянул за ткань пиджака молодого человека; он хотел вернуться в свое кресло. Кристофер, руки которого висели по бокам, не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ему. Мария поставила свой бокал и подошла к ним. Нахмурившись, она поддерживала Ротшильда, шаркая шаг за шагом, и когда он снова сел, разгладила его одежду и переставила вещи на его столе — воду "Эвиан", хрустальный бокал, очки для чтения, экземпляр русской версии романа Каменского, свежий и пахнущий чернилами. Место Ротшильда было отмечено серебряным ножом для разрезания бумаги.


Вдыхая через рот и выдыхая через нос, Ротчайлд подождал, пока к нему не вернется голос. Затем он постучал по обложке книги Каменски, напечатанной на грубой желтой бумаге, подобной той, что используется в упаковках дешевых французских сигарет, и указал пальцем на Кристофера.


“Если бы кому-то пришлось умереть за книгу, за одно произведение, ” сказал Ротчайлд, - вы бы сказали, что Каменский сделал правильный выбор?”


“Выбрал смерть?”


Глаза Ротшильда, теперь, когда он отдохнул после своего путешествия по ковру, светились интересом. Ожидая, когда Кристофер заговорит снова, взгляд Ротчайлда остановился на Пэтчене, как будто он мог прочитать значение слов Кристофера на лице другого человека. Мария приготовила напиток для Кристофера и принесла ему; он отмахнулся. Ротшильд наблюдал; улыбка появлялась и исчезала на его губах.


“Не пьешь, Пол?” Сказала Мария; и, улыбнувшись Пэтчену: “Это плохой знак, когда Пол не пьет свой скотч. Это значит, что он собирается перестать быть тихим ”.


Пэтчен прочистил горло, как будто собирался сплюнуть. Шум казался вдвойне грубым, исходящим от этого привередливого мужчины, и Мария, все еще согнутая в талии, повернула голову, чтобы посмотреть на него. Ее темные волосы, тяжелые и блестящие после расчесывания, упали с ее щеки. Она озадаченно нахмурилась, затем начала улыбаться, готовая обратить звук, который издал Пэтчен, в шутку. Но когда она увидела его лицо, выражение исчезло с ее собственного. Существует устройство, используемое в безопасных комнатах, где хранятся секреты, которое улавливает тепло тела злоумышленника и включает сигнализацию. Нервная система Марии работала таким же образом. Она, замерев, ждала, когда Пэтчен заговорит.


“Любая другая разведывательная служба, - сказал Пэтчен, - убила бы вас обоих”.


Кристофер знал, что Мария редко курила в присутствии Ротшильда, и никогда в этой комнате, где он хранил свои ковры и картины. Но теперь она достала сигарету "Голуаз" из пачки в кармане юбки и закурила. Так же, как она делала всегда, она вдохнула один огромный глоток дыма. Ее груди набухли, а диафрагма расширилась; она выдохнула вонючий дым длинным, тонким шлейфом и затушила сигарету. Тем же жестом она взяла бокал Кристофера. Ее лицо было не более чем в футе от его. Ее зубы щелкнули, и Кристофер услышал этот звук; он уловил аромат шампуня в ее волосах.


“Мария, ” сказал Кристофер, “ тебе не показалось странным, что все эти месяцы за тобой вообще не было слежки?”


Мария поставила наполненный до краев бокал Кристофера обратно на стол. Она пролила лишь немного этого. Она отошла от него, пятясь по узорам на ковре, и села в свое кресло. Она скрестила ноги, изящные лодыжки, округлые икры, длинные прямые кости голеней. Ее глаза расширились, и она издала визгливый смешок. Ротшильд вздрогнул. Прошло несколько мгновений; Мария наблюдала за Кристофером, мышцы ее лица напряглись от усилия подавить очередной взрыв смеха.


“Хорошо, Пол”, - сказала она. “В чем была ошибка?”


Кристофер взял длинный окурок ее сигареты из пепельницы и показал ей. “Курил вот так, когда ты готовил Хорста Бюлова в Тиргартене”, - сказал он.


Мария скрестила ноги. Она улыбнулась — не своей быстрой белозубой улыбкой, а медленной, с плотно сжатыми губами, которая позволила ее разуму отразиться в ее глазах. Теперь она ничего не скрывала. Ее тело расслабилось, она потягивала свой напиток, и когда она заговорила, в ее голосе слышалось веселье.


“Мужчина в тирольской шляпе”, - сказала она.


“В Тиргартене, на неделе операции Отто. Да.”


“Я думал, он был оппозицией. Зачем тебе понадобилось вести наблюдение за Бюловым? Отто согласился — играть на шансы, сказал он.”


Ротшильд произнес имя Марии, а затем кашлянул и снова заговорил с ней более сильным голосом. Мария тряхнула волосами, покраснела, посмотрела на себя в зеркало за спиной Ротчайлда; он принял цепочку манер за извинение и успокоился.


Пэтчен сказал: “Я хочу, чтобы Мария поговорила, Отто. Мы еще не знаем всего”.


Мария тоже не знает, подумал Кристофер. Она наслаждалась моментом; ее глаза, светящиеся умом, изучали лица троих мужчин. Она раскраснелась, ей немного не хватало дыхания. Кристофер подумал, что она выглядела растрепанной, как женщина, которая услышала, как ключ ее мужа поворачивается в замке, когда она лежала в объятиях любовника, и, мгновение спустя, накинув одежду и воткнув шпильки обратно в волосы, вела светскую беседу с рогоносцем. Она бросила на Ротчайлда взгляд, полный озорства, и Кристофер понял, почему она любила его. Еще никому не удавалось перехитрить Ротшильда. Она думала, что он неуязвим.


“У тебя есть обвинение, которое ты можешь выдвинуть?” - Спросил Ротчайлд.


“Ты убил Бюлова”, - сказал Пэтчен. “Ты стал причиной самоубийства Каменского”.


Ротчайлд кивал головой, резким движением, после каждого предложения Пэтчена. Голос Пэтчена был спокоен.


“Ты сделал то, что сделал, из соображений эгоизма”, - сказал Пэтчен.


На этот раз Ротшильд не сделал жеста согласия. Мария бросила на Кристофера сардонический взгляд, чтобы посмотреть, понял ли он, насколько смехотворным было заявление Пэтчена.


“Ты солгал Полу, ты солгал мне, ты солгал группе”, - сказал Пэтчен.


У Ротшильда пересохло в горле. Он старательно повернул туловище, поднял руку, взял свой стакан, выпил.


“Напротив, ” сказал он, “ я с самого начала пытался заставить тебя выслушать правду”.


2


“Мария будет говорить, у меня недостаточно голоса ”, - сказал Ротчайлд. “Во-первых, Пол, позволь мне сделать тебе комплимент и сказать, что ты опасный человек. Мы всегда это знали. Мария и я видели, что тебя свела бы с ума идея пожертвовать Каменским. Убийство сводит тебя с ума, все знают это о тебе. Очевидно, что вы можете излечить себя от психоза, только раскрыв преступление. Это слабость, этот отказ оставить себя в покое. В конце концов это может убить тебя ”. Ротшильд обратил свою улыбку — неповрежденные зубы, квадратные и белые на фоне его желтоватой кожи — на Пэтчена. “Это убьет его”, - сказал он, как разумный человек, высказывающий разумное предложение. Он махнул рукой, извиняясь за то, что потратил время на то, чтобы выразить словами то, что они все знали. Мария ждала с улыбкой привязанности к Кристоферу, застывшей на ее губах, пока Ротчайлд не велел ей начинать говорить.


“Я не могу говорить за Отто, ” сказала она, “ но я подумала вот о чем: Кирилл Каменский этим романом совершил свою последнюю великую вещь. Почему бы Отто не заняться своим? В молодости они были бок о бок, гений и одаренность. Пусть они закончатся таким же образом”.


Когда письмо Каменского пришло рождественской почтой, Ротшильд дрожал от волнения. Он узнал почерк на конверте, как узнают лицо друга, случайно увиденное спустя много лет, — изменившееся, но все то же самое. Всего за несколько дней до этого Ротшильд разговаривал со своими медицинскими специалистами. Они сказали ему, что его кровяное давление начало разрушать его почки, что оно может разорвать кровеносные сосуды в его мозгу, что это убьет его. Они предложили ему отсрочку: операцию в Цюрихе.


Мария сказала: “Главный врач сказал мне это, я знаю эти слова наизусть: ‘Тело месье Ротшильда, если он согласится на операцию, будет похоже на спящую ногу. Его мозг будет спасен, он сможет жить жизнью интеллекта, если не чувств. Мадам, в его возрасте какое значение имеют чувства?”


Ротшильд вышел из кабинета специалиста, готовый выбрать смерть. В течение нескольких дней после этого Мария наблюдала, как Ротшильд переживал приступы опьянения, сексуальной страсти, переедания; он приказывал Марии звонить в рестораны и заказывать телятину по-орловски, турнедос Россини, Шартрез де пердро, сладкие булочки по-финансовому в волюнтаристски - блюда обжоры, которые он ел за столом своего отца в исчезнувшей России. С Марией он говорил только по-русски. Всю свою жизнь Ротшильд жил эпизодами, ненадолго погружаясь в интеллект, чтобы иметь возможность удовлетворять чувства; он всегда верил, что его исключительный мозг делает возможным исключительное удовольствие. “То, что мне предлагают, ” сказал он Марии, “ это выбор между двумя видами смерти, одним, где я буду воспринимать свет, и другим, где я не буду”.


Письмо Каменского, образ из романа Каменского, скрытый, как новорожденная раковая опухоль в ненавистном теле Советской России, посылающий сигналы для притока крови, которая сделала бы возможным его рост, снова вернул Ротшильда к жизни. Он организовал бы необходимое переливание. “Это слишком просто сказать, - сказала Мария, “ но Отто перестал воспринимать свою операцию как отключение своих аппетитов. Он начал понимать это — и как кто-то мог быть более профессиональным, чем это?— он начал рассматривать это как прикрытие.”Ротшильд увидел способ провести блестящую операцию, последнюю в его карьере, пока он лежал без сознания в больнице. Элегантность этого, юмор, были неотразимы.


Ротшильд попросил Марию назначить дату его операции. Он больше не думал о вторжении в его тело. Его разум был полностью занят планированием операции, которая вывезла бы книгу Каменского из России, опубликовала ее на Западе, наложила печать славы на них обоих, одновременно нарушила безопасность советского аппарата и американской службы безопасности.


“Для Каменского, - сказала Мария, - Отто хотел именно того, о чем он вам говорил, — своего истинного места среди великих писателей. Чего я хотела для Отто, чего, я знаю, он хотел для себя, было его собственное истинное место. После всего, что он сделал, Дэвид, после всего, что он значил для мира, Отто может лежать в безымянной могиле. Но некоторые из нас, те, о ком заботится Отто, должны знать, где это. Этого не так уж много, чтобы желать ”.


Ротшильд рассказал Пэтчену о письме Каменского. Пэтчен согласился опубликовать рукопись. Ротшильд предложил передать его в Восточной Германии американскому агенту; Мария, зная файлы, зная, что Пэтчен никому, кроме Кристофера, не доверил бы управление курьером, знала, что никакого агента, кроме Бюлова, использовать было невозможно.


“Мы никогда не называли Дэвиду имя Бюлова”, - сказала Мария. “Отто знал, что он отдаст эту работу Полу; я знал, что у Пола не было никого, кроме Хорста Бюлова, кто мог бы выполнить эту работу”.


Отто и Мария за день до Крещения сели на поезд до Цюриха. Кристофер представил их: встают рано, берут такси до Лионского вокзала, а затем садятся на экспресс до Швейцарии, Отто покупает газеты и журналы, даже когда поезд трогается со станции, бежит за ним с Марией, тянущей его за руку, отпускает непрерывные остроты, ест слишком мало и пьет слишком много, отказывается смотреть в окно поезда, когда он проезжает через Францию, потому что даже самая красивая страна в Европе не стоит того, чтобы на нее смотреть; он не видел красоты, кроме как на картинах, с тех пор, как покинул Россию.


“Дэвид сопротивлялся нам, и мы знали почему”, - сказала Мария. “Пол был куратором Отто, и Дэвид знал, что сказал бы Пол — подожди, как просил Каменский, дождись смерти Каменского; сохрани его в безопасности. Отто не любит стеснений. Пол слишком американец для него. Дэвид немного лучше — он скрупулезный человек, который совершает бессовестные поступки по практическим соображениям. Он очарован своими идеалами — Америка хороший парень, поэтому все идет своим чередом, пока Америка побеждает. Пол ненавидит идеалы, он считает, что ничто не имеет значения, кроме сохранения абсолютной веры в других людей, каждого как личность, по одному за раз. В этом сила Пола, но Отто прав — однажды он умрет от этого ”.


Мария теперь сидела на диване, поджав ноги под юбку, и она взяла руку Кристофера и погладила ее, как будто ее прикосновение было необходимо, чтобы смягчить боль от ее слов. “Отто понял, что нам нужны более веские аргументы, чем те, которые привел бы Пол”, - сказала Мария. “Мы знали, что если бы Бюлова убили на глазах Пола, даже ему пришлось бы рассмотреть возможность того, что убийство совершили русские. Я сказал Отто Полу, что в конце концов он узнает правду. Он знал, что я была права. Все, чего хотел Отто, - это несколько недель отсрочки, чтобы мы могли сделать то, что должно было быть сделано, оставаться впереди Пола, хотя бы на шаг, правильно провести операцию. Потребовались холодные сердца, чтобы сделать то, что должно было быть сделано. Но мы должны были это сделать. Кирилл Каменский, живой, был безвестным бывшим заключенным, жил на даче, прелюбодействовал с молодой девушкой. Мертвый, он был мучеником — и мы могли бы сделать его бессмертным ”.


Мария все еще держала Кристофера за руку. “Мы должны были найти способ отгородиться от тебя, Пол”, - сказала она. “Мне жаль. Я ненавидел использовать тебя, использовать то, что в тебе так хорошо, эту твою страсть к идее доверия, твою совесть. Но дружба есть дружба, а бизнес есть бизнес.”


Мария остановилась бы на этом; она очень подробно ответила на краткое обвинение Пэтчена. Кристофер знал Ротшильдов; он знал, что они отрепетировали эту сцену, разделили свое признание на фрагменты. Мария не стала бы лгать, но она потребовала доказательств своей вины, прежде чем подтвердить это. Она смотрела на свое лицо в зеркале; она сжала руку Кристофера. Ее ладонь была влажной, ее пальцы переплелись с пальцами Кристофера, но это были ее единственные непроизвольные реакции.


“Мария”, - сказал Кристофер. “Перевод с номерного счета Отто в "Берлинер банк". Паспорта, которые вы получили от фальсификатора абвера в Цюрихе. Schaefer.”


Ротшильд пробудился. “Все это было моей работой”, - сказал он. “Банковский перевод не был большим риском. Ты удивляешь меня, Пол. Ничто не надежно. Это старое, лучшее правило ”.


В Цюрихе Ротшильд открыто сошел с поезда в банк и перевел средства для Бюлова в Берлин.


“Мария использовала все шансы”, - сказал Ротчайлд. “Я думал, что могу умереть в клинике; в конце концов, они вскрывали меня от лобка до челюстной кости. Я хотел оставить следы улик, недостаточно, чтобы их было легко обнаружить, но достаточно, чтобы вы могли подумать, что я все это сделал, чтобы Мария ушла от этого чистой ”.


Пока Ротшильда готовили к операции, Мария подобрала фальшивые паспорта: один для Марии, один для Бюлова. Она сидела в клинике во время операции. Ротшильд был без сознания. (“Я плыл на волнах морфия, - сказал Ротчайлд, “ мне показалось, что я видел, как Мария склонилась надо мной, поцеловала меня, а затем ушла; возможно, это был бред. У меня были галлюцинации. Я думал, что они выпотрошили меня, что трубки в моих руках и ногах были электрическими, что меня превратили в машину; я чувствовал запах озона, как будто мое дыхание было заряжено электричеством. Иногда я все еще чувствую этот запах ”.)


Пока Ротшильд лежал в клинике, Мария улетела в Берлин. Она вылетела ранним рейсом из Цюриха сразу после рассвета; она пообедала на Курфюрстендамм, в говядине было слишком много уксуса, недожаренный картофель, светлое горькое пиво. Она поехала на скоростной железной дороге в Восточный Берлин и отправила пугающее письмо Отто Хорсту Бюлову, напечатанное на немецкой машинке на безупречном немецком языке. В нем упоминались имена, длинный аккуратный список мужчин и женщин, которых Бюлов отправил на смерть во Франции, имена, взятые из записей, которые, как было обещано Бюлову, будут уничтожены. В письме Бюлову говорилось, чтобы он ждал другого контакта.


Марии пришлось выполнить всю работу за один день. Она должна была вернуться к постели Ротчайлда, когда он пришел в сознание, она сказала врачу, что собирается поспать, пока ее муж в ней не нуждается. На самом деле, она была измотана, когда добралась до ванн Шефера. “Это было неплохое место для отдыха”, - сказала Мария. “Мне было больно. Пара сняла некоторые накалы, и я немного поспал, ожидая, когда Шефер придет на работу раньше ночной толпы. Ты можешь просто растянуться на скамейке, как брошенный ”.


Организовать убийство Хорста Бюлова не составило труда. Мария показала Шеферу серию 35-миллиметровых контактных отпечатков, фотографий документов, которые могли отправить Шефера в тюрьму пожизненно; он прочитал их с помощью увеличительного стекла. Он произнес псевдоним военного времени Ротшильда, Jaguar. Шефер пробежался взглядом по телу Марии, сложил руки чашечкой в пустом воздухе, как будто держал ее груди. “Я видела, что он хотел сделать комплимент Отто, что Отто все еще жив и у него была женщина, такая же молодая, как я, но, Боже, это было отвратительно”, - сказала Мария.


Шефер, после того как оправился от шока от шантажа, был удивлен. Мария никогда не устраивала смерть другого человека до той ночи с Шефером. “Когда мы впервые начали говорить об этом, никогда не произнося конкретных слов — убийство, killing, что скажешь ты? В организации меня не готовили для этой работы — сначала мне было немного не по себе. Я знал Бюлова по документам. Это было странно, Пол, как будто ты прошел через зазеркалье, заглянул в файлы и стал одним из активов. Убийство бумажного человечка. Реальность, которую он имел для меня, была реальностью, которую Ганга Дин имел для меня, когда я был ребенком, или Ниггер Джим. На мне не было одежды. Этот дряблый немец пялился на мою грудь и живот. Как это могло быть по-настоящему?”


Кристофер посмотрел вниз на их соединенные руки, лежащие на парче диванной подушки. “Для Хорста это было достаточно реально, - сказал он, - когда он подал сигнал твоим друзьям в том черном "Опеле", и они разломали его надвое. Вы бы видели кровь, текущую в дождевой воде”.


Мария пошевелилась, попыталась убрать свою руку. Кристофер крепче сжал ее скользкую ладонь. У нее на лбу бился пульс, сквозь загар проступал розовый оттенок кожи, дыхание участилось. Пэтчен наблюдал за этими признаками ее возбуждения, как если бы они были иглами, прослеживающими зазубренные пики на лентах полиграфа.


Ротшильд заговорил. “Предполагалось, что Бюлов думал, что в черном "Опеле” были друзья", - сказал он. “Приятели Шефера показали ему машину в Шиллер-парке — полагаю, вы знаете об этом — и еще пару раз. Они хотели, чтобы он осознал это. В противном случае он мог бы отпрыгнуть с дороги ”.


3


Мария говорила с Бюловым по-русски, она встретила его в восемнадцать минут первого, она заставила его использовать сложные расточительные приемы, она контролировала каждое движение, каждую кодовую фразу. Она использовала имя Кристофера, она описала ремесло Кристофера, она назвала пятерых мужчин, которых заметил Хорст и которых завербовали американцы. Он изобразил ужас, затем облегчение, затем подобострастие.


“Почему ремесло КГБ?” - Спросил Пэтчен.


“Мы знали, что он узнает это. Отто надеялся, что он сможет рассказать Полу, что русские пытались надуть его ”, - сказала Мария. “Это укрепило бы цель операции — создало впечатление уверенности в том, что оппозиция убила его, что контрабанда рукописи раскрыта, что мы не смогли защитить Каменского”.


“Я удивлен, что он не сказал мне”, - сказал Кристофер.


“Как и Отто — он думал, что побежит к тебе с этим. Может быть, если бы я была мужчиной, он был бы достаточно напуган, чтобы рассказать тебе. Что он действительно сделал, Пол, так это попросил денег. Он думал, что мы должны схватить тебя, откачать тебя. Он был готов доставить тебя за десять тысяч фунтов. Он настаивал на английских деньгах”. Мария усмехнулась. “Ты был бы польщен тем значением, которое он придавал тебе; он сказал, что по твоим манерам он мог сказать, что ты, по крайней мере, полковник; Я думаю, это самое высокое звание, которое Хорст мог себе представить. Я сказала ему, что ты нечто большее, я не смогла устоять. Тогда цена пятнадцать тысяч, сказал Хорст.”


Ротшильд рассмеялся, чередой вздохов, похожих на туберкулезный кашель. “Немногие мужчины были такими очевидными дураками, как Хорст”, - сказал он. “У него было лицо, как у плохого актера, которого видели в старом "никелодеоне" — опусти монетку в его щель, посмотри в окно и наблюдай, как жадность, страх и похоть сменяются грязными карикатурами”.


Кристофер сказал: “Это то, что ты чувствовала к нему, когда познакомилась с ним в Берлине в двадцатые годы? Поэтому вы скомпрометировали его, познакомив с местными коммунистами в ресторане ”Жокей"?"


Мария пошевелилась; она взяла нетронутый бокал Кристофера и отпила из него. Ротшильд ничего не показал.


“Этот бизнес, Пол, в значительной степени сводится к накоплению дураков для будущего использования”, - сказал он. “Ты, как никто другой, должен это знать”.


“Ты хранил его в Париже, Отто? Ты подарила ему Соланж в 44-м? Вы устроили так, чтобы он удвоил ее, создали у него иллюзию, что он проник в вашу сеть?”


На лице Ротчайлда промелькнуло изумление. Затем это исчезло, и что-то похожее на гнев появилось в его глазах. Эти факты из его прошлого пробудили его прежние манеры: Кристофер, возможно, имплантировал нервы взамен тех, которые хирурги вырезали в Цюрихе. Ротшильд перестал закрывать глаза между предложениями; он говорил без отдыха и ровным голосом.


“Ты же не воображаешь, - сказал он, - что Хорст Бюлов мог бы сделать это сам, не так ли?”


“Не больше, чем вы с Марией могли бы убить Каменски в одиночку”, - сказал Кристофер.


Ни один из них не ответил. Они не собирались заходить дальше. Пэтчен сидел неподвижно, как животное, в то время как остальные трое разговаривали. Теперь он поднялся на ноги; в неосвещенной комнате он казался выше обычного, а его очки, отражавшие последние красные лучи заходящего солнца, казались яркими дисками на его затененном лице.


“Кирилл Каменский покончил с собой”, - сказала Мария. “Дэвид так нам и сказал.


Пэтчен включил лампу. Он посмотрел на работы Отто Кли, грубую технику, элементарные цвета.


“Верно”, - сказал Пэтчен. “Но вы убили Калмыка, Марию и всех других курьеров, и их следы привели КГБ прямо к порогу Каменского”.


“Я?” Она открыла рот, чтобы рассмеяться, затем уловила звук, прежде чем он вырвался. Теперь было достаточно света, чтобы заглянуть Кристоферу в глаза.


“Никто, кроме тебя, не знал имени Калмык, Мария”, - сказал Кристофер. “Помни”.


Мария сделала. С поджатыми губами, качая головой, она вспоминала сцену. “Прямо здесь, ” сказала она, “ в этой комнате, после того, как ты опустился на колени у ног Отто, Пол, с той историей о том, как придумал псевдоним для работы Каменски”. Кристофер назвал ей имя Калмыка, небрежно, скрытое за бессмысленным предложением, как будто она уже знала это. Пэтчен повторил это. Теперь она увидела ловушку, после того, как она захлопнулась.


“О, Пол, - сказала она, - ты ублюдок!”


Она посмотрела на Ротчайлда, ожидая разрешения. Он пожал плечами. Теперь Мария докладывала ровным тоном, четкими предложениями. Она снова попалась на удочку Кристофера, когда они встретились у "Мадлен". Она украла русские гранки после того, как он сказал ей, где они находятся. Она отвезла их в Женеву ночным поездом, отправила по почте в Мюнхен, вернулась в Париж. “Уже тогда ты знал все", - сказала она. “Я знал, что ты должен, в твоих глазах не было никакого выражения, Пол”.


“И пока вы были в Женеве, вы позвонили резиденту КГБ по имени Калмык”, - сказал Пэтчен. “Ты знал русского из досье”.


“Ты не можешь этого знать. За мной не было слежки ”.


“За Черутти велось наблюдение, наблюдение за всеми остальными, кто мог это сделать. Мы знаем, что они этого не делали. Следовательно, ты это сделал”.


Мария зажгла сигарету "Голуаз" и потушила ее. От дыма у нее на глаза навернулись слезы.


“Калмыцкое имя, ты даешь его мне таким образом”, - сказала она. “Я не видел, что ты делал, Пол. Это был такой простой трюк — это было почти оскорблением для Отто и меня. Ты выглядел таким усталым, ты был так расстроен, я видел, как ты оплакивал Бюлова, когда узнал, что он мог продать тебя. Я представлял, даже Отто представлял, что ты действительно хотел спасти Кирилла Каменского. Ты был вне себя”.


“Пол никогда не бывает вне себя”, - сказал Ротчайлд. “Разве это не правда, Дэвид?”


Пэтчен, прежде чем ответить, подвинулся так, чтобы видеть их всех одновременно — Кристофера, Марию и себя в зеркале, Ротчайлда без отражения.


“Почти правда”, - сказал он. “Но в тот раз, когда он дал Марии имя Калмыка, он понял, что вы с ней будете с этим делать. Он настоятельно требовал, чтобы ты убила его, или потеряешь все. Пол, ненавистник смерти, убивал Калмыка и Каменского и, как оказалось, еще троих. Это была немалая цена, но он хотел полной отдачи — знать правду ”.


“Что ж, ” сказал Ротчайлд, “ теперь он знает”.


4


Мария включила еще лампы. Насыщенные цвета комнаты, вернувшиеся вместе со светом, оживили ее; она подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу. “Большой черный ”Ситроен" Уилсона-Уотсона-Уортона припаркован внизу", - сказала она. “Когда мы увидим его снова?”


“Когда мы с Полом уйдем”, - сказал Пэтчен. “У него будут для тебя кое-какие документы на подпись”.


“Стенограмма этого разговора?” Мария дотронулась ногой до портфеля Пэтчена; она была натренирована, она знала, что в нем находится передатчик, что техник Уилсона присматривает за магнитофоном в "Ситроене".


“Это, и страховой полис”.


Мария нахмурилась, посмотрела на Ротчайлда в поисках помощи.


“Признания в убийстве”, - сказал Ротчайлд. “Они бы этого хотели. Страховка от шантажа. Теперь ты аутсайдер, Мария.” Он протянул ей руку, но она не приняла ее. “Что любовь сделает с нами”, - сказал Ротшильд.


Ротшильд был счастлив, и такой же, по-своему, была Мария. Тревога умерла для них. Кристофер встал. Мария коснулась тыльной стороны протянутой руки Ротшильда, провела кончиками пальцев по венам и костям и подошла к Кристоферу. Она обняла его за шею и прижалась щекой к его. Он почувствовал острую кость у нее на виске и ее зубы под губой.


“О, Пол”, - сказала она. “Вы с Отто так похожи”.


“Неужели мы?” Кристофер сказал.


Мария, раскрасневшаяся и все еще улыбающаяся, отступила от него. Она знала, что с ней ничего не случится, кроме того, что она больше никогда не увидит Кристофера.


Кристофер повернулся к Ротчайлду; Ротчайлд улыбался ему. Кристофер подождал, пока Пэтчен заметит тишину и обернется; он снова рассматривал картины.


Кристофер сказал: “Колька Жигалко”.


Мария была поражена; до этого момента она знала все. Ее взгляд метнулся от Пэтчена к Кристоферу и Ротчайлду. Она увидела, как это имя отразилось в глазах Ротчайлда, и заговорила с ним. Он поднял руку, чтобы заставить ее замолчать.


“Хорошо, Пол”, - сказал он.


Кристофер рассказал им историю дона Хорхе. Лицо Ротшильда расслабилось, он уставился в точку в пространстве, улыбаясь в знак нежного узнавания по мере того, как разворачивалась история. Кристофер замолчал. Мария схватила его за руку.


“Использовать меня для этого?” - спросила она Ротчайлда. Она яростно потрясла руку Кристофера, как будто могла изменить структуру знаний в его сознании и таким образом изменить прошлое Ротшильда, как бусины в калейдоскопе.


“Ради любви, Отто?” - спросила она. “Спустя четверть века ты заставил меня убить твоего старого любовника? Ты стыдился любви?”


“Какая другая причина могла быть достаточно веской?” - Спросил Ротчайлд.


Мария снова подошла к окну. Пэтчен пошел с ней; они были на шестом этаже. Мария вздрогнула, Пэтчен положил руку ей на волосы.


“Колька сильно переживал”, - сказал Кристофер. Он рассказал Ротшильду, где Колька Жигалко получил свое новое имя.


“Каменским звали меня в игре НКВД?” Ротшильд плакал. Верхняя часть его тела дернулась вперед, он чуть не потерял равновесие, спасая себя, схватившись за подлокотники кресла. “Колька взял мою фамилию в Мадриде?”


“Да, и носил это как кольцо, возвращаясь в Россию и в лагеря”.


Ротшильд преобразился. Он не сдержанно улыбнулся, пробормотав фразу по-русски. Он смотрел на отсутствующую фигуру, слушая старые разговоры. Впервые с тех пор, как НКВД сфотографировало его и Кольку вместе, личность Отто Ротшильда была видна; его жена уставилась на него, на ее лице появилась ярость. Он не видел ее.


“Колька, ” сказал он, смеясь, говоря по-русски, “ Колька — тайный брак, тайный брак”.


Он продолжал смеяться, как делал, когда победил детектор лжи, пока его голос не сорвался, а щеки не покрылись волдырями от слез.


Кристофер сказал: “Еще один последний факт, Отто”.


Ротшильд, все еще смеясь, кивнул.


“Ты верил, что Колька был агентом? Вы поверили тому, что сказали вам в НКВД, когда они показали вам фотографии?”


Ротшильд вытер глаза. “Конечно”, - сказал он. “Я профессионал”.


ДВАДЦАТЬ


1


В свою последнюю ночь в Мадриде Кристофер и Кэти отправились ужинать в Corral de la Moreria. Фламенко там было не настоящим; девушки были слишком хорошенькими, а их платья - слишком новыми. Они были декорацией, а не танцорами. Но это место сделало Кэти счастливой — в тот вечер играл гитарист, которым она восхищалась, и ей понравились вино и паэлья. “Еда в этой стране такая замечательная”, - сказала она. “Вы можете заказать либо паэлью, либо все, что входит в состав паэльи, по одному блюду за раз”. Простота испанской жизни позволила ей почувствовать себя свободной. “Испанцы никогда не смешивают свои цвета”, - сказала Кэти. “Все так, как кажется”. Кристофер бросил на нее взгляд. “Значит, это иллюзия; я сохраню ее”, - сказала Кэти.


Был представлен новый исполнитель, молодая девушка, одетая в шляпу с круглыми полями и короткую куртку танцора и брюки с высокой талией. Ее костюм шокировал испанцев в зале, как и было задумано. Но голос девушки, когда она начала петь, увлек их за собой. У нее был голос для фламенко, пылкий и настоящий, с хрипловатым тембром, почти скрытым среди песенных нот, который Кэти называла "шрам на сердце". Это было у всех хороших певцов, сказала она Кристоферу, и у этой девушки было замечательное. Зрители проявили к ней страсть, и девушка была увлечена этим. Она исполнила весь репертуар песен фламенко под аплодисменты труппы и игру гитар у нее за спиной. Ее освещенное лицо, простое и невзрачное, блестело от пота, и она с поглощенным вниманием прислушивалась к высоте собственного голоса, как будто хотела убедиться, что он подходит для других ушей, прежде чем произнести его. У нее не было лукавства, и она не пыталась скрыть свой восторг. Кэти посмотрела на певца, а затем на лицо Кристофера и сказала: “Я”.


Позже, когда Кэти составляла список своих любовников в саду дона Хорхе де Родегаса, Кристофер вспомнил эту сцену. Она сказала ему, что покончила с любовниками. Но сексуальность Кэти была подобна голосу певицы фламенко, невинной части тела. Он не верил, что она пришла к нему девственницей, и он не верил, что она не получала удовольствия от своих любовников. Она передала ему слишком многое из этого. Другие прикасались к ней и изменили ее; он чувствовал это в ее теле. Они оба были взволнованы этим. Кэти, которая всегда хотела поговорить обо всем, не стала бы говорить об этом. “Никто не остается в моих мыслях, кроме тебя”, - сказала она. “Это ты, Пол, чья память заполнена старыми любовниками; ты никогда ничего не забываешь. Если ты помнишь телефонные номера в течение двадцати лет, а ты помнишь, как ты мог забыть точное чувство, которое ты испытывал с каждой из этих девушек?”


На следующий день они проехали через Пиренеи, проезжая мимо места, где умерла Соланж, и спустились в зеленую долину на французской стороне границы. Кэти хотела поехать в Лурд, она никогда его не видела. Они договорились, что она поедет обратно в Рим, а Кристофер отправится поездом в Париж.


“Расскажи, пожалуйста, Марии сказку дона Хорхе о Кольке и Каменском”.


“Вот почему я еду в Париж”, - сказал Кристофер.


2


Кристофер, вернувшись в Рим, застал Кэти дома, она слушала свои кассеты с нотами, разбросанными по столам и на крышке пианино. Сиамская кошка, которую он купил для нее на их годовщину, спала на ковре в солнечном пятне. Кэти нашла старую и богато украшенную рамку для рисунка Гойи, и она висела над кроватью.


Она думала об Отто Ротчайлде. “Я не верю, что увидела всего Отто в той истории дона Хорхе”, - сказала она. Кристофер связал ее с Ротчайлдом и использовал против себя; он рассказал ей достаточно правды, чтобы она поняла, что объяснял рассказ Родегаса.


“Но почему?” Спросила Кэти. “Двадцать пять лет мучений из-за чего?”


“Он боялся того, что случилось с Колькой. Ты говоришь, что любовники не позволят тебе забыть их. Когда Отто вспоминал Кольку — я полагаю, каждый день, — он вспоминал, кем он был на самом деле ”.


“Педик”.


“Никого это не волновало. Но его гомосексуальность и то, что он вел дела с НКВД в Мадриде, сделали Отто открытым для шантажа. Это непростительный грех — быть уязвимым. Это подвергает опасности все ”.


Кэти погладила мурлыкающую кошку. По ее словам, это напомнило ей, как сильно она любит животных, и она носила это с собой из комнаты в комнату. Теперь, на террасе, это изо всех сил пыталось быть отложенным, и Кэти отпустила это. Оно прошлось вдоль балюстрады, издавая пронзительное мяуканье. Солнце садилось; Кэти и животное были расплывчатыми фигурами с последним светом позади них.


“Почему ты должен был сделать то, что ты сделал с ним, Пол? Это было такое жестокое, такое ужасное наказание. Почему бы просто не найти его, сказать ему, что вы знали, поместить это в те файлы, о которых вы всегда говорите? Освободи его от страха разоблачения”.


“Если бы он сказал нам правду, мы бы так и сделали”.


“Он разозлил тебя своим молчанием? Пол—ты?”


“Нет. Он нарушил доверие. Мы не можем быть теми, кто мы есть, без абсолютного доверия, Кэти. Мы живем этим”.


“И вы отобрали это у мужа Марии, потому что он потерял контроль над собой в 1936 году и полюбил другого человека, и скрывал это от вас?" Тебе обязательно знать все секреты?”


“Ты слышал, что сказал дон Хорхе. Он знает ”.


Кристофер смотрел на закат. Кот потерся спиной о его руку.


“Понемногу, - сказала Кэти, - я учусь у тебя”.


Рим в августе был почти пуст. Кэти и Кристофер были единственными жильцами в их многоквартирном доме, которые не уезжали из города в отпуск. Здание когда-то было палаццо, и теперь, с его холодными мраморными залами и лестницами, пустыми и безмолвными, оно снова казалось таким. Кэти иногда открывала двери, когда играла, и звуки пианино наполняли все здание. Кристофер поднялся на верхнюю площадку лестницы, чтобы послушать, как она играет Гайдна; музыка была усилена с помощью какого-то трюка с камнем палаццо. Как они всегда делали, они жили в основном на публике. Кэти хотела любоваться закатом из "Пинчио", пить негронис в "Дони", есть спагетти в "Моро" и артишоки в "Пиперно". Когда перед ней поставили еду, она ела мало; она говорила, рассказывая Кристоферу истории о своей семье, о лошадях, о других животных, которые у нее были. Она заставляла его смеяться. “Забавно, я помню все, что происходило со мной в детстве, и все, что мы с тобой делали вместе — каждую деталь”, - сказала она. “Но ничего промежуточного. Буду ли я помнить что-нибудь, что произойдет потом?”


Она вела себя как человек, готовящийся к путешествию. В местах, где они с Кристофером были счастливы, она вспоминала точные слова, сказанные ранее, еду, которую они ели. Кристофер увидел, что на ней была одежда, в которой она в прошлом ходила в определенные рестораны и театры. Однажды ночью он прервал ее воспоминания:


“Да, я помню. На тебе были те же вещи, что и сегодня вечером — синий льняной костюм, жемчуга твоей бабушки и те же духи.”


Кэти перегнулась через стол — они были в театральном ресторане под названием "Флавия", где ее приняли за киноактрису, — и поцеловала Кристофера.


“О, это радость - любить мужчину с идеальной памятью”, - сказала она.


“Почему костюмы, Кэти, и все это время напоминают о том, что мы делали вместе в прошлом году? Что плохого в ”сейчас"?"


“Это ты сказал мне, ” сказала она, улыбаясь, - что такой вещи, как настоящее, не существует. Я просто думаю о своем будущем, коплю кое-что ”.


Когда через неделю Кристофер сказал ей, что ему нужно ехать в Африку, она не проявила ни капли своего прежнего темперамента. В погоне за Ротшильдом он пренебрег другими своими агентами; ему пришлось бы путешествовать больше обычного, чтобы увидеть их. Он сказал об этом Кэти, но она не хотела говорить об этом. Она хотела поехать осенью в Арльберг, прогуляться по горам. Она написала менеджеру отеля Mooserkreuz, чтобы забронировать номер. “Разве не было бы чудесно оказаться в горах?” она спросила. “На некоторых из них будет снег, Пол; может быть, мы сможем покататься на лыжах рано утром”.


Отвозя его в аэропорт, она обернулась и улыбнулась, когда они проезжали Остия Антика; это был первый раз, когда они проезжали мимо руин вместе с той ночи, когда они вошли внутрь под дождем.


В баре во Фьюмичино она попросила шампанского. Было за полночь, все рейсы в Африку вылетали ночью, и они были наедине с барменом. Визг двигателей и вонь сгоревшего керосина активизировали старые чувства Кэти по поводу ухода Кристофера.


“Господи, я буду одна”, - сказала она и прикусила губу.


“Я тоже буду, и в Конго”.


“Есть разница. Ты ничего не скажешь мне, когда вернешься, если вернешься. Мужчины гаснут, как свечи, когда они уходят. Ты можешь погибнуть там, внизу, идет война, так и не сказав мне того, что я сказал тебе ”.


“Как ты называешь то, что ты мне рассказал?”


“Все”.


Терпение Кристофера лопнуло. Хорст Бюлов был мертв, и Колька Жигалко, и Маша, и он мог найти мертвеца, ожидающего его в Конго. Что Кэти знала об одиночестве?


“Все?” он сказал. “Где другой кот?”


3


В Конго Кристофер нашел своего агента, человека по имени Альфонс Нсанго, которого тошнило от магии. Враг наложил на Нсанго проклятие джуджу. Его племя верило, что печень была средоточием жизни, и внутри себя Нсанго чувствовал, как пожирают его печень. Он сказал Кристоферу будничным тоном, что иногда видел духа, который его уничтожал.


“Это женщина, сплошные кости; я вижу ее, просто мельком вижу, когда она входит в меня ночью”.


Кристофер не сомневался в том, что ему сказали. Лицо Нсанго было изможденным, плоть спадала с его высокого тела. Его охватывали сильные приступы дрожи. За хижиной в лесу, где сейчас лежал Нсанго, был лагерь его последователей. Нсанго был изгнан из столицы, но многие верили, что он вернется как глава своего народа. Кристофер заплатил мальчикам, чтобы они написали имя Нсанго на стенах в Леопольдвиле и Элизабетвилле; он дал журналистам деньги на написание статей о нем. Нсанго разыграл необходимые легенды, как он сказал Кристоферу на сардоническом французском, и Кристофер внедрил их в общественное сознание.


Нсанго встретил его на перекрестке дорог, в нескольких милях от его лагеря, и поехал с ним на джипе сквозь темные деревья. В заброшенной деревне свет фар осветил что-то, что не имело естественной формы. Двое мужчин шли по утоптанной земле внутри круга конических хижин, которые были центральным местом деревни. Нсанго подозвал джип поближе. В более ярком свете его фар они увидели то, что нашли: кучу человеческих рук, правых рук мужчин, женщин и детей, с окровавленными обрубками вместо запястий; пальцы были изогнутыми и изящными и, если бы они не были черными, могли принадлежать Кэти, искаженные зеркалами, готовые взять аккорд на пианино. “Кто-то отрезал все правильные руки в деревне, это наказание из старых бельгийских времен”, - сказал Нсанго. Он положил руку на кучу рук. “Эта страна - сумасшедший разум?” он спросил.


Потребовалось много времени, чтобы исцелить Нсанго. Местные любители джиу-джитсу ничего не могли поделать. Кристофер знал человека в Кот-д'Ивуаре, который обладал могущественными способностями. Нсанго не мог быть доставлен туда. Тот вид джуджу, от которого он страдал, можно было вылечить только в том месте, где было наложено заклинание. Кристофер находился в трехстах милях от ближайшего американского города, и у него не было надежной связи. Он сам отправился в Абиджан и привез колдуна обратно в Конго. Потребовалось несколько дней, чтобы изгнать злого духа из тела Нсанго в тело его врага. Среди африканцев был страх, что присутствие Кристофера уменьшит силу ведьмака, и он оставался в хижине, на некотором расстоянии от других. Ночью он услышал барабаны и заклинания, а когда выглянул наружу, то увидел возле дома вождя, где лежал Нсанго, фигуры, мечущиеся, как ревнивицы Кэти, из темноты к свету костра и обратно. Днем, в жару, он начал писать длинное стихотворение для Кэти в своем блокноте.


Нсанго, освободившийся от своего проклятия, вновь обрел чувство юмора. “То, что случилось со мной, Пол, покажет тебе, что я все еще действительно принадлежу к своему народу”, - сказал он. Когда он был в своем племени, он носил его одежду, говорил на его языке и жил по его обычаям, но он был образован христианами и отправлен в университет в Европе. “Иезуиты отделили мой разум от моего тела”, - сказал Нсанго; одна часть его натуры дразнила другую. Они с Кристофером говорили о революции. Нсанго хотел оружие. “У нас с тобой было достаточно идей, - сказал он Кристоферу, “ в этой стране еще не пришло время для идей.” Когда они впервые встретились и стали друзьями, Нсанго говорил о том, что он назвал революцией без гнева. Теперь он хотел убивать — он изменился не больше, чем Кристофер.


Кристофер дал волшебнику золото и отправил его обратно в его собственную страну. Нсанго не поблагодарил Кристофера и не рассказал об инциденте; он боялся, что джуджу, возможно, на самом деле не был сломан, потому что Кристофер был вовлечен. Без своего друга и золота Нсанго умер бы; но он не знал, что может случиться с ним в будущем в качестве возмездия за то, что он посвятил постороннего в тайные дела.


4


Другой кот Кэти остался вместе с ее другой одеждой, другими украшениями и духами в ее квартире на Пьяцца Ораторио. Кристофер никогда не ходил туда. Иногда, если он приходил домой без предупреждения, Кэти все еще была в другом месте, и он ждал ее звонка. Она звонила им домой каждый день в полдень, чтобы узнать, вернулся ли он, и когда он отвечал, она вешала трубку, не говоря ни слова; через час она появлялась, вымытая и одетая в одежду, которую хранила для него.


Ее истерика повторилась и стала еще хуже. Кристофер вернулся в Африку, и в Азию, и в северную Европу. Каждый раз, когда он возвращался, она приходила к нему от любовника. Она снова стала той любовницей, какой была в начале их брака, неистовой и брала то, что хотела. Она занималась любовью с открытыми и настороженными глазами — по ее словам, ожидая того момента, когда Кристофер выйдет из себя.


Они отправились в Арльберг, как и планировала Кэти, и пошли пешком, захватив с собой ланч для пикника в рюкзаке, по тропинкам в вечнозеленом лесу. Шел снег, и они катались на лыжах. Кристофер был болен, у него случился рецидив дизентерии, когда он был с Нсанго, и когда однажды днем он остался в номере, Кэти нашла в отеле кого-то, с кем можно было лечь в постель. Это случилось впервые. Раньше она всегда держалась только с Кристофером, если только он не был в другой стране. Она была потрясена тем, что сделала; она обвинила в этом выпивку — за обедом она пила вино , а потом коньяк, и мужчина начал разговаривать с ней на плохом английском.


“Я не знаю, что происходит, Пол, я начинаю хотеть других”, - сказала она. “Я должна поговорить с тобой”. Она снова повторила ему то, что сказала ему в Испании: имя за именем. “Я всегда знаю их имена”, - сказала она голосом таким же ломким, как у Марии Ротчайлд. Мороний, первый мужчина, которого она взяла, ревновал к другим; другие ее любовники сделали его импотентом. “Он злой и скверный, Пол, его трудно контролировать”.


Кристофер слушал ее так, как он слушал бы жалобы агента, поверхностью своего разума. Он знал, что она не изменится. Он сказал ей, что хочет развестись.


“Потому что я тоже плохой и безумный? Я люблю тебя, и я пытаюсь разрушить тебя ”.


“Кэти, ты это делаешь не со мной, это моя работа. Ты думаешь, что можешь положить конец моей другой жизни, если превратишь нашу жизнь в катастрофу.”


“Но это не сработает?”


“Нет. Другой слишком силен, Кэти.”


“Что, если я сейчас остановлюсь?”


Она сидела, скрестив ноги, в ногах кровати, ее волосы отбирали большую часть света в затемненной комнате, а венок из нарисованных цветов висел у нее за спиной на полированном дереве двери; Кристофер всегда видел ее в рамке, как девушку на картине, заключенную в окно или пространство между деревьями или фонтанами.


“Кэти, ты не можешь остановиться”, - сказал он.


Он продолжал произносить ее имя с каждым предложением, как будто его звучание могло смягчить остальную часть того, что он говорил. Кэти сказала, что перестанет. Она собиралась закрыть свое заведение на Пьяцца Ораторио, продать другую одежду. Она использовала вымышленные имена со всеми своими любовниками, кроме Морония: она могла сбежать от них.


“Когда ты вернешься с Дальнего Востока, а это всего через две недели, все следы других исчезнут”, - сказала она. “У меня есть план”.


5


В Индокитае, пока он ждал агентов, Кристофер работал над стихотворением для Кэти.


Когда он вернулся в Рим, он нашел бутылку вина, охлаждающуюся в ведерке со льдом. Кэти оставила его на низком столике, где кошка любила спать, и оба сиамца свернулись калачиком рядом с ним. При виде Кристофера животное, которое его не знало, спрыгнуло вниз и убежало в укрытие.


Там была записка от Кэти, в двух строчках говорилось, что ей нужно выполнить последнее поручение. “План работает идеально”, - написала она. “Излечение завершено”.


Кристофер ждал. Он прилетел из Сайгона, почти сутки провел в самолетах и аэропортах. Все, что он слышал и делал на Востоке, было у него в голове, перемешанное со строками из стихотворения Кэти. Он начал писать свой отчет, чтобы это не помешало ему послушать Кэти, когда она придет домой.


Зазвонил телефон, и когда он поднял трубку, то не узнал голос на другом конце. Это была Кэти; ее слова были искажены, и она тяжело, со всхлипами, дышала. Наконец на линии раздался мужской голос; это был официант из кофейни на площади Ораторио. Он сказал Кристоферу приходить быстро.


Кристофер нашел Кэти прислонившейся к облупленной стене здания в окружении группы болтающих итальянцев. Ее лицо было окровавленным и распухшим. Она баюкала свое собственное тело, приседая, когда двигалась, обхватив его руками, как будто ее боль была раненым ребенком.


“Я думаю, что что-то пронзило меня изнутри”, - сказала она. Когда она заговорила, из ран внутри ее рта потекла кровь. Ее густые волосы были испачканы кровью, и ее вырвало на одежду. Кристофер отнес ее к машине, посадил внутрь и поехал в больницу.


“Пол, ” сказала она своим невнятным голосом, “ подними крышку”.


Кристофер взял ее за руку и продолжал вести машину, очень быстро, по улицам Рима — через Тибр, через площадь Святого Петра, вверх по крутой узкой дороге на Яникулум, к международному госпиталю.


“Подними крышку”, - сказала Кэти, - “подними крышку. Пол, подними крышку.”


У дверей больницы он вытащил ее из машины, и она проснулась, он увидел, что в ее глазах на мгновение появился разум. Она приложила испачканный палец к его губам. Она хотела, чтобы он поцеловал ее. Он сделал это, страстно желая ее; несколько часов спустя, когда он посмотрел в зеркало, он увидел пятна крови, которые она оставила у него на губах.


У Кэти были сломаны зубы и кости на лице. У нее была разорвана селезенка. Поскольку она была иностранкой, полиция не проводила расследование. Кристофер сидел с ней, спал в ее комнате несколько ночей, пока она не смогла позволить ему уйти, не плача от страха. В основном, пока она все еще была под действием наркотиков, она рассказала ему, что произошло.


Кэти забрала почти все из квартиры на Пьяцца Ораторио. Она вернулась в тот день, когда вернулся Кристофер, чтобы отдать свою одежду; у Франко Морони была немецкая девушка, которая хотела их. Когда она приехала, она обнаружила Морония в квартире с дюжиной его друзей, включая трех или четырех иностранных девушек. Они сидели по кругу, как театр в раунде, в комнате, где были развешаны огромные фотографии Кэти. Они пили шампанское.


Когда Кэти вошла, одна из девушек проскользнула за ней и заперла дверь. Затем Мороний, сняв пиджак и рубашку, избил Кэти кулаками, в то время как другие женщины смотрели и потягивали вино. Она увидела, как течет ее собственная кровь, маленькие облачка красных капель, и она поняла, почему Мороний разделся до пояса: он не хотел испортить свою одежду. В конце он опустился на колени рядом с Кэти, где она лежала на полу, провел пальцем по крови на ее лице и, убедившись, что она наблюдает, лизнул палец. Затем он вытолкал ее за дверь. Сквозь свою звенящую боль она услышала, как он внутри разбивает предметы в квартире.


Кристофер не смог найти Морония. Он узнал имя немецкой девушки от Уилсона. Он позвонил ей и попросил встретиться с ним в квартире Кэти. Мороний сорвал фотографии со стены, и они висели клочьями. Мебель была перевернута, бокалы разбиты, одежда Кэти порвана и испачкана.


“Вы были среди зрителей?” Спросил Кристофер.


Немецкая девушка стояла, держась за ручку двери, дрожа.


“Нет. Я бы предупредил ее. Я не знал. Франко привел несколько шведских девушек ”.


“Где он?”


“Ушли. Я не знаю, где.”


Девушка, незнакомая Кристоферу, вжалась в дверь. Он понял, что потерял контроль над своим лицом, и попытался улыбнуться ей. Она увидела, какие усилия он прилагает, и заговорила.


“Есть человек, с которым встречается Франко, русский”, - сказала она. “Он пошел к нему после, и он вернулся в ужасе. Франко просто собрал сумку и уехал в машине. Он принял много дури и разговаривал сам с собой. Он продолжал повторять твое имя. Он рыдал от страха. Я не знаю, что русский рассказал ему о тебе ”.


Кристофер знал.


6


В аэропорту они стояли вместе у стеклянной стены над летным полем и смотрели вниз на самолет Кэти. Она не приложила никаких усилий, чтобы скрыть свои травмы. Ее лицо все еще было опухшим, а глаза были искажены натяжением обесцвеченной плоти. Она все еще была забинтована после операции по удалению селезенки и двигалась с опаской. Она сказала Кристоферу, что у нее больше не было боли. “Но я знаю, что это все еще где-то в моем теле, ” сказала Кэти, - ждет, чтобы снова выйти наружу”.


Ее мать встретила бы ее в Нью-Йорке. Кэти говорила с ней по телефону об автомобильной аварии. На данный момент она ничего не сказала о разводе.


“У меня есть это для тебя”, - сказал Кристофер.


Он подарил ей стихотворение. Она прислонилась к стене в слабом свете — это было утро ранней зимы, и шел дождь — и прочитала рукописные листы. Пока она читала, Грейс вернулась в свое тело и некоторое время стояла в позе старой танцовщицы. Она не плакала.


“Это единственная копия”, - сказал Кристофер.


“Я этого не потеряю”.


Ее рейс был вызван. Кристофер отнес ее сумки вниз по трапу для нее. Их уши были наполнены визгом выруливающих реактивных двигателей. Они стояли под зонтиком у подножия трапа, а другие люди толпились рядом. Кристофер обнял ее, чтобы защитить от их толчков. Губы Кэти не выдержали напора поцелуя. Их лица были очень близко друг к другу.


“Вот что, Пол”, - сказала Кэти. “Мы любили друг друга так, как никто никогда не полюбит ни одного из нас снова”.


Ее глаза были сухи. Кристофер плакал.


“Сколько это в реальных деньгах?”