# Наша игра

Джон Ле Карре

Джон Ле Карре


Наша игра


Тот, кто думает о последствиях, не может быть смелым.

Ингушская пословица


Тот, кто накапливает знания, накапливает боль.

Экклезиаст


Если бы я жил на Кавказе, я бы писал там сказки.

Чехов, 1888 г.


Благодарности


В этой книге преподаватели колледжа оказались в затруднительном положении, но в этом виноват Ларри. Я лично очень благодарен им: доктору Джорджу Хьюитту из Центра восточных и африканских исследований и почетному консулу Абхазии; Мари Беннигсен Броксап, редактору журнала Central Asian Survey; Роберту Ченсинеру из St. Antony’s College, Oxford; y a Federico Varese del Nuffield College de Oxford. Майор Колин Гиллеспи и его жена Сью из винодельни Вутон в Сомерсете производят вино, намного лучшее, чем когда-либо производил Тим Крэнмер; Джон Голдсмит провел меня по залам Винчестерского колледжа; Эдвард Ноуэлл, ювелир и торговец антиквариатом из Уэллса, открыл мне свою пещеру Аладдина. Во время написания этой книги мне повезло с выбором как друзей, так и незнакомцев.


1


Ларри был объявлен официально исчезнувшим из мира в одиннадцать десять в понедельник, 2 октября, в день, когда он должен был читать вступительный урок нового учебного года.


Я могу точно описать эту сцену, потому что не так давно, также в один из тех серых дней в Бате, я впервые затащил Ларри в это ужасное место. Я до сих пор храню мрачные воспоминания о том времени, когда неприветливые каменные дома окружали его, как стены его новой тюрьмы. И в том, что вечно юная спина Ларри с упреком отстранилась от меня, направляясь вниз по бетонному ущелью, как человек, идущий от позорного столба. Если бы у меня был сын, подумала я, наблюдая, как он уезжает, я бы чувствовала себя так же, бросив его в первый день его пребывания в школе-интернате.


–¡Eh, Timbo! – шепчет Ларри через плечо тем низким голосом, которым он может говорить с вами за много миль.


–Да, Ларри.


–Так это было, не так ли?


–Это что?


–Будущее. Где все заканчивается. На всю оставшуюся жизнь.


– Это новое начало, - честно отвечаю я. Но преданный кому? Ему? Мне? В отдел? И я добавляю-: Мы должны соответствовать друг другу. Мы оба, ты и я.


Судя по тому, что было сказано, день его исчезновения был не менее удручающим. Липкий туман окутывает мрачный кампус колледжа и стелется вязкой пеленой по окнам в металлических рамах грязной классной комнаты Ларри. Двадцать учеников занимают парты, расположенные перед пустой кафедрой, которая сделана из соснового дерева особенно ярко-желтого цвета и сильно поцарапана. Тема дня была написана на доске загадочной рукой, вероятно, рукой увлеченного ученика: «Карл Маркс в супермаркете: революция и современный материализм.» Слышен смех. Студенты везде одинаковы. В первый день курса они смеются над чем угодно. Однако постепенно наступает тишина, и они довольствуются вынужденными самодовольными улыбками, не сводя глаз с двери и напрягая слух в ожидании шагов Ларри. Пока не истечет десятиминутный льготный период, они откладывают ручки и блокноты с пострадавшими манерами и с шумом маршируют по неровному тротуару в направлении бара.


За чашкой кофе новые ученики, как и положено, шокированы непредсказуемым поведением Ларри. «Такого в школе не было! Как мы ее вернем? Будут ли они давать нам заметки? Боже мой!» Вместо этого те, кто и без того увлечен, стойкие приверженцы Ларри, только смеются. «Вот как, Ларри, - весело объясняют они. На следующий день он будет говорить без умолку в течение трех часов, и вы так увлечетесь, что даже не вспомните о еде.» Затем они размышляют о возможной причине его отсутствия: жестоком похмелье или бурной любовной интрижке, которых они приписывают ему десятки. Итак, в свои сорок с лишним лет Ларри по-прежнему очень хорошо присутствует и сохраняет то невежественное подростковое обаяние, которое свойственно поэту, еще не достигшему зрелости.


Университетские власти так же спокойно отреагировали на нежелание Ларри появляться. Его коллегам по монастырю, не всем из лучших побуждений, потребовалось менее часа, чтобы сообщить о его пропаже. В общем, ректор подождал до следующего понедельника и до следующего неявки и только тогда собрался с силами, чтобы позвонить своей хозяйке и, не получив от нее удовлетворительного ответа, в полицию Бата. Прошло еще шесть дней, пока однажды в воскресенье в десять часов вечера ко мне, каким бы невероятным это ни казалось, не пришла полиция. У меня было изнурительное утро, когда я сопровождал карету деревенских старейшин на экскурсии в Лонглит, и разочаровывающий день на винодельне, сражаясь с немецким виноградным прессом, который мой покойный дядя Боб прозвал несгибаемым тевтоном. Несмотря на это, услышав звонок в дверь, у меня екнуло сердце, и на мгновение я повела себя так, как будто поверила, что это Ларри подходит ко мне с обвиняющими карими глазами и соответствующей улыбкой: «Давай, Тимбо, налей пару стаканов виски! В конце концов, кого волнуют женщины?»


Двое мужчин.


Шел проливной дождь, поэтому они теснились у портала в ожидании. Они были одеты в штатское в такой намеренно узнаваемой одежде. Они припарковали машину на подъездной дорожке к дому, дизельный Peugeot 306, сверкающий под ливнем, с эмблемой полиции и обычным расположением зеркал и антенн. Когда я посмотрел на них в глазок, их лица без шляп смотрели на меня как на распростертые трупы: самый старший был грубым усатым человеком; самый младший был похож на козла, его голова была вытянутой и угловатой, как гроб, а глаза круглыми и маленькими, как пулевые отверстия.


«Минутку, - сказал я себе, -. Дышите ровно. Вот к чему сводится безмятежность. Ты дома, а уже ночь.» Только тогда я согласился снять цепочку и открыть им дверь семнадцатого века, укрепленную железом и весом в тонну. Небо было безмятежным. Капризный ветер раскачивал деревья. Галки, несмотря на темноту, все еще ходили с ветки на ветку и протестовали. В течение дня выпал сильный снегопад. Призрачные серые линии снега тянулись по подъездной дорожке.


– Привет, - поздоровался я, -. Не стойте там в такой холод. Заходите.


Вестибюль дома - это поздняя пристройка моего деда, коробка из красного дерева и стекла, похожая на огромный лифт, который служит прихожей в большой зал. На мгновение мы все трое застыли там, неподвижно стоя под металлическим фонарем и скрестив взгляды.


– Это поместье Ханибрук, не так ли, джентльмен? - спросил тот, что с усами, человек с легкой улыбкой. Мы не видели никаких плакатов.


– Теперь мы называем ее «виноградник», - ответил я. Что я могу для вас сделать? – мои слова были вежливыми, но не таким тоном. Я обращался к ним, как человек, разговаривающий с посторонними: «Извините, я могу вам чем-нибудь помочь?»


– Значит, вы, должно быть, мистер Кранмер, я не прав, джентльмен? – повторил тот, что с усами, все еще с улыбкой на губах. Хотя я не знаю, почему я называю ее «улыбкой», потому что, хотя выражение ее лица в строгом смысле было приветливым, в нем отсутствовал юмор и малейший намек на доброжелательность.


–Да, я Кранмер, - ответил я, сохраняя в голосе легкий вопросительный тон.


–Мистер Тимоти Кранмер? Это просто рутинное дело, если вы не возражаете. Мы надеемся, что не помешали вам.


Усы скрывали белый вертикальный шрам. Я предположил, что это результат операции по коррекции заячьей губы. Или кто-то напал на него с разбитой бутылкой, так как его лицо казалось залатанным, восстановленным.


– Обычное дело? - недоверчиво повторил я. В это время? Вы же не пришли сказать мне, что у меня истекло разрешение на управление автомобилем, не так ли?


–Нет, джентльмен, это не имеет ничего общего с разрешением на передвижение. Мы проводим расследование в отношении доктора Лоуренса Петтифера из Университета Бата.


Я позволил себе смиренную паузу, а затем наморщил лоб в жесте между смехом и гневом.


– Вы имеете в виду Ларри? Боже мой! В какую передрягу он попал на этот раз? – поскольку в ответ я получил только невозмутимый взгляд, я добавил: - Надеюсь, ничего серьезного.


–Насколько мы понимаем, доктор - ваш знакомый, если не сказать близкий друг. Или я ошибаюсь?


«Он совсем не ошибается», - подумал я.


–Близкий друг? - повторил я так, как будто идея близости была мне незнакома, -. Я бы не сказал так много.


Они оба вручили мне свои пальто сразу и наблюдали за мной, пока я их вешал. Они продолжали наблюдать за мной, когда я открыл внутреннюю дверь, чтобы пропустить их. В большинстве случаев те, кто впервые посещает Ханибрук по прибытии в этот пункт, останавливаются с благоговейным выражением лица на время, необходимое для того, чтобы привыкнуть к трибуне менестрелей, большому камину, портретам и сводчатому потолку с гербами. Но человек с усами этого не сделал. И не тот, что у гробовщика, который до этого момента ограничивался тем, что с учетом обстоятельств подслушивал наш разговор из-за плеча своего партнера, и решил обратиться ко мне монотонным и обиженным голосом жертвы:


– Судя по тому, что мы слышали, вы с Петтифером были как гвоздь в мясе. Судя по тому, что мы слышали, они оба учились в Винчестерском колледже, не меньше.


–Нас разделяло три курса. Между студентами - пропасть.


– Однако, насколько мы слышали, в частном образовании такие вещи объединяют, - сказал он и обвиняющим тоном добавил: - Кроме того, они вместе учились в Оксфорде.


– Что случилось с Ларри? – я спросил.


Мой вопрос вызвал только наглое молчание. Они, казалось, сомневались, заслуживает ли она ответа. Пришлось ответить самому старшему, возведенному в ранг официального представителя. Я пришел к выводу, что его тактика заключалась в том, чтобы изображать из себя карикатуру. И в замедленном темпе.


–Да. Видите ли, мистер Кранмер, честно говоря, этого вашего друга-доктора нигде нет, - признался он тоном неохотного инспектора Плода. Дело не в том, что есть какие-либо подозрения в ненадлежащем поведении, по крайней мере, на данный момент. Однако он исчез из своей пенсии и не пришел на свое рабочее место. И, насколько мы можем судить, - его хмурый взгляд показал, насколько ему нравится это слово, - он никому не писал прощальной записки. Если, конечно, он не написал ее вам. Кстати, его здесь не будет, верно? Наверху, так сказать, спит Ла Мона?


–Конечно, нет. Что за абсурдное явление!


Заячьи усы внезапно раздвинулись, обнажив гнев и разрушенные зубные протезы.


– И это, мистер Кранмер? Почему абсурдная?


– Я бы сразу сказал ему. Я бы сказал: «Он наверху». Зачем мне тратить их время впустую или тратить свое, притворяясь, что его нет, если бы оно было на самом деле?


И на этот раз он мне не ответил. Я обладал особыми способностями к этому, и я начал подозревать, что и к другим вещам. У меня было предвзятое представление о полицейских, и, пытаясь избавиться от нее, он намеренно использовал ее. С одной стороны, это было классическое отношение с моей стороны; с другой стороны, это было связано с моей предыдущей профессией, в которой мы относились к ним как к бедным родственникам. И, наконец, это было потому, что он все еще чувствовал тревожное присутствие Ларри; как мы говорили в отделе, достаточно было, чтобы Ларри оказался в том же городе, что и полицейский, чтобы его арестовали за то, что он мешал ему выполнять свои обязанности.


–Видите ли, мистер Кранмер, судя по всему, у доктора никого нет, ни жены, ни компаньонки, ни какого-то особенного человека, - посетовал тот, что с усами. Его очень любят ученики, которые считают его забавным парнем, но если мы спросим о нем его коллег, мы наткнемся на то, что я называю непреодолимой стеной, будь то из презрения или зависти.


– Это свободный дух, - заметил я, - а это необычно для университетских профессоров.


–Как?


– У него есть привычка высказывать свое мнение. В частности, об академическом мире.


– К которой, однако, он случайно принадлежит, - заметил тот, что с усами, самодовольно приподняв бровь.


– Он был сыном приходского священника, - легкомысленно возразила я.


–Была?


–Была, да. Его отца больше нет в живых.


– Несмотря ни на что, он все еще сын своего отца, не так ли, джентльмен? – повторил тот, что с усами, отрезвляющим тоном.


Он начал использовать свое фальшивое профессиональное рвение как оскорбление. «Если вы думаете, что мы, невежественные полицейские, такие, - упрекал он меня, - то я так и буду».


Длинный коридор, украшенный акварелями XIX века, ведет в гостиную. Я вел их, слыша за спиной стук их туфель. В стереосистеме звучал Шостакович, но я не ставил его убедительно. Я выключил его и, демонстрируя гостеприимство, налил три бокала красного "Ханибрук" девяносто третьего года. Тот, что с усами, пробормотал «Ура», выпил и заметил, как его удивляет мысль, что вино было сварено именно там, в этом, так сказать, джентльменском доме. Вместо этого его угловатый приятель поднес чашку ближе к огню, чтобы рассмотреть цвет. Затем он сунул в нее свой длинный нос и понюхал содержимое. Затем он отпил искусный глоток и жевал его, созерцая изысканное пианино Bechstein, которое я в бреду подарил Эмме.


–Я где-то ощущаю определенный вкус пино, возможно ли это? - спросил он. И, конечно же, в нем много танина.


– Это Пино, - процедил я сквозь зубы.


– Я не знал, что пино созревает в Англии.


– И не созревает. Если только у кого-то нет исключительной местности.


–Это ваш случай?


–Нет.


–Зачем же вы его сажаете?


– Я его не сажаю. Это была идея моего предшественника. Он был неисправимым оптимистом.


–Почему он так говорит?


– По разным причинам, - ответил я, пытаясь овладеть собой и едва справляясь с собой. Земля слишком плодородна, дренаж паршивый, и она находится намного выше уровня моря. Мой дядя упорно игнорировал эти недостатки. Когда другие виноградники в этом районе выветрились, а его - нет, он положился на удачу и на следующий год попробовал снова, - обращаясь к дель усе, я добавил: - Возможно, мне не помешало бы узнать их названия.


С напускной строгостью они протянули мне свои полномочия, которые я жестом отклонил. Я тоже в свое время демонстрировал учетные данные, в основном поддельные. Человек с усами, по его словам, уже думал позвонить мне раньше, но обнаружил, что моего номера нет в справочнике. И поскольку так совпало, что они были поблизости по другому делу, они взяли на себя смелость постучать в мою дверь. Я им не поверил. У его Peugeot был лондонский номерной знак. Они были в уличной обуви. Их лицам не хватало того приятного цвета, который обеспечивает воздух на поле. Их имена, как они утверждали, были Оливер Лак и Перси Брайант. Удача, тот, что с головой в гробу, был сержантом; Брайант, тот, что с усами, инспектор.


Удача проводила инвентаризацию гостиной : семейные миниатюры, готическая мебель восемнадцатого века, книги (мемуары Хейзена, сочинения Клаузевица о войне).


–Он много читает, судя по всему, - заметил он.


–Всякий раз, когда я могу.


– А как насчет языков? Разве они не помеха?


–Одни да, другие нет.


–Какие из них нет?


–Я немного знаю немецкий. Русский.


– А французский?


–Прочитано.


Они не отводили от меня глаз ни на мгновение. Могут ли копы угадать, какие мы есть, просто взглянув на нас? Узнают ли они в нас что-то, что напоминает им о себе? Мои пенсионные месяцы остались позади. Я снова был на дежурстве и подумал, не замечен ли он. Я также задался вопросом, какую роль во всем этом играло министерство. Эмма, я подумал, тебя нашли? Они заманили вас в ловушку, чтобы вырвать у вас информацию? Тебя заставили говорить?


Сейчас четыре часа утра. Эмма сидит в своем кабинете на чердаке перед великолепным бюро из розового дерева, еще одним моим самым дорогим подарком. Печатайте на машинке. Она всю ночь печатает на машинке, пианистка, у которой развилась зависимость от набора текста. «Эмма, - умоляю я с порога. К чему это ведет?» Ответа нет. «Ты убиваешь себя работой. Поспи немного, сделай одолжение.»


Инспектор Брайант потер руки между колен, как тот, кто лущит пшеницу.


– Итак, мистер Кранмер, - сказал он, с улыбкой объявляя, что готов перейти в атаку, - если я позволю себе нескромность, когда вы в последний раз видели нашего друга доктора или слышали о нем?


Это был вопрос, к которому я готовился днем и ночью в течение пяти недель.


Но я не ответил. Пока нет. Решив избегать темпа допроса, я принял неторопливый тон, соответствующий домашней обстановке, в которой мы находились.


– Когда он говорит, что у него никого не было... -возразила я.


–Да?


–Давай, ради Бога! - я издал смешок-. Ларри всегда был с кем-то рядом, в этом я могу вас заверить.


Вмешалась Удача. Без оглядки. Он был человеком крайностей, мало склонным к средним терминам.


– Вы имеете в виду женщину?


– Всякий раз, когда я его видел, у него был целый гарем, - заявил я. Они не собираются говорить мне, что он стал безбрачным в старости.


Брайант обдумал мои слова.


– Это была слава, которая предшествовала вам по прибытии в Бат, да, мистер Кранмер. Но реальность, насколько мы выяснили, несколько иная, не так ли, Оливер? - Удача продолжала хмуро смотреть на огонь, -. Мы тщательно допросили вашу хозяйку, а также ваших коллег по университету. С осторожностью. Естественно, мы не хотим поднимать шум на этом первом этапе расследования, - он сделал глубокий вдох, и я не мог не задаться вопросом, в какой степени это мрачное отношение было отходом от их телевизионных аналогов, которые пользовались невероятным успехом. - Начнем с того, что сразу после того, как он занял свой пост в Бате, он вел себя так, как вы намекали. У него была слабость к хорошеньким ученицам, и, судя по всему, не одна ему уступила. Однако мы заметили постепенные изменения. Она становится более формальной.


»Перестань ходить на вечеринки. Он проводит много вечеров за пределами пансионата. Иногда целыми ночами. Пей меньше. Мы наблюдаем в ней определенную сдержанность, это слово довольно хорошо определяет ее. И другой может быть решительность. В недавних привычках доктора есть определенная осторожность, хотя это не лучший способ выразить это, что мы только что не объяснили себе».


«Это называется“ ремесло ”, - подумал я.


– Может, он наконец-то успокоился, - беззаботно предположил я, хотя, по-видимому, с большим энтузиазмом, чем намеревался, потому что Лак повернул ко мне свое вытянутое лицо, и дрожащее свечение фонаря окрасило сухожилия его шеи в красно-оранжевый цвет.


–Насколько нам известно, за последние двенадцать месяцев его лишь изредка посещал иностранец, известный как профессор, - продолжил Брайант. Пребывание профессора никогда не затягивалось слишком долго. Судя по всему, он явился без предупреждения, но доктор всегда был рад его видеть. Они покупали индийскую еду и банки пива. Виски тоже не было недостатка. Был слышен смех. Согласно нашему источнику, профессор также был очень живым человеком. Он спал на диване и ушел на следующий день. Она путешествовала только с небольшой сумкой, и это покрывало все ее потребности. Одинокий кот, так назвал его наш источник. У нее не было названия, по крайней мере, с точки зрения хозяйки. Он был просто учителем. Вот как его представили. Он и доктор разговаривали на очень странном языке, часто до поздней ночи, - я кивнул, стараясь проявить почтительный интерес, а не то увлечение, которое он начал пробуждать во мне. Он не был русским, потому что хозяйка узнала бы его. Ее покойный муж был офицером военно-морского флота и прошел курс русского языка, поэтому она различает звуки. Мы проконсультировались с университетом, и ни один из его официальных гостей не соответствует описанию. Учитель приходил и уходил самостоятельно.


Прогулка по Хэмпстед-Хит пять лет назад в компании Ларри. Мы идем быстро, как всегда, когда мы вместе. В лондонских парках, во время выездов на выходные в резиденцию департамента в Норфолке, мы гуляем, как два соревнующихся спортсмена, даже в свободное время.


«Чечеев превратился в карри", - объявляет Ларри. Я шесть гребаных месяцев повторял, что баранина - это баранина, а соусы - это декадентство. А вчера вечером мы пойдем к вице-королю Индии, он съест курицу по-виндалу и откроет для себя Бога».


– Судя по всему, он был невысоким крепким мужчиной, - сказал Брайант. Хозяйке на вид около пятидесяти лет, с зачесанными назад черными волосами. Бакенбарды, густые усы с опущенными кончиками. Она почти всегда была в ветровке и кроссовках. Женщина объяснила нам, что цвет кожи, хотя и белый, тянет на смуглого. Лицо в синяках, как будто в молодости у него были прыщи. Едкий юмор с большим количеством злобы. В отличие от других учителей, которых она знает. Я не знаю, говорит ли все это вам о чем-нибудь.


–Извините, но нет, - ответил я, хотя он действительно что-то говорил мне, говорил это громко, как бы я ни отказывался это слышать или, лучше сказать, признавать.


– Он даже зашел так далеко, что сказал, что в нем «много искры», не так ли, Оливер? Это дало нам ощущение, что она была очарована.


Удача, вместо того чтобы ответить, обратилась ко мне резким тоном.


– На каких именно языках говорит Петтифер, кроме русского?


-Точно я не знаю, - это ему не понравилось. Она славянская. Языки - их сильная сторона, особенно языки меньшинств. У меня сложилось впечатление, что я приобрел их спонтанно. В каком-то смысле он тоже филолог, я думаю.


– Может быть, она досталась вам по наследству?


–Насколько мне известно, нет. Он просто обладает этим природным даром.


–Как и вы.


– Я обладаю упорством.


– А Петтифер нет?


–Ему это не нужно. Как я уже говорил, он обладает природным даром.


– Когда вы в последний раз выезжали за границу, насколько вам известно?


–Путешествовать? Боже мой, я постоянно путешествовал! По крайней мере, раньше так было. Он был увлечен ею. Чем невыносимее был сайт, тем больше он ему нравился.


– Когда это было в последний раз?


«18 сентября, - подумал я, -. Когда это должно было быть? В последний раз, последняя тайная встреча, последний смех».


– Вы имеете в виду, когда вы в последний раз путешествовали? - спросил я-. Извините, но я понятия не имею. Если бы я рискнул назначить ему свидание, я бы только дезориентировал их. Разве нельзя проверить списки пассажиров и тому подобное? Я думал, что в наши дни такие данные компьютеризированы.


Удача посмотрела на Брайанта. Брайант посмотрел на меня, и его улыбка расширилась до предела его терпения.


– Давайте посмотрим, мистер Кранмер, если вы не возражаете, я вернусь к первоначальному вопросу, - сказал он с последней долей вежливости. Проблема в том, когда, в этом нет никаких сомнений. Так что было бы очень любезно с вашей стороны сразу доверить нам секрет и рассказать, когда вы в последний раз контактировали с пропавшим без вести.


Во второй раз правда чуть не вырвалась наружу. «Контакт? - хотел я сказать-. Контакт, мистер Брайант? Пять недель назад, мистер Брайант, 18 сентября в Придди Пул! Контакт на уровне, который вы даже не можете себе представить!»


– Полагаю, через некоторое время после того, как я предложу ему поступить в университет на постоянное место жительства, - ответил я. Я был в приподнятом настроении. Он больше не сопротивлялся временным должностям и не хотел мириться с журналистикой. Ванна обеспечила ей безопасность, которую она искала, и Ларри держался за нее обеими руками.


–И что? – осведомился Лак, для которого грубость была проявлением добродетели.


– И он прислал мне записку. Он навязчиво писал заметки. Это был наш последний контакт.


– Что именно он вам говорил? – пожелал Удачи.


Он говорил, что Бат был таким, каким я его себе представлял, когда привез его сюда: серый город, очень холодный и пахнущий кошачьей мочой, - ответил я, когда правда снова хлынула в меня. В нем говорилось, что он гниет с головы до ног в мире, лишенном веры и антифеодальности. В нем говорилось, что университет Бата - это Лубянка без смеха, и что, как всегда, он считает меня единственным виновником. Подпись: Ларри.


– В нем говорилось, что он уже получил официальное подтверждение, что он не в себе от счастья и что мы все должны разделить его счастье, - сказал я невозмутимым тоном.


– Когда именно вы ее отправили?


– Я повторяю вам, что финики даются мне очень плохо, за исключением случаев, когда речь идет об урожае. Я сожалею.


–Вы сохранили эту записку?


–Я никогда не сохраняю прошлую переписку.


– Но он ответил ей.


–Немедленно. Это то, что я делаю всякий раз, когда получаю личное письмо. Я терпеть не могу, когда бумаги накапливаются в моем почтовом ящике.


– Должно быть, это бывший чиновник внутри.


–Это возможно.


– Однако сейчас он на пенсии.


– Я ценю ваши добрые пожелания, мистер Удача, но я совсем не в отставке. Я не был так занят за всю свою жизнь.


Брайант снова улыбнулся, снова обнажив заячью губу.


– Я полагаю, это относится к его разнообразной и полезной деятельности на благо общества. Судя по тому, что мы слышали, вы святой в этом районе.


–Не из района, а из деревни, - невозмутимо ответил я.


–Он внес свой вклад в восстановление церкви. Помогите пожилым людям. Он предлагает загородный отдых детям-инвалидам из отдаленных городов. Он открыл дом и землю для крестьян в пользу местного хосписа. Я был впечатлен, не так ли, Оливер?


– Чертовски много, - подтвердил Лак.


– Итак, джентльмен, когда вы в последний раз общались с доктором, то есть лицом к лицу, помимо этой навязчивой привычки делать заметки? – снова начал Брайант.


Я намеренно колебался.


–Три месяца? Четыре? Пять? – я пригласил его на выбор.


–Это было здесь? В Ханибруке?


–Он был здесь, да.


– Как часто, вы бы сказали?


–Боже мой! С таким человеком, как Ларри, никто не ведет учет посещений. Он падает здесь, вы подаете ему яйцо на кухне и стряхиваете его с себя. За последние два года он приходил... ну... полдюжины раз. Давайте поставим восемь.


– А какой была последняя?


– Это я пытаюсь запомнить. В июле, наверное. Мы решили сначала вымыть чаны. Лучший способ избавиться от Ларри - заставить его работать. Он целый час чистил зубы, съел немного хлеба с сыром, выпил четыре джина с тоником и пропал из виду.


– Значит, в июле, - повторил Брайант.


– Я так и сказал. Июль.


–Вы помните приблизительную дату? По крайней мере, в будний день? Может быть, на выходные?


–Да, конечно, это были выходные.


–Почему?


–Сотрудников не было.


– Мне показалось, я слышал, что он сказал: «Мы решили».


– Мне пришли помочь ребята из соседнего поселка за фунт в час, - ответил я, снова тонко избегая любых упоминаний об Эмме.


– И мы говорим о середине июля, начале или, скорее, ближе к концу?


– Наверное, в середине, - я встал, возможно, чтобы продемонстрировать, насколько я спокоен, и притворился, что просматриваю календарь производителя бутылок, который Эмма повесила рядом с телефоном. Точно. Тетя Мэдлин была здесь с 12 по 19. Моя пожилая тетя провела с нами несколько дней. Ларри должен был приехать в те выходные. Это дало разговор хорошей женщине.


Он не видел тетю Мэдлин двадцать лет, но если они собирались искать свидетелей, он предпочел бы, чтобы они пошли за ней, а не за Эммой.


– Кстати, мистер Кранмер, говорят, что доктор Петтифер пользовался телефоном при недержании мочи, - проницательно заметил Брайант.


Я разразился веселым смехом. Мы проникали в другую темную зону, и мне нужно было собрать как можно больше самообладания.


– Так они говорят? Что ж, неудивительно, они абсолютно правы.


– Вам что-то пришло на память, не так ли?


–Да, ну, мы могли бы сказать, что да. Ларри с телефоном в руках был способен свести счеты с жизнью. Он звонил в любое время дня и ночи. И он не выбирал никого конкретного, он набирал один за другим все номера в своей телефонной книге.


Я снова засмеялся, и Брайант засмеялся вместе со мной; Удача, напротив, продолжала поглощена пламенем.


–Мы все знаем таких людей, не так ли? - прокомментировал Брайант. Театралы, я называю их, без обид. При малейшей проблеме, будь то ссора с женихом или невестой, если они увидели потрясающий дом из автобуса и не знают, стоит ли его покупать, они звонят вам и остаются недовольны, пока не втянут вас в неприятности. Хотя, честно говоря, я думаю, что дома их привлекает моя женщина. У меня, по правде говоря, нет терпения к таким вещам. Итак, когда доктор Петтифер в последний раз встречался с вами по этому поводу?


–С чем?


– С одной из таких драм. Или «шатания», как я их называю.


–А! Это было давно.


–Тоже месяцы?


Я снова сделал вид, что роюсь в воспоминаниях. Когда человека допрашивают, есть два золотых правила, и он уже нарушил оба из них. Во-первых, не предлагать второстепенные детали по собственной инициативе; во-вторых, не лгать открыто, если только нельзя стоять на своем до конца.


– Возможно, если бы вы описали нам мотивы рассматриваемой драмы, мы могли бы перенести ее на определенную дату, не так ли? – предложил он тоном человека, который предлагает семейную игру.


Я оказался перед сложной дилеммой. В моем предыдущем занятии считалось само собой разумеющимся, что полиция, в отличие от нас, почти не прибегала к прослушиванию и прослушиванию телефонных разговоров. Его расследования, которые неправильно называли «скрытными», сводились к раздражению соседей, торговцев и директоров банков, но никогда не входили в сферу электронного наблюдения, нашей частной территории. Или, по крайней мере, мы так думали. Я решил обратиться к своему далекому прошлому.


– Если мне не изменяет память, именно тогда Ларри публично попрощался с радикальным социализмом и намеревался вовлечь в процесс своих друзей, - ответил я.


Все еще сидя у огня, Лак поднес длинную руку к щеке, как будто пытаясь унять нервную боль.


– Вы имеете в виду русский социализм? - спросил он грубым голосом.


–Ту, которую вы предпочитаете. Он «дерадикализировался» (это было выражение, которое он использовал) и хотел, чтобы его увидели друзья.


– И когда именно это произошло, мистер Кранмер? – спросил Брайант с противоположной стороны.


–Пару лет назад. Или что-то еще. Примерно в то время, когда он намеревался очистить свой имидж, чтобы поступить на работу в университет.


–Ноябрь девяносто второго, - указал Лак.


– Как он говорит?


– Если мы говорим о публичном отказе Доктора от радикального социализма, то мы говорим о статье под названием «Смерть эксперимента», опубликованной Socialist Review в ноябре девяносто второго. Решение доктора было связано с анализом того, что он назвал «тайным и непрекращающимся процессом российского экспансионизма, осуществляемого как под царским, так и под коммунистическим или, как сейчас, федералистским флагом». Он также ссылался на вновь обретенную моральную ортодоксальность Запада, которую он приравнивал к ранним фазам коммунистического социального догматизма без базового идеализма. Несколько его коллег из академических кругов сочли эту статью непростительным актом предательства. Это был его случай?


– Я не сформировал своего мнения по этому поводу.


– Вы говорили с ним об этом?


–Нет. Я просто поздравил его.


–Почему?


–Потому что именно этого он и ожидал.


– Вы всегда говорите людям то, что они ожидают услышать?


– Что ж, если я плыву по течению с тяжелым грузом и у меня есть другие дела, да, мистер Лак, вполне возможно, - сказал я и позволил себе бросить взгляд на французские часы-колокольчики, расположенные внутри стеклянного купола. Но Удача так просто не сдавалась.


– И эта дата, ноябрь девяносто второго года, когда Петтифер написал свою знаменитую статью, примерно совпадает, как мне кажется, с тем временем, когда вы прекратили свою деятельность в Лондоне?


Мне было неприятно, что он проводил такую параллель между нашими жизнями, и его убедительный тон был мне неприятен.


–Наверное.


–Хорошо ли вы восприняли его отказ от социализма?


– Вы спрашиваете меня о моих политических пристрастиях, мистер Удача?


– Мне просто приходит в голову, что ваши отношения с ним, должно быть, представляли определенный риск во время холодной войны, поскольку вы были государственным служащим, а он в то время был социалистом-революционером, как вы только что сказали.


– Я никогда не скрывал, что знаю доктора Петтифера. Не было преступлением иметь его в качестве одноклассника в университете или учиться в той же школе, что и он, даже если вы думаете иначе. И, конечно же, это никогда не было поводом для разногласий с моим отделом.


–Познакомился ли он с кем-нибудь из своих друзей из советского блока? Кто-нибудь из тех русских, поляков, чехов и других, с кем встречался Петтифер?


Я сижу в гостиной на верхнем этаже нашей резиденции на Шеперд-Маркет и пью на прощание с (экономическим) советником Володей Зориным, фактически главным резидентом обновленной разведывательной службы в Лондоне. Это наш последний полуофициальный разговор. Через три недели я навсегда уйду из тайного мира и всех его тонкостей. Зорин - седой ветеран холодной войны в секретном звании полковника. Прощаться с ним - все равно что прощаться со своим прошлым.


«И что ты собираешься делать с тем, что у тебя осталось в жизни, друг Тимоти?» - спрашивает он.


«Ограничьте ее, - отвечаю я. Я стану Руссо. Я отвернусь от великих идей, буду выращивать свои виноградные лозы и посвящу себя добрым делам в миниатюре».


«Будете ли вы строить вокруг себя Берлинскую стену?»


«Увы, Володя, я уже понял. Мой дядя Боб посадил свой виноградник в заросшем саду восемнадцатого века. Это яма мороза и рассадник болезней».


– Нет, - ответил я, - доктор Петтифер не знакомил меня ни с кем из этого класса.


– Он говорил с вами о них? Чьи они были? Что они держали в руках? В какие сделки они были вовлечены? Какие взаимные услуги оказывались друг другу или что-то еще в этом роде?


–Сделки? Конечно, нет.


–Сделки. Взаимные услуги. Сделки, - добавил Лак с угрожающим акцентом.


–Я не знаю, о чем он мне говорит. Нет, он ничего не прокомментировал мне по этому поводу. Я понятия не имею, чем они занимались. Вероятно, они строили воздушные замки. Они должны были решать мировые проблемы, спокойно опустошив несколько бутылок.


– Он не любит Петтифера, не так ли?


– Ни хорошо, ни плохо, мистер Удача. Я не так склонен, как вы, судить других. Я знаю Ларри очень давно. В малых дозах это доставляет удовольствие, и мои отношения с ним никогда не выходили за рамки этого.


–У вас когда-нибудь был с ним серьезный спор?


–Ни серьезного спора, ни серьезной дружбы.


–Делал ли Петтифер вам какие-нибудь выгодные предложения в обмен на какие-либо услуги? Учитывая, что вы являетесь официальным лицом. Или бывший чиновник. Что-нибудь, что могло бы упростить вам задачу, конфиденциальная информация, какие-нибудь советы?


Если Удача намеревалась разозлить меня, я был на правильном пути.


– Эта инсинуация неуместна, - возразил я. Я также мог бы спросить вас, позволите ли вы себя подкупить.


Брайант снова пришел на помощь с бесплодными обходами, единственной целью которых было вывести меня из себя.


– Простите, мистер Кранмер. Оливер еще очень молод, - она сложила руки в притворно умоляющем жесте. Мистер Кранмер, пожалуйста, если позволите, джентльмен…


Да, мистер Брайант?


– Я думаю, мы снова потеряли нить. Судя по всему, это дается нам очень хорошо. Мы разговаривали по телефону, и вдруг мы перешли к делу двухлетней давности. Почему бы нам не сосредоточиться на настоящем? Когда состоялся ваш последний телефонный разговор с доктором Петтифером? Давайте оставим в стороне тему или мотив. Скажите только, когда. Я хочу это знать и начинаю думать, что по какой-то причине вы уклоняетесь от прямого ответа. Вот почему Оливер, мой молодой партнер, стал немного нетерпеливым. Ну что, рыцарь?


– Дайте мне подумать.


–Занимайте столько времени, сколько вам нужно.


–То же самое и с вашими визитами. Один забывает. Он всегда звонит, когда кто-то более занят - например, занимается любовью с Эммой, в то время, когда мы занимались любовью. Что, если бы я прочитал ту или иную статью в газете, что, если бы я увидел этого придурка по телевизору, который нагло лжет то об одном, то о другом. Об этом говорят с друзьями по факультету. То, что было забавно двадцать пять лет назад, теперь утомляет тебя. Один взрослеет, а друзья - нет. Один меняется, а они остаются такими же, как тогда. Они продолжают оставаться детьми, несмотря на возраст, и им скучно. Затем один отключается.


Хмурый взгляд Лака нравился мне так же мало, как злобная улыбка Брайанта.


– Когда вы говорите об отключении, - заметил Брайант, - вы имеете в виду это буквально? Отключить телефон? Перерезать линию? Потому что, как я полагаю, именно это вы и сделали в августе прошлого года, мистер Кранмер, и восстановили связь с внешним миром только через три недели, когда вы запросили новый номер.


Я должен был быть готов к этому, потому что я немедленно контратаковал, нацелившись на нас обоих.


–Inspector Bryant. Сержант Удача. Это уже переходит все границы. Мгновение назад они расследовали исчезновение человека и вдруг начинают задавать бессмысленные вопросы о моих нечестных контактах, когда я был государственным служащим, о моих политических наклонностях, о моей возможной нелояльности к нации и о причинах, побудивших меня попросить номер телефона, исключенный из справочника.


– И каковы были эти мотивы? – настаивал Лак.


– Мне звонили с раздражением.


–От кого?


–Это не его дело.


Настала очередь Брайанта.


– В таком случае, джентльмен, почему вы не сообщили в полицию? Конечно, не из-за застенчивости. Мы с радостью рассмотрим любую жалобу на подобные звонки, будь то угрожающие или непристойные. В сотрудничестве с телефонной компанией, естественно. Ему не нужно было изолировать себя от мира на три недели.


– Те звонки, которые мне показались неприятными, не были угрожающими или непристойными.


–Что же это были за существа, если можно так выразиться?


–Это не его дело. Этого не было ни тогда, ни сейчас, - добавил я второе оправдание там, где хватило бы только одного, - кроме того, три недели без телефона - это лекарство от покоя.


Брайант порылся во внутреннем кармане. Он извлек черный блокнот, снял резинку, удерживающую его закрытым, и расстелил его на коленях.


– Видите ли, джентльмен, мы с Оливером провели тщательное исследование звонков доктора, охватывающее весь период его пребывания в Бате, - пояснил он. - Я и Оливер провели тщательное расследование. Нам повезло, что у нас была шотландская хозяйка с полным спектром услуг и общая телефонная линия. Существует журнал исходящих вызовов с соответствующей продолжительностью. Ее покойный муж коммандер начал тренировку, а миссис Макартур продолжила ее, - Брайант облизал большой палец и перевернул листок. Доктору поступало большое количество звонков, в основном, по-видимому, из отдаленных мест, и многие из них внезапно прерывались. Очень часто она говорила на том языке, который хозяйка не смогла идентифицировать. С исходящими вызовами все меняется. Там, по словам миссис Макартур, вы занимаете видное место среди собеседников доктора по телефону до первого августа этого года. Только в мае и июне он разговаривал с вами в общей сложности шесть часов двадцать минут.


Она прервалась, но я предпочел пока промолчать. Я сыграл невозможную комбинацию и проиграл. Он ходил зигзагами и прыгал. Я был уверен, что они удовлетворились полуправдой. Но перед лицом такой хорошо спланированной атаки нам не хватало защиты. В поисках того, кто заплатил за разбитое стекло, я направил свой гнев на квартиру. Если эти болваны знали об исчезновении Ларри, почему они не предупредили меня раньше? Они, должно быть, знали, что за ним гонится полиция. Почему же тогда их не остановили? И если я не мог их остановить, почему они оставили меня в полном неведении относительно того, кто что знал и почему?


Я присутствую на своей последней встрече с Джейком Мерриманом, начальником штаба. Он сидит в своей квартире с ковровым покрытием на полу и видом на Беркли-сквер, разрезает печенье пополам и жалобно рассуждает о колесе истории. Мерриман так долго играет роль глупого англичанина, что даже сам не знает, притворяется он или нет.


– Тим, мой друг, ты уже выполнил свою миссию, - сетует он, растягивая слова своим мертвым голосом. У тебя была захватывающая жизнь. Кто может попросить большего?


– Кто, конечно? – повторяю я, но Мерриман улавливает не больше иронии, чем его.


– Он был там, он был гнусным, ты шпионил за всем, за чем нужно шпионить, а теперь он исчез. И только потому, что мы победили, мы не собираемся говорить, что бороться было бессмысленно, верно? Лучше сказать Браво, мы их уничтожили, коммунистическая собака мертва и похоронена! Пора переходить к следующей вечеринке, - он издает хриплый смешок, похожий на хихиканье. Но это не вечеринка с большой буквы, а что-то умеренное -откусите половину печенья, прежде чем окунуть кончик в кофе.


– Но меня не приглашают на следующую вечеринку, не так ли? – говорю я.


Мерриман сам никогда не сообщает тебе плохих новостей. Он предпочел бы вырвать их у тебя.


– Честно говоря, Тим, я так не думаю, - соглашается он, поднимая свое толстое лицо в жесте соболезнования. После двадцати пяти лет нелегко изменить свое мышление, не так ли? Я бы сказал, что в ваших интересах завершить свою задачу и признать, что пришло время нанести еще одно поражение. В конце концов, ты живешь не в нищете. У вас есть красивый дом в сельской местности и хорошая арендная плата. Твоему дорогому дяде Роберту хватило ума перейти к лучшей жизни, чего нельзя сказать о многих богатых дядях. Я не могу придумать более удовлетворительного решения.


Согласно одному из правил министерства, с Мерриманом вы должны быть осторожны, чтобы не уйти в отставку по ошибке, прежде чем он уволит вас.


– Я не считаю себя настолько старым, чтобы не иметь возможности позаботиться о новых целях, - заявляю я.


–Ветераны сорокасемилетней холодной войны не проходят переподготовку, Тим. Ты слишком хороший человек. У тебя слишком много чувства долга. Ты расскажешь Петтиферу, верно? Ему лучше узнать об этом от тебя.


– Сказать ему, что именно?


– Ну, то, что я только что сказал тебе, я полагаю. Вы же не думаете, что мы можем направить его против террористической цели, не так ли? Ты знаешь, во сколько мне это обходится? И я говорю только об оплате за его хранение в резерве, не считая расходов, которые вызывают скандал.


–Как я могу не знать, если она ведется за счет моей секции.


– А для чего, я спрашиваю? Боже мой, когда кто-то пытается завербовать людей, готовых присоединиться от нашего имени к Братству Багдада, ему нужен каждый последний пенни! Петтиферы этого мира вошли в историю, вы должны это признать.


Слишком поздно, как обычно, я начинаю терять терпение.


– В прошлый раз, когда ваше дело рассматривалось, это было не то решение совета. Все стороны согласились подождать, пока Москва не придумает для него новую функцию.


–Мы устали ждать, - протягивает мне вырезку Хранитель, кладя ее на стол. Без контекста Петтифер попадет в беду. Поговорите с реабилитантами. Университет Бата ищет лингвиста, способного также преподавать предмет, который они называют «глобальная безопасность», что, на мой взгляд, является величайшим оксюмороном всех времен. Это временная должность, но она может стать постоянной. Ректор работал на кафедре и поддерживает его, пока Петтифер ведет себя должным образом. Я даже не знал, что в Бате есть колледж, - добавляет он раздраженным тоном, как будто его никто ни о чем не информировал. Должно быть, это один из тех замаскированных трудовых колледжей.


Это худший момент за все двадцать с лишним лет нашей совместной службы. Жизнь распорядилась так, что нам часто приходилось собираться в салоне машин, припаркованных на вершине какой-нибудь горы. На этот раз мы находимся на подъездной дорожке, расположенной на холме недалеко от Бата. Ларри садится на соседнее сиденье и закрывает лицо руками. Над деревьями я вижу серый профиль университета, который мы только что осмотрели, и две грязные металлические трубчатые трубы, составляющие его самую отличительную черту.


– Итак, Тимбо, во что мы теперь верим? Херес в доме декана и мебель из соснового дерева?


–Считай это миром, за который ты боролся, - предлагаю я без убежденности.


Как всегда, его молчание хуже, чем его оскорбления. Поднимите руки, но вместо воздуха найдите крышу машины.


– Это надежное убежище, - утверждаю я. Полгода тебе становится скучно, а в остальное время ты волен идти, куда тебе заблагорассудится. Это лучшая перспектива, чем у многих.


– Меня нельзя приручить, Тимбо.


– Никто не собирается тебя приручать.


– Мне не нужно безопасное убежище. Я никогда этого не хотел. К черту безопасные убежища. То же самое, что и со стазисами, учителями, указанными пенсиями и с выходом мыть машину по воскресеньям. И к черту тебя тоже.


– И к черту историю, служение, жизнь и прошедшие годы, - добавляю я, расширяя свой тезис.


Однако у меня ком в горле, я не могу этого отрицать. Я кладу руку ему на плечо, дрожащую и горячую от пота, но физический контакт между нами неестественен.


– Слушай, - говорю я, -. Ты меня слушаешь? Вы будете в пятидесяти милях от Ханибрука. Приходи по воскресеньям, ешь и пей чай и расскажи мне, как это ужасно.


За всю свою жизнь я сделал худшее приглашение.


Брайант разговаривал со своим блокнотом, который держал на уровне глаз, пока я просматривал журнал телефонных звонков Ларри.


– Насколько я понимаю, мистер Кранмер тоже бывает в перерывах между визитами. Не все были странными иностранцами. Очень вежливый, всегда вежливый джентльмен, который больше, чем человек, был похож на ведущего BBC. Вот как хозяйка описывает это вам. И не обижайтесь, но этими же словами я бы описал это, - он облизал большой палец и весело провел по листку, -. Внезапно однажды вы поворачиваетесь спиной и бросаете доктора в беде. Вау, вау. Следующие три недели ни визитов, ни звонков. То, что мы могли бы назвать радиомолчанием. Вы захлопнули дверь перед самым носом, мистер Кранмер, и мы с Оливером задаемся вопросом, что было до этого сбоя и что перестало происходить после этого. Не так ли, Оливер?


Он продолжал улыбаться. Но даже если бы я оказался на пути к виселице, его улыбка не изменилась бы. Гнев, который она испытывала по отношению к Мерриману, охотно перекинулся на Брайанта.


– Инспектор, - сказал я, краснея по мере того, как говорил, - вы называете себя государственным служащим и, тем не менее, имеете наглость, как вы, так и ваш партнер, врываться в мой дом без ордера и предварительной записи в десять часов вечера в воскресенье…


Брайант был уже на ногах. Она оторвалась от его хватки, как от плаща.


– Вы были очень добры, джентльмен, и мы уже слишком злоупотребили вашей вежливостью. Слушая, как он говорит, мы, я полагаю, потеряли счет времени, - он положил карточку на низкий столик. Позвони нам, хорошо? При малейшей новизне. Если вы позвоните, напишите или появитесь здесь. Или если вы узнаете от кого-то другого что-то, что может помочь нам найти вас… - я бы врезал ему кулаком по этой злобной ухмылке-. О, и на случай, если появится доктор, не будете ли вы так добры дать нам его новый номер телефона? Благодарю.


Он записал это под пристальным взглядом Лака, пока я диктовал ему.


–Хорошее пианино, - прокомментировал Лак. Внезапно он оказался слишком близко и был слишком высок.


Я молчал.


– Вы играете, верно?


–Это общеизвестно.


–Вашей жены нет дома?


– Я не женат.


–Как Петтифер. Кстати, какой, по вашим словам, была ваша сфера деятельности, когда вы работали на государство? Я забыл.


– Я этого не говорил.


– И что это было?


– Я был в Гасиенде.


–Как лингвист?


–Не конкретно.


– И это его не угнетало? Казначейство? Сокращение государственных расходов, замораживание заработной платы, отказ больницам в деньгах? Я бы не удержался, - и на этот раз я не соизволил ответить ему. У вас должна быть собака, мистер Кранмер. На таком сайте это необходимо.


Ветра больше не было. Дождь прекратился, оставив после себя пелену низкого тумана, в котором фары Peugeot казались осенними кострами.


2


Я не склонен к панике, но в ту ночь я был так близок к ужасу, как никогда раньше. Кого они искали, Ларри или меня? Или нас обоих? Что они знали об Эмме? Почему Чечеев посетил Ларри в Бате и когда, когда, когда? Эти полицейские не преследовали ученого-маргинала, который на несколько дней изменил свое мнение. Они шли по следу. Они учуяли запах крови и хотели выследить того, кто пробудил в них самые агрессивные инстинкты.


Итак, кем они себя считали? Ларри, мой Ларри, наш Ларри? Что я сделал? Все эти разговоры о деньгах, русских, сделках, Чечееве, мне, социализме, снова мне... Как Ларри мог быть чем-то отличным от того, кем мы его сделали: бесцельным английским революционером из среднего класса, вечным диссидентом, любителем, мечтателем, спорщиком; неудачником полусумасшедший, бесчувственный, дерзкий, женственный, бесполезный, слишком проницательный, чтобы не опровергнуть аргумент, и слишком упрямый, чтобы признать его ошибочным?


И кем, по их мнению, был я, этот одинокий отставной чиновник, который разговаривал сам с собой на разных языках, производил вино и играл доброго самаритянина на своем завидном винограднике в Сомерсете? Без сомнения, у него должна быть собака. Почему они предполагали, что просто из-за того, что я был один, мне чего-то не хватало? Почему, не найдя ни Ларри, ни Чечеева, они преследовали меня? А Эмма, моя хрупкая - или не очень хрупкая - леди из Ханибрука, которая сейчас отсутствует? Сколько времени им потребуется, чтобы она тоже оказалась в поле зрения? Я поднялся на верхний этаж, точнее, в спешке взобрался по лестнице. Телефон стоял у кровати, но, взяв трубку, я со стыдом обнаружил, что не могу вспомнить номер, который хотел набрать, - неловкость, которой я никогда не совершал, даже в самых сложных ситуациях, за всю свою тайную жизнь.


Кроме того, почему он поднялся? В гостиной был телефон в отличном состоянии, а в кабинете - еще один. Почему я побежал наверх? Я вспомнил энергичного профессора из учебного центра, который читал утомительный урок по тактике прорыва окружения. Он утверждал, что когда среди людей возникает паника, все они стремительно бегут вверх. Они направляются к лестницам, лифтам, эскалаторам, куда угодно, чтобы подниматься, но никогда не спускаться. Итак, когда штурмовые группы врываются внутрь, все, кто не парализован ужасом, оказываются на чердаке.


Я сел на кровать. Я опустил плечи, намереваясь расслабить их. Я повернул голову, следуя совету из статьи о самомассаже, которую прочитал в каком-то воскресном приложении. Я не почувствовал ни малейшего облегчения. Через галерею я прошел в то крыло дома, которое занимала Эмма, остановился перед дверью ее кабинета и прислушался, не зная, что я ожидал услышать. Стук пишущей машинки, когда она беспорядочно придерживалась одного безнадежного дела за другим? Их ласковый шепот по телефону, прежде чем я положил им конец? Их племенная музыка из какого-нибудь отдаленного уголка Африки, такого как Гвинея или Тумбукту? Я попытался открыть дверь. Она была заперта. Ради меня. Я снова прислушался, но не вошел. Неужели я боялся столкнуться с его призраком? С ее прямым, обвиняющим, чрезмерно невинным взглядом, который предупреждал: не подходи, я опасна, я напугала себя и теперь пугаю тебя? Вернувшись на свою сторону дома, я остановился перед длинным окном на лестничной площадке и посмотрел на очертания садовой изгороди, освещенные тусклым светом теплиц.


В конце лета в Ханибруке теплое воскресенье. Мы вместе уже шесть месяцев. Рано утром мы стояли плечом к плечу в цехе розлива, пока великий винодел Кранмер, затаив дыхание, измерял содержание сахара в мадлен, нашем анжуйском винограде, еще одном спорном выборе дяди Боба. Мадлен так же капризна, как и любая женщина, - заверил меня однажды между кивками и кивками французский эксперт, посетивший нас: однажды она созрела и достигла своего пика, а на следующий день перешла. Из благоразумия я воздерживаюсь от передачи Эмме этой сексистской аналогии. Я молюсь, чтобы они достигли 17 процентов, но с 16 уже спасен урожай. В легендарном винтажном сезоне 1976 года дядя Боб заработал ошеломляющие 20 процентов, прежде чем английские осы присвоили себе часть, а английский дождь уничтожил все остальное. Эмма наблюдает за мной, пока я с явной нервозностью выставляю рефрактометр на просвет.


– Повышается до восемнадцати процентов, - наконец объявляет он голосом, более похожим на голос великого полководца накануне битвы. Мы соберем урожай через две недели.


Теперь мы предались лени среди виноградных лоз, убежденные, что своим присутствием мы вдыхаем в них достаточно жизни, чтобы достичь полного созревания. Эмма откидывается в кресле-качалке и демонстрирует тот образ в стиле Ватто, который я привил ей: широкополая шляпа, длинная юбка, блузка, открытая для солнца, она потягивает бокал и читает ноты. Тем временем я смотрю на нее, и это уже единственное, чем я хочу заниматься до конца своих дней. Прошлой ночью мы занимались любовью. Сегодня утром, после церемонии измерения сахара, мы сделали это снова, о чем, я хочу верить, можно догадаться по блеску ее кожи и беззаботному самодовольству ее взгляда.


– Я полагаю, что если мы соберем разумную команду, мы закончим сбор за один день, - решительно заявляю я.


Улыбаясь, он протягивает листок.


– Дядя Боб совершил ошибку, пригласив группу друзей. Это не дает результата. Это пустая трата времени. Настоящие крестьяне собирают шесть тонн за один день. Минимум пять. И здесь нас максимум трое.


Поднимите голову, улыбнитесь, но продолжайте молчать. Я интерпретирую его поведение как сдержанную насмешку над моими фантазиями о мелком землевладельце.


– Так что я полагаю, что если Тед Лэнксон и сестры Толлер помогут нам, и если Майку Амбри не придется пахать… После мессы, возможно, могли бы прийти и двое сыновей Джека Тэплоу, если они свободны, те, кто поет в хоре... в обмен, естественно, на нашу поддержку на празднике урожая…


На ее юном лице появляется рассеянное выражение, и я боюсь, что наскучил ей. Она морщит лоб и закрывает блузку руками. Я с облегчением понимаю, что это просто шум, который она слышала, а я - нет, потому что ее слух музыканта улавливает все это раньше моего. Тогда я тоже это чувствую: хрипы и пыхтение надоедливой машины, когда она останавливается на повороте. И я сразу узнаю, кому принадлежит машина, еще до того, как узнаю его знакомый голос, который никогда не повышается и все же никогда не бывает настолько низким, чтобы его перестали слышать.


–Тимбо. Кранмер, ради Бога! Где ты прячешься, чувак? Тим?


После чего, поскольку Ларри всегда находит вас, садовая калитка широко открывается, и вы появляетесь там стройным, как газель, в не очень белой рубашке, мятых черных брюках и неприличных замшевых сапогах; его знаменитая челка искусно свисает над правым глазом. И я понимаю, что почти год спустя, когда я уже начал думать, что больше не получу от него вестей, он пришел потребовать первый из обещанных воскресных обедов.


–Ларри! Боже мой! Какая радость! – восклицаю я. Мы пожимаем друг другу руки, а затем, к моему удивлению, он обнимает меня, почесывая свежевыбритую щеку с трехдневной бородой, как того требует мода. За все годы, что он был под моей опекой, он ни разу не обнял меня-. Отлично. Наконец-то ты определился. Эмма, познакомься с Ларри, - теперь я беру его за руку, еще один новый для меня жест. Бог послал нас обоих в Винчестер, а затем в Оксфорд, и с тех пор я не могу от него избавиться.


Сначала кажется, что он не может отвести от нее взгляда. У него болезненная бледность и несколько гордый вид: его угрюмое выражение лица а-ля Лубянка. Судя по его дыханию, он еще не оправился от алкогольного опьянения после бурной ночи, вероятно, в компании студентов колледжа. Однако, как обычно, это не отражается на его внешности. По его внешнему виду можно было бы сказать, что он впечатлительный и расчетливый дуэлянт, который вот-вот умрет слишком молодым. Он садится перед ней, откидывая голову назад критическим жестом, чтобы осмотреть ее. Он потирает челюсть костяшками пальцев. Улыбнись со злобой и самоуничижением. Эмма улыбается ему в ответ, тоже озорно, в тени ла Памелы, что, как она хорошо знает, делает верхнюю часть его лица загадочной.


–Вау, вау! - весело продолжает Ларри, -. Вращайся, красавица, вращайся. Кто это, Тимбо? Где, черт возьми, ты ее нашел?


– Под грибом, -отвечаю я с гордостью, что, хотя и не удовлетворяет Ларри, звучит более достойно, чем «в приемной физиотерапевта в Хэмпстеде дождливым пятничным днем».


Внезапно их улыбки совпадают и загораются взаимно; улыбка Эммы, насмешливая, и Ларри, возможно, из-за ее красоты, менее уверенные в том, какой прием она получит. Но, в конце концов, это улыбка взаимного признания, даже если вы не знаете, что вы признаете.


Я, напротив, знаю.


Я действую между ними как агент, как посредник. Я руководил поисками Ларри более двадцати лет. Теперь я направляю Эмму, защищая ее от того, с чем в прошлом она сталкивалась слишком часто и, как она сама уверяет, больше не желает сталкиваться. Однако, наблюдая за тем, как оценивают друг друга два моих искателя судьбы, я понимаю, что мне было бы достаточно сойти с катка, чтобы обо мне забыли.


– Она ничего не знает, - говорю я Ларри, как только мы остаемся одни на кухне. Я занимал техническую должность в казначействе и сейчас на пенсии. И ты - это ты. Вот и все. Здесь нет двойного чтения. Понял?


– Все еще в ловушке старой лжи, а?


–А ты нет?


–Конечно, есть. Непрерывно. Так что же она такое?


– Что ты имеешь в виду?


– Что он здесь делает? Ты удваиваешь его возраст.


– Ты тоже. Ты складываешь ее, и у тебя остается еще три года. Это моя девушка. Что я собирался здесь делать?


Он сует голову в холодильник, где ищет кусок сыра. Ларри всегда голоден. Иногда я задаюсь вопросом, что бы я ел все эти годы, если бы не я. Он увлекается местным чеддером.


– Где, черт возьми, хлеб? А потом ты дашь мне пива, если не возражаешь. Сначала пиво, потом бокал.


Она почувствовала ее запах, думаю я, пока все перемешиваю в поисках хлеба. Его контакты сообщили ему, что я живу с девушкой, и он пришел проверить ее.


– О, на днях я видел Диану! - говорит он намеренно беззаботным тоном, который всегда использует, обращаясь к моей бывшей жене, -. Выглядит на десять лет моложе. Он шлет тебе привет со всей своей любовью.


– Это ново.


–Ну, он не сказал этого прямо. Он намекнул на это, как и подобает, когда речь идет о большой любви. Каждый раз, когда в разговоре упоминалось ваше имя, в его глазах появлялся один и тот же тающий взгляд.


Диана до сих пор была ее главным секретным оружием против меня. Насмехаясь над ней до умопомрачения, пока мы были женаты, он теперь проявляет к ней братскую привязанность, которую использует, когда намеревается доставить мне неудобства.


– Что, если бы я слышал о нем? – протестует Эмма той ночью, как будто простое сомнение оскорбительно. Дорогая, Лоуренс Петтифер был для меня учителем с детства. Он бог, конечно, не в буквальном смысле, а в метафорическом смысле.


Итак, как и во многих других случаях, я внезапно узнаю о ней что-то новое. Несколько лет назад Эмма - это черта ее характера или, я бы сказал, почти, не очень строго, артистизм - решила, что музыки для нее недостаточно и что поэтому ее нужно развивать. Таким образом, однажды летом вместо посещения фестиваля альтернативной музыки в Девоне («что, честно говоря, Тим, в наши дни сводится к тай-чи и травке», - заявляет он с презрительной улыбкой, которая меня совсем не убеждает) он выбрал базовый курс политики и философии в Кембридже.:


– И что касается радикального аспекта, который, конечно же, меня интересовал, то Петтифер считался обязательным к прочтению почти во всех областях… - он не перестает жестикулировать-. Я имею в виду его работы «Восставшие художники» и «Материалистическая пустыня».


Внезапно у него, кажется, пропадает дар речи, и, поскольку он знает названия, но не вдается в подробности содержания, я с некоторой жестокостью задаюсь вопросом, действительно ли он их читал или знает только понаслышке.


После чего, по молчаливому согласию, тема Ларри отложена. В следующее воскресенье мы очистили труднопроходимого тевтона и подготовили его к битве. Пока мы работаем, я остаюсь начеку, ожидая с минуты на минуту услышать отвратительную машину Ларри, но он не появляется. Однако однажды в воскресенье, с той же уверенностью, что и судьба, и снова без предупреждения, Ларри сбрасывает с себя, на этот раз одетый в простоватую французскую пелерину, потрепанное соломенное канотье, которое мы носили в Винчестере, и темно-красный шарф с развевающимися на ветру концами, как у пауков. крылья.


–Хорошо, отлично. Очень забавно - я принимаю это менее деликатно, чем обычно. Но если вы пришли собирать виноград, приступайте к делу.


И, как бы то ни было, собирайте виноград, пока он не опадет. Таков Ларри. Когда ты хочешь, чтобы он сделал что-то одно, он делает все наоборот. Когда вы хотите, чтобы он поступил наоборот, заколдуйте своего партнера. Через три недели брожение заканчивается, и мы отделяем вино от дрожжей, прежде чем приступить к его первой фильтрации. К этому моменту я уже систематически кладу на стол три столовых прибора: один для Кранмера, другой для Эммы и третий для метафорического бога, который был его учителем с детства.


Я побежал в кабинет и стряхнул пыль с повестки дня. В Мерримане ничего, но это был не тот Мерриман, которого я искал. Я посоветовался с Мэри, это было кодовое имя с омофоном, которое я выбрал для него. Я был уверен, что Эмме не пришло бы в голову заглянуть в мое расписание. Но если бы я это сделал, я бы нашел женщину по имени Мэри, которая жила в Чизвике и работала в лондонском офисе. Ларри, со своей стороны, без малейших угрызений совести читал мою личную переписку и переписку всех остальных. И в чем он был виноват? Если вы заставляете мужчину действовать обманчиво и красть сердца, вы несете единоличную ответственность, когда он приходит, чтобы завладеть вашими секретами и всем, что у вас есть.


–Да? – ответил женский голос.


–Это шесть шесть девять шесть? - спросил я-. Я Артур.


Я только что назвал не его номер телефона, а мой личный ключ. В свое время такие методы произвели на меня впечатление.


–Да, Артур, чего вы хотите? – сказал он отрывистым, нейтральным голосом.


Я понял, что мой ключ выдал меня, вероятно, как бывшего участника. Отсюда и рассеянный тон, поскольку бывшие участники по определению предвещают неприятности. Я представлял ее высокой, статной, лет тридцати с лишним и с именем, похожим на Шина или что-то в этом роде. В свое время я пришел к выводу, что Шинас - основа сборной Англии.


– Я хотел бы поговорить с Сидни, пожалуйста, - ответил я. Чем раньше, тем лучше.


Sidney por Jake Merriman. Arthur por Tim Cranmer, alias Timbo. Никто, кто является кем-то, не использует свое собственное имя. Для чего нам понадобилась вся эта тарабарщина секретных агентов? Чем нам повредило это бесконечное сокрытие и сокрытие нашей личности? Писк. Металлический звук. Таинственный резонанс, когда один компьютер общается с другим, а затем с Богом. Шум воды при опорожнении ванны.


–Артур, Сидни позвонит вам через две минуты. Оставайся там, где ты есть.


Щелчок по линии, и она исчезла.


Но где я? Как Сидни узнает, где меня найти? Я вспомнил, что вся эта путаница с определением местоположения звонков вошла в историю вместе со старым зданием. Вероятно, у женщины, которая ответила, уже был мой номер телефона на мониторе, прежде чем она сняла трубку. Должно быть, он даже знал, с какого конца он говорил: Крэнмер у себя в кабинете; Крэнмер чешет задницу; Крэнмер влюблен; Крэнмер - анахронизм; Крэнмер думает, что, если считать вечность, в одну секунду может уместиться целая жизнь, и задается вопросом, где он это читал; Крэнмер он снова поднимает трубку...


Один вакуум, а затем еще больше электронной активности. Я подготовил свою речь. Я задал тон. Далекий. Ничего из тех неуместных проявлений эмоций, о которых сожалеет Мерриман. Ни малейшего намека на то, что бывший участник снова может попытаться предложить ей вернуться в лоно - известный обычай среди бывших участников. Я услышал голос Мерримана и поспешил извиниться за то, что позвонил в такое позднее время в воскресенье, но он, похоже, не был заинтересован.


– Ты играл в прятки со своим телефоном?


–Нет. Почему?


– С вечера пятницы я несколько раз пытался связаться с тобой. Ты сменил номер. Какого черта ты не предупредил?


– Я считал само собой разумеющимся, что у вас есть средства выяснить это.


–В выходные? Ты шутишь.


Я закрыл глаза. Британской разведывательной службе придется подождать до утра понедельника, чтобы получить номер телефона, которого нет в справочнике. Как объяснить это бесполезной контрольной комиссии, которой поручено следить за тем, чтобы наш бюджет использовался эффективно, или оправданно, или - что еще смешнее - открыто?


Мерриман спросил, посещала ли меня полиция.


– Некий инспектор Перси Брайант и некий сержант Оливер Лак, - ответил я. По их словам, они приехали из Бата. Мне показалось, что они пришли из кастингового агентства.


Наступила тишина, пока он сверялся со своим расписанием, или с коллегой, или, кто знает, с его матерью. Он был в отделе? Или в его завидной джентльменской резиденции в Чизвике, в двух шагах от Темзы?


– Раньше завтрашнего дня в три для меня это невозможно, - сказал он тем же тоном, которым пользуется мой дантист, когда я прошу его включить простой и невыгодный случай боли в его прибыльный план посещений: А скажите, вам так больно?-. Полагаю, вы уже знаете наш новый адрес. Сможешь ли ты добраться так далеко?


– Я всегда могу спросить полицейского, - ответил я.


Он не видел в этом благодати.


–Войдите в парадную дверь и принесите паспорт.


–Что?


Я уже повесил трубку. Я попытался успокоить себя: Успокойся. Говорил не Зевс. Это был просто Джейк Мерриман, самый легкий из легковесов, входящих в состав купола. Если бы было светлее, ветер унес бы его, говорили мы. Для Джейка обнаружение пропущенной оливки в мартини уже было кризисной ситуацией. Кроме того, что такого необычного было в отсутствии Ларри? Единственной новинкой на этот раз было вмешательство полиции. Разве в других случаях он не исчезал? Например, в Оксфорде, когда он решил поехать в Дельфи на велосипеде вместо того, чтобы сдавать вступительные экзамены. Или в Брайтоне, в тот день, когда он должен был провести свою первую тайную встречу с русским курьером и предпочел напиться в компании группы единомышленников, которых он встретил в баре "Метрополь".


Сейчас три часа ночи. У Ларри, как у агента, до сих пор прорезываются молочные зубы. Мы припарковали машину на вершине одного из наших отдаленных холмов, на этот раз в Сассекс-Даунс. Огни Брайтона сияют под нами. За ее пределами простирается море. Звезды и полумесяц превращают небо в окно детской.


– Я не вижу смысла, Тимбо, старый друг, - жалуется Ларри, глядя прищуренными глазами через лобовое стекло. Он еще подросток. В профиль он похож на мальчика из Питера Пэна: длинные ресницы, пухлые губы. Своей безрассудной смелостью и благородными намерениями она завоевала симпатии своих коммунистических женихов. Они игнорируют (откуда им было знать?), Что их недавнее завоевание может перевернуться с ног на голову в одночасье, если их постоянное стремление к действию не будет удовлетворено, что Ларри Петтифер предпочел бы, чтобы мир погрузился в хаос, а не оставался пассивным-. Ты ошибся в человеке. Тебе нужен неполноценный мужчина. Большое дерьмо.


Вот, съешь что-нибудь, - говорю я, протягивая ему кусок мясного пирога. Вот, выпей еще один глоток сока лайма. И это преступление, которое я совершаю каждый раз, когда он колеблется: я лишаю его стойкости мужества; я размахиваю грозным знаменем долга. Я играю свою роль наставника и разговариваю с ним так, как разговаривал с ним в школе, когда Ларри был мятежным сыном приходского священника, а я - царем Вавилона.


– Ты меня слышишь?


– Я тебя слышу.


– Это называется сервис, помнишь? Ваша задача - очистить политическую канализацию. Это самая грязная работа, которую может предложить вам демократия. Если вы хотите оставить это кому-то другому, мы это поймем.


Долгое молчание. В состоянии алкогольного опьянения Ларри никогда не теряет рассудка. Иногда пьяный оказывается более проницательным, чем трезвый. И я ему польстил. Я предложил ему крутой и труднопроходимый путь.


–Тебе не кажется, Тимбо, что с демократической точки зрения нам было бы лучше с грязной канализацией? – спрашивает он, ставя себя на страже нашей свободной демократии.


–Нет, я так не думаю. Но если это твое мнение, тебе лучше сказать это и пойти домой.


В этом я, возможно, немного переборщил, но я все еще нахожусь в фазе жадности по отношению к Ларри. Это мое творение, и я должен сохранить его, сколько бы пружин мне ни пришлось задействовать, чтобы сохранить свою власть над ним. Прошло всего несколько недель с тех пор, как нынешний главный резидент советского посольства в Лондоне, человек по имени якобы Брод, после бесконечных маневров сближения завербовал его в качестве агента. Теперь каждый раз, когда Ларри встречается с Бродом, меня охватывает беспокойство. Я даже не смею думать о том, какие крамольные идеи повлияют на его вспыльчивое и впечатлительное настроение, заполнив пустоту его постоянной скуки. Всякий раз, когда я отправляю его во внешний мир, моя цель состоит в том, чтобы он вернулся более моим, чем когда он ушел. И хотя это кажется фантазией собственника, именно так мы, молодые наставники, научились обращаться с нашими агентами: как с подопечными, как с другой нашей семьей, как с мужчинами и женщинами, которых нужно направлять, направлять, помогать, мотивировать, обучать, дополнять и владеть.


Так что Ларри слушает меня, и я тоже слушаю себя. Я, безусловно, настолько убедителен и воодушевляющ, насколько это возможно. Может быть, поэтому Ларри засыпает, потому что внезапно его потная голова юного гения обретает вертикальное положение, как будто он только что проснулся.


– Видишь ли, Тимбо, у нас серьезная проблема, - объявляет он смелым и уверенным голосом. Очень серьезная. Действительно, очень серьезно.


–Расскажи мне, - великодушно отвечаю я.


Однако мое сердце уже в ногах. Одна женщина, я думаю: еще одна. Она беременна, перерезала себе вены, ее муж преследует Ларри кнутом. Одна машина, я думаю: еще одна. Вы превратили его в металлолом, вы украли его, вы не знаете, где вы его припарковали. Все эти проблемы возникали, по крайней мере, один раз за время нашего недолгого совместного служения, и в моменты уныния у меня возникают сомнения в том, заслуживает ли Ларри этих усилий, сомнения в том, что он разделяет купол с самого начала нашей попытки.


– Речь идет о моей невиновности, - объясняет он.


–Твой что?


– Наша проблема, Тимбо, - повторяет он с ударением, - это моя слепая, неизлечимая и всеядная невинность. Я не могу бросить жизнь на произвол судьбы.


Я люблю жизнь. Ее вымысел и ее реальность. Я люблю всех постоянно. А еще лучше, я люблю всех, с кем только что разговаривал.


– И что из этого следует?


–Отсюда следует, что вы должны быть очень осторожны в том, о чем просите меня. Потому что я буду. Ты очень красноречивый негодяй. Человек, заслуживающий доверия. В твоих интересах разыграть комедию, ты идешь за мной? Нормируйте себя. Не хочешь, чтобы я всегда отдавал тебе все - затем она поворачивается ко мне лицом, и я вижу, как ее алкогольные слезы текут, как дождевая вода, хотя они не влияют на ее голос, который, как обычно, звучит намеренно мягко. Я имею в виду, что в тебе нет ничего необычного в том, что ты продаешь душу, поскольку у тебя ее нет. Но как насчет меня?


Я игнорирую вашу просьбу.


–Русские использовали элементы слева, справа и в центре, - заявляю я во имя чистого разума, который он ненавидит больше всего, -. Они беспринципны и преуспевают очень хорошо. Если холодная война разгорится, они будут держать нас в своей власти, если мы не победим их на их собственном поле.


Моя тактика вступает в силу, так как на следующий день, вопреки ожиданиям всех, кроме меня, Ларри продолжает резервную встречу со своим контактом и, снова в роли тайного защитника праведников, совершает каждый свой шаг, как ангел. Что ж, в конце концов - таково было мое тогдашнее юношеское убеждение - в конце концов, должным образом руководствуясь, сын приходского священника всегда опускает голову, несмотря на свою слепую невиновность.


Я хранил паспорт в верхнем левом ящике своего стола. Подлинный британский журнал о запугивании иностранцев старой школы, сине-золотой, на девяноста четырех страницах, на имя Тимоти д'Абелла Кранмера, бездетный, неопределенной профессии, срок действия которого истекает в течение семи лет, следует ожидать раньше, чем его владелец.


«Принеси паспорт», - сказал Мерриман.


Почему? Куда вы хотите, чтобы я пошел? Или вы предупреждаете меня в память о старом товариществе: у вас есть время до завтра в три часа дня, чтобы сбежать?


У меня гудело в ушах. Я услышал завывание ветра, затем ее рыдания и, наконец, ее стоны. Надвигалось временное затишье. Гнев Божий. Накануне был сильный осенний снегопад, а той ночью - настоящий прибрежный шторм, хлопавший ставнями, свистевший на карнизах и заставлявший дом скрипеть. Я неподвижно стоял у окна кабинета, наблюдая, как капли косо падают на стекло. Я напрягла зрение в темноте и увидела бледное лицо Ларри, который улыбался в то же время, когда его рука барабанила по окну.


Сейчас канун Нового года, но у Эммы одна из болей в спине, и она не в настроении праздновать. Он удалился в свои королевские покои и лежит на настиле, который использует как кровать. Наш договор о совместном проживании озадачил бы любого, кто надеялся на обычное любовное гнездышко. Она занимает одно крыло дома, а я - другое, как мы и договорились с того момента, как она поселилась со мной: каждый будет пользоваться своим суверенитетом, своей территорией, своим правом на уединение. Эмма поставила это условие, и я согласился, убежденный, что она не заставит меня сдержать обещание. Но я был неправ. Даже когда я приношу ему чай, чашку бульона или что-нибудь еще с намерением поднять ему настроение, я предварительно стучу в дверь и жду его разрешения. И сегодня, поскольку это Новый год, первый, который мы проводим вместе, она позволяет мне лечь рядом с ней на пол и держать ее за руку, пока мы разговариваем в потолок, слушаем лютневую музыку в ее стереосистеме, а остальная Англия веселится.


– Это, конечно, последняя капля, - протестует он, без сомнения, с некоторым юмором, но не настолько, чтобы скрыть свое разочарование. Потому что даже Ларри знает, когда Рождество. По крайней мере, я мог бы позвонить.


Итак, я объясняю ему, и не в первый раз, что для Ларри Рождество - отвратительное время; что с тех пор, как я его знаю, каждый год в это время он угрожает принять ислам; и что каждый год, движимый негодованием, он отправляется в безумное путешествие, чтобы избежать ужаса смерти. британские субхристиане празднуют. Я описываю комический портрет Ларри, который пешком пересекает негостеприимную пустыню в компании группы бедуинов. Но у меня такое впечатление, что Эмма меня не слушает.


– В конце концов, сегодня в мире нет такого места, откуда нельзя было бы позвонить, - строго говорит он.


К настоящему времени Ларри стал нашим хлебом насущным, нашим странствующим гением. Почти ничего в нашей жизни не происходит без его присутствия тем или иным образом. Даже наш последний урожай, несмотря на то, что он будет готов к употреблению не раньше, чем через год, был крещен среди нас под именем Шато Ларри.


– Мы часто ему звоним, - жалуется он. По крайней мере, он мог бы сообщить нам, что с ним все в порядке.


На самом деле это она звонит ему, хотя такое замечание было бы посягательством на ее суверенитет. Она звонит ему, чтобы проверить, благополучно ли он вернулся домой, спросить, действительно ли в это время можно покупать южноафриканский виноград, напомнить, что она обещала пообедать с деканом, или прийти трезвой и презентабельной на собрание монастыря.


– Возможно, вы нашли красивую девушку, - предлагаю я с большим оптимизмом, чем вы можете себе представить.


– Тогда почему он этого не говорит? Пусть он приведет ее к самой ведьме, если другого выхода нет. Мы не собирались осуждать это, не так ли?


–Ничего дальше.


– Просто мне неприятно думать, что я могу быть один.


– На Рождество.


–И в любое другое время. Каждый раз, когда он выходит за дверь, у меня такое чувство, что он никогда не вернется. Как будто я... я не знаю... в опасности.


–К настоящему времени вы обнаружите, что она не такая хрупкая, как вы себе представляете, - говорю я, тоже в потолок.


С некоторых пор я замечаю, что нам удобнее разговаривать, когда мы не смотрим друг на друга. Возможно, это уже единственный способ поговорить друг с другом.


– Он добился успеха слишком молодым, в этом проблема Ларри. Те, кто преуспевает в колледже, терпят неудачу в реальной жизни. В моем промоушене тоже было два или три таких случая. Но они выжившие; скорее, любители испытаний.


Назовите это притворством или назовите это чем-то менее достойным, снова и снова за последние несколько недель я слышал, что играю роль смиренного доброго самаритянина, в то время как в глубине души я худший самаритянин в мире.


Но сегодня Бог уже устал от моего двуличия. Что ж, едва я закончил говорить, я слышу не петушиное кудахтанье, а легкое постукивание в окне на первом этаже, и я слышу его так отчетливо - так созвучно ритму лютни, - что на мгновение мне кажется, что звук исходит из моей головы, пока Эмма не убирает руку с моего плеча. она дергается, как будто я ее укусил, и переваливается на другую сторону настила. Как и Ларри, он не кричит, он говорит. Она разговаривает с ним. Как будто Ларри, а не я, лежал рядом с ней.


–Ларри? Это ты? Ларри?


А снизу, за барабанной дробью, я слышу мягкий голос, который бросает вызов гравитации и каменным стенам толщиной в метр своей способностью найти тебя, где бы ты ни прятался. Естественно, Ларри ее не слышал. Это невозможно. У него нет возможности узнать, где мы находимся, даже если мы есть. Да, внизу горит пара фонарей, но я всегда оставляю их так, чтобы отпугнуть воров. А "Солнечный луч" заперт в гараже, и вы его не видите.


–¡Eh, Timbo! Эмм! Дорогие мои! Опустите мост. Я дома. Помните Ларри Петтифера, великого педагога? С Новым годом. Счастлив, счастлив, что бы это ни было.


Эмм - так он ее называет. Она не возражает. Напротив, я начинаю думать, что он носит это имя как одежду Ларри.


А я? Разве я не выступаю в этом кабаре? Разве не моя роль, моя обязанность - доставить ему удовольствие? Подбегаю к окну в своей комнате, открываю его, выглядываю и кричу: «Ларри, это ты? Вы были воодушевлены тем, что пришли. Ты один? Эй, у Эммы болит спина. Я сейчас спущусь.» Показать себя счастливым, поприветствовать моего старого друга, только в канун Нового года? Разве это не мое дело, Тимбо, его опора, опора, к которой он прикован, как он часто говорит? Разве мой долг не спуститься в спешке, не зажечь портальный свет и не выглянуть в глазок, пока я снимаю засов чтобы увидеть, как его байроновский силуэт покачивается в темноте? Обхватить его руками в соответствии с нашим новым обычаем, обхватить руками его любимый австрийский плащ, который он называет своей кротовой кожей, несмотря на то, что он промокает до нитки после того, как проехал на машине большую часть пути из Лондона до проклятого артефакта, как будто у него внезапно появилась воля она сама сбилась с дороги, заставив его продолжать путь в компании группы пьяных девиц, которые одолжили ему подвезти? Сегодня вечером его модной бороде не три дня, а шесть, а на лице заметен яркий цвет, вызванный не только алкоголем: это блеск, блеск из отдаленных мест. Я думаю, что он был прав. Он вернулся из одного из своих героических путешествий и теперь собирается похвастаться этим.


–Болит спина? - говорит он. Эмм? Глупость. В такую ночь боли в спине недопустимы. Само собой разумеется.


Он прав.


Но с приходом Ларри Эмма пережила чудесное исцеление. В полночь он готов начать свой день заново, как будто его спина не болела всю его жизнь. Покопайся в моем шкафу, пока я готовлю ванну для Ларри, и собери чистые носки, брюки, рубашку, джемпер и кроссовки, чтобы заменить эти ужасные замшевые ботинки. Затем я слышу, как она бегает взад и вперед по своей комнате в радостной нерешительности. Фирменные джинсы или домашняя длинная юбка, которую Тим купил мне на день рождения? Дверь ее шкафа скрипит, так что юбка выиграла. Длинная белая блузка или короткая черная? Длинный белый. Тим раздражен тем, что я одеваюсь как бускона. А с помощью длинного белого я могу надеть ожерелье из интаглиоса, которое Тим так старался подарить мне на Рождество.


Мы танцуем.


Танцевать мне неудобно, как Ларри прекрасно знает; вместо этого он прирожденный танцор. Как только он начинает фокстрот с величественной осанкой англичанина колониальной эпохи, он превращается в сумасшедшего казака - или кем бы он себя ни считал, - обхватывает себя руками за талию, властно кружит вокруг Эммы и громко пинает мои тапочки по вощеному паркету. Мы поем, хотя это и не моя сильная сторона; в церкви я давно научился рисовать слова гимнов ртом, не произнося их. Сначала мы формируем плотный треугольник, и мы слышим двенадцать курантов. Затем мы переплетаем руки, по одной белой и мягкой руке на каждую, и играем на полную громкость Auld Lang Syneа, пока Ларри пародирует дискант хористки Винчестера, а инталии мерцают и колеблются на шее Эммы. И хотя она направляет на меня свои взгляды и улыбки, мне не нужно посещать занятия в школе любви, чтобы знать, что каждый контур и каждая впадинка ее тела, от кончика ее смуглой головки до целомудренного расположения юбки, отсылают к нему. И когда в половине третьего мы решаем лечь спать, уже во второй раз за вечер, и Ларри плюхается в кресло, откуда он снова скучающе наблюдает за нами, пока я, стоя позади Эммы, массирую ему плечи, я понимаю, что это его руки, а не мои. те, кто это делает. почувствуйте контакт со своим телом.


– Итак, в конце концов, ты отправился в одно из своих путешествий, - говорю я ему на следующее утро, когда встречаю его на кухне, готовящим чай и тост с фасолью в томатном соусе. Он не спал. Поздно утром я слышал, как он слоняется по моему кабинету, роется в книгах, открывает ящики, ложится на пол и снова встает. Всю ночь мне пришлось терпеть отвратительный запах его отвратительного русского табака: Прима, когда он хочет почувствовать себя пролетарским интеллигентом; Беломорканал, когда он ищет утешения в будущем раке легких, как он любит говорить.


–Да, в конце концов, - наконец кивает он.


Он был необычайно сдержан в своем отсутствии, что снова пробудило во мне надежду, что он нашел женщину.


–Ближний Восток? – спрашиваю я.


–Не совсем.


–Азия?


–Не совсем. На самом деле это строго европейское место. Оплот европейской цивилизации.


Я не понимаю, намеревается ли он заставить меня замолчать или побудить меня продолжать попытки. В любом случае я лишаю вас удовольствия. Он больше не находится под моей опекой. Реабилитированные - хотя, если подумать, был ли Ларри когда–нибудь «вставлен»? - находятся в ведении Отдела социального обеспечения, если иное не указано в письменной форме.


– Во всяком случае, это наверняка было какое-нибудь приятное языческое место, - комментирую я, желая сменить тему.


– Да, конечно, она была приятной и языческой. Чтобы получить незабываемые впечатления от Рождества, попробуйте элегантный декабрьский город Грозный. Темнота абсолютная, пахнет нефтью, даже собаки пьяны, а подростки одеваются в золото и ходят вооруженные автоматами Калашникова.


Я смотрю на него в изумлении.


– Грозный? В России?


– В Чечне, если быть точным. На северокавказском фланге. Он провозгласил независимость. В одностороннем порядке. В Москве не очень довольны.


– Как ты туда попал?


–Пальцем. Перелет в Анкару. Еще один рейс в Баку. Он немного поднимается вверх по берегу и поворачивает налево. Проще простого.


–Что ты собирался делать?


–Увидимся со старыми друзьями. Друзья друзей.


– Чеченцы?


–Один или два. И некоторым его соседям.


– Вы сообщили в министерство?


– Я не стал беспокоиться. Рождественское путешествие. Красивые горы. Свежий воздух. Какое им до этого дело? Кладет ли Эмма сахар в чай?


Он стоит на полпути к кухонной двери, держа в руках чашку свежезаваренного чая.


– Принеси, дай мне, - говорю я грубым тоном, забирая у него чашку. Я все равно должен подняться наверх.


Грозный, повторяю про себя снова и снова. Согласно последним новостям о регионе, Грозный на сегодняшний день является одним из самых негостеприимных городов на планете. Я бы поспорил, что даже Ларри не рискнет быть принесенным в жертву кровожадными чеченцами в качестве противоядия от английского Рождества. Неужели он лжет? Или он хочет произвести на меня впечатление? Что он имел в виду, говоря "старые друзья", "друзья друзей", "Соседи"? Грозный, а дальше куда? Будет ли министерство повторно завербовать его, не предупредив меня? Я отказываюсь позволять себя тащить. Я веду себя так, как будто разговора не было. И Ларри делает то же самое, за исключением своей чертовой улыбки и этого особенного блеска из далекого прошлого.


– Эмм согласилась время от времени выполнять для меня кое-какую работу, - говорит Ларри, когда солнечным воскресным днем мы медленно прогуливаемся по верхней террасе виноградника. Это поможет мне с некоторыми из моих проигранных дел. Есть недостаток?


Теперь это уже не просто воскресный обед. Иногда нам троим так комфортно вместе, что Ларри чувствует себя обязанным остаться и на ужин. За восемь недель, что он здесь, характер его визитов полностью изменился. Ушли в прошлое снотворные анекдоты профессора-дегенерата. Вместо него у нас есть Ларриредукс, Ларри мечтатель, воскресный лектор, который так скоро с негодованием подвергает цензуре постыдную инерцию Запада, поскольку он описывает пикантные видения альтруистических войн, развязанных экспедиционными силами Организации Объединенных Наций, уполномоченными носить форму Бэтмена и искоренять на месте тиранию, эпидемии и голод. И поскольку по совпадению такие фантазии кажутся мне опасной чепухой, мне отводится печальная роль семейного скептика.


– И кого же придется спасать Эмме? - спрашиваю я с чрезмерной язвительностью-. Бедуинам? В озоновый слой? Или бедному обычному киту?


Ларри смеется и хлопает меня по плечу, что заставляет меня насторожиться.


– Всем троим, Тимбо, хотя бы за то, что мучили тебя. И она собирается сделать это сама.


Но когда она кладет руку мне на плечо, и я улыбаюсь в ответ, меня беспокоит нечто более важное, чем имя, которым он ее окрестил. С первого взгляда я вижу в его улыбке намек на злобное, но безобидное соперничество. Однако за этим я замечаю предупреждение о надвигающейся расплате. «Ты меня завел, Тимбо, помнишь? – заявляет он своими насмешливыми глазами-. Но это не значит, что ты можешь меня остановить.»


Тем не менее, я стою перед дилеммой, и это связано с моей совестью или, как сказал бы Ларри, с моей виной. Я друг Ларри, а также его изобретатель. Как его друг, я знаю, что так называемые «безнадежные дела», которыми он смывает зловонный воздух Бата («Давайте положим конец зверствам в Руанде», «Не позволим Боснии истечь кровью», "Немедленное вмешательство на Молуккских островах"), - это не что иное, как средство заполнить пустоту, которую департамент создал для него избавившись от этого.


– В любом случае, я надеюсь, что Эмма поможет тебе, - великодушно соглашаюсь я. А если вам нужно больше офисных помещений, вы всегда можете воспользоваться кварталами.


Но когда я наблюдаю за его выражением лица во второй раз, оно мне нравится не больше, чем в первый. И когда пару дней спустя я ищу возможность выяснить, во что именно ввязался Ларри, я сталкиваюсь не более и не менее, как со стеной осмотрительности.


– Это вещи в духе Amnesty International, - отвечает Эмма, не отрывая взгляда от пишущей машинки.


–Неплохо. И что в нее входит? Освобождение политических заключенных из тюрем и тому подобное?


– Всего понемногу - ответь и напиши что-нибудь.


–Итак, хорошая панорама, - говорю я с небольшой деликатностью, поскольку поддерживать разговор от одного конца вашего кабинета к другому требует больших усилий.


Это еще одно воскресенье, много недель спустя, хотя теперь все воскресенья слились в одно. Это день Ларри, а значит, день Ларри и Эммы, и, следовательно, ад, который даже со всеми его вариациями представляет собой удушающее однообразие. Если быть более точным, то уже утро понедельника, и над Мендипами проглядывает первый луч рассвета. Ларри уехал полчаса назад, и все же грохот его ужасной машины, удаляющейся с визгом и грохотом по подъездной дорожке, все еще звучит в моих ушах, и его «Хорошего сна, дорогие», мягко модулированный, это приказ, которому я упорно отказываюсь подчиняться; как, очевидно, и с Эммой, поскольку она стоит у окна моей спальни, обнаженный часовой, наблюдающий, как черные облака расходятся и собираются над красным рассветом. Я никогда не видел ничего более недостижимого или прекрасного, чем обнаженная Эмма с распущенной по спине длинной черной гривой, созерцающая полярное сияние.


– Это именно то, чем я хочу заниматься в жизни, - комментирует она с банальностью и чрезмерным энтузиазмом, которые я начинаю в ней подозревать. Я хочу разойтись и снова собраться вместе.


– Вот для чего ты сюда пришел, -напоминаю я ему.


Но вы больше не хотите делиться со мной своими мечтами.


–Какая тайна существует между вами двумя? – вопрос.


–Какие два?


Не обращайте внимания на вопрос. Она знает, и я знаю, что в нашей жизни есть только один человек.


–Какие у вас были отношения?


– Она не была влюблена, если ты так думаешь.


– Возможно, так и должно было быть.


Иногда меня оскорбляет их терпимость.


–Почему?


– Чтобы у вас не осталось сомнений. У большинства выпускников частных школ, которых я знаю, в подростковом возрасте были романы с другими мальчиками. Ты даже не влюбился в него?


–Ну нет. Чувствуя это очень сильно, нет.


– Возможно, Ларри действительно влюбился в тебя. Его сияющий рыцарь старше его. Его модель.


– Ты это серьезно?


– По его словам, вы оказали на него большое влияние. Ты был его гидом. Даже после колледжа.


Назовем это ремеслом или любовными бреднями, но это оставило меня равнодушным. Профессионально замороженный. ¿Ha roto Larry la omertà? Ларри, проработав двадцать лет в секретной службе, сделал моей девушке полное признание? Возможно, он использовал те же вводящие в заблуждение термины, что и его многострадальный наставник? Крэнмер принизил мою человечность, Эмма; Крэнмер соблазнил меня, воспользовался моей слепой невинностью, превратил меня в обманщика и лицемера.


– Что еще он тебе сказал? – спрашиваю я с улыбкой.


–Почему такой большой интерес? Есть ли что-то еще?


Она все еще обнажена, но ее нагота больше не доставляет ей удовольствия, поэтому она хватает халат и закутывается в него, прежде чем продолжить бодрствование.


– Мне просто было интересно, какому дурному влиянию он подвергся.


– Он не сказал, что я плохая. Это ты добавил. Учитывая, что я застряла между вами двумя, для меня не редкость испытывать определенное любопытство, не так ли? Вы, наверное, вместе были в тюрьме. Это объясняет, почему тебя выгнали из казначейства в сорок семь лет.


Для его же блага я должен поверить, что все это не более чем шутка, бегство от темы, которая вот-вот должна была выйти из-под контроля. Она наверняка ожидает, что я рассмеюсь. Но внезапно расстояние между нами становится непреодолимым, и мы пугаемся. Мы никогда не чувствовали себя настолько отчужденными и не сталкивались так сознательно с непостижимым.


–Ты пойдешь на его конференцию? – спрашивает он, пытаясь сменить тему.


–Какая конференция? Я бы сказал, что воскресных лекций уже достаточно.


Я точно знаю, о какой конференции вы говорите. Она называется «Упущенная победа: внешняя политика Запада с 1988 года» и представляет собой новую тираду Петтифера о моральной несостоятельности внешней политики Запада.


– Ларри пригласил нас на свою юбилейную лекцию в университете, - объясняет он, давая мне понять своим тоном, что проявляет сверхъестественное терпение. Он оставил нам два билета и хочет отвезти нас потом в индийский ресторан.


Но я слишком напуган, слишком настороже и слишком возмущен, чтобы снисходить до этого.


–Меня больше не привлекает индийская еда, Эмма, спасибо. А что касается того, что ты застряла между нами.…


–Да?


Я вовремя прерываюсь, но ненадолго. В отличие от Ларри, я ненавижу светские разговоры; жизнь научила меня не говорить об опасных вещах. Какой смысл говорить ей, что между мной и Ларри оказалась в ловушке не она, а Крэнмер, который оказался в ловушке между двумя ее творениями? Я хочу громко предупредить вас, что если вы ищете примеры ненадлежащего влияния, вам просто нужно обратить внимание на манипуляции, которым Ларри подвергал ее; на то, как он безжалостно формировал и соблазнял ее, обращаясь, сначала еженедельно, а теперь ежедневно, к ее предельно доступному сознанию; на то, как под предлогом безнадежных дел он заставлял ее подчиняться. к которым она продолжает привязываться, он бессовестно нанял ее в качестве компаньонки и помощницы. И я хочу также сказать вам, что если ваш враг - обман, в ваших же интересах искать его в вашем новом друге.


Но я молчу. В отличие от Ларри, я не склонен к конфронтации. Пока нет.


–... Я просто хочу, чтобы ты был свободен, - говорю я. Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь поймал.


Однако в моей голове крик бессилия звучит как электрическая пила: он играет с тобой! Вот что она делает! Почему ты не видишь дальше своего носа? Он заставит тебя подниматься и подниматься, а когда ты ему надоешь, он бросит тебя высоко, балансируя на краю обрыва. Она представляет собой все то, от чего ты хотел убежать, сведенное мной в одного человека.


Это Эпоха тьмы в моей личной истории. Это вся моя жизнь до Эммы. Я слышу Ларри в худшей из его поз, который хвастается передо мной своими завоеваниями. Прошло семнадцать лет с тех пор, как Крэнмер обратился со словами ободрения к своему жалкому молодому агенту на холме недалеко от Брайтона. Теперь Ларри считается лучшим оружием в шпионском арсенале министерства. Где мы находимся? В Париже? Стокгольм? В одном из наших лондонских пабов никогда не бывает одного и того же два раза подряд? Мы находимся на свободной площадке на Тоттенхэм-Корт-роуд до того, как здание снесли, чтобы освободить место для еще одного невзрачного Moderna здания. Ларри ходит взад и вперед с бокалом виски и хмурится, как великий дирижер, а я наблюдаю за ним.


Пояс на половину обхватывает ее узкое бедро. Пепел от его ужасной сигареты падает на расстегнутый черный плащ, который, как он недавно решил, является его личной печатью. Тонкие пальцы указывают на потолок, втягивая воздух в такт своим средним ударам. Знаменитая челка, теперь с прожилками седины, все еще непокорно свисает на лоб. Завтра он снова уезжает в Россию, официально для участия в месячном симпозиуме в Московском государственном университете, но на самом деле для ежегодного отдыха и досуга в сопровождении своего последнего начальника КГБ, надуманного атташе по культуре Константина Абрамовича Чечеева.


В том, как Москва принимает Ларри сейчас, есть что-то величественное и в то же время анахроничное: VIP-обслуживание в аэропорту Шереметьево, Зил с дымчатыми стеклами, чтобы отвезти его в его квартиру, лучшие столы, лучшие места, лучшие девушки. А Чечеев специально приехал из Лондона, чтобы выступать в роли дворецкого на расстоянии. Сделав шаг по ту сторону зеркала, можно представить, что они оказывают ему прощальные почести, подобающие ветерану британской секретной службы.


–Верность женщинам - это идиотизм, - заявляет Ларри, высовывая свой беловатый язык и рассматривая свое отражение. Как я могу взять на себя ответственность за чувства женщины, если я не отвечаю за свои собственные? – он плюхается в кресло. Почему даже самые неуклюжие его движения обладают такой небрежной гармонией?-. С женщинами единственный способ узнать, когда ты достиг предела, - это переступить черту, - объявляет он и практически предлагает мне сделать заметку для потомков.


В такие моменты я стараюсь не смотреть на Ларри осуждающими глазами. Моя задача - вселить в него уверенность, настроить его настроение, поднять его моральный дух., оставаться равнодушным к его оскорблениям и всегда отвечать ему улыбкой.


– Тим?


–Да, Эмма.


– Я хотел бы знать одну вещь.


– Ты скажешь, - великодушно отвечаю я и закрываю книгу. Один из ее женских романов, и я с трудом читаю его дальше.


Мы находимся в комнате для завтрака, маленькой круглой кабинке, которую дядя Боб поместил в юго-восточном углу дома. С утренним солнцем это приятное место. Эмма стоит в дверном проеме. С тех пор, как она пошла на лекцию Ларри одна, я почти не видел ее.


– Это ложь, не так ли? – вопрос.


Я любезно провожу ее в комнату и закрываю дверь, чтобы миссис Бенбоу нас не услышала.


– Что такое ложь?


–Ты. Тебя не существует. Ты заставил меня переспать с кем-то, кого не было.


– Ты имеешь в виду Ларри?


– Я имею в виду тебя! Только не Ларри. Тебе! Как ты думаешь, почему я спала с Ларри?


Потому что так оно и было, я думаю. Но теперь, намереваясь спрятать лицо, он обнимает меня. Я нахожусь под прицелом и с удивлением замечаю, что моя правая рука пришла в движение по собственной инициативе, похлопывая его по спине и утешая за то, что я неправильно истолковал его слова. И мне приходит в голову, что, когда человеку больше нечего делать полезного в этом мире, похлопать кого-нибудь по спине - это такой же хороший способ провести время, как и все остальные. Она всхлипывает и прерывисто дышит на меня, невольно произносит имя Ларри, поправляется и обвиняет меня в том, что я не обвиняю себя, но, к счастью, большая часть того, что она говорит, теряется на груди моей рубашки. Я слышу слово «подделка» или, может быть, «фарс». И слово «вымысел», хотя оно могло быть и «натяжкой».


А пока я пытаюсь понять, кто в конечном итоге виноват в этой и подобных сценах. Что ж, в мире, в котором мы с Ларри сформировались, было бы ошибкой полагать, что просто потому, что правая рука предлагает утешение, левая не может самостоятельно планировать тайные действия.


Однако он не может бросить меня. Иногда посреди ночи он осторожно, как вор, врывается в мою спальню и занимается со мной любовью, не произнося ни слова. Затем она уходит так же незаметно, оставляя свои слезы на моей подушке, прежде чем дневной свет их обнаружит. Проходит неделя, и мы не пересекаемся ни с одним другим жестом, пока каждый живет в своем отдельном пространстве. Единственный звук, доносящийся со стороны вашего дома, - это щелчок пишущей машинки: Дорогой друг, Дорогой доброжелатель, Дорогой Боже, вытащи меня отсюда, но как? Он пользуется телефоном, но я не знаю, кому он звонит, хотя и догадываюсь. Ларри время от времени звонит; если я беру трубку, я веду себя очень сердечно, и он ведет себя так же, как подобает двум враждующим шпионам.


– Привет, Тимбо. Как идут дела?


Единственное, что идет не так, это из-за их нечестной игры, но что еще хорошего, если мы такие хорошие друзья?


–Хорошо, спасибо. Я не могу жаловаться. Это для тебя, дорогая. Из центра управления -объявление, и я передаю звонок на его добавочный номер.


На следующий день я прошу телефонную компанию отменить линию. Несмотря ни на что, Эмма не уходит и не остается.


–По простой информации, как я узнаю, что ты меня бросил навсегда? – спрашиваю я однажды ночью, когда мы встречаемся как два призрака на площадке, разделяющей два крыла.


– Потому что я заберу стул от пианино, -отвечает он.


Имеется в виду складной табурет, особенно подходящий для ее спины, который она принесла с собой, переехав в этот дом. Это сделал добрый шведский остеопат. Я могу представить, как далеко зашла его доброта.


– И я верну тебе драгоценности, -добавляет он.


Я вижу на его лице выражение яростной паники, как будто он осознает то, что только что сказал, и проклинает себя за это. Она имеет в виду растущую коллекцию дорогих вещей, которые я покупал для нее у мистера Эпплби из Уэллса с целью заполнить пробелы в наших отношениях, которые невозможно было заполнить.


Поскольку на следующий день воскресенье, посещение мессы является обязательной практикой. Когда я возвращаюсь, я замечаю на ковре перед Бехштейном следы от исчезнувшего стула. Но она не оставила драгоценности. И таково безумие обманутых любовников, что отсутствие их драгоценностей пробуждает во мне некоторую надежду, хотя и не настолько, чтобы ослабить решимость моей левой руки.


Я лежал в постели, одетый и с включенным прикроватным светом. Он занимал мою сторону, мои подушки, мою половину. Позвони ей, прошептал соблазнительный голос внутри меня. Но здравомыслие взяло верх, и вместо того, чтобы взять трубку, я вытянул руку и отсоединил аппарат от стены, избавив себя от унижения, связанного с повторным переходом от одной промежуточной передачи к другой:


«Эммы здесь нет, извини, Тим, нет... Тебе лучше попробовать у Люси... Нет, подожди, Тим, Люси уехала играть в Париж, попробуй у Сары… Привет, Деб, это Тим, какой сейчас номер у Сары?» Но Сара, если ее можно найти, тоже не знает, где Эмма. «Возможно, у Джона и Джерри дома, Тим, но сегодня они пошли на вечеринку. Если нет, позвони Пэт, она должна знать». Но телефон Пэт не издает ничего, кроме пронзительного крика, так что, возможно, она тоже пошла на вечеринку.


Деревенские часы пробили шесть. Но в моем воображении я все еще видел лица двух полицейских, парящих в объективе смотрового стекла. А позади Ларри, промокший и опухший, как и двое других, пристально смотрит на меня из залитой лунным светом воды Придди Пула.


3


Проливной послеполуденный дождь застилал Темзу грязными завесами, когда я, съежившись под зонтиком, рассматривал новую штаб-квартиру моей старой квартиры с южной стороны набережной. Я сел на двенадцатый поезд и пообедал в своем клубе за отдельным столиком, расположенным рядом с вилочным погрузчиком, который, что было неудобно, был зарезервирован для провинциальных членов. После этого она купила на Джермин-стрит пару рубашек, одну из которых надела. Но ничто не утешало меня при виде чудовищного здания, возвышающегося передо мной. Ларри, я подумал: если университет Бата - это Лубянка, что ты мне на это скажешь?


Мне было весело сражаться с мировым большевизмом с Беркли-сквер. Я проводил день, сидя за своим столом, следя за неудержимым продвижением великой пролетарской революции, а вечером гулял по золотым тротуарам капиталистического Мейфэра с его надушенными ночными дамами, его шумными отелями и его запущенными "Роллс-ройсами". Сама мысль об этой иронии придавала моим шагам упругость. Но эта… этот мрачный бункер с бесчисленным количеством этажей, окруженный оживленным движением, круглосуточными кафе и жалкими магазинами одежды - кого, по его мнению, он мог напугать или защитить своим хмурым взглядом?


Держась за зонт, я перешел улицу. За занавесками окон уже появилось несколько печальных огней: хромированные люстры и дешевые настольные лампы на верхних этажах, люминесцентные лампы на грязных нижних этажах. Перед главными воротами располагался ряд цементных парапетов, расположенных зигзагообразно. Несколько молодых людей с суровым выражением лица в шоферской форме окружали временный фанерный стол для приемов. «Кранмер, - сказал я, подавая им зонтик и красивую коробочку от ночной рубашки в сумке. Они ждут меня.» В общем, мне пришлось очистить карманы от ключей и мелких монет, чтобы пройти через металлоискатели.


–Тим! Какая радость! Как долго мы не виделись! Как жизнь относится к тебе? Довольно хорошо, судя по всему! Кстати, ты не забыл взять с собой паспорт?


Пока я все это говорил, Андреас Манслоу энергично пожал мне руку, похлопал по спине, вырвал у консьержа розовую бумажку, подписал ее за меня и вернул.


–Привет, Энди, - поздоровался я.


Манслоу проработал в моей секции в течение своего испытательного срока, пока в один прекрасный день я не попросил его перевести в другое место. И я бы снова выгнал тебя прямо завтра, - весело сказал я ему в своих мыслях, когда мы шли по проходу, болтая, как два старых примиренных друга.


Табличка на двери гласила: j / да. На Беркли-сквер такой должности не существовало. Мебель в прихожей имитировала розовое дерево. На Беркли-сквер было пристрастие к кретону. На табличке было написано: позвоните в дверной звонок, дождитесь зеленого света. Манслоу посмотрел на свои подводные часы и пробормотал: «Немного рановато.» Мы сели, не звоня в дверь.


– Я предполагал, что Мерриман подыщет себе какой-нибудь кабинет на верхнем этаже, - заметил я.


– Да, видишь ли, Тим, дело в том, что Джейк предпочел отправить тебя прямо к тем, кто занимается этими делами. Он встретится с вами через некоторое время.


–О каких вещах?


–Ну, ты знаешь. Постсоветская деятельность. Новая эра.


Я не понимал, что нового было в исчезновении бывшего агента.


– И что это значит, если? Секция инквизиторов? Скоро приостановка?


– По правде говоря, Тим, тебе лучше спросить Марджори.


–Марджори?


– Я не очень информирован, понимаешь? - внезапно он принял озабоченное выражение энтузиазма-. Эй, ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Ты прекрасно держишься. Для тебя годы не проходят даром.


– И для тебя тоже, Энди. Ты ничего не изменил.


– Если бы ты был так добр дать мне паспорт, Тим.


Я передал это ему. Время шло.


– А какой атмосферой сейчас здесь дышат? – спросил я.


– В общем, хорошо. Я чувствую себя очень непринужденно. Это динамичный мир.


–Я рад за тебя.


– А ты, Тим, занимаешься производством вина, не так ли?


– Я сжимаю горсть винограда.


–Отлично. Отлично. Судя по тому, что они говорят, британское вино процветает.


– Так они говорят? Как они добры! К сожалению, такого понятия не существует. Есть английское вино. Есть валлийское вино. У меня английское вино низкого качества, но мы изучаем, как его улучшить.


Он, казалось, не испугался, и тогда я вспомнил, что у него непробиваемая оболочка.


– О, а как поживает Диана? Королева бдительности, как ее называли. И они все еще называют ее. Это настоящий комплимент.


– Думаю, хорошо, спасибо, Энди. Но мы в разводе уже семь лет.


–Ради всего Святого! Ты не знаешь, как мне жаль.


–Ну, не извиняйся. Нас с Дианой это приводит в замешательство.


Он нажал на звонок и снова сел в ожидании зеленого света.


–А, кстати, как поживает эта спина? – спросил он в очередном порыве вдохновения.


–Спасибо, что напомнил мне, Энди. Ни малейшего беспокойства с тех пор, как я ушел из министерства, к моему удовлетворению.


Я лгал, но Манслоу был одним из тех людей, с которыми не хочется делиться правдой, и по этой причине я не хотел, чтобы он был в моем разделе.


– Пью, - представился он. Marjorie Pew.


У него было крепкое рукопожатие и серо-зеленые глаза с откровенным и несколько мечтательным взглядом. На ее лице была пудра бледного полупрозрачного оттенка. Он был одет в синюю форму с подплечниками. На шее у нее был белый шейный платок, который у меня ассоциируется с женщинами-адвокатами, а вокруг - золотая цепочка, которая, вероятно, принадлежала ее отцу. У него была мальчишеская талия и очень английская осанка. Протянув мне руку и согнув тело от талии, он выставил локоть наружу, показывая свое сельское происхождение и образование в частной школе. У нее были каштановые волосы и мужская стрижка.


- Тим, - сказал он. Все зовут тебя Тим, так что я позволю себе такую вольность. Я Марджори, с i-e. Никто не называет меня Мардж.


По крайней мере, не во второй раз, конечно, подумал я, садясь.


Я заметил, что кольца нет. Ни фотографии мужа, почесывающего спаниеля за ушами, ни беззубых детей в походе по Тоскане. Вы предпочли чай или кофе? Кофе, пожалуйста, Марджори. Он взял телефон и попросил об этом. Она привыкла отдавать приказы. Ни бумаг, ни ручек, ни канцелярских принадлежностей, ни магнитофона. По крайней мере, на виду.


Она слушала меня так же, как Эмма слушает музыку, неподвижно, иногда улыбаясь, а иногда хмурясь, но никогда в предполагаемом контексте. Он продемонстрировал явное превосходство психиатра. Он не обратил на это внимания и дал мне закончить, прежде чем задать свой первый вопрос. Я ответил уклончиво. Часть меня репетировала эту сцену весь день, а может быть, и всю ночь. Приезд полузабытого коллеги меня совсем не отвлек. Открылась дверь - не та, через которую я вошел, - и хорошо одетый мужчина поставил поднос с кофе между ними. мы, - он подмигнул мне и сказал, что Джейк сейчас спустится. Очевидно, произошел министерский кризис. С внезапным удовлетворением я узнал Барни Уолдона, руководителя группы по связям с полицией. Если вы планировали ограбление дома или небольшое похищение, или если ваша дочь была задержана в три часа ночи на автомагистрали M25 за превышение скорости за рулем своего мини-джипа в состоянии алкогольного опьянения, именно Барни позаботился о том, чтобы рука закона была к вам благосклонна. В его присутствии я чувствовал себя несколько увереннее.


Марджори положила подбородок на руки в изящной позе. Продолжая свое выступление, он наблюдал за мной с сочувственным интересом, который насторожил меня. Я опустил все упоминания об Эмме, преуменьшил значение смены телефонного номера - расплывчатого комментария о неудобствах, которые я испытывал из-за постоянных звонков, переадресованных на мою линию из-за компьютерного сбоя на коммутаторе, - и признался, что с облегчением подумал о перспективе избавиться от ночных разговоров с Ларри в его моменты. от пьянства. Я даже язвительно пошутил по этому поводу, заявив, что тот, кто взвалил на свои плечи дружбу Ларри, мгновенно стал экспертом в искусстве защищать себя. Мне удалось выдавить из него слезливую улыбку. Возможно, мне следовало быть более откровенным с полицией, добавил я, но я не хотел быть слишком близким к Ларри, чтобы помешать им сделать неправильные - или правильные - выводы.


В этот момент я откинулся на спинку стула, давая понять, что сказал всю правду и не более того. Я обменялся с Барни сердечным взглядом.


– Деликатное дело, - сказал он.


– Несколько несвоевременная, -соглашается он. Но очень похоже на Ларри.


–Конечно.


Затем мы оба повернулись к Марджори с и-э, которая не отрывала губ. Он пристально смотрел в одну точку на столе, как будто там было что почитать. Но его не было. Я заметил за ней две двери, по одной с каждой стороны. Мне пришло в голову, что это, должно быть, не его кабинет, а прихожая, и что настоящая жизнь разворачивается в другом месте. У меня было ощущение, что нас кто-то слушает. Но это была постоянная сенсация в министерстве.


– Прости, Тим. Разве ты не подумал о том, чтобы сказать этим копам, чтобы они вернулись в другой раз и немедленно позвонили нам? Вместо того, чтобы открыть им дверь и позволить пройти? – спросил он, не отрывая глаз от стола.


– Я должен был выбирать, как и в любой служебной ситуации, - объяснил я, возможно, с некоторым оттенком превосходства. Я мог бы избавиться от них и позвонить, тем самым предупредив их. Или он мог действовать в соответствии с тем, чем это казалось, - обычным полицейским расследованием исчезновения обычного друга. И я выбрал второе.


Он без труда объяснил мне причину.


– И кроме того, это, наверное, было нормально, не так ли? Возможно, так оно и есть. Как ты и сказал, Ларри просто исчез.


– Что ж, намек на Чечеева тоже нужно иметь в виду, - напомнил я ему. Судя по тому, как хозяйка описала иностранного посетителя Ларри, это не может быть кто-то другой.


Когда я упомянул CC, он поднял свой серо-зеленый взгляд и с явной враждебностью впился в меня.


–Уверен? - сказал он, скорее выражая вслух свои собственные сомнения, чем спрашивая меня. Расскажи мне о нем.


– От Чечеева?


– Он из Джорджии или что-то в этом роде?


Ларри, я подумал, ты должен быть здесь.


–Нет, скорее наоборот. Он был из района, расположенного на Северном Кавказе.


– То есть чеченская, - заявила она с тем своеобразным догматизмом, который я начал в ней угадывать.


–Почти, но не совсем, - любезно поправила я, хотя охотно предложила бы ему свериться с картой. Это ингушский. Из Ингушетии. Регион, примыкающий к Чечне, но меньший по площади. Граничит с Чечней с одной стороны и с Северной Осетией с другой. Ингушетия в центре.


– Я понимаю, - сказал он с тем же выражением непонимания, что и раньше.


– По мнению самого КГБ, Чечеев был единственным в своем роде. Русским, принадлежащим к бывшим мусульманским меньшинствам, как правило, не было места на дипломатической службе КГБ. На самом деле им почти нигде нет места. На них распространяются особые законы. Они известны как «черные задницы» и живут замкнуто в провинциях. CC был исключением.


–Я понимаю.


–CC - так его называл Ларри.


–Я понимаю.


Я хотел, чтобы он прекратил повторять это сразу, так как он явно ничего не понимал.


– В русском языке выражение «черная задница» гораздо более уничижительное, чем может показаться. Раньше это относилось только к мусульманам Центральной Азии. Однако с появлением нового климата открытости она распространилась и на северокавказские народы.


–Я понимаю.


Судя по всему, он был настоящим героем, по крайней мере, в глазах Ларри. Энергичный, культурный, спортивный, в глубине души горец и даже по-своему забавный. Проведя шестнадцать лет, имея дело с подонками, Ларри увидел в CC глоток свежего воздуха.


-¿Gorets?


–Горец. Его множественное число - горцы. Кроме того, он был хорошим руководителем для своих агентов.


– Я не сомневаюсь, - он развел руками.


– Ларри склонен идеализировать других, - объяснил я. - Я не знаю, что это за игра. Это часть его вечной незрелости. Когда его подводят, он не находит слов, чтобы выразить свое презрение. Но с CC этого не произошло.


Что-то пришло ему на память.


– Разве у Ларри не было определенных взглядов на Кавказ? - спросил он неодобрительным тоном-. Я, кажется, припоминаю, что нам пришлось обратиться за вмешательством в Министерство иностранных дел, чтобы его услышали.


– По его словам, мы должны были проявлять больший интерес к региону в последние моменты советского господства.


–Повышенный интерес в каком смысле?


– Я был убежден, что территории, расположенные к северу от Кавказа, были следующей бочкой с порохом. Следующий Афганистан. Череда боснийцев вот-вот разразится. По его мнению, не следует доверять регион русским. Его ужасала сама мысль о том, что они вмешаются в этот район. Чтобы они разделили ее и навязали свою власть. Он был в ужасе от того, что ислам был показан как новый демон, пришедший на смену антикоммунистическому крестовому походу.


–И что делать?


– Как ты говоришь?


–Что делать? Что мы должны были сделать на Западе, чтобы, используя лексику Петтифера, загладить свои грехи?


Я пожал плечами, возможно, не очень деликатно.


–Прекратите поддерживать старых русских динозавров… Настаивать на необходимости уважать малые народы так, как они того заслуживают… Откажитесь от нашей страсти к крупным политическим группировкам и больше обращайте внимание на меньшинства... - я дословно воспроизвел слова Ларри, его воскресные проповеди. Как и Ларри, это могло продолжаться весь день-. Уделять больше внимания деталям. Человечеству, которое было первопричиной нашего участия в холодной войне.


–Это была она?


–Да.


– И, несомненно, все это было связано с влиянием Чечеева.


–Без сомнения.


В последние минуты он едва отводил от меня взгляд. Внезапно в его глазах появился обвиняющий блеск.


– И вы лично разделяли эту точку зрения?


–Та, что в CC?


– Эта идея об обязательствах Запада.


Нет, ни в коем случае, подумал я. Это было худшим в Ларри: он сеял путаницу от чистой скуки. Но я сказал не это.


– Я был профессионалом, Марджори. У меня не было времени делиться мнениями или отказываться от них. Я верил только в то, во что мне было удобно верить, чтобы выполнять свою работу.


Когда он продолжал наблюдать за мной, у меня сложилось впечатление, что он слушал не столько то, что я ему говорил, сколько то, что он держал при себе.


– Во всяком случае, мы учли их причины, - заявил он, как будто этим мы были освобождены от всякой вины.


–Мы позаботились о них, да. Наши аналитики это услышали. Эксперт Министерства иностранных дел по южной части России выслушал его. Но это было бесполезно.


–Почему бы и нет?


– Ему ответили, что у Соединенного Королевства нет интересов в этом районе. Мы уже предупреждали его об этом, но, услышав это из уст официального представителя, он потерял самообладание. Он повторил им мегрельскую пословицу: «Зачем вам нужен свет, если вы слепы?»


– Знаете ли вы, что Чечеев ушел с действительной службы со всеми почестями два года назад?


–Конечно.


–Почему ясно?


– Это произошло примерно в то время, когда мы освободили Ларри от его обязанностей. Марш CC стал еще одним из определяющих факторов в решении руководства прекратить операцию Петтифер.


– Была ли предложена другая судьба Чечееву?


– По его словам, нет. Он подал в отставку.


–Куда он делся? По его словам.


– Домой. Он хотел вернуть свои горы. Ему надоела роль интеллектуала, и он хотел вернуться к своим племенным корням.


– Или, по крайней мере, это была его версия.


–Версия, которую он рассказал Ларри, которая не совсем совпадает.


–Почему?


–Им было приятно думать, что их связывают доверительные отношения. CC никогда не лгал ему. По крайней мере, так он утверждал, и Ларри ему поверил.


– А ты?


–Что? Что, если я солгал Ларри?


– Вы верили в Чечеева?


– Мы никогда не удивляли его промахами.


Марджори Пью поднесла большой и указательный пальцы правой руки к мольберту на носу, как будто намеревалась его отрегулировать.


– Но, естественно, Чечеев не был главным резидентом здесь, в Лондоне, не так ли? – сказал он, привлекая мое внимание присяжных к моему заявлению.


Я спросил себя, и не в первый раз, что я знаю и в какой степени это зависит от моих ответов. Я пришел к выводу, что его тактика представляла собой смесь невежества и проницательности, что он проверял меня данными, которые я уже знал, и скрывал то, чего я не знал.


– Нет, главным резидентом был некий Зорин. Черный осел никогда бы не оказался на передовой в прифронтовой западной стране. Даже не CC.


– У вас были контакты с Зориным?


–Ты знаешь, что да.


–Расскажи нам об этом.


–Они производились под строжайшим контролем купола. Мы встречались примерно раз в два месяца на открытой квартире.


–Какая?


–Трафальгар. En Shepherd Market.


– Как долго они продолжались?


– В общей сложности, я полагаю, мы провели дюжину встреч. Конечно, все они записаны на пленку.


– Какие-нибудь ваши встречи с Зориным не были записаны на пленку?


–Нет; кроме того, он принес с собой и свой магнитофон, для большей безопасности.


–Какова была цель этих встреч?


Я повторил ему скороговорку дословно, как было сказано в отчете: «Неформальные переговоры между нашими двумя департаментами по вопросам, представляющим потенциальный взаимный интерес, проводятся в соответствии с новым климатом сотрудничества».


– А конкретно?


– У нас были общие головные боли. Торговля наркотиками. Неконтролируемая контрабанда оружия. Взрывы бомб экстремистскими группировками. Крупные международные аферы, затрагивающие российские интересы. Сначала мы действовали осторожно и не ставили в известность американцев. Когда я покинул свой пост, это сотрудничество было официальным во всех смыслах и целях.


–Установилась ли какая-то связь между вами и ним?


– Между мной и Зориным? Конечно, есть. Это была моя миссия.


–Она сохранилась?


– Ты имеешь в виду, что если мы все еще будем любить друг друга? Если бы я поддерживал какие-либо другие контакты с Зориным, я бы уведомил об этом министерство.


– Когда вы в последний раз слышали о нем?


– Вскоре после этого он уехал из Лондона. Он сказал мне, что устроился на скучную бюрократическую работу в Москве. Я ему не поверил. Он даже не ожидал этого. Мы выпили в последний раз, и он подарил мне свою карманную фляжку КГБ. Я был должным образом тронут. Я уверен, что у него было еще двадцать.


Марджори не заметила, чтобы я был должным образом тронут.


– Ты когда-нибудь говорил с ним о Чечееве?


Я уже перестал выражать удивление.


–Конечно, нет. Официально CC был атташе по культуре, и теоретически мы не знали, что он действовал как агент под прикрытием. Вместо этого Зорин был представлен нам как дипломат, отвечающий за разведывательную службу. Я бы ни за что не стал намекать Зорину, что мы обнаружили Чечеева. Это поставило бы Ларри под угрозу.


– О каких международных аферах вы говорили?


–Ни в коем случае конкретно. Речь шла об установлении будущих связей между нашими исследователями и вашими. Примирить честных людей - мы так это называли. Зорин был старой закалки, он выглядел так, как будто только что сошел с октябрьского мемориального парада.


–Я понимаю.


Я ждал. Марджори тоже. Но она ждала большего. Я снова в компании Зорина, мы выпиваем прощальный бокал на Шеперд Маркет. До сих пор мы всегда пили виски министерства. Но сегодня Зорин достал свою водку. На столе перед нами стоит сверкающая серебряная фляжка со значком его разведывательной службы.


«Я не знаю, какое будущее мы можем предложить сейчас, друг Тимоти, - признается он со свойственным ему смирением. Может быть, ты придумаешь что-нибудь подходящее».


Я предлагаю слово «порядок» в русском языке, понимая, что именно порядок, а не прогресс больше всего ценит старый солдат-коммунист. Итак, мы поднимаем тост за порядок за занавесками в окне первого этажа, в то время как под нами покупатели приходят и уходят, шлюхи бросают взгляды на своих клиентов, а музыкальный магазин своим грохотом наводняет улицу.


– Что касается вопросов о деловых операциях Ларри, которые задала тебе полиция... - сказала Марджори Пью.


–Да, Марджори?


– Разве они не освежили твою память о чем-то?


– Я предположил, что полиция, как обычно, ошиблась в человеке. В вопросах денег Ларри был еще ребенком. Моя секция должна была постоянно следить за их декларациями о доходах, расходами, счетами, указанными в минусе, и неоплаченными квитанциями за электричество.


–Тебе не кажется, что это могло быть прикрытием?


– Чтобы скрыть что?


Мне не понравилось, как он пожал плечами.


–Деньги, которые я получил и не хотел разглашать, - ответил он. Или особый талант к бизнесу.


–Категорически нет.


– Ваша теория состоит в том, что Чечеев может быть как-то связан с исчезновением Ларри?


– Это не моя теория. На это намекала полиция.


– Не кажется ли вам, что присутствие Чечеева в Бате имеет какое-то особое значение?


– Я еще не сформировал своего мнения по этому поводу, Марджори. У меня нет элементов суждения. Ларри и Си Си поддерживали тесные отношения. Я это знаю. Они испытывали взаимное восхищение. Это я тоже знаю. Но остались ли отношения между ними прежними или нет, это другой вопрос - я увидел в этом возможность и попытался ею воспользоваться. Я даже не знаю, когда состоялись визиты CC в Бат.


Он не клюнул на удочку.


–Тебе не кажется возможным, что у Ларри и Чечеева были какие-то дела между собой? В любом классе, каким бы он ни был.


Желая поделиться с кем-нибудь своим возмущением, я снова посмотрел на Барни, но он не подал виду.


–Нет, определенно нет, - возразил я. Как я уже говорил полиции, и не один раз. Невозможно, - добавил я.


–Почему?


Меня раздражало то, что меня заставляли повторять то, что я уже сказал.


–Потому что Ларри небрежно приносил деньги и ему не хватало деловых качеств. Свою зарплату в служении он называл деньгами Иуды. Я сожалел, что принял ее. Я чувствовал…


– А Чечеев?


Я тоже начинал уставать от его перебивок.


–Чечеев, что?


– Были ли у него способности к бизнесу?


–Ни много ни мало. Я отвергал их. Капитализм, прибыль, деньги как мотивация - все это было ему противно.


– Ты имеешь в виду, что я был выше этого?


–Или ниже. Не важно.


–Очень искренне? Большая честь? Ты принимаешь тот образ, который был у Ларри?


–Горцы ценят то, что в горах ничего нельзя купить за деньги. Жадность сводит мужчин с ума, утверждают они, - сказал я, еще раз дословно воспроизводя слова Ларри. Мужественность и честь - единственное, что имеет значение. Вероятно, все это было чистым романтизмом, но именно такую тактику он применил по отношению к Ларри, и Ларри был своевременно впечатлен - мое терпение подошло к концу. Я ничего в этом не рисую, Марджори. Ларри ушел на пенсию, как и CC, и я. Я счел удобным сообщить вам, что Си Джей навещал Ларри в Бате, а Ларри исчез, на случай, если вы не знали. Почему? Любой знает.


– Но ты не любой. Вы являетесь экспертом в отношениях Ларри и Чечеева, независимо от того, на пенсии вы или нет.


– Единственными экспертами в этих отношениях являются Ларри и Си Си.


– Разве это не ты ее придумал? Ты не контролировал ее? Разве это не было твоей задачей в течение долгого времени?


– Более двадцати лет назад я планировал отношения между Ларри и тогдашним главным резидентом КГБ. Следуя моим указаниям, Ларри пошел на попятную, всячески скрывал свое нежелание и в конце концов согласился шпионить в пользу Москвы.


–Продолжай.


В любом случае это было моим намерением. Я не знал, почему он подстрекал меня, и даже не был уверен, что это действительно подстрекательство. Но если я хотел прочитать лекцию о послужном списке Ларри, возражений не было.


–Сначала был Брод. После Брода пришел Миклов, затем Кранский, затем Шерпов, затем Мисланский и, наконец, Чечеев, с Зориным во главе, но с К.С., который имел дело с Ларри.


»К каждому из них Ларри относился по-разному. Двойные агенты - хамелеоны. Хорошие двойные агенты не разыгрывают свою роль, они живут ею. Это персонаж, которого они играют. Когда Ларри был с Тимом, он был с Тимом. Когда я был с вашим советским руководителем, я был с вашим советским руководителем, нравится мне это или нет. Моя работа заключалась в том, чтобы убедиться, что мы взяли на себя все самое лучшее.


– И вы были полностью убеждены, что это так.


– В случае с Ларри, да, без сомнения.


– И ты остаешься таким.


– Вспоминая события с момента моего выхода на пенсию, да, я вспоминаю. С двойными агентами приходится проявлять определенную степень лояльности. Противоборствующая сторона всегда привлекает их больше, чем их собственная. Это часть самой ее сути. Они вечные бунтари. Ларри не был исключением. Но он был нашим бунтарем.


– Это значит, что Ларри и его русские кураторы могли что-то замышлять без вашего ведома.


–Настолько, насколько это возможно.


–Почему бы и нет?


– У нас были гарантии.


–Из какого класса?


–Другие информаторы. Ты слушаешь. Квартира посредника. Ресторан со скрытыми микрофонами. Угнанная машина. Всякий раз, когда у нас были записи, они дословно совпадали с более поздней версией Ларри. В этом отношении он был безупречен. Как вы знаете, все эти материалы находятся в архиве.


Он адресовал мне неумолимую улыбку и продолжил изучать свои руки. Казалось, она потеряла импульс. У меня сложилось впечатление, что я устала, и я подумала, что было бы несправедливо с моей стороны предполагать, что я смогу прочитать двадцатилетние отрывки за один уик-энд в условиях кризиса. Он сделал глубокий вдох.


– В одном из своих последних репортажей вы упоминаете о «замечательной близости» между Чечеевым и Ларри. Может ли это включать аспекты, о которых вы не подозреваете?


– Если я их не узнаю, как я отвечу на твой вопрос?


– Какие аспекты она включала?


– Я тебе уже говорил. Ларри назвал CC своим университетом в Предкавказье. Вещи Ларри. Он в восторге от людей. Когда CC приехал сюда, Ларри знал об этом регионе так же мало, как и любой другой. Он обладал приемлемыми общими знаниями о России, но народы Кавказа - отдельная тема. Через несколько месяцев он мог писать диссертации о чеченцах, осетинах, дагестанцах, ингушах, черкесах, абхазах и о ком угодно. CC справился с этим с настоящим мастерством. Я инстинктивно знал, как с этим бороться. При щелчке его кнута Ларри шел за ним, как завороженный. Это было весело. У него был черный юмор. И это бесконечно мучило совесть Ларри. Ларри нужно было постоянно бодрствовать с совестью…


Он снова прервал меня.


–Следует ли из этого делать вывод, что ваша близость с Ларри была еще более заметной?


Нет, Марджори, дорогая, подумал я. Я не говорил ничего подобного. Я хочу сказать, что Ларри был вором привязанностей на качелях, и как только у него в кармане появился CC, он побежал ко мне и выполнил свой долг, потому что, помимо того, что он был шпионом, он был сыном приходского священника и не обладал сильно развитым чувством ответственности, поэтому ему нужно было оправдание всех за предательство всех. Я хочу сказать, что, несмотря на его показную нечистую совесть, его моралистические разглагольствования и его предполагаемую интеллектуальную широту взглядов, он предавался шпионажу как наркоман. Я говорю о том, что он был сукиным сыном; что он был вспыльчивым и злобным и при первой же возможности лишил тебя женщины; что у меня были врожденные способности к этому ремеслу и к черной магии, и что мое преступление состояло в том, чтобы поощрять в нем обманщика в ущерб мечтателю, вот почему я, в отличие от многих других, был склонен к этому. иногда он ненавидел меня чуть больше, чем я того заслуживал.


– Ларри любит архетипы, Марджори, - ответил я, переходя на раздраженный тон. Если их не существует, он обозначает их. Если использовать выражение наших времен, у него все в порядке. Он любит вещи по-крупному. CC удовлетворил их потребности.


– А ты?


Я снисходительно рассмеялся. Что он намеревался сделать, кроме как положить конец моему терпению?


– Я был на ее стороне, Марджори. Это была Англия со всеми ее недостатками. CC была экзотикой. Он был закоренелым мусульманином, как Ларри был закоренелым христианином. Когда Ларри был с CC, это было похоже на отпуск. Когда он был со мной, это было как в школе.


– И эта ситуация затянулась, - сказал он, на мгновение заставив меня задуматься над его словами. Благодаря тебе, - он снова посмотрел на свои руки, -. Спустя долгое время после того, как другие наши агенты времен холодной войны были освобождены от своих постов, Ларри продолжал активно действовать. Фактически Москва продлила пребывание Чечеева в Лондоне, чтобы он продолжал заботиться о Ларри. Разве это не странно?


–Почему я скучаю?


– Многие другие агенты времен холодной войны уже отстранены от службы?


– Отношения Ларри с Москвой были уникальными. У нас были основания полагать, что она сможет пережить коммунистическую эпоху. И так считали и их российские руководители.


– Это была именно та идея, которую вы продвигали.


–Конечно! – к тому времени я забыл о твердости своих убеждений-. Хорошо, подули новые ветры. Коммунистического эксперимента, вызывающего восхищение Ларри, больше не существовало, но, во всяком случае, Ларри никогда не был таким агентом, по крайней мере, для русских и для себя самого. Он был бичом западного материализма, ярым сторонником России. Им двигали, как в художественной литературе, так и в реальности, его романтизм, его склонность к слабым, его внутреннее презрение к британскому правящему классу и его постепенная приверженность Соединенным Штатам. Фобии Ларри не изменились с падением коммунизма. Как и ваши предпочтения. Его мечты о лучшем и более справедливом мире, его интерес к индивидуальному по сравнению с коллективным, его преданность иному и эксцентричному остались неизменными. Это также не изменило наше общество - мир свиней, погрязших в роскоши. Если можно так выразиться, после окончания холодной войны стало еще хуже. По обе стороны Атлантики. Она стала более коррумпированной, замкнутой в себе, конформистской, нетерпимой, изоляционистской и самонадеянной. Менее справедливая. Я говорю устами Ларри, Марджори. Устами гуманиста-отступника, который стремится спасти мир. Британия, которую Ларри саботировал в своем воображении, все еще жива и здорова. Сейчас у нас худшее правительство, самые серые лидеры и самый беспутный электорат за всю историю. С чего бы Ларри перестал нас предавать? – спускаясь со своей трибуны, я с удовлетворением заметил ее румянец. Я представлял себе дядюшек, входящих в совет министров, и тетушек с голубыми бликами в волосах, которые составляют костяк правого крыла Консервативной партии-. Давайте оставим Ларри там, где он есть. Это был мой аргумент. Давайте подождем и посмотрим, как ее использует новая российская спецслужба. Это одни и те же собаки с разными ошейниками. Они не собираются сидеть сложа руки и мириться с тем, что коррумпированная сверхдержава правит миром. Давайте подождем следующего шага, вместо того чтобы отказываться от него и пытаться повторить его позже, когда будет уже слишком поздно, что мы и делаем почти всегда.


– Однако твое красноречие не возымело эффекта, - заметил он, задумчиво возясь со своей цепью.


–К сожалению, нет. Любой, кто хоть немного разбирается в истории, догадался бы, что через пару лет все вернется на круги своя. Но это не касалось купола. Без Ларри обошлись не русские. Это были мы.


Она отложила цепочку и снова сложила руки под подбородком. Его внезапная неподвижность была предчувствием. На другом конце комнаты Барни поднял глаза и посмотрел в пустоту. Тогда я понял, что услышал что-то, к чему они привыкли, а я - нет, какой-то звуковой сигнал, жужжание или звон колокольчика из другой комнаты, и я вспомнил день первого появления Ларри, когда Эмма, сидя в саду, услышала шум его машины раньше меня.


Не давая никаких объяснений, Марджори Пью встала и, словно повинуясь приказу, направилась к одной из внутренних дверей. Он пронесся сквозь нее, как призрак, и оставил ее так же плотно закрытой, как и раньше.


– Барни, что, черт возьми, здесь происходит? – прошептала я, как только мы остались одни. Мы оба напрягли слух, но звукоизоляция была безупречной, и я лично ничего не услышал.


– Теперь у нас в бизнесе много готовых девушек, Тим, - ответил он, все еще слушая. Имейте в виду, они умеют критиковать. Они созданы для этого.


– Но что он хочет от меня? - настаивал я-. Боже мой, Барни, в конце концов, я на пенсии. Я старая слава. Почему он взял ее с собой?


Вернулась Марджори Пью, освободив его от ответа. На ее лице было суровое выражение, и она была еще бледнее, чем раньше. Он сел и скрестил пальцы. Я заметил, что у него дрожат руки. Я подумал, что ты закрутил гайки. Тот, кто слушал, сказал вам, чтобы вы либо набросились на него без раздумий, либо оставили его. Я заметил, что у меня учащается пульс. Я бы охотно встал и ушел оттуда. Я больше говорил об учетной записи, и теперь я собираюсь за нее заплатить.


4


–Тим.


–Марджори.


–Правда ли, что у Ларри были плохие отношения с нами, когда он ушел со службы? – густой, более строгий голос. Более твердый взгляд.


– Он всегда был в плохих отношениях с нами, Марджори.


– Но ближе к концу особенно, я так понимаю.


– По его мнению, мы не заслужили той участи, которую нам уготовила история.


–Удача, в каком смысле?


–Как победители в холодной войне. Я сожалел о нереальности всего, что произошло.


– Что это все? - спросил он резко.


–Холодная война. Две оспариваемые идеологии борются за мир, которого ни одна из них не желала, с бесполезным оружием. Это еще одна фраза Ларри.


– Ты был с ним согласен?


–В определенной степени.


–Насколько тебе известно, Ларри чувствовал, что мы ему чем-то обязаны? Мы, отдел. Например, на что-то, на что я имел право?


– Он хотел вернуть свою жизнь. Но это было за пределами наших возможностей.


– А русские? Он думал, что они ему что-то должны?


–Как раз наоборот. Это был он, который был им в долгу. Он также был склонен к чувству вины.


Он покачал головой в нетерпеливом жесте, как будто обвинение не входило в его компетенцию.


– И вы утверждаете, что Ларри в течение последних четырех лет своей службы не поддерживал никаких экономических отношений с Константином Абрамовичем Чечеевым? Или, если она их сохранила, вы не сообщили об этом?


– Я утверждаю, что если он их хранил, то я не был в курсе и, следовательно, не мог сообщить.


– А ты?


–Что?


– Вы поддерживали экономические отношения с Чечеевым, не сообщая об этом?


– Нет, Марджори, я никогда не поддерживал экономических отношений ни с Чечеевым, ни с кем-либо еще из сотрудников российской разведки, ни в прошлом, ни в настоящем.


– И с Володей Зориным тоже?


–Тоже нет.


–Даже с Петтифером?


– Если не считать того, что я взял на себя ответственность за его несостоятельность, нет.


– Но у вас, конечно, есть собственная арендная плата.


– Мне повезло в жизни, Марджори. Мои родители умерли, когда я был ребенком, и я получил деньги вместо любви.


–Не будете ли вы так любезны сообщить мне, каковы были ваши личные расходы примерно за последние двенадцать месяцев?


Я уже говорил, что Мерриман встречался с нами? Возможно, нет, потому что я точно не знаю, в какой момент она появилась, хотя, должно быть, это было вскоре после возвращения Марджори. Несмотря на то, что он был крепким мужчиной, двигался он проворно, казалось, парил, как это часто бывает с крупными мужчинами, и я предполагаю, что дверь, через которую он вошел, была заперта, как, несомненно, и оставила Марджори. Однако я был удивлен, что такая деталь осталась незамеченной, потому что, как и многие другие коллеги по этой профессии, я одержим открытыми дверями. Возможно, в моменты внутреннего смятения, вызванного преследованием Марджори Пью, он упустил из виду смещение воздуха и изменение освещения, которые, несомненно, произошли, когда Мерриман незаметно разместил свои просторные ложи на соседнем подлокотнике дивана, который занимал Барни. Возмущенный, я повернулся к Барни, чтобы выразить протест против жестокости вопроса, и вместо этого столкнулся с Мерриманом. На нем была белая рубашка с накрахмаленным воротником, серебряный галстук и гвоздика на лацкане. Мерриман всегда была в свадебном платье.


–Тим. Рад тебя видеть.


– Привет, Джейк. Вы прибыли как раз вовремя. Они только что спросили меня, сколько денег я потратил в этом году.


–Точно. Сколько ты потратил? У нас есть Бехштейн, для начала. Это стоит бешеных денег. Затем вы продолжаете свое паломничество в превосходный ювелирный магазин мистера Эпплби в Уэллсе, который никогда не обходился дешево. Там ты оставила тридцать штук, не говоря уже о украшениях и элегантных платьях, которые ты ей купила. Должно быть, она исключительная девушка. К счастью, он не любит машины, иначе я уже вижу Bentley с норковой обивкой. Я знаю, что ты скоро унаследовал это от своих родителей и что твой дядя Боб оставил тебе свой замок и все, что в нем было, но как насчет остального? Это происходит от твоей распущенной тети Сесили, которая так своевременно умерла в Португалии несколько лет назад? Чтобы быть человеком, который никогда не придавал большого значения деньгам, вы умеете выбирать своих родственников.


– Если ты мне не веришь, мои адвокаты тебе это подтвердят.


–Мальчик, конечно, они все подтверждают! К тому, что у вас уже было, было добавлено полмиллиона фунтов стерлингов, выплаченных двумя частями из целевого фонда, созданного на Нормандских островах. Однако адвокаты не смогли познакомиться с твоей тетей. Они получили инструкции от юридической фирмы в Лиссабоне. И адвокаты в Лиссабоне тоже с ней не встречались. Они получили инструкции от своего менеджера, адвоката из Парижа. Честно говоря, Тим, я и раньше видел, как отмывают деньги, но никогда не видел адвокатов, - он повернулся к Марджори Пью и заговорил так, как будто меня не было рядом. Проверки еще не закончены, так что вам не нужно думать, что вы вне подозрений. Если тетя Сесили появится на общей плите, Крэнмер здорово испугается.


– Тим?


Это снова была Марджори. Он объявил, что хотел бы еще раз изучить логику моего поведения накануне вечером. Я хотел знать, не мог бы ты повторить все это со мной еще раз, чтобы убедиться, что я все правильно понял, Тим.


– Я в твоем полном распоряжении, - ответил я, используя фразу, которую никогда в жизни не произносил.


–Тим, почему ты позвонил нам из своего дома? Как ты сам сказал, тебе в голову закралось подозрение, что, возможно, полиция вела незаконное прослушивание и придумала в качестве прикрытия историю о добросовестной шотландской домохозяйке. Разве они не могли также ткнуть в вашу линию? Можно было бы ожидать, что человек с вашим опытом и подготовкой подойдет к деревне и позвонит из будки.


–Я использовал установленную процедуру.


– У меня есть сомнения на этот счет. Правило номер один - убедиться в отсутствии рисков.


Я повернулся к Мерриману, но он принял позу враждебного слушателя и посмотрел на меня так, как посмотрел бы на обвиняемого на скамье подсудимых.


– Они также могли прослушивать телефон в кабине, - предположил я. Хотя это не принесло бы им особой пользы. Он почти всегда выходит из строя.


– Я понимаю, - сказал он, что снова означало полную противоположность.


–Было бы довольно странно, если бы в одиннадцать часов вечера я прошел два километра до деревни, чтобы позвонить. Особенно если полиция держала мой дом под наблюдением.


Она посмотрела на кончики своих заботливых пальцев, а затем снова впилась в меня взглядом, перечисляя аспекты, которые ее беспокоили. Мерриман решил посмотреть на потолок. Уолдон предпочитал пол.


– Внезапно ты прекращаешь все контакты с Петтифером. Вы считаете его исчезновение нормальным. Но это вызывает у вас такое беспокойство, что вы предупреждаете нас на месте. Вы знаете, что Чечеев на пенсии. Ты знаешь, что Петтифер тоже. Но вы подозреваете, что они что-то передают друг другу, хотя не знаете, что и почему. Ты думаешь, что полиция могла прослушивать твой телефон, но ты используешь его, чтобы позвонить нам. Вы проводите двадцать минут, глядя на это здание, прежде чем наберетесь смелости войти внутрь. Поэтому вы извините меня, если я предполагаю, что после визита полиции вы испытываете нервозность, несоразмерную исчезновению Петтифера. Можно даже подумать, что что-то давит на вашу совесть. Это так сильно давит на вас, что, даже будучи чрезмерно бесстрастным человеком, вы совершаете ряд ошибок, неподобающих чьей-либо подготовке.


Мои опасения уступили место откровенной радости. Он извинял перед ней все: ее резкость в суде, ее завуалированную резкость, ее намеки на мою «чрезмерную бесстрастность». В моих ушах пели хоры ангелов, и Марджори Пью, насколько я мог судить, была одной из них. Я ничего ему не говорил. Не имело значения, что он не мог или не хотел сообщить мне дату последнего визита КК. Она открыла мне нечто гораздо более важное: они ничего не знали о том, что произошло между Эммой и Ларри.


Они знали о моих отношениях с Эммой, потому что, согласно правилам министерства, я был обязан уведомить их. Но они не нарисовали третью линию треугольника. И это, как мы уже говорили, была пятизвездочная информация; поездка того стоила.


– Ларри был гораздо больше, чем просто моим агентом, Марджори, - сказал я обиженным и обиженным тоном. Мы дружили четверть века. Кроме того, он был лучшим живым информатором, который у нас был. Он был одним из тех агентов, которые умеют добиваться собственной удачи. Сначала КГБ завербовал его в качестве потенциального залогодателя. У него не было достаточного размаха, чтобы быть влиятельным агентом, и у него не было доступа ни к чему ценному. Ему назначили скромную зарплату и оставили его на произвол судьбы на международных конференциях, снабдив несколькими текстами, написанными Московская центральная в надежде, что в свое время она кем-то станет. И так оно и произошло. Он стал тем человеком, которого они искали. Он был посвящен поиску талантов среди радикальных студентов, выявлению будущих сторонников Кремля и изучению климата на мировых конференциях. За последние несколько лет благодаря Ларри этот отдел собрал свой собственный состав прирученных коммунистических агентов, некоторых англичан и других иностранцев, но все они принадлежали исключительно к этой разведывательной службе, и в совокупности они передали в Москву значительную часть информации. самая тщательно продуманная дезинформация времен холодной войны, так и не обнаруженная КГБ. Ларри притягивал врагов системы, как мед. Он проводил кампанию с нерешительными до тех пор, пока у него не появились волдыри. Он обладал памятью, за которую многие отдали бы все, что угодно. Я знал всех купленных депутатов Вестминстера, всех журналистов, членов лобби и агентов влияния в лондонской фондовой бирже Центрального банка Москвы. В КГБ и в этом отделе были люди, которые были обязаны ему своей зарплатой и повышением по службе, в том числе и я. Так что да, я волновался. И я остаюсь таким.


В почтительном молчании, последовавшем за моей тирадой, я понял, что означает j / да. Если Джейк Мерриман был начальником штаба, а Барни Уолдон - связующим звеном в Скотланд-Ярде, то Марджори Пью была шакалом департамента, ранее известной среди низших слоев иерархии как политкомиссар, а теперь облагороженной титулом «начальник внутренней безопасности». Его работа включала в себя все, от незаполненных мусорных баков до наихудших мыслей о личной жизни прошлых и настоящих сотрудников, информирование Джейка Мерримана о любых подозрениях. Иначе почему Мерриман и Уолдон проявляли к ней такое почтение? Если нет, то почему бы вам сейчас не попросить меня описать - своими словами, как будто я собирался использовать чужие, - как мне удалось убедить Ларри согласиться сотрудничать с отделом? Марджори Пью намеревалась проверить абсурдную теорию о том, что мы с Ларри с самого начала были в сговоре с какой-то целью; что я не вербовал Ларри, а он завербовал себя; или, что еще лучше, что Ларри и Си Си завербовали меня для какого-то сомнительного предприятия в наших собственных интересах.


В любом случае я оставался начеку. В нашей профессии теории, подобные вашей, разрушили жизни многих честных людей по обе стороны Атлантики, прежде чем их с позором бросили. Я ответил осторожно и точно, хотя, чтобы показать, что у меня спокойная совесть, я позволял себе то одно, то другое легкомыслие.


– Когда я впервые встретил его, он был настоящим цыганом, - сказал я.


– Это было в Оксфорде?


–Нет, в Винчестере. Ларри поступил в тот же год, когда меня назначили репетитором. Он был чем-то вроде стипендиата. Колледж взял на себя половину его расходов, а остальную часть англиканская церковь покрыла за счет пособия по бедности. Школа все еще находилась в мрачном возрасте. Младшие ученики работали на старших, физические наказания, постоянные издевательства… Короче говоря, старая система обучения. Ларри не адаптировался и не предлагал этого. Он был умен и небрежен. Он отказывался усвоить урок, но не мог держать язык за зубами, что в одних кругах нажило ему врагов, а в других сделало его почти героем. Это заняло не одно избиение. Я пытался защитить его.


Осознав гомосексуальное происхождение, Мерриман изобразил снисходительную улыбку, но был слишком проницателен, чтобы сделать явный комментарий.


–Как именно его защитить, Тим?


–Помогаем ему держать язык за зубами. Не давая ему создать так много врагов. Он показал результат на некоторых курсах, но потом его поймали на курении, а затем на выпивке. А позже в женском колледже Сент-Суизин занялась другим делом, которое вызывало зависть у менее бесстрашных духов…


–Как твоя?


–... и это изолировало его от преобладающих гомосексуальных наклонностей, - продолжил я, одарив Мерримана приветливой улыбкой. Когда физические наказания перестали давать желаемого эффекта, его исключили из школы. Его отец, который был каноником собора, больше ничего о нем не хотел слышать, а его мать умерла. Дальний родственник потратил деньги, чтобы отправить его в швейцарскую школу, но через четверть швейцарцам это надоело, и они отправили его обратно в Англию. Как он получил стипендию в Оксфорде, остается загадкой, но факт в том, что он ее получил, и в свое время Оксфорд влюбился в него. Он был очень красив, и девушки слетались на него, как мухи. Она была привлекательной, мятежной... - мне вдруг стало не по себе. И экстраверт, - добавил я, употребив слово, которое, как я думал, ему понравится.


– И он был марксистом, самым проклятым, - внезапно вмешался Джейк Мерриман.


– И троцкист, и атеист, и пацифист, и анархист, и все, что угодно, лишь бы напугать богатых, - возразил я. Одно время он придерживался комбинации Маркса и Иисуса Христа, но она потерпела крах, когда он пришел к выводу, что не может верить в Иисуса Христа. И к тому же она была сладострастной, - я легкомысленно бросил последнее замечание и с удовлетворением заметил напряженный жест на ненакрашенных губах Марджори Пью. По окончании второго курса колледжу пришлось выбирать между его отчислением или предоставлением ему исследовательской стипендии в Колледже всех душ. Его выгнали.


–Почему именно? - спросил Пью, пытаясь сдержать мою болтливость.


–За его излишества. Избыток свободы. Избыток выпивки, избыток политики, избыток досуга, избыток женщин. Он превзошел себя во всем. Ему пришлось уйти. В следующий раз мы встретились в Венеции.


– И к тому времени, конечно, ты уже был женат, - сказал Пью, стараясь придать своему тону должный оттенок, чтобы намекнуть, что мой брак был в некотором роде предательством моей дружбы с Ларри. В то же время я увидел, что Мерриман снова запрокинул голову и возобновил осмотр потолка.


– Да, и включен в состав министерства, - кивнул я. Диана тоже работала в министерстве. У нас был медовый месяц. И вдруг на площади Святого Марка появился Ларри, одетый в цвета британского флага и высоко держащий сложенный зонт, с кончика которого свисала шляпа Винчестера - улыбка была не больше моей. Он выступал в качестве гида для группы североамериканских акушерок, и, как обычно, все они были в него влюблены. И это было не странно. Ларри знал все о Венеции, обладал неиссякаемым энтузиазмом, хорошо владел итальянским языком и говорил по-английски как лорд, и колебался между обращением в католицизм или установлением бомбы в Ватикане. Я позвонил ему. Он увидел меня, подбросил в воздух шляпу и зонтик и обнял меня. Потом я познакомил его с Дианой.


Хотя это было то, что я сказал, я имел в виду то, что скрывалось за этими словами: унылое однообразие и неудачные сексуальные контакты нашего медового месяца, к тому времени на второй неделе, облегчение - в том числе и для Дианы, как она позже призналась - от того, что в наших отношениях появился третий человек. жизни, и к тому же такие же необузданные, как у Ларри. Я видел, как Ларри в красно-бело-синей футболке демонстративно опустился на колени у ног Дианы, приложив одну руку к сердцу, а другой протягивая соломенную шляпу Винчестера, того самого выжившего чудесно, что она была одета в День сбора урожая в Ханибруке год назад. Кубок, все еще покрытый лаком и эмалью, скреплен лейкопластырем - давно, еще в те времена, когда он служил корзиной; вокруг, суетливая, но победоносная, священная школьная лента. Я услышал, как его мягкий голос с искусственным итальянским акцентом театрально прорезал ясный венецианский свет, когда он разразился нелепым приветствием: Но если это Тимбо! Этот парень не кто иной, как епископ! А ты его очаровательная девушка!


–Мы водили его по ресторанам, посещали его ужасный пансион (он, естественно, жил с графиней померанской), и однажды утром, проснувшись, меня осенило: это именно то, что мы ищем, элемент, о котором мы говорили на пятничном семинаре. Мы подпишем его и доведем до конца.


– И тебе не было неловко, что я был твоим другом? – предложил он.


Услышав слово "друг", я испытал явный дискомфорт. Друг? Я думал, у нас никогда не было близких отношений. Знакомый может, а друг - никогда. Это был риск, на который я не был готов пойти.


– Мне было бы гораздо неприятнее, если бы он был моим врагом, Марджори, - услышал я тихий ответ. Мы были в разгаре холодной войны. Мы боролись за свое выживание. Мы верили в то, что делаем, - я не мог сдержать раздражения, - я полагаю, что в наши дни это уже не так просто.


Итак, на случай, если Новая Эра стерла в его памяти старую, я объяснил ему, что значит довести кого-то до конца: тот факт, что отдел надзора за агентами находился под постоянным давлением, чтобы найти молодого человека - в то время это должен был быть мужчина - который взялся бы за дело. съемка действующей службы рекрутинга, действовавшей в университетском округе Оксфорд-Кембридж, из советского посольства в Кенсингтон-Палас-Гарденс. И тот факт, что Ларри почти до мельчайших деталей соответствовал профилю человека, которого мы хотели - или хотели - найти; мы могли даже отправить его в Оксфорд на третий курс и сдать выпускные экзамены.


– И осужденный закончил с отличием против моего сомнительного отличника, - заметил я со спортивной улыбкой, которую никто не разделял - ни Мерриман, который продолжал смотреть в потолок, ни Уолдон, челюсти которого были так неумолимо сжаты, что можно было задаться вопросом, заговорит ли он когда-нибудь снова.


–И тот факт, что мы предоставим российской службе вербовки именно то, что она искала и уже находила когда-то в прошлом, - продолжил я, - классного англичанина, которого стало меньше, интеллектуального исследователя, своенравного многообещающего молодого человека, мальчика, который искал Бога и сочувствовал Партии без каких-либо ограничений. прийти к компромиссу с помощью формальной воинственности; безродный, незрелый, нестабильный, политически всеядный, в некоторой степени изобретательный и, при необходимости, нечестный…


– Таким образом, ты сделал ему предложение, - перебила меня Марджори, стараясь, чтобы ее слова прозвучали так, как будто она нашла Ларри в общественном туалете.


Я засмеялся. Мой смех раздражал ее, поэтому я не сбился с пути.


–Нет, ради Бога, Марджори! Сначала нам нужно было преодолеть сопротивление системы. В куполе многие считали, что Ларри никогда не смирится с дисциплиной. Его школьные отчеты были катастрофическими; его отчеты о колледже - еще хуже. Все хвалили его сообразительность, но для чего ей это было нужно? Могу я сделать абзац?


–Давай.


– Вербовка Ларри была групповой операцией. Когда он согласился принять эту привычку, начальник моей секции решил, что я должен следить за этим сам. Но при условии, что я всегда буду информировать его до и после каждой встречи с Ларри.


– Так почему же это вошло в привычку, как вы говорите? – осведомился он.


Ваш вопрос вызвал у меня глубокую усталость. «Если к настоящему времени ты этого не знаешь, ты никогда не узнаешь», - охотно ответил бы он ей. Потому что он был беспокойным духом. Потому что я был солдатом. Потому что Бог послал это ему, а он не верил в Бога. Потому что у меня было похмелье. Или потому, что у меня ее не было. Потому что ее темную сторону тоже нужно было раскрыть. Потому что он был Ларри, а я Тим, и была такая возможность.


– Полагаю, его соблазнил этот вызов, - сказал я. - Он был в восторге от этого. Будь тем, кто ты есть, но более аутентичным способом. Ему понравилась идея быть свободным сервером. Это соответствовало его чувству долга.


–Что?


– Это была немецкая фраза, которую Ларри носил в голове. Frei sein ist Knecht. Быть свободным - значит быть вассалом.


– И это все?


– Все, что?


–Охватывает ли это всю вашу мотивацию или были другие, более практические соображения?


– Его привлекала увлекательная сторона работы. Мы сказали ему, что его не существует, но это еще больше разожгло его аппетит. Он выглядел как своего рода еретический тамплиер, отдающий дань православию. И хотя он этого не признавал, ему нравилось иметь двух родителей - КГБ и нас. Если бы вы попросили меня изложить все это в письменной форме, у вас не было бы ничего, кроме множества противоречий. Таков Ларри. Таковы агенты. Для них нет мотива в абстрактном смысле. Дело даже не в том, что такое люди. Все дело в том, что она делает.


–Спасибо.


–Пожалуйста.


–А как насчет денег?


– Что ты имеешь в виду?


–Деньги, которые мы ему платили. Значительный безналоговый доход. Насколько тебе известно, деньги влияли на его расчеты?


–Боже мой, Марджори! В то время никто не работал за деньги, а Ларри за всю свою жизнь не работал за деньги. Я тебе уже говорил. Он называл свою зарплату деньгами Иуды. В денежных вопросах он неграмотен. Недорогой неандерталец.


– В общем, он тратил деньги с полными руками.


–Это было бездумно. Я тратил все, что у меня было. Он позволял себе ударить любого, кто хоть немного плакал по нему. Он культивировал некоторые дорогие привычки высшего сословия, которые мы сами поощряем, потому что русские - снобы, но в целом он вовсе не был материалистом.


–Как какие?


–Например, купить вино у Берри или заказать обувь на заказ.


– И это значит не быть материалистом? Я бы скорее назвал это расточительством.


– Что одно слово дает больше, чем другое? – повторил я.


Какое-то время никто не разговаривал, что я воспринял как хорошее предзнаменование. Марджори еще раз осмотрела ногти без лака. Барни, очевидно, предпочел бы снова оказаться в безопасности среди своих полицейских. Наконец Джейк Мерриман, выйдя из своего неестественного транса, выпрямился, разгладил жилет и провел пальцем по внутренней стороне накрахмаленного воротника, чтобы освободить его от складок плоти, которые угрожали поглотить его.


– Ваш Константин Абрамович Чечеев присвоил у российского правительства не менее тридцати семи миллионов фунтов стерлингов, - объявил он. Они еще не закончили рассказывать. В прошлую пятницу российский посол попросил аудиенции у министра иностранных дел и вручил ему папку с доказательствами. Бог знает, почему ему пришлось выбрать именно пятницу, когда министр собирался уезжать на свою дачу. Но это произошло, и отпечатки копыт Ларри появляются по всему отчету. Это был преднамеренный и дерзкий акт бандитизма, Тим Крэнмер, совершенный твоим бывшим агентом и его бывшим начальником КГБ. Скорее всего, Чечеев узнал, что пирог обнаружат в любой момент, и помчался в Бат, чтобы посоветовать Ларри сбежать до того, как посол сделает это. Ты хочешь что-то сказать? Не делай этого.


Насколько мне было известно, он не дал ни малейшего намека на то, что это было моим намерением, поэтому я покачал головой, но Мерриман уже возобновил свое объяснение.


– На самом деле у них была довольно простая афера, но именно поэтому мы не собираемся преуменьшать ее значение. В России очень мало банков, уполномоченных переводить деньги за пределы страны. Как правило, те, кто занимается этим, поддерживают тесные связи с бывшим КГБ. Сообщник, проживающий в Великобритании, создает поддельную британскую компанию (импорт, экспорт, что угодно) и переводит поддельные счета своим московским приятелям. Счета сначала проверяются коррумпированными чиновниками, связанными с мафией, а затем оплачиваются. Есть одна последняя деталь, которую я нахожу особенно забавной. Судя по всему, в Гражданском кодексе России еще нет таких современных эксцентричностей, как банковское мошенничество, поэтому никто не привлекается к ответственности, и если кто-то пытается поймать зайца, ему просто предлагают отбивную. Российские банки все еще находятся в ледниковом периоде; прибыль - это абстракция, которую никто не воспринимает всерьез, так что, цитируя бессмертные слова Ноэля Кауарда, «подавай икру и благодари Бога».


Мерриман снова прервался и поднял брови, приглашая меня что-то сказать, но я продолжал молчать.


– Когда деньги приходили по назначению, Чечеев делал то, что мы все делали. Он был похоронен в серии аккаунтов на вымышленные имена в Великобритании и других странах. В большинстве случаев ваш хороший друг Ларри выступал в роли посредника, сборщика налогов и явного сообщника. Он регистрировал компании, открывал счета, выставлял счета, прятал награбленное. Теперь вы скажете мне, что все это были махинации Чечеева с его ласковым умом, который подделал подпись Ларри. Что ж, ты ошибаешься. Ларри по уши в дерьме, и вполне возможно, что и ты тоже. Это так?


–Нет.


– До какой точки в иерархии дошла полиция? – спросил он, поворачиваясь к Барни.


– Командир Особого отдела, который доложит представителю Совета министров сегодня днем в пять часов, - ответил Барни, прочистив горло.


– Вот откуда пришли Брайант и Лак? – поспешил я спросить.


Барни Уолдон сделал жест, чтобы подтвердить это, но Мерриман бесцеремонно остановил его.


–Это наше дело, Барни. Пусть он сделает свои собственные выводы.


Но у меня уже был один ответ: да.


– Ходят слухи, что его расследование ни к чему не привело, но это может быть блефом, - продолжил Барни. Что меня меньше всего устраивает, так это проявление чрезмерного интереса. Я сказал Специальному отделу, столичной полиции и полиции Сомерсета, что это не наша проблема, приложил руку к сердцу и заверил их. Я выбрал прямую ложь - решение, казалось, раздражало его.


– Итак, Тим Крэнмер, - снова вмешался Мерриман, - не портите нам игру, все ясно? Если Ларри поймают и он заявит, что работал на нас, мы будем отрицать это до, во время и после суда. Если он скажет, что работал на вас, то мистер Тим Крэнмер, бывший чиновник казначейства, упадет в очень глубокую яму. И в новой обстановке открытости, если вам придет в голову открыть рот, да поможет вам Бог.


–Представил ли посол России CC как подлинного дипломата? – спросил я.


–Бывший дипломат. Да, это так. И поскольку мы не подавали никаких жалоб на Чечеева в течение четырех лет, проведенных им в Лондоне, по той очевидной причине, что мы хотели поддерживать поток информации, мы собираемся занять ту же позицию. Если кто-то упоминает слово "шпион", Министерство иностранных дел это не устроит.


– А как вы объясните отношения между CC и Ларри?


–Что нужно объяснять? Она была законной. Чечеев был атташе по культуре, к тому же очень известным и эффективным. Ларри был левым интеллектуалом, старой славой, который соглашался на платные поездки в Россию-матушку, на Кубу и в другие неблагодарные уголки планеты. Сейчас он тихий учитель в Бате. Их отношения были логичными и правильными, и если это не так, никто не скажет, - Мерриман не отводил от меня взгляда. Если русские задумают идею о том, что Ларри Петтифер работал в этом отделе, а это было более двадцати лет, как вы неоднократно напоминали нам, наша более послушный сервер, произойдет катаклизм, ты последуешь за мной? Твоего друга Зорина уже в дисциплинарном порядке отправили под домашний арест за алкоголизм, пассивный сговор и слабоумие, он находится под домашним арестом и, судя по тому, что они говорят, у него есть все шансы быть расстрелянным на рассвете. Это очень любезно с нашей стороны, что мы не сделали то же самое с тобой. Если ваши узкие умы (полиции, русских, одних или других, в данном случае не имеет значения, потому что полиция действует вслепую, а мы делаем вид, что они продолжают действовать так же, как и до сих пор), на мгновение вообразят, что это ведомство, по согласованию с какой-то из российских мафий, выбрало момент, чтобы напасть на вас. что российская экономика умирает от простой простуды, чтобы украсть у нее тридцать семь миллионов фунтов стерлингов… - он прервался,-. Вы можете завершить фразу самостоятельно. Да, в чем дело?


Это была моя вечная песня. Даже в состоянии растерянности я не мог сдержаться.


– Когда Ларри видели в последний раз? – я хотел знать.


–Спросите об этом в полиции, хотя я бы вам этого не советовал.


– Когда CC в последний раз был в Великобритании?


– За последние шесть месяцев не заходил ни один Чечеев. Но поскольку мы узнали, что Чечеев - не его настоящее имя, неудивительно, что он вернулся под другим именем.


–Вы пробовали использовать его псевдонимы?


– Должен ли я напомнить тебе, что ты на пенсии? – он уже устал от такой болтовни-. Тебе не нужно ничего делать, Тим Кранмер, ясно? Оставайся в своем замке, занимайся своими добрыми делами, разводи свой урожай, веди себя естественно и делай вид, что ты невиновен. Не покидай страну, не спросив разрешения у мамы. На всякий случай мы оставим ваш паспорт при себе, хотя, к сожалению, в наши дни это уже ни на что не гарантирует. Не пытайтесь общаться с Ларри ни словом, ни действиями, ни жестами, ни по телефону. Ни ты, ни твои агенты или инструменты, ни твоя очаровательная Эмма. Вы не будете говорить о Ларри, его исчезновении или этом разговоре ни с кем, в том числе с коллегами и другими контактами. Ларри все еще флиртует с Дианой?


–Он никогда этого не делал. Он просто поддерживал с ней отношения, чтобы разозлить меня, и потому что они оба решили, что ненавидят квартиру.


– Вообще ничего не произошло. Никто не пропал. Ты бывший чиновник казначейства, живешь с молодым невротиком-автором песен или кем-то еще и выращиваешь ужасное вино. Вот и все. Если вы позвоните нам, пусть это будет тайно и с защищенного телефона. Число, которое мы вам дадим, имеет последнюю вращающуюся цифру в зависимости от дня недели. Воскресенье - один, понедельник - два. Сможете ли вы вспомнить?


– Учитывая, что я изобрел систему, да.


Марджори Пью вручила мне листок бумаги с напечатанным на машинке номером 071. Мерриман продолжал говорить.


– Если полиция захочет допросить тебя еще раз, солги без колебаний. Они пытаются выяснить, какими расследованиями вы занимались в Гасиенде, но в Гасиенде все так же заперты, как обычно, и полиция никуда не денется. Что касается нас, то тебя не существует. Ты никогда не был здесь. ¿Cranmer? ¿Cranmer? Мы о нем не слышали.


Мы были одни, Мерриман и Крэнмер, как всегда, кровные братья. Мерриман схватил меня за руку. Он всегда держал тебя за руку на прощание.


– После всего, что мы для него сделали! - сказал он. Пенсия, новое начало, хорошая работа, когда практически все университеты Англии отказались от нее, должность. А теперь вот что.


–Очень жаль, -согласился он. Больше ничего не стоило говорить.


Мерриман лукаво улыбнулся мне.


– Ты же не запустил ее, не так ли, Тим?


–Зачем мне это было нужно?


Впервые в тот день я была на грани потери своей «чрезмерной невозмутимости», как определила это Марджори Пью.


–А почему бы и нет? - подозрительно парировал Мерриман, -. Разве это не то, что делают злоумышленники, чтобы не делиться добычей? - Улыбка без юмора-. А как насчет Эммы? Разве это не замечательно? Ты безумно влюблен?


–Да, но сейчас он в командировке.


– Ты разбиваешь мне сердце. Куда она делась?


– У него было несколько выступлений в Мидлендсе.


– Разве тебе не следовало пойти с ней?


– В таких случаях она предпочитает ходить одна.


–Конечно. Его независимая жилка. И разве она не слишком молода для тебя?


– Когда это произойдет, вы, несомненно, дадите мне знать.


–Браво, Тим! Мне это нравится. Ты никогда не выводишь кавалерию из боя, я всегда это говорил. Эммы этого мира требуют нашего постоянного внимания. Посмотрите его досье.


–Нет, спасибо.


Но Мерриман никогда не дает перемирия.


–Нет, спасибо? Ты даже не взглянул?


– Нет, и я не собираюсь этого делать.


–Ты должен, мальчик! Такая полная, такая разнообразная, quel courage! Когда ты станешь старше, ты изменишь имена, и это может стать настоящей бомбой. Гораздо выгоднее, чем ласки дяди Бобби. Тим?


– В чем дело?


Он сжал пальцы вокруг моих бицепсов.


–Эти давние отношения, которые у тебя были с Ларри… Винчестер, Оксфорд, министерство, и так плодотворно в свое время. Так удобно. Но сейчас, мальчик, ни о чем.


– О чем, черт возьми, ты мне говоришь?


– Картинка, мой друг. Это благородное прошлое, старая эра. В руках писателя-таблоида динамит. Они прольют свет на шпионаж и неописуемую любовь в университетских кругах раньше, чем нужно, чтобы сказать Ким Филби. А вы не были, не так ли?


–Разве мы не были кем? – повторил я, пытаясь отогнать воспоминание о обнаженной Эмме перед окном моей спальни, задающей тот же вопрос.


–В общем, ты знаешь. Ты и Ларри. Эти вещи. Вы были?


– Если вы хотите знать, были ли мы геями и предателями, нет, ни то, ни другое. Ларри был исключением из частных школ: чистый натурал.


Он снова на мгновение сжал мою руку.


–Мне жаль тебя. Какое разочарование для здорового парня! Но такова жизнь, не так ли? Нас наказывают за преступления, которых мы не совершали, и мы остаемся безнаказанными в результате крупной аферы. Настолько велика, что мы все должны ходить на свинцовых ногах. Ври сколько хочешь, но избавь меня от скандала. Сегодня у отдела серьезные проблемы с поиском своего помещения. Много мух вокруг сот. Ты знаешь, где меня найти, мальчик. В любое время.


Манслоу неподвижно ждал в прихожей. Увидев, как я выхожу, он подошел. Он держал руки неподвижно по бокам, как телохранитель. Ни в одной из них у меня не было при себе паспорта.


5


OceanofPDF.com


До отправления последнего поезда, следующего в замок Кэри, оставалось два часа. В то время я, наверное, гулял. Где-то мне пришлось купить вечернюю газету, хотя я их ненавижу. На следующее утро я нашел его в кармане плаща, свернутым в грязную пачку бумаги, на которой был напечатан кроссворд, законченный корявыми заглавными буквами, очень отличными от моих. И, должно быть, я выпил по дороге пару виски, так как почти ничего не помню о поездке, кроме отражения, которое мелькало рядом со мной в темном окне, а иногда и лицо Ларри, иногда мое, а иногда и Эммы с зачесанными назад волосами и жемчужным ожерельем восемнадцатого века, которое я подарил ей в тот день, когда она принесла в Ханибрук табурет для игры на пианино. У меня в голове было так много всего, чего у меня не было. Ларри украл тридцать семь миллионов; Си Джей - его сообщник, и они думают, что я - другой. Он убежал с добычей, а Эмма последовала за ним, за Ларри, которого я учил воровать, взламывать столы, взламывать замки, фотографировать документы, запоминать, выжидать подходящего момента и, если необходимо, убегать и прятаться. Полковник Володя Зорин, в свое время гордость английской секции Москвы, находится под домашним арестом. Когда я переходил мост на станции Касл-Кэри, меня сбил с толку стук детской обуви о викторианскую железную кладку, и я представил, что чувствую запах пара и тлеющих углей. Внезапно я снова стал ребенком и спускался по каменным ступеням, таща тяжелый школьный портфель, готовый начать еще один одинокий отпуск с дядей Бобом.


Мой великолепный солнечный луч продолжался на стоянке у вокзала, где я его оставил. Они бы им манипулировали? Могли ли они установить микрофоны и устройства слежения? Они бы опрыскали его последней волшебной краской? Moderna Tech была мне чужда. Так было всегда. За рулем я сердито предупреждал, что за мной следят фары, но на этой извилистой дороге только сумасшедшие и пьяные пытаются обогнать. Я оставил гору позади и прошел через деревню. Иногда церковь освещалась по вечерам. Не в тот раз. В окна домов мерцали последними телевизорами, как угли, почти потухшие. Другая машина быстро приближалась, бросая длинные очереди огней. Я услышал гудок. Отвернувшись, чтобы пропустить его, я увидел Селию Ходжсон, которая радостно приветствовала меня из своего Land Rover. Я ответил на приветствие с такой же радостью. Селия была одним из моих местных завоеваний на этапе, предшествовавшем Эмме, когда я был заочным владельцем Ханибрука и самым высокооплачиваемым разведенным в приходе по выходным. Он жил бедно в огромном поместье недалеко от Спаркфорда, участвовал в охоте на лис и составлял программу каникул для местных детей. Однажды в воскресенье я пригласил ее на обед и, к своему удивлению, оказался с ней в постели до авокадо. Я все еще был председателем ее комитета и болтал с ней в продуктовом магазине. Я больше не спал с ней, и она не выказала никакого недовольства появлением Эммы. Иногда я задавался вопросом, не забыл ли я этот эпизод полностью.


Столбы ворот в Ханибруке возвышались передо мной. Убавив передачу до минимума, я включил противотуманные фары и заставил себя осмотреть следы шин на подъездной дорожке. Во-первых, те, что в почтовом фургоне. Любой другой водитель поворачивает налево, чтобы увернуться от трех огромных выбоин в начале склона, но Джон Гуппи, почтальон, несмотря на мои самые настойчивые просьбы, предпочитает повернуть направо, потому что он делает это уже сорок лет, подстригая траву и натирая луковицы нарциссов.


Рядом с отметинами Джона Гуппи проходила блестящая тонкая линия велосипеда Теда Лэнксона. Тед был моим фермером, завещанным дядей Бобом с четким приказом держать его у себя до тех пор, пока он не уйдет в отставку, от чего он решительно отказался, предпочитая увековечивать многочисленные ошибки моего дяди. И посреди всего остального появились сестры Толлер на своем окрашенном в сафари Subaru, который проводил в воздухе больше времени, чем при контакте с землей. Лас Толлер были нашими помощницами по совместительству и бичом Теда, а также его радостью. И по обе стороны от Subaru были видны неизвестные следы тяжелого грузовика.


Возможно, какая-то доставка. Но что? Удобрение, которое мы заказали? Наступила пятница. Новые бутылки? Они прибыли месяцем ранее.


На гравийной площадке перед домом я не заметил ничего угрожающего, пока это ничто не начало меня беспокоить. Почему на гравии не было отпечатков шин? Разве там не проходили Толлеры по заросшей садовой дорожке? Разве Джон Гуппи не остановился на этом, отправляя почту? А таинственный грузовик? Неужели он проделал весь этот путь только для того, чтобы внезапно взлететь вертикально?


Оставив фары включенными, я вышел из машины и осмотрел гравий на предмет следов или катков. Кто-то наступил на грабли. Я выключил фары и поднялся по лестнице в дом. Во время поездки на поезде я заметил определенный дискомфорт в спине. При входе в портал боль исчезла. На коврике лежало около дюжины конвертов, в основном коричневых. Ни об Эмме, ни о Ларри. Я осмотрел почтовые штемпели. Все карты были на один день позже. Я проверил клейкие ленты. Они были слишком хорошо склеены. Когда они будут учиться на факультете? Оставив конверты на мраморном столике у входа, я поднялся по шести ступеням, ведущим в большой зал, не зажигая света, и замер на месте.


Я слушал. И я понюхал. И я почувствовал колебание горячего тела в неподвижном воздухе. Пот? Дезодорант? Бриллиант? Хотя она не могла определить запах, она могла его узнать. Я прокрался в кабинет по коридору. На полпути я снова почувствовал это: тот же дезодорант, легкий аромат табачного дыма. Если бы в доме не курили, это было бы глупо. Выкурили в баре или, возможно, в машине, и не обязательно тем же человеком, на одежде которого остался запах, но, в конце концов, посторонним табачным дымом.


В то утро перед отъездом в Лондон она не приготовила никаких уловок: ни прядей в прядях, ни прядей хлопка, натянутых на петли, ни фотографий на Поляроиде. Мне это было не нужно. В ней была пыль. В понедельник у миссис Бенбоу выходной. Ее подруга миссис Кук приходит только тогда, когда присутствует миссис Бенбоу, что является ее способом осудить присутствие Эммы. Таким образом, с вечера пятницы до утра вторника никто не вытирает пыль в доме, кроме меня. И я обычно ее убираю. Мне нравится время от времени заниматься домашними делами, а по понедельникам я развлекаюсь тем, что привносю блеск в свою коллекцию барометров восемнадцатого века и некоторых других предметов, которым миссис Бенбоу не уделяет должного внимания, в остальном довольно строгих: мои китайские стремянки, разработанные Чиппендейлом, и походный столик в стиле ретро. мой четвертый гардероб.


Но в то утро было раннее утро, и я, обладая мастерством, которым, казалось, инстинктивно владел с детства, оставил пыль на прежнем месте. С дровяным камином в большой гостиной и еще одним в гостиной в понедельник утром у меня был отличный урожай, который к вечеру понедельника стал еще лучше. И как только я вошел в кабинет, я увидел, что на столе орехового дерева нет пыли. Ни единой пылинки на всей поверхности. И металлические ручки ящиков были такими же грубыми. Я даже почувствовал запах воска.


Итак, они пришли, подумал я без эмоций. Это факт: они пришли. Мерриман назначает мне встречу в Лондоне и, пока я нахожусь под его пристальным взглядом, отправляет своих хорьков на мебельном грузовике, электровозе или любом другом грузовике, который он использует сегодня для обыска и обыска моего дома, зная, что понедельник - идеальный день. Зная, что Лэнксон и сестры Толлер работают в пятистах ярдах за кирпичной стеной, которая изолирует их от всего, кроме неба. И кстати, Мерриман, для большей безопасности, просматривает мою переписку и к настоящему времени, несомненно, проверил и мои телефонные звонки.


Я поднялся на верхний этаж. Снова дым. Миссис Бенбоу не курит. Ее муж не курит. Я тоже, и, кроме того, ненавижу эту привычку и запах. Когда я откуда-то возвращаюсь и моя одежда пахнет табаком, мне нужно полностью переодеться, принять ванну и вымыть волосы. Когда Ларри приходил в гости, я держал широко открытыми столько дверей и окон, сколько позволяла погода. На лестничной площадке я снова обратил внимание на клубящийся табачный дым. В моей гардеробной и спальне больше табачного дыма. Я пересек галерею к крылу дома Эммы - ее крылу, моему крылу. И галерея, меч между нами. Меч Ларри.


С ключом в руке я, как и прошлой ночью, неподвижно стоял перед дверью, снова сомневаясь, стоит ли мне открывать. Она была из дуба и была заколочена - наружная дверь, которая каким-то образом забралась туда. Я повернул ключ и вошел внутрь. Я немедленно закрыл и снова задвинул засов, не зная, кому я намеревался помешать. Я не заходил туда с того дня, как навел порядок после ухода Эммы. Я медленно вдохнул через рот и нос. Нежный аромат ароматизированного талька смешивался со сладковатым запахом неиспользования. Итак, они послали женщину, подумал я. Напудренная женщина. Или два. Или шесть. Но, несомненно, женщины, потому что этого требует глупая норма приличия в отделе. Женатым мужчинам не разрешается рыться в одежде молодых женщин. Я остался стоять в ее комнате. Слева от меня ванная. Напротив - его студия. На тумбочке ни следа пыли. Я поднял подушку. Под ней была изысканная шелковая ночная рубашка, которую он подарил ей на Рождество, но так и не увидел в ней. В тот день, когда он бросил меня, я нашла его на дне ящика, все еще в обертке из папиросной бумаги. В своей роли действующего агента я развернул его, встряхнул и положил под подушку, чтобы скрыть его отсутствие. Мисс Эмма ушла на север, чтобы послушать вашу музыку, миссис Бенбоу… Мисс Анима вернется через несколько дней, миссис Бенбоу… Мать мисс Эммы тяжело больна, миссис Бенбоу… Мисс Эмма все еще не подает признаков жизни, миссис Бенбоу...


Я открыл шкаф. Все предметы одежды, которые он подарил ей, аккуратно висели на вешалках в том виде, в каком он их нашел в день ее исчезновения: облегающие длинные шелковые платья, сшитые на заказ костюмы, рабыня Марты, которая наотрез отказывалась даже примерять их, обувь избранных марок, ремни и сумки еще более избранных марок. Размышляя обо всем этом, я спросил себя, кем я был, когда покупал его, и какую женщину, по моему мнению, я носил.


Я думал, это был сон. Однако о какой потребности в мечтах мог бы мечтать любой мужчина, если бы Эмма была частью его реальности? Я услышал его голос в темноте: У меня нет проблем, Тим. Мне не нужно постоянно переодеваться и наряжаться. Я в порядке, как есть. Правда. Я услышал голос Ларри, насмехающийся надо мной из ночной темноты Мендипса: Ты не любишь других, Тимбо. Ты их придумываешь. Эта задача принадлежит Богу, а не вам. Я снова услышал Эмму: не я должен измениться, Тим, а ты. С тех пор, как Ларри прошел через садовые ворота, ты ведешь себя так, как будто убегаешь. Я снова услышал Ларри: ты украл мою жизнь, а я украл твою женщину.


Я закрыл шкаф, вошел в кабинет, включил свет и бросил один из тех беглых взглядов, готовых отступить, как только в поле зрения появится что-то неблагодарное для воспоминаний. Однако я не заметил ничего, что заставило бы меня отвести глаза. Все оставалось таким, каким я оставил ее, когда воссоздал внешний вид после ее ухода. Бюро королевы Анны, которое я подарил ей на день рождения, благодаря моим усилиям стало образцом организации. В ящиках, все в порядке, хранились новые канцелярские принадлежности. В камине, теперь безукоризненно чистом, лежали газеты и трут. Эмма любила огонь. Он вытянулся перед ней, как кошка, высоко подняв бедро и положив голову на сгиб локтя.


После этих размышлений я мог позволить себе небольшую передышку. Даже если бы вся разведывательная группа ворвалась в дом с фотоаппаратами, в резиновых перчатках и наушниках, что бы они увидели, кроме того, что должны были увидеть? Девушка Кранмера не участвует в операции. Она играет на пианино, носит длинные шелковые платья и пишет о сельских проблемах в женском бюро.


Они ничего не знали о его файлах переписки, о его возрожденной решимости вылечить мир от его болезней, о щелчках и жужжании его электрической машины в любое время дня и ночи.


Внезапно я почувствовал ненасытный голод. Во время рейда к холодильнику, достойного Ларри, я обратил внимание на остатки фазана от невыносимого ужина, который я предложил группе местных деятелей. У меня также осталось полбутылки Пойяка, но у меня была незавершенная работа. Я заставил себя включить телевизор, чтобы посмотреть новости. Ни единого намека на слухи или причастия к пропавшим учителям и сбежавшим женщинам-композиторам. В полночь я снова поднялся на верхний этаж, зажег свет в четвертом шкафу и, задернув шторы, я надела темный пуловер на молнии, серые фланелевые брюки и черные резиновые кроссовки. Я включил свет в ванной, чтобы его было видно снаружи, и выключил его через десять минут. Я повторил маневр в комнате, прокрался на первый этаж и, все еще в темноте, натянул кепку и обмотал лицо черным платком. Затем я на цыпочках спустился на кухню по служебной лестнице и там, при тусклом свете лампы от газовой плиты, взял старый двадцатипятисантиметровый ключ, висевший на крючке в кладовке, и сунул его в карман брюк.


Я открыл заднюю дверь, запер ее при выходе и неподвижно стоял в морозной ночи, ожидая, пока зрение привыкнет к темноте. Сначала казалось, что адаптация невозможна, так как ни одна звезда не светила, а чернота была абсолютной. Холод окутал мое дрожащее тело, как ледяной покров. Я услышал улюлюканье птицы и стоны маленького животного.


Постепенно я начал различать тропу из песчаника. Он спускался по террасам четырьмя лестничными пролетами к ручью, протекающему через поместье. Пешеходная дорожка пересекает ручей, а на другой стороне канкеля уступает место бесплодной насыпи, на вершине которой я постепенно увидел знакомый силуэт небольшой массивной церкви, так плотно вырисовывающейся на фоне неба, что в темноте она напоминала узорчатый рельеф.


Незаметно продвигайтесь вперед. Я направлялся в церковь. Но не молиться.


Я не человек веры, хотя считаю, что обществу лучше с Богом, чем без Него. В отличие от Ларри, я не отвергаю Бога и сразу же прошу Его прощения. Но я тоже этого не принимаю.


Хотя в глубине души я верю в главную цель, в то, что я ургеист, как сказал бы Ларри, я бы с большей вероятностью выбрал эстетический путь - например, "Красавица нищих осенью" или Эмма, играющая для меня Листа, - чем путь молитвы.


В общем, судьбе было угодно сделать меня хранителем веры, поскольку, когда я унаследовал Ханибрук от своего благословенного дяди Боба и решил основать там свое пристанище, чтобы оправиться от напряженности холодной войны, я также получил рыцарское звание и вместе с ним право на пользу церкви Святого Иакова. Минор, миниатюрный протоготический собор, расположенный на восточной окраине моих земель, с соответствующим приделом, сводчатым сводом и шестиугольной колокольней, а также великолепной парой гигантских воронов, но заброшенный из-за своей удаленности и снижение интереса к религии.


Только что приехав из Лондона и движимый почтительным энтузиазмом по поводу своей новой, буколической жизни, я решил, с полного согласия епархиальных властей, возродить свою церковь в качестве действующего культового центра, так же не осознавая, как и сам епископ, что это поставит под угрозу и без того истощенную конгрегацию церкви. приход. Я взял на себя расходы по ремонту крыши и восстановлению великолепных балок портала. С личного одобрения жены епископа я починил алтарную ткань, организовал уборку с добровольцами и, когда все было готово, заручился услугами бледного священника из Уэллса, который в обмен на неофициальное вознаграждение предлагал хлеб и вино разношерстной толпе крестьян. посетители выходных и пенсионеры, такие как я, объединились в попытке изобразить преданность священнику.


Но прошел месяц, и епархия, и я были вынуждены признать, что я не направил свои разоблачения к нужной цели. Во-первых, волонтеры перестали проявлять добрую волю, очевидно, из-за Эммы. По их словам, им было совсем не приятно приехать на своих ленд Роверах, груженных ведрами и швабрами, и найти ее на трибуне органа, играющей Питера Максвелла Дэвиса перед собранием из одного члена. Они без малейшей деликатности намекнули, что, если лондонский растлитель малолетних и его юная возлюбленная захотят использовать церковь в качестве концертного зала, они намекнули в частности, они могли сами позаботиться о уборке. С другой стороны, однажды появился зловещий человек в повседневной куртке и замшевых сапогах, как у Ларри, и, утверждая, что представляет некую неизвестную церковную организацию, попросил у меня информацию: количество прихожан, количество и место назначения наших пожертвований, а также имена приезжих проповедников. В другое время я бы с подозрением отнесся к его полномочиям, поскольку он также спросил меня, был ли я масоном, но когда он ушел, я уже решил, что мое время в качестве спасителя Иакова Младшего подошло к концу. Епископ охотно одобрил мое решение.


Однако я не покинул пост. Судя по всему, я прирожденный дворецкий, и мне не потребовалось много времени, чтобы открыть для себя расслабляющее удовольствие, проводя шваброй по плитам, вытирая пыль со скамеек и зажигая люстры в тишине моей частной церкви семнадцатого века. Однако к тому времени у меня были и другие причины для настойчивости: Сантьяго предоставил мне, помимо духовного утешения, лучший свободный дом, о котором я когда-либо мечтал.


Я не имею в виду часовню Пресвятой Богородицы с ее обшарпанными панелями, настолько неплотными, что за ними можно было бы спрятать целый архив, или просторные склепы, где полуобвалившиеся надгробия аббатов Лабрадоров представляли собой бесконечное количество тайников, идеально подходящих для документов. Я имею в виду колокольню, шестиугольную секретную камеру без окон, единственным выходом из которой был встроенный шкаф в ризнице с небольшой винтовой лестницей внутри, ведущей ко второй двери, через которую, я убежден, ни одна душа не проходила веками, пока я не вошел в нее. я случайно наткнулся на нее после долгих размышлений о разнице внешних и внутренних размеров башни.


Хотя я говорю без окон, гению, спроектировавшему мою секретную камеру - либо для укрытия, либо для похотливых целей, - также пришла в голову блестящая идея открыть в верхней части стены тонкий горизонтальный люк в каждой из точек, где основные балки поддерживают деревянный навес, окружающий башню. Таким образом, двигаясь полностью и переходя от одного бойницы к другому, я имел полный обзор вражеского наступления.


Что касается освещения, я проверял это уже дюжину раз. Установив элементарную систему электрического освещения, он тщательно осмотрел церковь как с близкого, так и с дальнего расстояния. Только когда я прижался к стене башни и поднял голову, я заметил отблеск слабого свечения на внутренней стороне балдахина.


Я описал свое убежище во всех подробностях из-за его важности для моей внутренней жизни. Тот, кто не жил в подполье, не поймет, в какой степени это вызывает зависимость. Тот, кто покинул тайный мир или был оставлен им, никогда не оправится от потери. Его стремление к внутренней жизни, будь то религиозного или подпольного характера, иногда непреодолимо. Во все времена он будет мечтать, чтобы тайная тишина снова приняла его в свое лоно.


И это происходило со мной каждый раз, когда я входил в свое убежище и просматривал свою скрытую сокровищницу воспоминаний: дневники, которые я не должен был хранить, но которые, как и раньше, хранил в надежном месте; старые протоколы встреч; нестерилизованные служебные тетради; записи, собранные в пылу заговора; записи бесцензурных репортажей и некоторые другие полные досье, уничтожение которых было приказано куполом и впоследствии засвидетельствовано, несмотря на то, что они каким-то таинственным образом оказались в моем личном архиве, в некотором смысле для иллюстрации грядущим поколениям, а также в качестве личной страховки от опасного дня, которого я всегда боялся, а теперь настал тот момент, когда ошибка в восприятии со стороны моего начальства или необдуманный поступок с моей стороны прольют свет на подозрения в отношении вещей, сказанных или сделанных честно.


И, наконец, наряду с другими бумагами у меня было мое личное аварийное снаряжение на случай, если ничто, даже мои файлы, не сможет меня защитить: резервное удостоверение личности на имя Бэрстоу, включая паспорт, кредитную карту и водительские права, все законно приобретенные для прерванной операции, позже сохраненная и продленная без всякой причины мной самим, чтобы проверять ее снова и снова, пока я не убедился, что квартирмейстер департамента забыл о ее существовании. И полезная, конечно. Мы говорим о департаменте, действующем в своем собственном местность, а не мелкий фальшивомонетчик, рискующий один-единственный раз. Каждый из этих документов принимался соответствующими компьютерами, обладал подтвержденной платежеспособностью и был защищен от любых внешних расследований, так что человек, у которого была профессия, а у меня она была, и деньги, и у меня они тоже были, мог начать вторую жизнь, более безопасную, чем его собственная. Извилистое облако ледяного тумана, поднимающегося из ручья, окутало меня, когда я пересек дорожку. Дойдя до двери, я отпустил защелку и опустил ее на место. Пройдя мимо, я снова закрыл дверь быстрым движением, вызвав возмущенный скрип петель, который мимолетно присоединился к звукам ночи. Крадучись, я пошел по тропинке и прошел через старое кладбище, где покоятся останки дяди Боба, пока не добрался до портала. В кромешной тьме я нащупал замочную скважину, вставил ключ, направив его пальцами, энергично повернул, толкнул дверь и вошел внутрь.


Атмосфера церквей не имеет себе равных ни в одной другой. Это воздух, которым дышат мертвые, влажный, затхлый и ужасный. Он резонирует, даже когда нет звука. Я вслепую пробрался к ризнице так быстро, как только позволял страх, нашел шкаф, открыл его и, упираясь ладонями в древние камни, проскользнул по винтовой лестнице к своему святилищу и зажег свет.


Я был в безопасности. Наконец-то я смог придумать немыслимое. Вся внутренняя жизнь, которую я не осмеливался признать, не говоря уже о том, чтобы исследовать, пока не оказался в безопасности своего укрытия, снова оставалась открытой для анализа.


Señor Timothy d’Abell Cranmer. Что он должен сказать? Убили ли вы, напав на него и утопив, некоего Ларри Петтифера, бывшего вашего друга и секретного агента, в ночь на 18 сентября или примерно в это же время в Придди-Пуле, графство Сомерсет?


Мы ссоримся с насилием, которое можно вообразить только между братьями и сестрами. Все мои попытки успокоить и доставить ему удовольствие, все невнимательные оскорбления, которые мне приходилось терпеть - начиная с его насмешек над Дианой, моей первой женой, и заканчивая двадцатилетними разглагольствованиями о моей эмоциональной неспособности, о том, что он называет моей слюнявой улыбкой, о моих хороших манерах, которые заменяют бессердечие. и кульминацией этого стало его безвозмездное присвоение Эммы, - все мое канцерогенное терпение вылилось в яростный бунт.


Я наношу на него один удар за другим. Он, вероятно, возвращает их мне, но я ничего не замечаю. То, что поражает меня, - не что иное, как препятствие на моем пути к нему, потому что я готов убить его. Намерение, которое привело меня сюда, вот-вот осуществится. Я бью его так, как мы бьем в детстве, беспорядочными, яростными, неуклюжими ударами - всем, что нам запрещали делать в учебном лагере. Я бы разорвал его зубами, если бы моих рук не хватило. Очень хорошо! воскликнул он. Ты назвал меня шпионом, ну, вот тебе и гребаный шпион!А тем временем, без малейшей надежды получить ответ, я громко спрашиваю обо всем, что разъедает мне душу с тех пор, как Эмма бросила меня: что ты с ней сделал? Какую ложь ты рассказал ему о нас? - я имею в виду, какие истины-. Что ты обещал ему, чего я не могу ему дать?


Сейчас полнолуние. Длинная грубая трава, по которой мы ступаем, была собрана в большие пучки из-за сильного ветра Мендипов. Когда я подхожу к нему, не переставая бросать в него кулаки, я замечаю, как земляные насыпи ударяются о мои колени. Должно быть, я падаю, потому что внезапно луна исчезает из виду и появляется снова, и я вижу вертикально линию горизонта, изрезанную карьерами. Несмотря на это, я продолжаю бить его руками в перчатках, я продолжаю вопить и задавать ему вопросы, как самый безжалостный следователь в мире. У нее мокрое и горячее лицо. Я подозреваю, что он истекает кровью, но при скудном лунном свете ничто не должно быть само собой разумеющимся: под пленкой пота и грязи лицо может казаться ушибленным. Итак, я ничего не принимаю как должное и продолжаю бить его и кричать: где Эмма? Верни ее мне! Оставь ее в покое! Сарказм сменился рыданиями жалости к себе после нескольких точных ударов.


Наконец-то я победил его, Ларри, истинную версию самого себя, как он себя определяет, Развязанного Тимбо, чью жизнь я никогда не осмеливался вести, пока не начал жить через него. Ну, умри, кричу я, ударяя его, теперь локтем. Я устал и помню несколько трюков. Мне не понадобится много времени, чтобы нанести ему колющий удар в трахею или погрузить ему глаза в глазницы большими пальцами рук в перчатках. Умри, и тогда только один из нас проживет мою жизнь. Потому что двое, живущих одной жизнью, Ларри, мальчик, - это толпа.


Конечно, у нас был долгий разговор, все это бесконечное многословие о сломанной омерте и о том, кто живет чьей жизнью, у кого чья девушка, где прячется Эмма и почему. Она уходит корнями в наше самое далекое и темное прошлое. В любом случае, слова - это всего лишь слова, и я пришел убить его. Я подхожу к поясу 38-го и в должное время намереваюсь выстрелить в него. Это оружие, владелец которого неизвестен, серийный номер и происхождение которого невозможно определить. Ни британская полиция, ни департамент ничего не знают о его существовании. Я проделал такой долгий путь в машине, к которой у меня нет никаких отношений, одетый в одежду, которую я больше никогда не надену. Теперь я понимаю, что много лет планировал убийство Ларри, сам того не подозревая, возможно, с тех пор, как мы обнялись на площади Сан-Марко. Возможно, уже из Оксфорда, где он злорадствовал, публично унижая меня: Тимбо, который с нетерпением ждет зрелости; Тимбо, девственница колледжа, наш трудолюбивый буржуа, наш молодой епископ. Или, может быть, даже из Винчестера, где, несмотря на все мое внимание, он никогда не проявлял достаточного уважения к моему высокому положению.


Я тоже действовал хитро. Все тайно, как в старые добрые времена. Это не воскресный обед, приготовленный Тимбо, с вежливым диалогом Ларри и последующей романтической прогулкой в компании Эммы. Я пригласил его на тайную встречу здесь, в Лос-Мендипсе, на этой высокой, похожей на луну пустоши, более близкой к небу, чем к земле, где деревья отбрасывают тени трупов на выбеленную дорогу, а машины не проезжают. Чтобы развеять ваши опасения, я намекнул на срочное, но неуказанное служебное действие. И Ларри представился вовремя, потому что, несмотря на свою богемную позу, после двадцати лет, подвергшихся моим терпеливым манипуляциям, он агент до мозга костей.


А я? Мне повысить голос? Нет, нет, я так не думаю. «На самом деле я хотел поговорить с тобой об Эмме, Ларри», - объясняю я в качестве вступительного слова, когда мы встречаемся лицом к лицу под луной. Возможно, я адресовал ему свою слюнявую улыбку. Освобожденный Тимбо еще не пользуется своей свободой. «О наших отношениях».


Наши отношения? Чьи отношения? Моя и Эммы? Моей и Ларри? Из всех трех? Ты подтолкнул меня к нему, - со слезами на глазах говорит Эмма. Ты подготовил меня к этому, даже не осознавая этого.


Но Ларри видит мое лицо, несомненно искаженное в лунном свете, и уже с выражением ярости, которое заставляет его насторожиться. И вместо того, чтобы позволить себе смягчиться, он отвечает с такой наглостью, настолько соответствующей всему, что я возненавидел в нем за тридцать лет, что невольно только что подписал себе смертный приговор. Это ответ, который с тех пор звучит в моей голове. Он плывет передо мной, как луч фонарика, который я должен найти и выключить. Даже средь бела дня она оскорбительно отражается в моих ушах.


«В чем, черт возьми, проблема, Тимбо? Ты украл мою жизнь, а я украл твою женщину. Вот так просто.»


Я предупреждаю, что он выпил. В воздухе Мендипса я ощущаю запах виски так же ясно, как и осенью. Я замечаю в его голосе тот особый высокомерный тон, который он приобретает, когда собирается произнести один из своих отрепетированных монологов с соответствующими прилагательными и придаточными предложениями и почти до точек с запятой. Мысль о том, что он пьян, меня возмущает. Я хочу, чтобы он был трезвым и ответственным.


– Она полностью раскрепощенная женщина, ты, кусок дерьма! - восклицает он задыхающимся голосом-. Это не постельная игрушка для эмоционально отсталых!


Обезумев, я вытаскиваю 38-ю стрелу - по диагонали от пояса, как нас обоих учили, - и целюсь в него с расстояния менее полуметра и на уровне носа.


–Ты когда-нибудь видел такую, Ларри? – спрашиваю я.


Но, обманывая его, я только срываю с него выражение глупости. Он смотрит на револьвер прищуренными глазами, а затем приподнимает брови в восхищенной улыбке.


–Ух ты, какая она у тебя большая! – говорит он.


В этот момент я теряю самообладание и обеими руками бью его прикладом по одной стороне лица.


По крайней мере, я так думаю.


И, возможно, именно тогда я убил его.


Или, может быть, я помню то, чем казался, а не то, чем был.


Возможно, я зря потратил оставшиеся удары, если вообще нанес их, на мертвое или агонизирующее тело. У меня больше нет ни малейшей уверенности ни во сне, ни наяву. Дни и ночи, прошедшие с того момента, не внесли ясности, только ужасные вариации одного и того же эпизода. Я тащу его к лагуне и катаю к воде. Он почти не брызгает. Слышен только какой-то звук всасывания, как будто он опустился прямо на дно. Пока я выполняю это последнее действие, я не знаю, овладевает ли мной паника или раскаяние. Возможно, это простой инстинкт самосохранения, потому что, когда я дергаю его за ноги по траве, когда я наблюдаю, как его голова качается, а на его белом, как луна, лице появляется улыбка перед тем, как он ныряет, я серьезно колеблюсь между тем, чтобы всадить ему пулю в тело и срочно доставить его в Бристольскую больницу.


Однако я не делаю ни того, ни другого. Ни во внешности, ни в реальности. Он тонет в воде, а его лучший друг возвращается домой один, останавливаясь по дороге только для того, чтобы сменить машину и одежду. Я в приподнятом настроении? Я в отчаянии? И то, и другое одновременно. Едва меня охватывает чувство облегчения, которого я не испытывал уже много лет, как меня охватывает тяжесть убийства.


Но убил ли я его?


Я не стрелял. В револьвере нет пропущенных пуль.


На прикладе нет крови.


Он все еще дышал. Я видел пузыри. А мертвые, если только они не Ларри и не пьяны, не дышат, хотя и улыбаются.


Неужели я убил себя?


Ларри - моя тень, думаю я в каком-то отдаленном уголке своего сознания, проходя с чувством объективности, присущим сну, между столбами ворот в Ханибруке. Единственный способ поймать его - это наброситься на него. Мне вспоминается фраза, которую он однажды сказал, цитата из одной из его литературных икон: «Убивать, не будучи убитым, - это иллюзия».


Оказавшись в безопасности в своем кабинете, я наконец дрожащими руками наполняю стакан виски и залпом выпиваю его. Затем я наливаю себе еще, еще и еще. Я не пил таким образом со времен вечеринки в Оксфорде, когда мы с Ларри на соревнованиях отравили друг друга почти до смерти. Это черный свет, думаю я, отодвигая пустую бутылку в сторону и, упрямо трезвея, берусь за вторую. Черный свет, который видит боксер, когда он падает на холст и начинает счет; черный свет, который побуждает хороших людей идти в пустошь с револьвером за поясом и убивать своих лучших друзей; черный свет, который с сегодняшнего вечера будет сиять в моей голове, освещая все, что я вижу. это случилось или перестало происходить в Priddy Pool.


Я проснулся. Я сидел, обхватив голову руками, за мольбертом в своем убежище, вокруг которого были сложены мои папки и памятные вещи.


Но был ли Ларри вором в дополнение к уже мертвому орудию моего наказания? - спросил я себя. Растратчик, заговорщик, любитель скрытого богатства, а также женщин?


Все, что я знал о себе и Ларри, опровергало эту возможность. Он презирал деньги. Сколько раз мне придется произносить это вслух, прежде чем кто-нибудь мне поверит? Жадность делает тебя глупцом.


Ни разу за всю его агентскую карьеру, когда мы подталкивали его к тому или иному действию, он не спросил: «Сколько вы собираетесь мне заплатить?»


Он ни разу не потребовал от Иуды увеличения своих денег, не жаловался на то, что мы мешаем его расходам, и не угрожал бросить шпионаж, если мы не пообещаем ему большего.


Ни разу, когда он получал от своего советского руководителя ежемесячный портфель, набитый деньгами для выплаты заработной платы своим мнимым подчиненным, - а мы говорим здесь о многих тысячах фунтов стерлингов, - он не испытывал ни малейшего беспокойства по поводу того, что ему пришлось передать все это мне в соответствии с правилами департамента.


А теперь вдруг вор? Инкассатор и сообщник Чечеева? Не менее тридцати семи миллионов, тайно переведенных Ларри на счета в иностранных банках? А Чечеев? При попустительстве Зорина? Были ли все трое вульгарными мошенниками?


–¡Eh, Timbo!


Сейчас полдень в Твикенхэме, где никто из нас не живет, поэтому мы и приехали сюда. Мы сидим в пабе, который называется Cabbage Patch, или, может быть, это Moon Under Water. Ларри выбирает пабы исключительно по названию.


–Eh, Timbo. Знаешь, что мне сказал CC? Которые воруют. Горцы. Воровать почетно до тех пор, пока украден казак. Вы выходите с ружьем, убиваете казака, забираете его лошадь, а когда возвращаетесь, вас встречают как героя. Раньше голову жертвы также носили с собой, чтобы дети могли поиграть. Ваше здоровье!


–Ура! – отвечаю я, набираясь духа при мысли о том, чтобы выдержать Ларри в его самом впечатлительном обличье.


–Убийство также не запрещено никакими законами. Если вы оказались втянутыми в межклановую вражду, благородство обязывает вас уничтожать всех, кто встанет у вас на пути. Да, и ингуши начинают Рамадан раньше назначенного срока, чтобы похвастаться перед соседями и показать, насколько они набожны.


– А ты что собираешься делать? - снисходительно спрашиваю я-. Украсть для него, убить для него или помолиться за него?


Он смеется, но уклоняется от ответа. Вместо ответа он читает мне лекцию о суфизме, практикуемом среди горцев, и об огромном влиянии тайных сообществ на сохранение этнического единства; он напоминает мне, что Кавказ - это настоящий плавильный котел планеты, великий барьер, отделяющий нас от Азии, последний оплот цивилизации. малые нации и этническая индивидуальность. Сорок языков на просторах размером с Шотландию, Тимбо! Он говорит мне, что перечитывает "Лермонтова и казаков" Толстого и отвергает Александра Дюма, называя его романтическим болваном.


И в некотором смысле, если Ларри счастлив, то и я тоже. До приезда CC в Лондон я бы ничего не отдал за будущее нашей операции. Теперь вместо этого мы втроем наслаждаемся дополнительным временем, в которое также входит, если задуматься, непостижимый глава ЦК, достопочтенный Володя Зорин. Но, с другой стороны, я с подозрением отношусь к отношениям Ларри с CC больше, чем к любым отношениям, которые он поддерживал до сих пор со своими предыдущими российскими руководителями.


Почему?


Потому что CC играет на волоске от Ларри, которого не достиг ни один из его предшественников. И я тоже.


Ларри Трайон слишком хорошо выучил свою роль, - прочитал я в раздраженной записке, написанной моим почерком у подножия листа для встреч. Я убежден, что он и Си Джей что-то замышляют ... да, но что они замышляют?- нетерпеливо потребовал я от этого бесполезного восприятия. Грабить деревни в низинах ради развлечения? Это было слишком абсурдно. Находясь под влиянием человека сильнее его, Ларри мог зайти очень далеко, но подделывать счета и открывать банковские счета? Участвовать в сложной и длительной афере на сумму не менее тридцати семи миллионов фунтов стерлингов? Это был не тот Ларри, которого я знал. Но кого Ларри знал?


На обложке объемистой синей папки, в которой хранилась моя личная информация о Чечееве с момента его приезда в Лондон до последнего официального визита Ларри в Россию, строгими буквами Крэнмера было написано личное дело.


«CC - настоящий персонаж, Тимбо... наполовину благородный, наполовину дикий, очень мужественный и забавный... - хвалит Ларри. Раньше он ненавидел все русское за то, как Сталин относился к своему народу, но когда к власти пришел Хрущев, ЦК стал стойким сторонником XX съезда партии. Он повторяет это снова и снова, когда пьян: “Я верю в XX съезд партии”, как в кредо…


»Как ты попал в шпионаж, CC?” - спрашиваю я его. И он отвечает мне, что в студенческие годы в Грозном. Несмотря ни на что, он пробился в университет, несмотря на множество бюрократических препятствий. Судя по всему, пользующихся благосклонностью системы ингушей не приветствуют в единственном университете соседней Чечни. Группа фанатов пыталась убедить его взорвать штаб-квартиру матча в знак протеста против жестокого обращения со стороны ингушей. CC сказал им, что это чушь собачья, но они не стали вдаваться в подробности. Он сказал им, что верен XX съезду партии, но они продолжали его не слушать. Поэтому он избил их, дождался, пока они укроются в горах, и сдал их КГБ…


»На КГБ это произвело такое благоприятное впечатление, что, когда карьера закончилась, его вытащили оттуда на месте и отправили в центр на окраине Москвы для трехлетнего изучения английского, арабского языков и шпионажа. О, и послушайте это, он сыграл роль лорда Горинга в роли Идеального мужа. Он говорит, что его прослушивали. Ингуш, играющий лорда Горинга! Мне это нравится!»


Подтверждено прослушиванием, он правильно записал прозаического Кранмера своим почерком банковского служащего.


Грозный? Я слышу, как вы спрашиваете, в России?


В Чечне, если быть точным. На северокавказском фланге. Он провозгласил независимость. В одностороннем порядке. В Москве не очень довольны.


Как ты туда попал?


Пальцем. Перелет в Анкару. Еще один рейс в Баку. Он немного поднимается вверх по берегу и поворачивает налево. Проще простого.


Время, подумал я, уставившись в каменную стену перед собой.


Держись за время.


Время - лучшее лекарство от мертвых. Я цеплялся за него в течение пяти недель, но теперь я цеплялся за него с отчаянием.


Первого августа я отключаю телефон.


Несколько воскресений спустя - воскресенье было нашим роковым днем - Эмма забирает табурет от пианино и старинные украшения и уходит, не оставив своих новых знаков внимания.


Четыре дня спустя, 18 сентября, после того, как я снова подключил телефон, я убью или не убью Ларри Петтифера в Priddy Pool. Пока Эмма не ушла, я знал только в лучших служебных традициях, что необходимо принять меры. Время становится пустым пространством, освещенным черным светом.


Время снова идет, когда 10 октября, в день, когда Ларри должен провести свой первый урок курса в Университете Бата, и через двадцать два дня после событий в Придди-Пуле, доктор Лоуренс Петтифер официально считается пропавшим без вести.


Вопрос: Как долго Ларри отсутствовал до своего официального исчезновения?


Вопрос: Где была Эмма, когда я убивал или не убивал Ларри?


Вопрос: Где сейчас Эмма?


И самый большой из всех вопросов, на который мне никто не ответит, даже если кто-то знает: когда Чечеев навещал Ларри? Поскольку, если последний визит Си Си к Ларри был после 18 сентября, воскрешение Ларри было полным. Если бы это было раньше, мне пришлось бы продолжать скитаться под черным светом, убийцей для себя, если не для Ларри.


По прошествии времени вопрос: где находится тело Ларри?


В Priddy Pool было две лазейки: шахты и Уолдегрейв. Лагуна Шахтерес - это та, которую местные жители называют Priddy Pool, и летом на ее берегах в любое время суток резвились дети. По выходным семьи среднего класса собирались поесть на благоухающих пустошах и парковали свои "Вольво" на обочине. Итак, как могло случиться, что такой большой труп, как труп Ларри, - что любой труп вонял, портился и плавал там незамеченным в течение тридцати семи дней со своими ночами?


Первая теория по этому вопросу: полиция нашла тело Ларри, и он лжет.


Вторая теория по этому вопросу: полиция манипулирует мной, ожидая, что я предоставлю недостающие доказательства.


Третья теория по этому вопросу: я приписываю полиции слишком много изобретательности.


А чем тем временем занимается отдел? Ну, то, что мы всегда делали! Оседлайте сразу всех лошадей в гонке и никуда не денитесь.


Четвертая теория о материи: черный свет превращается в белый свет, и тело Ларри не мертво.


Сколько раз я возвращался в Придди Пул, чтобы осмотреться? Или я был на грани? Вывел ли я машину, надел старое пальто, завел двигатель, чтобы в конце концов придумать другой мотив: приехать в Касл-Кэри, пройтись по магазинам, заглянуть в Эпплби-де-Уэллс?


Мертвые женщины плавают лицом вверх, я где-то читал. Мертвецы держат лицо в воде. Или все было наоборот? Обвинит ли меня гримаса Ларри, все еще стоящего там и все еще пристально смотрящего на меня в лунном свете? Или его затылок будет разбит, когда он вечно будет исследовать мутные воды загробной жизни?


Он нашел написанную карандашом историю судеб Чечеева, составленную на основе его официальной биографии и приукрашивания Ларри:


1970 Иран, носящий имя Грубаев. Определенный престиж достигается установлением контактов с местной (запрещенной) Коммунистической партией. Упоминается и хвалится Центральным комитетом, членом которого по должности является начальник штаба КГБ. Вознесен.


1974 г. Южный Йемен, с именем Климов в качестве заместителя начальника резидентуры. Смелые подвиги, стычки в пустыне, схватки. [Неуважительное описание Ларри: он был Лоуренсом из России, жившим на верблюжьей моче и жареном песке.]


В 1980-82 годах его внезапно отправили в Стокгольм в качестве Чечеева, чтобы заменить второго члена экипажа, который был исключен за несовместимые действия. Он умирает от скуки. Он ненавидит Скандинавию, за исключением аквавита и женщин. [Ларри: Я ходил в среднем по три раза в неделю. Женщины и бутылки.]


1982-86 гг. Английская секция Московского центрального округа. Он томится и получает выговор за дерзость.


1986-90 гг. В Лондоне В качестве Чечеева, заместителя начальника резидентуры при Зорине [потому что, как он сказал горничной Марджори, ни один черномазый никогда не возглавит крупную западную площадь].


Из конверта, прикрепленного к внутренней стороне обложки папки, я извлек несколько фотографий, сделанных по большей части Ларри: CC перед дачей советского посольства в Гастингсе, где Ларри провел несколько выходных по его приглашению; CC на Эдинбургском кинофестивале, что придает убедительность его роли продюсера. культурный атташе перед плакатами, рекламирующими «Кавказское музыкально-танцевальное шоу».


Я снова посмотрел на лицо Чечеева, как и много раз в прошлом: угловатые, но приятные черты, ироничное и проницательное выражение.


Безмятежный взгляд стоимостью тридцать семь миллионов фунтов стерлингов. И я продолжал смотреть на это. Я взял старую лупу дяди Боба, чтобы рассмотреть его лицо более тщательно, чем когда-либо прежде. Я читал, что великие полководцы повсюду носили с собой портреты своих противников, вешали их в своих палатках, созерцали их, прежде чем вознести свои молитвы жестокому Богу Сражений. Однако я не питал ни малейшей враждебности к CC. Я задавался вопросом, как я всегда задавался вопросом о другом отце Ларри, как, черт возьми, Ларри удалось обмануть его. Но в этом и заключалась тайна двойных агентов по всему миру. Если кто-то был на правильной стороне, то неправильная сторона казалась абсурдной. Если кто-то был на неправильной стороне, он делал все возможное, чтобы убедить других в своей правоте, пока не стало слишком поздно. И я, конечно, не мог понять, что человек, народ которого триста лет страдал от российской колониальной тирании, найдет аргументы, чтобы служить своим угнетателям.


«Это оборотень с Кавказа, Тимбо, - объясняет он мне в одном из своих порывов. Рационально мыслящий шпион днем, горец ночью. В шесть часов вечера вы видите, как у него появляются клыки...»


Я подождал, пока его энтузиазм угаснет. На этот раз этого не произошло. Так что постепенно, с Ларри в качестве посредника, я тоже начал испытывать симпатию к CC. Я стал доверять его профессионализму. Я выразил свое восхищение его способностью сохранять уважение Ларри. И хотя он не понимал волка внутри себя, каким его описывал Ларри, он был способен, преодолевая расстояния, ощутить силу своего восстания против мрачной системы, которой он служил.


Я нахожусь в доме наблюдения в Ламбете, сижу рядом с Джеком Андовером, нашим главным наблюдателем, и смотрю видеозапись того момента, как CC забирает документы из тайного почтового ящика в Кью-Гарденс, где Ларри оставил их часом ранее. Сначала он проходит перед предупреждающим знаком о том, что почтовый ящик заполнен, и камера показывает детскую отметку мелом, которую Ларри нацарапал на стене. CC замечает ее краем глаза и идет дальше. У него гибкая, почти дерзкая походка, как будто он знает, что его снимают. Он беззаботно приближается к розовому кусту. Он наклоняется и делает вид, что читает ботаническое описание, прикрепленное к стеблям. Внезапно он быстрым движением выдвигает сундук, достает из тайника сверток и прячет его среди одежды, но так ловко и незаметно, что мне вспоминается военный парад, на который меня однажды водил дядя Боб, где несколько казачьих всадников без седла проскакивали под его брюхом. они пустили своих лошадей в галоп и снова встали в позу приветствия.


–Есть ли у вашего друга валлийская кровь? – спрашивает Джек, когда Си Си возобновляет свой невинный осмотр роз.


Джек прав. CC движется с аккуратностью и упругостью шахтера.


– Мои мальчики и девочки полюбили его по-настоящему, - уверяет меня Джек, когда я собираюсь уходить. Назвать ее неуловимой - значит преуменьшить. По их словам, для меня большая честь следить за вами, мистер Крэнмер, - робко добавляет он, - Вы, случайно, не получите вестей от Дианы, мистер Крэнмер?


–Хорошо, спасибо. Он счастлив в своем новом браке, и мы поддерживаем хорошую дружбу.


Моя бывшая жена Диана работала в секции Джека еще до того, как увидела свет.


Снова деньги.


По прошествии времени материя и Константин Чечеев должны были принять во внимание деньги. Не мои ежегодные расходы, и не то, сколько я унаследовал от дяди Боба или тети Сесили, и не то, как я мог позволить себе Бехштейн Эммы, которого она не хотела, а настоящие деньги, тридцать семь миллионов, украденные у российского правительства, запланированное ограбление. везде.


Я встал из-за стола и начал обход своего укрытия, осматривая окрестности из каждого бойницы. Я гнался за воспоминаниями, которые отдалялись от меня, как только я приближался к ним.


Деньги.


Я пытался вспомнить случаи, когда Ларри упоминал деньги в каком-либо контексте, кроме налогов, долгов, забытых счетов, погрязших в роскоши западного материализма и чеков, которые он даже не успел ввести.


Вернувшись к столу, я снова начал просматривать файлы, пока не наткнулся на документ, который подсознательно искал: лист желтой бумаги с аккуратными пометками синей ручкой. И в заголовке, написанном неуверенным тоном, который я использую, когда говорю только о Ларри, вопрос: почему Ларри солгал мне о своем богатом друге из Халла? Я подхожу к делу без спешки, как и сам Ларри. Я агент разведывательной службы. Ничто не существует без контекста.


Ларри только что вернулся из Москвы. Он начинает свой последний год на этой должности. На этот раз мы находимся не в свободной квартире на Тоттенхэм-Корт-роуд, а в венском Hohe Warte, в просторном особняке, выложенном зеленой плиткой, снос которого уже запланирован, с мебелью в стиле Бидермейера. Наступает рассвет, но мы еще не легли спать. Ларри прибыл последним рейсом накануне, и, как обычно, мы сразу же приступили к отчету об операции. Через несколько часов он выступит с лекцией перед конгрессом журналистов Обеспокоенные интернационалисты, которых Ларри, как и следовало ожидать, окрестил Латососами. Он разваливается на диване, одна стилизованная рука свешивается набок, как на рисунке Сикерта, а другая балансирует на животе с бокалом виски красного дерева. После собрания российских аналитиков среднего возраста - термин «наблюдатели из Москвы» больше не используется - он не в настроении встречать новый день. Она рассказывает о мире, о нашей части мира. Даже чтобы решить вопрос о деньгах, Ларри должен начать с разговора о мире.


– Запад внушает сострадание, Тимбо, - объявляет он, глядя в потолок, не потрудившись подавить зевок. Закончилось топливо. К черту!


Ты все еще в Москве, я думаю, наблюдая за этим. С годами переход с одной стороны на другую требует от вас все больше усилий, и вам требуется больше времени, чтобы вернуться домой. Когда ты смотришь в потолок, я понимаю, что ты смотришь на профиль Москвы. Когда ты смотришь на меня, ты сравниваешь мои сытые очертания с голодными лицами, которые ты оставил позади. И когда ты так ругаешься, я знаю, что тебе конец.


– Я голосовал за новую русскую демократию, - рассеянно продолжает он. Антисемиты, антиисламисты, антизападники и коррупция до пресыщения. Eh, Timbers…


Но даже собираясь поговорить о деньгах, Ларри должен что-нибудь съесть. Яйца, бекон и жареный хлеб - их любимые деликатесы. Ничто не делает его толстым. Яйца на ферме и яичница-болтунья, как он любит. Чтобы полить смесь, заварите чай, в частности, Fortnum Mason's English Breakfast. Молоко со всеми его жирами и сверхтонким сахаром. Хлеб, цельнозерновой. Много соленого масла. Миссис Батерст, экономка в доме, знает все прихоти мистера Ларри, и я тоже. Как всегда, еда успокаивает его. Надев свой потрепанный коричневый халат, который он везде носит, он снова становится моим другом.


–Ну и что? – я повторяю.


–Кого мы знаем, кто зарабатывает деньги? – спрашивает он с набитым ртом - Мы попали туда, куда он хотел. Неудивительно, что, не обращая внимания на его намерения, я веду себя с ним неестественно грубо. Возможно, окончание холодной войны утомило меня больше, чем я готов признать.


–Хорошо, Ларри, в какую передрягу ты попал на этот раз? Всего пару недель назад мы вытащили тебя из беды.


Он смеется со слишком большим энтузиазмом для моего юмора.


–Нет, ты, кусок дерьма! Это не для меня. Это для моего приятеля. Мне нужен недобросовестный банкир-фашист. Кого мы знаем?


Итак, продолжаем. Кстати, о деньгах.


– Это мой приятель из Университета Халла, - приветливо объясняет он, намазывая варенье. Ты его не знаешь, - быстро произносит он, не давая мне времени спросить его имя. У бедняги внезапно оказалась горстка денег. Значительная горстка. Упавший с небес. Как это случилось с тобой, Тимбо, когда твой дядя протянул лапу. Ему нужна помощь. Вам нужны бухгалтеры, менеджеры, администраторы и все такое. Большая шишка, хорошо расположенная, изысканная - кого мы знаем? Давай, Тимбо, ты знаешь всех.


Поэтому я думаю об этом за него, хотя в основном пытаюсь понять, почему он выбрал именно этот момент, чтобы поговорить о чем-то столь неуместном, как финансовые проблемы своего приятеля Халла.


И так получилось, что всего два дня назад я встретился с банкиром, который соответствует этим характеристикам, в моем качестве почетного попечителя частного благотворительного общества, которое называется "Сельский и городской фонд Чарльза Лавендера для Уэльса".


– Короче говоря, мы всегда могли рассчитывать на великого Джейми Прингла, - осторожно предлагаю я. Никто не назвал бы его утонченным, но он, несомненно, большой шишка, как он сам без обиняков заявляет.


Прингл учился у нас в Оксфорде, игрок в регби и выходец из хорошей семьи, который не пользовался уважением Ларри.


– Джейми - придурок, - заявляет Ларри в перерывах между глотком чая. В любом случае, где он пропадает, на случай, если этот мой приятель заинтересуется?


Но Ларри лжет.


Почему я это знаю? Я знаю. Горькие представления о разочаровании, наступившем после окончания холодной войны, не нужны, чтобы разгадать его тайные замыслы. Если вы наблюдали за мужчиной в течение двадцати лет, если вы обучили его искусству обмана, погрузили его в него, развили его хитрость и извлекли из этого выгоду, если вы отправили его спать с врагом и ждали его возвращения, кусая ногти, если вы ухаживали за ним в его объятиях, если вы были его любовницей, если вы были его любовницей. моменты любви и ненависти, в их вспышках отчаяния и беспричинной злобности, в их всепроникающей скуке, и ты приложил все усилия, чтобы различать его театральность и его истинную сущность, в таком случае вы либо знаете его лицо, либо ничего не знаете, а я знал лицо Ларри как карту своей души. Если бы я был художником, я мог бы нарисовать это: каждый жест акцента на его фракциях, каждое движение по характерной черте вверх или вниз, а также точки, в которых ничего не происходит, и возникает невинная неподвижность, когда он лжет. О женщинах, о себе. Или о деньгах.


Резкое замечание Кранмера в качестве напоминания: спросите Джейми Прингла, во что, черт возьми, ввязался LP.


Но когда топор Мерримана был у нас над головами, а пластинка вызвала у меня необычное беспокойство, Кранмеру пришлось заняться другими делами.


Итак, только пару месяцев назад, когда мы уже двое свободных людей и Эмма наслаждаемся нашим уже девятым воскресным обедом в Ханибруке, я отвлек искусственный разговор от страданий Боснии, этнической чистки абхазов., истребленное население Молуккских островов и я не знаю, какие еще темы нашей жизни могут быть затронуты. бешеные новости, которые поглощают двух моих спутников, из-за которых случайно всплывает имя Джейми Прингл. Или, может быть, какой-то демон, обитающий во мне, слегка подтолкнул его, потому что к настоящему времени я начал действовать с меньшим вниманием.


–Да... Боже мой… И, кстати, как прошел тот роман с Джейми? – спрашиваю я Ларри с преувеличенной беззаботностью, которую мы, шпионы, проявляем, извлекая предмет из его секретной оболочки в присутствии простого смертного, -. Он доставил товар твоему приятелю из Халла? Помогло ли это чему-нибудь? Что случилось?


Ларри смотрит на Эмму, а затем на меня, но я уже перестал удивляться, почему он всегда первым делом смотрит на Эмму, поскольку все, о чем мы втроем говорим, до этого является предметом молчаливой консультации между ними.


– Прингл - мудак, - сухо отвечает Ларри. Так и было. Это так. И так будет всегда. Аминь.


Затем, когда Эмма уклончиво смотрит в свою тарелку, Ларри начинает тираду против того, что он называет бесполезными болтунами нашего оксфордского выпускного класса, тем самым превращая роман Джейми Прингла в еще одну тираду против вынужденной рутины сострадания Запада.


Я думаю, она превратила ее в жаргон нашего ремесла. Его больше нет. Он дезертировал. Он перешел на другую сторону. И он даже не осознает этого.


Сквозь дождевые завесы за горами стали видны серые прожилки завтрашнего дня. На обледенелом склоне холма неуклюжая молодая сова шумно порхала в траве в поисках завтрака. Я подумал, что у нас так много общих рассветов; так много жизни потрачено впустую на одного человека. Для меня Ларри мертв, убил я его или нет, и я мертв для него. Единственное сомнение: кто мертв для Эммы?


Я вернулся к столу, снова зарылся в бумаги и, потрогав свое лицо, с удивлением обнаружил, что у него тридцатишестичасовая борода. Моргая, я заглянул в свое тайное убежище и пересчитал кофейные чашки. Я посмотрел на часы и отказывался верить, что сейчас три часа дня. Однако часы работали безупречно, и солнце проникало через юго-западную бойницу. Я не проводил солнечную ночь в Хельсинки и не слонялся по гостиничному номеру, молясь о том, чтобы Ларри благополучно вернулся из Москвы, Гаваны или Грозного. Я был в своем укрытии и уже натянул несколько ниток, но так и не смог их сплести.


Я обвел взглядом свое королевство, пока не поставил его в угол, который был запрещен мне моим собственным указом. Это была ниша, прикрытая импровизированной плотной занавеской, которую я нашел на чердаке и прибил к стене. Я называл это файлом Эммы.


– Твоя очаровательная Эмма - девушка с оружием в руках, - со злорадством объявляет Мерриман через две недели после того, как я был вынужден сообщить ей имя моего будущего партнера. Вам будет приятно услышать, что она не представляет опасности ни для кого, кроме, возможно, вас. Не хотите ли вы взглянуть на его биографию, прежде чем сделать решающий шаг? Я приготовила для тебя маленький пакетик, который ты можешь взять с собой домой.


–Нет.


– Его паршивое происхождение?


–Нет.


«Маленький пакетик», как он его называет, уже лежит у нас на столе - анонимная коричневая папка формата din формата а4, из которой выглядывает полдюжины листов анонимной белой бумаги.


– Его потерянные годы? Его экзотические заграничные туры? Его безудержная любовная жизнь, его абсурдные дела, его марши босиком, его участие в пикетах, его скорбящее сердце? С некоторыми из этих современных молодых музыкантов невозможно объяснить, откуда у них берется время, чтобы выучить сольфеджио.


–Нет.


Как я мог понять, что Эмма - это риск, который я сам себе навязал, моя новая открытость, моя индивидуальная открытость? Мне не нужна украденная информация об Эмме, ничего, что она не рассказала бы мне добровольно. Однако, к моему стыду и как он и предполагал, я хватаю папку и сердито засовываю ее себе под мышку. Мое старое ремесло все еще давит на меня. Информация никогда не убивает, я двадцать лет проповедовал всем, кто хотел бы меня услышать. С другой стороны, невежество действительно может убить.


Приведя все в порядок к следующему визиту, я заставил свои уставшие кости спуститься по винтовой лестнице в гардеробную. В ризнице я надел комбинезон и вооружился метлой, тряпкой и банкой с воском для пола. Экипированный таким образом, я вышел в центральный зал, где остановился, повернулся к алтарю и с той неуловимостью, которая характерна для нас, агностиков, направил неуклюжее приветствие или поклон Создателю, в который я не мог поверить. После этого я приступил к выполнению своих обязанностей по уборке, так как никогда не пренебрегал своим прикрытием.


Сначала я стер пыль со средневековых подлокотников скамеек, затем вымыл пол и нанес воск, противопоставив его семейству летучих мышей. Полчаса спустя, все еще одетый в комбинезон для уборки и размахивая метлой в качестве дополнительного доказательства своих усилий, я рискнул выйти на дневной свет. Солнце скрылось за голубовато-черными тучами. Темные полосы дождя хлестали по обнаженным вершинам гор. Внезапно мое сердце перестало биться. Я посмотрел на гору, которую мы называем Маяком. Он самый высокий из шести. Его очертания усеяны тесаными камнями и насыпями - остатками, как считается, древнего кладбища. Среди этих камней, вырисовываясь на фоне неспокойного горизонта, вырисовывался силуэт мужчины в длинном плаще или пальто, которое казалось лишенным пуговиц, поскольку развевалось на порывистом ветру, несмотря на то, что мужчина держал руки в карманах.


Он смотрел в другую сторону, как будто я только что ударил его по голове прикладом 38-го револьвера. Его левая нога была направлена наружу в характерной наполеоновской позе, которую любил принимать Ларри. На нем была плоская кепка, и хотя он не помнил, чтобы видел ее раньше у Ларри, это не имело большого значения, поскольку он постоянно оставлял свои шляпы в домах, которые посещал, и носил другие, которые предпочитал. Я попытался позвать его, но из моего горла не вырвалось ни звука. Я открыл рот, желая выкрикнуть его имя, но не смог сформулировать даже букву L. Вернись, я тихо умолял его, спустись. Давайте начнем все сначала, давайте будем друзьями, а не соперниками.


Сделайте еще один шаг вперед и еще один. Я думаю, он намеревался напасть на него, как он это сделал в Придди Пул, перепрыгивая через каменные стены, обходя склон, крича: «Ларри, Ларри! Ты в порядке?» Но, как всегда напоминал мне Ларри, спонтанность - не моя сильная сторона. Поэтому я решила оставить метлу, прижать руки ко рту и робко спросить: «Привет! Кто там? Это ты?»


Или, может быть, к тому времени я бы уже понял, что снова второй день подряд обращаюсь к неблагодарному Андреасу Манслоу, когда-то члену моей секции, а теперь хранителю моего паспорта на постоянной основе.


–Какого черта ты там делаешь? - закричал я-. Как ты смеешь приходить сюда, чтобы вынюхивать? Уходи. Убирайся отсюда.


Он спускался ко мне по склону холма, скользя ровным шагом и экономностью движений паука. До этого я не замечал его замечательной ловкости.


– Добрый день, Тим, - поздоровался он без прежней почтительности. Ты убирал Божий дом? - спросил он, глядя сначала на метлу, а затем на меня. В последнее время ты не бреешься?


– Что ты здесь делаешь?


– Я пришел присмотреть за тобой, Тим. Для вашей безопасности и отдыха. Приказы купола.


– Мне не нужно, чтобы кто-то присматривал за мной. Я знаю, как позаботиться о себе. Проваливай.


– Джейк Мерриман так не думает. Он убежден, что вы собираетесь создать ему проблемы. Он приказал мне следить за тобой. Или, как он сказал, повесьте погремушку себе на задницу. Ты найдешь меня в "Короне" в любое время дня и ночи, - он протянул мне бумагу. Вот тебе номер моего мобильного телефона. Дэниел Мур, комната 3. - он ткнул меня указательным пальцем в грудь. Ты сыграл со мной, и я в долгу перед тобой. Вы предупреждены.


Призрак Эммы ждал меня в гостиной. Она сидела перед Бехштейном на его специальном стуле, думала вслух ноты и принимала ту жесткую позу, которая заставляла ее сжимать талию и разгибать бедра. Чтобы доставить мне удовольствие, она носила все свои старинные украшения.


«Ты снова флиртуешь с Ларри?» - спросила она меня поверх музыки.


Но я был не в том настроении, чтобы принимать насмешки от кого бы то ни было, не говоря уже о ней.


Наступила ночь, но я уже вошел в черный свет своей собственной души. Средь бела дня я был бы спасен от тьмы. Я бродил по дому, трогал вещи, открывал и закрывал книги. Я приготовила себе ужин и оставила его нетронутым. Я включил музыку и не слушал ее. Я заснул и проснулся от того же кошмара, который не позволял мне продолжать спать. Я вернулся в свое укрытие. По какому следу он шел? Какие у него были подсказки? Я рылся в обломках своего прошлого в поисках осколков бомбы, которая его уничтожила. Не раз я в отчаянии вставал из-за стола и стоял перед старым тряпьем, которое использовалось в качестве занавеса во время войны, с рукой, готовой сорвать самопровозглашенный барьер на запретную территорию Эммы. Но каждый раз я сдерживался.


6


–Как обычно, мистер Кранмер?


– Если ты будешь так добр, Том.


– Я полагаю, вам захочется получить пенсию пенсионера.


–Спасибо, Том. У меня еще есть несколько лет, и я рад, что так оно и есть.


Смехом, которым я делюсь, поскольку это наша неизменная несмешная шутка каждую вторую пятницу, когда я покупаю билет до Паддингтона и занимаю свое место на платформе среди одетых в костюмы пассажиров Лондона. И если бы это была обычная пятница, я бы, несомненно, немного пофантазировал, представив, что все еще нахожусь на действительной службе. И в наше доброе время Эмма, ради чистой игры, поправила бы мне узел галстука, поправила лацканы пиджака и пожелала хорошего дня в офисе, прежде чем подарить мне последний поцелуй, восхитительный и откровенно намекающий. И в плохую погоду она увидела бы, как я уезжаю из мрака ее окна, не подозревая, по-видимому, что я тоже наблюдаю за ней через боковое зеркало заднего вида Sunbeam, осознавая, что оставляю ее на весь день наедине с пишущей машинкой и телефоном, а Ларри в пятидесяти милях. по дороге.


Но в то утро вместо неопытного взгляда Эммы я почувствовал за своей спиной покалывание профессионального наблюдения. Пока я болтал о пустяках с разорившимся баронетом, известным в этом районе как Бедный Перси, который, унаследовав процветающий машиностроительный бизнес и доведя его до банкротства, теперь продавал страхование жизни за комиссионные, я увидел в кассе билетной кассы, что Том, кассир, подошел ко мне. он разговаривал по офисному телефону и разговаривал спиной ко мне. И когда поезд отходил от станции, я заметил присутствие мужчины в кепке и плаще, который яростно махал со стоянки женщине, сидевшей на несколько мест впереди меня и не обращавшей на нее ни малейшего внимания. Это был тот же человек, который следовал за мной в фургоне Бедфорд от перекрестка между моей соседской дорогой и шоссе.


Я произвольно связал Тома с полицией, а человека в кепке и плаще - с Манслоу. Я желаю им удачи, подумал я. Пусть все стороны, причастные к преследованию, увидят, что в эту пятницу Тим Крэнмер снова выполняет свои обычные обязанности.


На мне был мой синий костюм в полоску. Я всегда одеваюсь по случаю, ничего не могу с собой поделать. Если я навещаю приходского священника, я надеваю твидовый костюм; если я хожу на матч по крикету, то спортивный пиджак и повседневный галстук. И если после четырех дней ужасного заточения в собственной голове я пойду на проводимое раз в два месяца собрание попечителей Фонда Чарльза Лавендера для сельских и городских районов Уэльса, организованное под эгидой Pringle Brothers S.A. на Треднидл-стрит я не могу не казаться банкиром, когда сажусь в поезд, читаю страницы экономической информации в газете, сажусь в машину с шофером, который ждет меня под великолепными арками, спроектированными Брюнелем, приветствую консьержа в униформе Прингл Братья и сестры, и я вижу отражение в двери из красного дерева и окна. я вижу то же самое незанятое такси с опущенным флагом, которое следовало за мной с Праед-стрит.


– Здравствуйте, мистер Крэнмер, рада вас видеть, - томно простонала Пандора, секретарша Джейми, со своим безошибочным местным акцентом, когда я вошла в эдвардианскую прихожую, владельцем и хозяйкой которой я была.


–Храни меня Бог, Тим! - воскликнул Джейми Прингл, весом в сто фунтов в полосатой рубашке и фиолетовых подтяжках, пожимая мне руку. Только не говори мне, что она уже играет еще одну из наших пятничных встреч. Вау, вау!


Прингл - мудак, я слышу, как Ларри говорит своим внутренним ухом. Так и было. Это так. И так будет всегда. Аминь.


Монти появился, как будто он был его собственной тенью. Он был одет в черный полый жилет и брюки с широкими штанинами и вонял табаком, который ему не разрешали курить на заводе партнеров. Монти вел бухгалтерские книги и оплачивал наши расходы каждые две недели чеками, подписанными Джейми.


Затем прибыл Пол Лавендер, все еще дрожащий после рискованной поездки на "Роллс-Ройсе" из своего дома на Маунт-стрит. Светловолосый, похожий на кошку, семидесятилетний Поль двигался очень медленно в своих лакированных лоферах, украшенных дряблыми кисточками. Его отец, наш благодетель, начинал учителем в Лладудно, прежде чем основал сеть отелей и продал ее за сто миллионов фунтов стерлингов.


За Полом последовали Долли и Юнис, две его незамужние сестры. На Долли была бриллиантовая брошь в виде скаковой лошади. Много лет назад она выиграла Дерби, по крайней мере, так утверждала Юнис, в то время как Юнис уверяла, что самым большим животным, которое когда-либо было у Долли, был ее перекормленный чихуахуа.


А за ними вошел Генри, адвокат семьи Лавендер. Генри мы были обязаны чрезмерной частотой наших встреч. И при скорости четыреста фунтов в час это было понятно.


–Винный бизнес все еще продолжается? – неуверенно спросил он, пожимая мне руку.


–Да, похоже на то, спасибо. Все идет довольно хорошо.


–Разве франшизы не вытеснили вас с рынка своими дешевыми винами? Возможно, я не читаю соответствующие газеты.


– Может быть, это и так, Генри, - сказал я.


Мы сидели за знаменитым столом заседаний Прингла. Перед каждым лежала копия протокола предыдущего собрания, лист со счетами и фарфоровая чашка Веджвуда с засахаренным печеньем на блюдце. Пандора подала чай. Пол положил голову на окровавленные руки и закрыл глаза.


Джейми, президент, собирался выступить. Его руки, которые тридцать лет назад в суматошной рукопашной схватке держали грязные мячи для регби, сошлись на полуобъективах в золотой оправе и поместили их сначала в одно ухо, а затем в другое. Джейми объявил, что рынок находится в состоянии рецессии. Я винил в этом иностранцев.


–Среди немцев, отказывающихся снижать процентные ставки, стремительного роста иены и низкого уровня потребления... - он огляделся с выражением недоумения, как будто забыл, где находится, - я боюсь, что ценные бумаги Государственного казначейства достигнут дна.


Кивнув, он передал слово Генри, который с жутким щелчком открыл две защелки на держателе документов из стекловолокна и зачитал нам бесконечный отчет:


–Переговоры с местными властями по поводу создания спортивных сооружений во внутренних городах продвигаются вперед, чего и следовало ожидать от муниципальных чиновников, Джейми…


»Предложение Фонда об открытии еще одного педиатрического отделения в больнице" Лаванда "для матерей должно быть отложено до тех пор, пока не будет выделена статья денег на расходы по персоналу. В настоящее время нет необходимой суммы для этой цели, Джейми…


»Предложение предоставить мобильную библиотеку для удовлетворения потребностей детей из районов с высоким уровнем неграмотности было встречено противодействием местного совета, который, с одной стороны, утверждал, что эпоха бесплатных библиотек уже вошла в историю, а с другой - что выбор книг должен осуществляться органами образования страны. графство, Джейми…


– И дерьмо!


Юнис вспыхнула. К настоящему времени встреча была обычным делом.


– Папа свихнулся бы в могиле, - прорычал он со своим замаскированным валлийским акцентом. Бесплатные книги для невежд? Это провозглашенный коммунизм!


С такой же яростью Долли не согласилась. Это было обычное дело.


– Это грязная ложь, Юнис Лавендер. Папа вставал и аплодировал нам. Она молилась за детей до последнего вздоха. Он любил нас. ¿O no, Paulie?


Но Пол находился в каком-то далеком Уэльсе, о котором она мечтала. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, и на его губах играла неясная улыбка.


Джейми Прингл ловко передал мне мяч.


–Тим, ты сегодня очень молчалив. Что ты думаешь?


На этот раз меня подвели навыки дипломата. В любой другой день я бы поднял какую-нибудь тему, чтобы отвлечь внимание: призвал Генри возобновить свой отчет о переговорах с муниципальными властями, поднял бровь на административные расходы Прингла, которые были единственной статьей в отчете, показывающей увеличение. Однако в то утро Ларри все еще слишком сильно присутствовал в моей голове. Куда бы я ни посмотрел вокруг стола, я видел, как он удобно сидит на одном из пустых стульев, одетый в серый костюм, который он мне не вернул, и рассказывает какой-то анекдот о своем приятеле Халле.


–Monty. Твоя очередь, - приказал Джейми.


Так что Монти послушно прочистил горло, взял бумагу из стопки перед собой и вручил нам отчет о распределяемом доходе. Но, к сожалению, после вычета сборов, затрат и прочих расходов на десятой встрече подряд не осталось ничего, что можно было бы разделить. Даже Дом Принглов еще не придумал формулу распределения процентов от чего-либо между бедными и нуждающимися в Уэльсе, как они определены в Законе о границах бог знает какого года.


Мы пообедали. До этого момента я помню. В отдельной комнате, обшитой деревом, где мы всегда обедали. Миссис Питерс подала нам белые перчатки, и мы хорошо запомнили пару полуторалитровых бутылок "Шеваль Блан" пятидесятипятилетней выдержки, которые Фонд предусмотрительно хранил в погребе двадцать лет назад, чтобы воскресить свой уставший совет директоров. Но, слава Богу, я по большей части забыл о нашем ужасном разговоре. Долли ненавидела чернокожих, я это помню. Юнис находила их очаровательными. Монти ничего не имел против них, пока они оставались в Африке. Пол продолжал улыбаться, как мандарин. Великолепные корабельные часы, которые по традиции отсчитывали время в Доме Прингла, громко отмечали наш прогресс. В половине восьмого Долли и Юнис ушли, погрузившись в жаркий спор. В три часа Пол вспомнил, что ему нужно чем-то заняться, а может, куда-нибудь пойти или с кем-нибудь встретиться? Должно быть, со своим парикмахером, решила она наконец. Генри и Монти встречались с ним, Генри говорил ему на ухо о каком-то незавершенном деле со скоростью четыреста фунтов в час, а Монти отчаянно пытался выкурить первую из длинной череды сигарет, чтобы наверстать упущенное.


Мы с Джейми в задумчивости уставились на бутылку портвейна, предназначенную для партнеров.


– Что ж, очень хорошо, - серьезно сказал он. - Да. Великолепно. Здоровье. За нас.


Если бы я ничего не предпринял, чтобы помешать ему, он вскоре начал бы читать лекции на великие темы нашего времени: о самолюбии женщин, о тайне того, куда уходят доходы от нефти в Северном море, - он с беспокойством подозревал, что в карманы безработных, - или о том, как честная деятельность может повлиять на их благосостояние. банковское дело пострадало от разрушительных последствий компьютерных технологий. И ровно через тридцать минут Пандора высовывала свое глупое породистое лицо и напоминала Джейми, что у нее еще одна встреча до закрытия, что было кодовой фразой братьев Прингл: «Шофер ждет вас, чтобы отвезти в аэропорт как раз вовремя, чтобы успеть на самолет, направляющийся в Сент-Луис". Эндрюс на игру в гольф» или «Ты обещал отвезти меня в Довиль на этих выходных».


Я спросил о Генриетте, жене Джейми. Я всегда так делал, и я не осмеливался изменять ритуал.


–Генриетта в порядке, спасибо, - ответила она в защиту. Охотничья ассоциация умоляет его остаться, но горничная Хэна этого не понимает. По правде говоря, ей уже немного надоело, что анти портят ей жизнь.


Я спросил его о его детях.


–Ребята в восторге, Тим, спасибо. Маркус - капитан "О'Файвз", а следующей весной Пенни переоденется в длинную одежду. Дело не в том, что она действительно долго одевается, не так, как это делали девушки в наше время. Но это лучше, чем ничего, - добавил он и с тоской посмотрел поверх меня на прославленные имена павших в обеих войнах Принглов.


Я спросил его, видел ли он кого-нибудь из банды в последнее время, имея в виду нашу оксфордскую группу. Он ответил, что никого не видел с вечеринки у Будла. Я спросил, кто был на вечеринке. После еще двух ходов я заставил его, по-видимому, по собственной инициативе поговорить о Ларри. На самом деле, с моей стороны в этом не было особой заслуги, потому что в нашем промоушене, если кто-то говорил о старых друзьях, Ларри рано или поздно включался в разговор.


– Необыкновенный парень, - заявил Джейми с абсолютной уверенностью, свойственной таким людям, как он. Умный, с несравненным талантом, большим обаянием. Из приличной христианской семьи, отец в церкви и тому подобное. Но без стабильности, а в жизни, если у тебя нет стабильности, у тебя ничего нет. Я краснею одну неделю и отказываюсь от всего на следующей. И на этот раз он отрекся навсегда. Теперь все коммунисты - капиталисты. Еще хуже, чем гребаные янки, - а затем, как будто мой ангел-хранитель прошептал ему на ухо, добавил: - Он приходил ко мне не так давно. Я заметил, что он немного помрачнел. Немного мозаичный. Я бы сказал, что немного сожалею о том, что поддержал не ту сторону. И это логично, если мы перестанем думать.


Я издал злорадный смешок.


–Джейми! Ты же не собираешься сказать мне, что Ларри стал капиталистическим предпринимателем, а? Так далеко мы могли зайти.


Но Джейми, несмотря на то, что он может рассмеяться в челюсть без предупреждения - и обычно из-за чего-то без всякой грации, - он ограничился тем, что налил себе еще портвейна и повысил голос.


– Честно говоря, я не знаю, во что она превратилась. Мне все равно. Но не в простого предпринимателя, это уж точно. В чем-то более характерном для наших дней, из того, что я видел, - загадочно добавил он, пододвигая ко мне бутылку с ликером, как будто я больше никогда не хотел ее видеть. И здесь тоже, при всем моем уважении, если честно.


–Вау, вау! – воскликнул я.


– У него завышенное представление о себе, - он раздраженно отпил глоток портвейна. Здесь вмешивается чрезмерное чувство компромисса. Много разговоров о том, что мы обязаны помочь недавно освобожденным нациям укрепиться в новой ситуации, исправить старые ошибки, установить нормы социальной справедливости. Он спросил меня, предлагаю ли я отвести взгляд и не принимать это как должное. «Минутку, мальчик», - ответил я. «Немного успокойся. Разве вы не были одним из тех, кто протянул руку помощи Советам? Не обижайся, но ты меня немного невежественна. Немного дезориентирован. Сбивает с толку.»


Я наклонился, давая ему понять, что я весь внимание. Я принял очаровательно-льстивое выражение недоверия. Я задействовал все свои невербальные коммуникативные способности, чтобы вытащить эту чертову историю из темных глубин его одинокого ограниченного разума: «Давай, Джейми. Это захватывающе. Больше.»


– Мои единственные обязательства перед этим домом, - сказал я ему. Он меня не слушал. Я считал себя интеллектуалом. Как можно быть интеллектуалом и не слушать? Он разговаривал со мной так, как будто меня не было впереди. Он назвал меня страусом. Я не страус. Я семьянин. Короче говоря, жалко.


– Но что, черт возьми, я хотел, чтобы ты сделал, Джейми? Чтобы вы передали братьев Прингл Оксфордскому комитету по борьбе с голодом? – говоря это, мне мимолетно пришло в голову, что это неплохая идея. Но мое лицо, если я выполнил свою миссию, только показало мою искреннюю солидарность с Джейми перед лицом тяжелой шутки, которой он стал объектом.


Полминуты молчания, пока он собирал свои интеллектуальные ресурсы.


–Советская коммунистическая партия была приватизирована, верно?


–Правильно.


– В этом-то и было дело. Продажа партийной собственности. Здания. Приюты, офисы, транспорт, спортивные залы, школы, больницы, посольства, земля в кучах, бесценные картины, Фаберже и бог знает что. Триллионы долларов. Все складывается?


–Полностью. Russia S.A. Была тайно начата при Горбачеве, а затем контроль был утерян.


–Как Ларри попал в это, иди узнай. Я рад сообщить, что у братьев Прингл нет своих контактов, - еще один щедрый глоток портвейна. И он их не хочет. Не за горами, спасибо. Я не шучу.


– Но Джейми... - я не осмеливалась проявить явный интерес, хотя время поджимало. Но Джимми - его оксфордское прозвище - мальчик, что он просил тебя сделать? Купить Кремль? Я не могу отделаться от удивления.


Покрасневшие глаза Джейми снова остановились на почетном листе его компании.


– Ты все еще работаешь на того, на кого работал? – спросил он.


Я колебался. Джейми однажды безуспешно подавал заявку на поступление в отдел. С тех пор время от времени со мной случались обрывки информации, обычно, когда мы уже получали ее, а точнее, из других источников. Понравилась ли ему наша таинственная эффективность или я его обидел? Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь еще, если бы я ответил утвердительно? Я выбрал средний путь.


–Время от времени, Джейми. Второстепенные задачи. Эй, я умираю от любопытства. Во что, черт возьми, ввязался Ларри?


Остановка, чтобы выпить еще портвейна, и гримаса.


–Пара срочных звонков. С первого раза уже два года.


Это вылилось для меня в кучу глупостей. Что он хотел обеспечить мне хорошую сделку, что если он рассчитывает на меня, что это дело на несколько миллионов, что если бы мы были старыми друзьями, что он приедет ко мне во время своего следующего визита в город, и в общем, ничего. Конец трансляции.


–А второй раунд? Когда это было?


Я колебался, стоит ли больше настаивать на том, что и когда. Но Джейми принял решение за меня.


– Ларри Петтифер занимался следующим, - объявил он, угрожающе повысив голос. Ларри Петтифер утверждал, что он был уполномочен бывшим советским государственным органом, название которого он не упомянул (точнее, лицами из этого органа, имена которых он также не упомянул), вступить в диалог с этим домом относительно возможности открытия счета или ряда счетов, естественно, дистанционно., посредством которой этот дом будет получать значительные суммы денег в твердой валюте неопределенного происхождения (фактически, он будет хранить сказал деньги анонимно), и произвел бы определенные выплаты в соответствии с инструкциями, которые время от времени давали бы люди, осведомленные о кодовом слове или алфавитной ссылке, которые соответствовали бы аналогичному кодовому слову или алфавитной ссылке, известной только этот дом. Затраты будут значительными, но они не превысят средств, и у нас никогда не попросят кредит.


Монолог Джейми замедлил ход до пятнадцати оборотов в минуту, и, согласно корабельным часам, у нас оставалось всего девять минут.


– И это были действительно большие суммы? То есть большие для банка? О каких суммах говорил Ларри?


Джейми еще раз сверился со списком, который висел у меня над головой.


– Если вы подумаете о цифре того порядка, с которой сегодня утром справились некоторые администраторы и их менеджеры, я думаю, вы не за горами.


–Тридцать миллионов фунтов? Какого черта они хотели купить? Откуда они это взяли? Потому что это деньги, не так ли? В том числе и для вас. Для меня, конечно! Что он задумал? Ты оставляешь меня целым и невредимым.


– Отмывание денег, вот к чему все сводилось. Я действовал по чьему-то приказу, у меня сложилось впечатление, и я не понимал сути дела. На севере был партнер, с которым нам нужно было иметь дело. Я был бы своего рода грузополучателем до определенных сумм. От меня все пахло горелым рогом.


Время ускользало от меня. И Джейми тоже.


– На севере, где? Он тебе сказал?


– Что ты имеешь в виду?


– Ты только что сказал, что у меня был партнер на севере.


–В Маклсфилде. У меня был партнер в Macclesfield. С таким же успехом это могло быть в Манчестере. Ну нет, это было в Маклсфилде. Однажды у меня были проблемы с одной из них. Ее звали Синди. Я работал над букетом из шелка. Шелковистая Синди.


– Но откуда, черт возьми, Ларри взял тридцать миллионов фунтов? Да, конечно, они были не его, но чьими-то они должны были быть!


Я ждал. Я посчитал. Я молился. Я улыбнулся.


– О мафии, - прорычал Джейми. Разве они не так их называют? Соперничающие мафии? В газетах они появляются повсюду, - он покачал головой в отрицательном жесте и промямлил что-то вроде «ваше дело».


– И что же ты тогда сделал? - спросила я, всеми силами стараясь сохранить тон веселого недоумения. Ты созвал партнеров или отмахнулся от этого?


Тиканье часов напоминало тиканье бомбы, но, к моему отчаянию, Джейми замолчал. Пока он внезапно не вздохнул от нетерпения, как будто это я ждал его.


– В таких случаях нельзя сбрасывать людей со счетов. Вы приглашаете их поесть. Ты говоришь о старых добрых временах. Вы обещаете, что подумаете об этом и поднимете вопрос на совете директоров. Я сказал им, что вижу определенные проблемы, одни практические, другие этические. Я предположил, что не мешало бы узнать имя клиента, каким видом бизнеса он намеревается заниматься и каков будет его налоговый статус. И что какой-то вид аутентификации может оказаться полезным. Я предложил им предпринять определенные шаги в Министерстве иностранных дел, конечно, на высоком уровне. Они привезли письмо из посольства в Лондоне. Подписано кем-то из участников, а не послом. Это могло быть подделкой. Она могла бы быть хорошей. Пойди узнай, - она осмотрела следы аквилатации на тыльной стороне своей чайной ложки, сравнивая их с следами на чайной ложке в соседней столовой ложке. Они не из одной игры, - прошептал он. Потрясающе, - был потрясен я. Я спрошу миссис Питерс. Как они могут быть такими беспечными?


– Ты сказал «лес», Джейми, - сказал я.


– Что ты имеешь в виду?


Я положил одну руку ему на рукав.


– Прости, Джейми, возможно, я ослышался. Мне показалось, что ты говорил о «них», о более чем одном человеке, значит ли это, что Ларри пришел не один? Я думаю, что заблудился.


– Вы правильно расслышали.


Я продолжал смотреть на чайные ложки.


У меня закружилась голова. Чечеев? Партнер Макклсфилда? Или приятель Ларри из Университета Халла?


– А кто его сопровождал? – я спросил.


К моему удивлению, на губах Джейми появилась непристойная улыбка превосходства.


– Петтифер привел помощницу. Маленькая кукла, я бы сказал. По его словам, помощница должна была стать его посредником. Заниматься интеллектуальным трудом. Математика - не сильная сторона Ларри; вместо этого девушка была молниеносной. В числах он давал Ларри сто ходов.


Комментарий был для меня очень забавным. Должно быть, она мне понравилась, потому что я весело рассмеялся, хотя внутри меня сотряс испуг.


–Давай, Джейми. Не держи меня на углях. Она была русской. В сапогах лежал снег.


Его улыбка превосходства оставалась неизменной. Он оставил оскорбительные выпады.


– Ты ошибаешься. Судя по внешности, она была приличной английской девушкой. Он был прилично одет. Она говорила по-английски королевы так же хорошо, как ты и я. Неудивительно, что она была движущей силой всего этого. В один прекрасный день я собираюсь предложить вам место здесь.


– Все было в порядке?


–Нет, хорошо, нет. Превосходно. И я редко говорю это о женщине. Бог знает, что он делал с таким дерьмом, как Петтифер, - он вторгся на его любимую территорию. Фигура смерти. Красивая маленькая попка. Очень длинные ноги. Я усадил ее впереди и не переставал ими размахивать, - он принял философский тон. Тим, одно из самых необычных существ, которых я когда-либо видел, и я видел многих. Красивая девушка может выбрать любого, кого пожелает, и с кем она останется? С дерьмом. Бьюсь об заклад, Петтифер его бьет. И ей это, наверное, нравится. Мазохистка. Как и моя невестка Энджи. У него не хватает денег, он при смерти и постоянно переходит от одного дерьма к другому. Ей еще повезло, что у нее остался зуб, как с ней обращаются.


– У нее было имя? – спросил я.


–Салли. Салли, я не знаю что, - одна сторона ее рта скривилась в ужасной гримасе удовлетворения. Темно-черные волосы, собранные высоко на голове, ждут, когда ты их отпустишь. Это моя слабость. Я схожу с ума по хорошему черноволосому убийце. За спиной всегда стоит правильная женщина. Какое чудо!


Я ничего не слышал, ничего не видел, ничего не чувствовал. Я ограничивался поведением, сбором и регистрацией. Это было единственное, что я делал, в то время как Джейми, выглядевший постаревшим и задумчивым, кивнул мне и сделал глоток портвейна.


– С тех пор ты от него больше ничего не слышал?


–Ни полслова. Ни того, ни другого. Они наверняка уловили сообщение. Это не первый раз, когда мы открываем дверь мошеннику. Или его девушке.


Судя по корабельным часам, у меня оставалось пять минут.


–Ты отправил его куда-нибудь еще? Ты предложил ему, куда он может пойти?


Ужасная улыбка, последний штурм.


–Слава Богу, в Pringle Brothers мы не очень хорошо разбираемся в этом бизнес-классе. На этой же улице находится небольшой банк под названием BCCI, который раньше время от времени занимался подобными вещами. Надо полагать, они довольно дискредитированы.


У меня был предпоследний вопрос. Я сопровождал ее своей слюнявой улыбкой, стараясь также создать атмосферу дружеского общения и с благодарностью смакуя немного портвейна.


– И когда он ушел, Джейми, или они ушли, ты не думал позвонить людям, на которых я работал, и рассказать им о Ларри, теперь, когда меня больше нет на этой должности? О Ларри и его девушке?


Потрясенный Джейми Прингл вперил в меня взгляд разъяренного быка.


– Выдать Ларри? Но что ты скажешь? Я банкир. Если бы он задушил свою мать и заставил ее исчезнуть в ведре с кислотой, он, возможно, позвонил бы кому-нибудь. Но когда бывший однокурсник по Оксфорду приходит ко мне с предложением о бизнесе, даже если он пахнет гнилью, я в принципе обязан хранить абсолютное молчание. Если ты хочешь их предупредить, это твое дело. Делай что хочешь.


Моя цель была достигнута. Оставалось только последнее препятствие, самое ужасное. Возможно, мучитель внутри меня решил, что после того, как я поспешил задать этот вопрос полиции и Пью-Мерриману, на этот раз я должен отложить его до конца. Или, возможно, это была просто тактика, характерная для полевых исследований, побуждающая меня сначала собрать все материалы, прежде чем отправиться за драгоценностями короны.


– И когда это было, Джейми?


–Как?


Я был в полусне.


– Когда? Когда они упали на тебя? Ларри и его девушка? Вы должны были быть вызваны в суд, иначе вы бы не пригласили их на обед, - сказал я, надеясь таким образом побудить его свериться со своим расписанием или позвонить Пандоре по внутренней связи.


– Куропатки, - объявил он вслух, и на мгновение я подумал, что он таким образом завершил свой рассказ. Он сразу пояснил: - Мы предложили им куропаток. Миссис Питерс приготовила их. Бывший однокурсник по Оксфорду. Старые добрые времена. Я принял его со всеми почестями, как и должно было быть. Последняя неделя сентября и последние куропатки сезона, по крайней мере, в том, что касается нас. Проклятые арабы убивают больше, чем нужно. Они хуже итальянцев. К середине сентября их почти не осталось. Это необходимая самодисциплина. Семья должна сдерживать себя, что бы ни делали иностранцы. Сегодня нужно относиться к ним с должным уважением.


Я почувствовал покалывание во рту. Я только что получил стоматологический укол. У меня замерзла верхняя десна, а язык исчез в горле.


– Итак, конец сентября, - сумел сказать я, как будто обращаясь к старику или глухому. Не так ли? Не так ли, Джейми? Они приходили к вам в последнюю неделю сентября? Очень великодушно с вашей стороны предложить им куропаток. Надеюсь, они отблагодарили вас должным образом. Особенно учитывая, что ты мог бы просто показать им дверь. Я имею в виду, что я был бы очень благодарен. И ты тоже. В конце сентября, верно?


Я продолжал неуклюже настаивать на том же, но, насколько мне известно, Джейми даже не ответил мне, только пожал плечами, скривился и произнес непонятные звуки. Да, я знаю, что часы показали время. Я помню, как лицо Пандоры, похожее на булочку, появилось в дверях и объявило о машине Золушки. Я помню, как подумал, когда хор из тысячи ангелов начал петь у меня в голове, что если кто-то празднует свой уход из черного света, бутылка "Шеваль Блан" пятьдесят пятого года и изрядная порция портвейна Грэма двадцать седьмого - подходящее небесное сопровождение.


Джейми Прингл тяжело поднялся, демонстрируя ярость, которой я никогда не видел у него за пределами поля для регби.


–Пандора. Минутку. Обратите внимание. Это возмутительно. Чайные ложки из разных игр. Из-за этого все столовые приборы могут прийти в негодность. Выясните, почему, выясните, где и выясните, кто.


Я, например, выяснил, когда.


В то время как эйфория сохранялась в одних областях моей головы, во всех остальных она была недолгой. Белый свет, на который он был возвращен, позволил мне более ясно увидеть чудовищность его общего предательства. Это правда, что он снабдил меня оружием. Я сговорился, заинтриговал, взял напрокат машину и поехал посреди ночи с твердой решимостью убить своего давнего друга и агента. Но он это заслужил! И она тоже!


Я гулял.


Эмма.


Я был пьян. Не в состоянии алкогольного опьянения. После двадцати пяти лет работы в отделе у меня разболелась голова. Но в любом случае пьян, совершенно пьян от унижения.


Эмма.


Кем ты являешься или кажешься, с зачесанными назад волосами и покачивающимися ногами перед Джейми Принглом? Какие еще мистификации ты изображал, смеясь за моей спиной, когда вы, ты и он, смеялись над Тимбо, дерзким Тимбо, эмоциональным слабоумным с слюнявой улыбкой?


Играю роль ангела. Занимаешься своими безнадежными делами до поздней ночи. Звонить по телефону, печатать, изображать торжественность, альтруизм, беспокойство, отстраненность, ловить солнечный луч, чтобы отправиться на почту, на вокзал, в Бристоль. За угнетенных этого мира. Ларри.


Я гулял. Я пришел в ярость. Я был счастлив. Я снова разозлился.


Все еще в ярости, я заметил, что невзрачная парочка на другом тротуаре перестала пялиться на витрину магазина и двинулась с той же скоростью и в том же направлении, что и я. И я понял, что за мной будет третий, в дополнение к медленно движущейся машине, такси или фургону, чтобы оказать им поддержку. И поэтому я знал, что, несмотря на мою ярость и облегчение, мою новую цель и мое изменившееся состояние человека, лишенного подпольной жизни, я не должен пренебрегать внешностью. Из моих действий следовало только то, что я был попечителем благотворительного фонда и бывшим сытым шпионом, преданным своим законным занятиям. И я благодарил Ларри, Эмму и моих сторожей за то, что они возложили на меня эту ответственность. Ведь внешность всегда была занятием с правилами, дисциплиной, направленной на то, чтобы держать анархию в страхе, и в то время анархия кричала во мне во все горло:


Эмма! Как могло случиться, что я затащил тебя в такую даль?


Ларри! Манипулятивный, мстительный, узурпаторский ублюдок.


Мы оба! Что вы замышляете и почему?


¡Cranmer! Ты не убийца! Ты можешь ходить с высоко поднятой головой! Ты свободен от всякой вины!


Он был глупцом.


Возмущенный, разъяренный и чрезмерно бесстрастный глупец, даже будучи глупцом на свободе. Полагая, что я безнадежно влюблен, я впустил в свою жизнь гадюку.


Я усыновил ее, баловал, прислуживал, помазал. Я обожал его своеобразие. Я осыпал ее драгоценностями и свободой, сделал своей манекенщицей и объектом моей любви, женщиной, которая уничтожит всех женщин, иконой, богиней, дочерью и, как сказал бы Ларри, рабыней. Я любил ее за ее любовь ко мне, за ее моменты отчаяния и радости; за ее хрупкость и неоднородные наклонности, а также за доверие, которое она оказала моей защите. И все это на основе чего? О каком побуждении, кроме сентиментальных желаний эмоционального отсталого, может идти речь?


В моей новой безграничной ярости меня охватил настоящий вихрь безрассудства: Эмма была ловушкой, сиропообразной ловушкой, расставленной на моем пути как часть заговора моих врагов! Я, Кранмер, неуловимый, закамуфлированный романтик, ветеран бесчисленных бесплодных романов, с треском впал в древнейшее заблуждение руководства!


Это был монтаж с самого начала! Задумано Ларри. По CC. Автор: Зорин. За двоих, за троих вместе, за четверых!


Но почему? С каким намерением? Чтобы использовать меня в качестве прикрытия? Использовать Ханибрук в качестве прикрытия? Это было слишком абсурдно.


Смущенный тем, что поддался таким надуманным и непрофессиональным фантазиям, я отбросил их в сторону и стал искать другие способы разжечь свою растущую паранойю.


Что я знал о ней? По моей собственной настойчивости я не сделал ничего, кроме того, что он хотел рассказать мне или, по воскресеньям, рассказать Ларри в моем присутствии. Маленький пакетик Мерримана все еще оставался за занавеской моего укрытия, непрочитанный, собирающий пыль, символ моей честности как любовницы.


Итальянское имя.


Мертвый отец.


Ирландская мать.


Детство без цели и постоянства.


Английская школа-интернат.


Он изучал музыку в Вене.


Он путешествовал по Востоку, развил в себе мистическую жилку, придерживался всех низменных побуждений, унаследованных от времен хиппи, и погрузился в рассеянную жизнь.


Она вернулась домой, снова поплыла по течению, больше изучала музыку, сочиняла, аранжировала, была соучредителем так называемой Альтернативной камерной группы, которая привнесла традиционные инструменты нового света в классическую музыку старого света - или все было наоборот?


Ему было скучно, он посещал летние курсы в Кембридже, читал или не читал утешительные слова Лоуренса Петтифера о порочности Запада. Он вернулся в Лондон, отдаваясь любому, кто его любезно попросит. Она испугалась за свою собственную жизнь, встретила Крэнмера, назначила его своим покладистым, заботливым и слепым защитником.


Она познакомилась с Ларри. Она исчезла. Она снова появилась с зачесанными назад волосами, выдавая себя за Салли и размахивая ногами перед Джейми Принглом.


Моя Эмма. Мой ложный рассвет.


Мы голые, играем. Она укладывает черные волосы по плечам.


– Могу я называть тебя Тимбо?


–Нет.


– Почему Ларри так тебя называет?


–Да.


–Я люблю тебя, ты знаешь. Так что я буду называть тебя так, как ты предпочитаешь. Я буду называть тебя «Эй, ты!» если хочешь. Я очень гибкий.


–С Тимом все в порядке. Просто Тим. И да, ты очень гибкий.


Мы лежим перед огнем в его комнате. Спрячь голову мне на шею.


– Ты шпион, верно?


–Естественно. Как ты догадался?


–Это было сегодня утром. Наблюдая за вами, когда вы читали переписку.


– Значит ли это, что ты видел невидимые чернила?


– Вы ничего не выбрасываете в мусорные баки. Все, что нужно выбросить, попадет в полиэтиленовый пакет, а затем в мусоросжигательный завод. И ты делаешь это лично.


– Я очень молодой винодел. Я родился шесть месяцев назад, когда встретил тебя.


Но зародыш подозрения уже посеян. Почему он наблюдал за мной? Почему он так думал обо мне? Что такого привил ему Ларри, что заставляет его подвергать своего защитника такому пристальному наблюдению?


Я пришел в свой клуб. В вестибюле несколько пожилых людей читали биржевые котировки. Кто-то поздоровался со мной, Гордон, я не знаю что. «Гордон, какая радость! Как поживает твоя жена?» Я устроился в кожаном кресле в курилке и, уставившись в неразборчивую газету, слушал шепот мужчин, которые считали, что их шепот имеет какое-то значение. Туман, характерный для этого времени года, лизал удлиненные раздвижные окна. Чарли, нигерийский мальчик, пришел зажечь лампы для чтения. На улице, в Пэлл-Мэлл, моя храбрая банда линчевателей согревала ноги, пиная ворота, и завидовала пригородным пассажирам, возвращающимся домой на выходные. Я совершенно ясно видел их в другом уме. Я сидел в курилке до темноты, не читая, а имитируя это. Стоячие часы пробили шесть. Ни один адмирал в отставке даже не вздрогнул.


– Ларри действительно верит, не так ли? – говорит Эмма.


Сегодня воскресный день. Мы встречаемся в гостиной. Ларри ушел десять минут назад. Я налил себе еще виски и опустился в кресло, как боксер между двумя раундами.


–В чем? – говорю я.


Не обращайте внимания на вопрос.


– Я никогда раньше не встречал англичанина, способного во что-то верить. Большинство просто говорят: «С одной стороны, это, а с другой - то», но не действуют. Как будто у них отняли промежуточные части двигателя.


–Я все еще не понимаю. Во что вы верите?


Я разозлил ее.


–Пусть бежит. Понятно, что ты не слушал.


Я делаю еще один глоток виски.


– Возможно, мы слышали разные вещи, - утверждаю я.


Но что я хотел этим дать ему понять? - спросил я себя, вглядываясь в ночной розовый туман сквозь кружевные занавески курительной комнаты. Что я слышал, что ускользало от Эммы, когда Ларри плел для нее свои речи, напевал свои политические арии, подстрекал ее, заставлял говорить, стыдил и прощал ее и заставлял говорить еще немного? Я слышал о Ларри великом соблазнителе, - заключил я, отвечая на свой вопрос. Я думал, что мои предубеждения мешают мне идти по правильному пути, что Ларри намного превосходит меня в искусстве красть сердца. И что в течение двадцати лет он питал односторонние фантазии о том, кто кого контролирует в ожесточенной борьбе за власть между Кранмером и Петтифером.


И после этого, пока угли медленно тлели в камине в курительной, я задавался вопросом, не спланировал ли Ларри, используя какую-то таинственную тактику, которую я до сих пор не мог понять, чуть ли не свое собственное убийство. И если бы, если бы я нанес ему решающий удар вместо того, чтобы сдерживаться, я бы не оказал ему услуги.


Розовый туман, который он наблюдал из окон клуба, сгущался, когда такси начало подъем на Хаверсток-Хилл. Мы проникли в зону, которой боялась Эмма. Насколько я мог судить, она начиналась в окрестностях Белсайз-Виллидж и простиралась до Уайтстоун-Понд на севере, Кентиш-Тауна на востоке и Финчли-роуд на западе. Все, что находилось за этим периметром, было вражеской территорией.


Он никогда не рассказывал мне, что Хэмпстед сделал с ним, и я, из уважения к суверенитету, который мы так ценили, никогда не спрашивал. Из некоторых комментариев я предположил, что она перешла из рук в руки среди некоторых принцев интеллигенции, которые были старше и менее неземны, чем она. В бестиарии преобладали журналисты серьезной прессы. Психиатры любого пола занимали самую низкую точку шкалы. В другой раз я представлял себе свою прекрасную девушку с водой по шею, снова и снова пытающуюся выбраться из ее глубин и во многих случаях чуть не тонущую, жестикулируя в направлении берега.


Кабинет врача находился в бывшей баптистской церкви. Металлическая табличка, прикрепленная к столбу ограждения, прославляла Артура Медави Дасса и его многочисленные ученые степени. В зале ожидания на доске объявлений предлагались ароматерапия, дзен и проживание с вегетарианским завтраком. Администратор уже ушла. Женщина в зеленом с напряженным лицом заняла кресло Эммы. Наверное, я какое-то время смотрел на нее, потому что она покраснела. Но я увидел не женщину в зеленом, а Эмму в костюме трагической героини, которую она надела в тот день, когда мы впервые встретились.


Одета, чтобы обмануть. Не одета прилично, как в банке Прингла. Она даже не размахивает передо мной ногами, хотя я замечаю, несмотря на то, что она сгорбилась от боли, что это высокая красивая девушка с ногами, достойными внимания. Скромная шапочка не дает ее черным волосам спадать на лоб. Стоически отводите взгляд. Ее одежда наполовину Армия Спасения, наполовину Эдит Пиаф на сцене. Длинная черная джутовая юбка, черные сапоги, спасенные из мусорного ведра. Шерстяной жилет тигрового цвета неопределенного сельского происхождения. А чтобы защитить руки пианиста, наденьте несколько потертых черных варежек.


У меня болит спина. Жгучие змеи обвивают меня с головы до ног. Таким образом, пока я украдкой осматриваю ее, ее плачевное состояние волнует меня больше, чем мое собственное. Ее боль слишком стара для нее, слишком отвратительна. Это сближает ее больше с гувернанткой, чем с маленьким мальчиком. Я хочу найти для вас лучших врачей, самые теплые постели. Наши взгляды снова пересекаются. Я предупреждаю, что боль делает ее более доступной, более склонной к общению, чем любая красивая молодая женщина была бы в нормальных условиях. Опытный стратег внутри меня спешит изучить различные варианты. Проявить солидарность? Это уже подразумевается, потому что нас объединяет одна и та же болезнь. Выступать в качестве эксперта в данной области? Спросить его, не первый ли это его визит в офис? Лучше не проявлять отцовства. Какими бы ни были современные девушки, в свои двадцать с небольшим она могла бы быть намного опытнее, чем ты в свои сорок семь. Я выбираю забавный комментарий.


– Очень жаль тебя видеть, - говорю я.


Взгляд все еще в другом направлении. Руки в перчатках сложены в знак взаимного утешения.


Но, аллилуйя, вдруг улыбнись!


Изысканная улыбка в двадцать два карата освещает меня во всей красе с другого конца зала, превосходя виниловые сиденья, люминесцентные лампы и две потрепанные спинки. И я сомневаюсь, что у него глаза цвета олова.


–Что ж, большое спасибо, - отвечает он той небрежной манерой речи, которая была навязана современной молодежи. Это именно то, что мне нужно было услышать.


И едва мы перебросились еще дюжиной фраз, как я полностью убеждаюсь, что у него самая обаятельная улыбка во всем Лондоне. Потому что оказывается, что сегодня вечером, ожидая облегчения своих страданий, она пропускает первое профессиональное мероприятие в своей музыкальной карьере! Если бы не ее спина, она бы сейчас сидела в концертном зале Уимблдона и слушала их аранжировки народной и племенной музыки из разных уголков мира!


–Это повторяющаяся боль, или это был плохой жест, искривление или что-то в этом роде? - спрашиваю я-. В твоем возрасте ты не можешь быть таким, как я.


–Это дело полиции.


–Боже мой! Какой полицейский?


– Они собирались выселить моих занятых друзей. Мы организовали пикет, чтобы выставить охрану перед зданием. Огромный полицейский попытался схватить меня и затащить в фургон, но моя спина подвела.


Мое привычное уважение к авторитету угасает.


– Но это ужасно. Вы должны подать на него в суд.


–Ну, вообще-то, он должен подать на меня в суд. Я укусил его.


И я падаю плашмя, без малейших опасений. Я проглатываю все его лживые слова до последнего. Я причисляю ее к редким чистым духам этого мира. Я делаю все, что можно ожидать от идеального кузена. Вплоть до обещания ему даже ужина в лучшем ресторане Лондона, как только его состояние улучшится, в качестве ничтожной награды за перенесенное несчастье.


–Сможем ли мы повторить? – вопрос.


–Столько раз, сколько вы хотите.


К моему удивлению, она даже не вегетарианка.


Нельзя сказать, что у нас бурный роман, с чего бы ему быть? С того момента, как я увидел ее, я понял, что ни по возрасту, ни по личным качествам она не принадлежит к той категории женщин, среди которых я обычно выбираю своих завоевателей: послушных коллег и зрелых секретарш в департаменте; прелюбодейки из сельской местности. Он молод. Это умно. Это забытая земля. Это риск. И вот уже много лет, если вообще когда-либо случалось, Крэнмер не выходит за рамки своего самоограничения, не ценит жизнь, не ждет с нетерпением ночи и лежит без сна до рассвета.


Интересно, будет ли у нее целый квартал таких мужчин, как я? Мужчины постарше забирают ее с квартиры, отвозят на машине в какой-нибудь импровизированный концертный зал на окраине Лондона - однажды вечером в заброшенный театр в Финчли, на следующей неделе в спортзал в Руислипе или в гостиную частного дома в Лэдброк-Гроув - и садятся за последний стол. встаньте в очередь, чтобы с преданным энтузиазмом послушать ее необычную музыку, прежде чем пригласить ее на ужин. И за ужином они подбадривают ее, если она подавлена, и успокаивают, если она взволнована, и, наконец, оставляют ее у порога своего дома, не оставив ничего, кроме братского поцелуя в щеку и обещания повторить то же самое на следующей неделе.


– Я стала шлюхой, Тим, - доверительно говорит она мне во время великолепного ужина в ресторане Wilton's. - Я вхожу в переполненную комнату, люди смотрят на меня, и я начинаю флиртовать со всеми. Затем я сталкиваюсь с человеком, который хорошо выглядел в витрине, но не может сравниться с вами, когда вы берете его с собой домой!


Вы намеренно провоцируете меня? Он фантазирует? Вы предлагаете мне попытать счастья? Конечно, он был бы не хуже, чем слюнявый банкир из Хэмпстеда в возрасте тридцати лет и на Porsche? Однако откуда мне знать, что это не простое самомнение? И если я заявлю о себе, а он отвергнет меня, во что превратятся наши отношения? Она что, сошла с ума? Несомненно, его блуждание по жизни оставляет определенное впечатление безумия, даже если это безумие, которому я завидую: молниеносное путешествие из Лондона в Хартум, вызванное отдаленной возможностью случайной встречи с очаровательным итальянцем, с которым он однажды поговорил в течение тридцати секунд в Камден-Лок; уход на пенсию на шесть месяцев в ашрам, в котором он жил. из Центральной Индии; пересечь пешком Тапон-дель-Дарьен из Панамы в Колумбию в поисках музыки того или иного коренного народа; укусить сотрудника правоохранительных органов... если, конечно, укушенный полицейский не является еще одним примером его фантазий.


Что касается его бездумной приверженности самым разным причинам, то он представляет собой карикатуру на всех тех воскресных обозревателей, которые присваивают себе совесть болтливых классов. Итак, по какой причине я мог издеваться над ней за то, что она отказалась есть турецкий инжир, потому что посмотрите, что они делают с курдами? Или японская рыба, потому что посмотрите, что они делают с китами? Что было смешного - или не по-английски - в том, чтобы жить в соответствии с некоторыми принципами, даже если, с моей измученной точки зрения, такие принципы были бесполезны?


Тем временем я слежу за ней, представляю ее, пытаюсь угадать ее намерения и жду: обнадеживающий знак с ее стороны, искра, которая никогда не загорается, если не считать моментов, когда во время наших братских вечеров она протягивает руку и касается моей щеки. или потирает мне спину костяшками пальцев, как хорошая девочка. партнер в болезни. Только однажды он спрашивает меня, на что я живу. И когда я говорю «Казначейство»,:


– Тогда на чьей ты стороне? – спрашивает он, выставив вперед подбородок в вызывающем жесте.


–Ни О чем. Я чиновник.


Ей этого недостаточно.


–Невозможно не быть на чьей-то стороне, Тим. Это было бы все равно что не существовать. У нас должен быть объект веры. В противном случае мы не определены.


Однажды он спрашивает меня о Диане: что пошло не так?


–Ничего. Все шло наперекосяк еще до того, как мы поженились, и пошло наперекосяк после.


– Тогда почему ты женился?


Я сдерживаю свое раздражение. Точно так же, как и в любви, - я хочу вам сказать, - прошлые ошибки нельзя исправить, их тоже нельзя объяснить. Но она очень молода и, я полагаю, все еще верит, что всему есть объяснение, если постараться его найти.


– Я совершил глупость, - отвечаю я с искренностью, надеюсь, неоспоримой, -. Брось, Эмма, ты же не собираешься говорить мне, что не выставляла себя дураком снова и снова. Это не то, что ты мне рассказал.


На что она надменно улыбается, и я в приступе тайного гнева сравниваю ее с Ларри. Вы, красавчики, освобождены от суровых жизненных испытаний, не так ли? – я хочу вам сказать-. Вам не нужно так стараться, не так ли? Вы можете сидеть сложа руки и судить о жизни, а не быть судимыми за нее.


Но моя обида, или как бы вы это ни называли, не проходит для него незамеченной. Он берет мою руку в свои и задумчиво подносит к губам, наблюдая за мной. Она умна? Или абсолютно глупая? Эмма избегает таких рейтингов. Его обаяние, как и у Ларри, - его единственная мораль.


На следующей неделе мы снова такие же друзья, как и раньше, и так продолжается до того дня, когда Мерриман вызывает меня в свой кабинет и объявляет, что ветераны холодной войны не допускают утилизации отходов и что с немедленным вступлением в силу я могу уехать пастись в Ханибрук. Но вместо логического уныния, которое должно охватить меня при оглашении приговора, я ощущаю только инстинктивную силу. Мерриман, на этот раз ты попал в точку! Кранмер свободен! Кранмер выплатил свои долги! Начиная с сегодняшнего дня и до конца своей жизни Крэнмер, вопреки всем прежним принципам, будет следовать советам Ларри. Он запустится, не глядя. Вместо того, чтобы давать, вы получите.


7


Но Кранмер сделает гораздо больше, чем просто получит. Он будет жить скромно, он будет жить в деревне, он будет жить на свободе. Он уйдет от сложностей большого мира теперь, когда холодная война выиграна. После того, как он помог одержать победу, он с достоинством уйдет в отставку, уступив место новому поколению, о котором Мерриман говорит с таким энтузиазмом. Вы будете буквально пожинать плоды мира, в который внесли свой вклад: на полях, на земле, в деревенской простоте. В честных, структурированных, открытых человеческих отношениях вы, наконец, почувствуете вкус свобод, которые отстаивали более двадцати лет. Ни в коем случае не эгоистично. Напротив, он будет участвовать в бесчисленных общественно полезных работах; но для микрокосма, для небольшого сообщества, а не для так называемых национальных интересов, которые сегодня являются загадкой даже для тех, кто в силу своего положения может лучше всего их защищать.


И эта удивительная перспектива столь невероятного происхождения побуждает меня совершить акт великолепной безответственности. Я выбираю гриль-зал отеля Connaught, свое убежище для торжественных случаев. Если бы я действовал более обдуманно, я бы выбрал более скромное заведение, потому что сразу понял, что слишком многого потребовал от их гардероба. Это не имеет значения. Хватит уже преднамеренности. Если она когда-нибудь придет ко мне, я одену ее в золото с ног до головы!


Слушай внимательно, несмотря на то, как мало внимания я уделяю своим словам, за исключением того факта, что мои губы, естественно, запечатаны в отношении моего тайного прошлого.


Я говорю ей, что люблю ее и боюсь за нее днем и ночью. За ее талант, ее интеллект, ее смелость, но, прежде всего, за ее хрупкость и то, что я осмелюсь назвать - поскольку она сама упомянула об этом - ее опасной доступностью.


Правда выходит из меня, как никогда раньше. Может быть, что-то большее, чем правда, может быть, правда, о которой я мечтал, в то время как я позволяю себе увлечься радостью действовать без предвзятой тактики после целой жизни уловок. Наконец-то я свободен от чувств. Все благодаря ей. Я говорю ей, что хочу быть для нее всем, чем может быть мужчина: сначала предложить ей защиту и убежище, особенно от самой себя; затем развивать ее искусство, быть ее другом, товарищем, любовником и учеником; и предоставить ей крышу, под которой разрозненные части, составляющие ее, примирятся в гармонии. С этим намерением я предлагаю вам присоединиться ко мне в моей новой жизни в качестве мелкого землевладельца в менее густонаселенном районе Сомерсета, в Ханибруке, чтобы прогуляться по горам, выращивать вино, сочинять песни, заниматься любовью и развивать руссоистский мир в микрокосме., но счастливее, читать книги, которые мы всегда любили. желательно почитать.


Ошеломленный собственной смелостью и не в последнюю очередь своим красноречием - разумеется, игнорируя деликатную тему о том, как я провел последние двадцать пять лет своей жизни, - я слышу, как весь арсенал стреляет колоссальным залпом. Я говорю, что моя личная жизнь до сегодняшнего вечера была комедией неудачных браков, прямым следствием того, что я не позволял своему сердцу вырваться из коробки.


Я снова повторяю слова Ларри? Иногда я с ужасом слишком поздно обнаруживаю, что мои лучшие фразы принадлежат ему.


Но сегодня вечером, говорю я, мое сердце вырвалось наружу и бежит свободно, и, оглядываясь назад, мне становится стыдно за так много и так много ошибочных обходных путей. И конечно - если я не ослышался - это, несмотря на разницу в возрасте, могло быть общей чертой для обоих: ведь разве она не признавалась мне снова и снова, что глубоко устала от несущественной любви, несущественных разговоров, несущественных идей? Что касается его карьеры, то Лондон по-прежнему будет не за горами. Она сохранит своих друзей, ей не придется отказываться от своих интересов, она будет свободным духом, никогда не будет моей пленницей в башне. И, с некоторой оговоркой, я отдаю должное своим словам, своим излияниям. Для чего нужна тайная жизнь, если не для того, чтобы позволить нам отказаться от одной жизни и начать другую?


Несколько мгновений он, кажется, не может говорить. Возможно, я подверг ее более решительному нападению, чем можно было бы разумно ожидать от официального бюрократа, ищущего компаньона для ее ухода на пенсию. На самом деле, ожидая его реакции, я начинаю задаваться вопросом, действительно ли я говорил или просто слушал сирен, освобожденных из моего многолетнего подпольного заточения.


Он смотрит на меня. Точнее, он наблюдает за мной. Она читает по моим губам, по выражению моего страха, обожания, страсти, желания или чего-либо еще, что отражается на моем лице, когда я раздеваюсь перед ней. Оловянные глаза остаются неподвижными, но взволнованными. Они как море в ожидании грома. Наконец он приказывает мне замолчать, хотя я больше не говорю. Он делает это, прикладывая палец к моим губам и оставляя его там.


– Все в порядке, Тим, - говорит он. Ты хороший человек. Лучше, чем ты думаешь. Теперь тебе достаточно поцеловать меня.


В Конноте? Он, должно быть, замечает недоумение на моем лице, потому что мгновенно начинает смеяться, встает, обходит стол и, ни капли не краснея, целует меня в губы долгим и откровенным поцелуем с одобрения пожилого сомелье, взгляд которого я случайно замечаю, когда вырываюсь из объятий.


– При одном условии, - сурово добавляет он, садясь.


–Все, что ты захочешь.


–Мое пианино.


– Что не так с твоим пианино?


– Могу я взять его с собой? Я не могу обойтись без пианино. Так я зарабатываю на бобах.


– Я уже знаю, как ты зарабатываешь на бобах. Принеси шесть. Приведи целый флот. Принесите все пианино со всего мира.


В ту же ночь мы стали любовниками. На следующее утро, с крыльями на ногах, я отправляюсь в Ханибрук, чтобы вызвать декораторов. Могу ли я оглянуться назад только один раз? Могу ли я остановиться и подумать, правильно ли я поступил? Если бы я не заплатил очень высокую цену за то, чего я мог бы получить легче? Нет. Я провел свою жизнь, уклоняясь, извиваясь, заглядывая за углы. Отныне, когда Эмма станет моей драгоценной подопечной, мои мысли и действия будут одним целым, и в подтверждение этого в тот же день я обращаюсь с настоятельным призывом к господу Эпплби из Уэллса, поставщик изысканных украшений и антикварной мебели. И я поручаю вам на месте, не утруждая себя расходами, прочесать всю страну в поисках самого драгоценного маленького рояля, который когда-либо был построен: что-то с подлинной отделкой и качеством, мистер Эпплби, и из очень хорошего дерева. Я думаю о атласном дереве. И, кстати, раз уж мы здесь, у вас все еще есть то великолепное трехнитевое жемчужное ожерелье с брошью-камеей, которое я видел в витрине магазина не далее как месяц назад?


Мистер Дасс был слишком застенчив, чтобы попросить своих пациентов раздеться. Если кто-то был мужчиной, он оставался стоять перед ним босиком, в носках, обнаженный по пояс и держась за штаны, в то время как подтяжки свисали с бедер. Даже когда кто-то лежал на животе, массируя основание позвоночника, он оставлял на виду лишь минимально необходимый кусок мяса.


И мистер Дасс заговорил. С ее ласкающей восточной ритмичностью. Чтобы вселить уверенность и предотвратить неприятное чувство близости. И иногда, чтобы не заснуть, я задавал вопросы, хотя в тот день, находясь в состоянии повышенной готовности, вызванном моей новой ситуацией, я хотел бы сам спросить: вы их видели? Вы ее видели? Он сопровождал ее? Когда?


– Вы продолжили тренировки, Тимоти?


–Религиозно, -солгал я, понизив голос.


– А как насчет леди в Сомерсете?


Я уже впал в притворную сонливость. Она говорила, как я хорошо знал, о своей коллеге из Фрома, которую она порекомендовала мне, когда я переехал в Ханибрук. Но я предпочел другую интерпретацию.


–А, хорошо, спасибо. Много работаю. Всегда в туре. Но хорошо. Уверен, вы видели ее совсем недавно, чем я. Когда он приходил в последний раз?


Я уже смеялся, и это прояснило для меня недоразумение. Я тоже смеялся. Мои отношения с Эммой не были секретом ни для мистера Дасса, ни для кого другого. В течение первых нескольких месяцев своей новой жизни я с удовлетворением провозглашал это перед всеми, кто был готов слушать: Эмма, девушка, которая живет со мной, моя большая страсть, моя подопечная, никаких препятствий.


– Уверяю вас, мистер Дасс, она не может сравниться с вами ни на йоту, - сказал я, запоздало отвечая на его вопрос и сразу же приведя его в замешательство.


–Давай, Тимоти, так не должно быть, - настаивал он, кладя мне на плечи теплые ладони своих рук. Вы собираетесь видеться с ней регулярно? Ходить на то или иное занятие, а потом забыться на шесть месяцев - бесполезно.


– Объясни это Эмме, - сказал я. Он обещал мне приехать сюда на прошлой неделе и, конечно же, не приехал.


Но мистер Дасс, несмотря на мои попытки что-то у него выпытать, хранил невозмутимое молчание. Я продолжал заставлять его говорить, наверное, неловко из-за моей нервозности. Был бы я там накануне? Может быть, в тот самый день? Мистер Дасс уклонялся от моих вопросов, потому что ему было неудобно говорить мне, что ее сопровождал Ларри? Какой бы ни была причина, он не сдался. Возможно, он почувствовал напряжение в моем голосе или почувствовал его в моем теле. Поскольку мистер Дасс был слеп, невозможно было определить, какие откровения он получал через свой экстрасенсорный слух или нежное прикосновение пальцев.


– Надеюсь, в следующий раз ты уделишь мне больше внимания, Тимоти, - строго предупредил он, когда я передал ему двадцать фунтов.


Открывая коробку, я случайно заглянул в ежедневник администратора, который лежал рядом с телефоном. Сломай ее, подумал я. Забирай ее и уходи. Таким образом, вы своими глазами убедитесь, был ли он здесь, с кем и когда. Но я бы ничего не украл у слепого мистера Дасса с намерением шпионить за Эммой, даже если бы таким образом разгадал тайны космоса.


Стоя на тротуаре перед кабинетом врача, я заметил, что мне не хватает воздуха, а также покалывание в глазах и носу, вызванное густым туманом. В десяти метрах от него притаилась машина, припаркованная под короткой аркой уличного фонаря. Мои наблюдатели? Делая большие шаги, я подошел к машине, постучал руками по крыше и крикнул: «Там кто-нибудь есть?» Эхо моего голоса быстро унеслось вглубь тумана. Я отошел на двадцать шагов и развернулся. Ни одна тень не осмелилась приблизиться ко мне. Из серой стены тумана не доносилось ни единого близкого звука.


Я вспомнил, что теперь моя добыча - другая. Я больше не ищу в страхе никаких признаков жизни или смерти Ларри. Я ищу вас обоих. Я ищу его заговор. И причина, которая их побудила.


Я начал поспешно пробираться под угрожающе ощетинившимися деревьями, заходя в световые конусы и выходя из них, сворачивая на второстепенные улицы. Испуганные фигуры беженцев быстро проносились мимо меня. Я надел плащ. Я нашел в кармане кепку и тоже надел ее. Я изменил свой профиль. Я невидим. Три собаки окружили друг друга в задумчивой смене караула. Я снова остановился, прислушался к небытию. Я отступил на несколько шагов. Мои наблюдатели ушли.


Спустя десять лет дом все еще пугал меня. Хотя он сбежал от нее, он продолжал бродить внутри нее, как призрак. За его серыми стенами, одетыми в лиловый траурный полумрак ла вистарии, остались остатки моих мечтаний о вечном счастье. Когда я переехал в скромную квартиру, расположенную дальше на окраине, я сначала обходил свой ежедневный обход квартиры, чтобы не проходить мимо двери. И если необходимость заставляла меня двигаться в этом направлении, меня преследовала фантазия, что меня снова затащат внутрь, чтобы отбыть еще один срок.


Однако со временем неприязнь уступила место тайному любопытству, и, несмотря на себя, дом меня привлекал. Я выходил из метро на одну остановку раньше и пробирался через Пустошь с единственной целью - взглянуть на освещенные окна. Как они жили? Они говорили обо мне и о чем еще? Кем я был, когда жил там? Я был полностью проинформирован о том, что Диана покинула квартиру, потому что она написала одно из своих писем Мерриману.


– Твоя дорогая бывшая пришла к выводу, что мы - гестапо, - объявляет Мерриман, явно возмущаясь. И дело не в деликатности. Неконституционные, некомпетентные и безответственные - вот что определяет нас. Вы знали, что у вас под крылом гадюка?


–Не будем преувеличивать. Диана такая. Ему нужно выпустить пар.


– И что он собирается делать? Я полагаю, чтобы публично заявить о своей осведомленности. Это заставит нас потеряться в The Guardian. Оказываете ли вы на нее какое-либо влияние?


– А ты?


Как я слышал, она учится на психотерапевта. Она консультант по вопросам брака. Она стройнее. Посещайте занятия йогой в Кентиш-Тауне. Эдгар редактирует академические тексты.


Я позвонил в дверной звонок. Он сразу открыл дверь.


– Я думал, это Себастьян, - сказал он.


Я был на грани того, чтобы извиниться за то, что оказался не тем человеком, которого ожидал.


Мы устраиваемся в гостиной. Я забыл, насколько низкими были потолки. Возможно, живя в Ханибруке, я плохо к этому привык. На мне были джинсы и джемпер, купленные в Корнуолле во время нашего отпуска в Пэдстоу. Он был уже выцветшего синего цвета и хорошо сидел на нем. У него было самое живое выражение лица и самое широкое лицо, какое я когда-либо помнил. Самая белая кожа. Наименее мрачный вид. Книги Эдгара покрывали стены до потолка, в основном на темы, о которых он даже не слышал.


– Он уехал на конгресс в Равенну, - объяснил он.


–О, да. Отлично. Очень хорошо -я не мог говорить с ним естественно. Я никогда не был на это способен. Я повторил-: Равена.


– Пациент приходит через полминуты, а я никогда не заставляю пациентов ждать, - сказал он. Чего ты хочешь?


–Ларри исчез. Они ищут его.


–Кто?


–Все. Департамент, полиция. Отдельно. Полиция не должна знать о ваших отношениях с департаментом.


Выражение его лица стало жестче, и я испугался, что он направит на меня еще одну свою тираду о необходимости делиться всей информацией и о том факте, что такая оговорка была не симптомом, а болезнью.


–Почему?


– Почему не стоит сообщать об этом полиции или почему она исчезла?


– И то, и другое.


Откуда у него такая власть надо мной? Почему я заикаюсь и пытаюсь ее успокоить? Потому что он слишком хорошо меня знает? Или он вообще не узнал меня?


– Как вы думаете, он украл деньги, - сказал я. Чертовски много. Полиция подозревает, что я их сообщник. И департамент тоже.


–Но это не так.


–Конечно, нет.


–И почему ты пришел ко мне?


Она сидела на подлокотнике кресла, выпрямив спину и скрестив руки на коленях. У него была сухая улыбка профессионального слушателя. В серванте стояли бутылки, но он мне ничего не предложил.


–Потому что Ларри ценит тебя. Ты одна из немногих женщин, которыми он восхищается и которые не спали с ним.


– Ты очень в этом уверен, не так ли?


–Нет, я просто предполагаю. И, по совпадению, именно так он вас описывает.


Он изобразил улыбку превосходства.


–Серьезно? И ты просто принимаешь это, не так ли? Ты очень доверчивый, Тим. Ты не собираешься сказать мне, что с возрастом становишься мягче?


Это почти вывело меня из себя. Я собирался сказать ей, что я всегда был мягким и что она была единственной, кто этого не осознавал; и я бы охотно добавил, что она небрежно относилась ко мне, спала ли она с Ларри или с пандой, и что если Ларри и проявлял к ней хоть малейший интерес, то только для того, чтобы позлить меня. К счастью, меня опередил еще один из его розыгрышей:


– Кто тебя послал, Тим?


–Никто. Я пришел по собственной инициативе.


– Как ты сюда попал?


–Пешком. В одиночку.


– Ну, знаешь, у меня такое впечатление, что Джейк Мерриман ждет тебя в машине на этой самой улице.


– Ты ошибаешься. Если бы он знал, что я здесь, он бы спустил на меня собак. Я сам практически беглец, - раздался звонок в дверь. Диана, если ты слышала о нем, если он звонил, писал или заходил сюда, пожалуйста, скажи мне. Я в отчаянии.


– Это Себастьян, - объявил он и пошел в вестибюль.


Я услышал голоса, а затем звук нескольких молодых ног, спускающихся по лестнице в подвал. С приступом анахроничного негодования я понял, что он присвоил мой старый кабинет, чтобы разместить там свою консультационную комнату. Он вернулся к креслу и сел на подлокотник точно в том же положении, что и раньше. Я подумал, что он собирается попросить меня уйти, поскольку на его лице появилось решительное выражение. Однако я сразу понял, что он принял одно из своих решений, и он собирался сообщить мне об этом.


–Вы нашли то, что искали. Это все, что я знаю.


– И что он искал?


– Он мне не сказал. И если бы он сказал мне, я бы, наверное, не сказал тебе. Не допрашивай меня, Тим, я не собираюсь мириться с этим. Ты затащил меня в квартиру, и я провел там семь лет. С меня было достаточно. Я не придерживаюсь такой этики и не принимаю императивов.


– Я не допрашиваю тебя, Диана. Я задаю тебе один вопрос: что я искал?


–Ваша идеальная нота. По его словам, это была его мечта. Сыграть идеальную ноту. Она всегда была очень наглядной, это у нее в крови. Он позвонил. Я нашел ее. Примечание.


– Когда?


– Месяц назад. У меня сложилось впечатление, что он куда-то уезжал и звонил, чтобы попрощаться.


– Он сказал, куда?


–Нет.


– Он намекал, куда?


–Нет.


–За пределами страны? В Россию? В какое-нибудь экзотическое место? Новая?


– Он не дал ни малейшего намека. Это было очень эмоционально.


–Пьяный, ты имеешь в виду?


– Я имею в виду эффектно, Тим. То, что ты выявил худшее в Ларри, не означает, что ты имеешь на него право собственности. Это было очень эмоционально. Была ночь, и Эдгар был здесь. «Диана, я люблю тебя. Я нашел ее. Я нашел идеальную ноту.» Для него все фигуры встали на свои места. Он чувствовал себя уравновешенным. Он хотел мне сказать. Я поздравил его.


– Она сказала тебе, как ее зовут?


– Нет, Тим, я говорил не о женщине. Ларри слишком взрослый, чтобы поверить, что мы - ответ на все вопросы. Он говорил о том, чтобы открыть себя и быть тем, кто он есть. Тебе пора научиться жить без этого.


Повышать на него голос не входило в мои расчеты, и до сих пор я прилагал заметные усилия, чтобы этого избежать. Но поскольку она возвела себя в ранг верховной жрицы свободного самовыражения личности, сдерживаться не было никаких причин.


– Я бы с удовольствием жил без него, Диана! Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы избавиться от Ларри и его подвигов до конца своей естественной жизни. К сожалению, нас связывают неразрывные узы, и я должен найти его для своего и, вероятно, вашего спасения.


Он направил свою улыбку на пол, что, должно быть, и делал, когда пациенты спешивались. Его голос приобрел чрезмерную сладость.


– А как поживает Эмма? - спросил он. Такая же молодая и красивая, как всегда?


–Хорошо, спасибо. Почему ты спрашиваешь? Ларри тоже рассказывал тебе о ней?


–Нет. Но ты тоже со мной не разговаривал. Мне было интересно, почему.


Он поднимался. В Хэмпстеде, если вы поднимаетесь, вы исследуете; если вы спускаетесь, вы возвращаетесь в ад. Самый спертый воздух, самый густой туман, лоскутки кирпичных особняков и фасадов в георгианском стиле. Я вошел в бар и сделал большой глоток виски, затем еще один, а затем еще несколько, вспоминая ночь, когда я вернулся в Ханибрук с черным светом на голове. Если в баре были другие посетители, они остались незамеченными для меня. Я снова вышел на прогулку, чувствуя себя так же, как и раньше.


Я проник в переулок. С одной стороны - высокая кирпичная стена; с другой - железные решетки, похожие на копья. А на заднем плане светлая деревянная церковь, часовня, окутанная туманом.


Я начал ругаться.


Я проклинал английский национальный характер, который, подобно пуйе, сдерживал и подстегивал меня всю мою жизнь.


Я проклинал Диану за то, что она украла у меня детство, одновременно презирая себя.


Я вспомнил свои мучительные поиски отношений, неудачные пары и снова и снова возвращался к своему жгучему одиночеству.


И после того, как я проклял Англию, которая сделала меня таким, какой я есть, я проклял департамент за то, что он был их секретной семинарией, и Эмму за то, что она вырвала меня из моего комфортного плена.


А потом я проклял Ларри за то, что он зажег свет в пещеристой пустоте того, что он называл моим тусклым прямоугольным разумом, и за то, что он вытащил меня за пределы моего заветного самообладания.


Но больше всего я проклинал себя.


Внезапно меня охватило отчаянное желание спать. Вес головы превышал мои силы. У меня подкашивались ноги. Я думал о том, чтобы упасть на тротуар, но, к счастью, подъехало такси, поэтому я вернулся в клуб, где Чарли, консьерж, передал мне телефонное сообщение. Это было от инспектора Брайанта. Он просил меня, если вы будете так добры, позвонить ему по следующему номеру как можно скорее.


В клубах никто не спит. От тебя пахнет капустой и мужским потом, ты слышишь тяжелое дыхание других участников и вспоминаешь школу.


Это ночь после Матча шести, ежегодного футбольного фестиваля в Винчестере, настолько загадочного вида спорта, что даже самые опытные игроки не знают всех правил. Победила домашняя команда. Вернее, даже если я грешу нескромностью, я победил, потому что именно Кранмер, капитан команды и герой матча, возглавил яростную атаку. Теперь, по традиции, шестеро победителей устраивают пир в библиотеке, в то время как новые ученики, садясь за стол, угощают их песнями и представлениями. Некоторые из новичков плохо поют, и вам нужно подбрасывать им книги, чтобы их голоса стали лучше. Другие поют слишком хорошо, и вам нужно приспособиться к среднему качеству группы с помощью лепешек и хлебных шариков. А кто-то вообще отказывается петь, и в свое время его придется выпороть; это Петтифер.


– Почему ты не поешь? – спрашиваю я его той ночью позже, когда он наклоняется над тем же столом.


–Моя религия запрещает это. Я еврей.


– Ты лжешь. Твой отец принадлежит к Церкви.


– Я стал.


– Я даю тебе шанс, - весело говорю я. Как мы определяем винчестерский футбол? – это самый простой вопрос, который я могу придумать в отношении школьного жаргона.


–Как издевательство над евреями, -отвечает он.


Так что у меня не осталось другого выбора, кроме как отшлепать его, когда мне было бы достаточно, чтобы он сказал: «Наша игра».


8


OceanofPDF.com


Окно было слишком маленьким, чтобы через него можно было выпрыгнуть, и слишком высоким, чтобы можно было любоваться пейзажем, если только кто-то не проявлял особого интереса к оранжевым мачтам кранов и грозным грозовым облакам Бристоля. Было три стула, как и стол, прикрученные болтами к полу. Я предположил, что зеркало, прикрепленное болтами к стене, с другой стороны было прозрачным стеклом. Воздух, никогда не обновлявшийся, пах грязью и пивом. Знак с загнутыми краями, информирующий меня о моих правах, вибрировал от пробок, несмотря на высоту пяти этажей.


Мы сидели за столом: Брайант на одном конце, я на другом, а Лак между нами в рукавах рубашки. Мне было интересно, где он оставил куртку. На полу, справа от Лака, лежал открытый коричневый портфель из искусственной кожи. В его отсеках я увидел четыре прямоугольных упаковки разного размера, все они были завернуты в черный пластик и промаркированы. На табличках были ссылки, написанные красным фломастером, все они были типа «LP Pr. 27», что я интерпретировал как «доказательство 27 по делу Лоуренса Петтифера». В моем ослабленном психическом состоянии казалось логичным, что я буду меньше беспокоиться о 27-м тесте, чем о других двадцати шести. И если их было двадцать семь, почему в портфеле было только четыре?


Преамбул не было. Никто не извинился за то, что затащил меня в Бристоль в субботу днем. Брайант оперся локтем о стол и положил подбородок на сжатый кулак, как мужчина, держащийся за бороду. Лак извлек из портфеля потрепанную черную кассету и небрежно бросил ее на стол.


–Не возражаете?


Не дожидаясь, пока я узнаю, возражаю я или нет, она нажала кнопку записи, трижды щелкнула пальцами, остановила ленту и перемотала. Так что мы слышим все три щелчка Удачи. После нашей предыдущей встречи у него появились темные круги под глазами и кожная сыпь от бритья.


– У вашего друга доктора Петтифера есть машина, мистер Кранмер? – спросил он с хмурым выражением лица. Кивком головы указав на кассету, он дал мне понять: обращайтесь к этому аппарату, а не ко мне.


– В Лондоне у Петтифера была целая оружейная палата, - возразил я. Обычно это были чужие машины.


– Чья?


– Я его не спрашивал. У него не было никаких дел со своими знакомыми.


– А в Бате?


–Я не знаю, как он справлялся со своими транспортными потребностями в Бате.


Мои ответы были вялыми и буквальными. Я чувствовал себя намного старше, чем неделей ранее.


– Когда вы в последний раз видели его за рулем машины? – спросил Лак.


– Мне пришлось бы заставить себя вспомнить.


Брайант по-новому улыбнулся. В ней было что-то триумфальное.


– Ах, если это из-за этого, мистер Кранмер, мы можем заставить вас, не так ли, Оливер?


– Насколько я понимаю, меня вызвали для опознания определенных личных вещей, - сказал я.


– Это верно, - подтвердил Брайант.


–Ну, если они имели в виду машину, то, испытывая к ней сильные чувства, вряд ли я смогу им помочь.


–Вы когда-нибудь видели его на черной "Тойоте" образца 1990 года или около того? – спросил Лак.


– Я не разбираюсь в японских автомобилях.


– Мистер Кранмер ни в чем не разбирается, - объяснил Брайант Лаку. Он ни о чем не знает, как видно из всех тех иностранных книг, которые он хранит в своем особняке.


Лак достал из портфеля потрепанный полицейский справочник с нарисованными машинами и протянул его мне. Проходя мимо листьев, я увидел очертания синей Toyota Carina 1989 года выпуска с черными полосами на перекрестках, идентичной той, на которой Ларри ездил во время своего последнего воскресного выступления в Ханибруке. Удача тоже исправила это.


– Что вы мне скажете об этой? – осведомился он, держа лезвие костлявыми пальцами.


–Извините, но для меня это не похоже.


– Вы имеете в виду нет?


– Я имею в виду, что не помню его в такой машине.


–Как же это возможно, что мистер Гуппи, местный почтальон, помнит, как однажды очень жарким июльским воскресеньем, возвращаясь с мессы, по его мнению, видел зеленую или черную "Тойоту", которой управлял кто-то, кто соответствует описанию Петтифера, проезжавшего по подъездной дорожке к его дому?


Я был глубоко оскорблен тем, что они допросили Джона Гуппи.


–Я не знаю, почему он помнит такую вещь. Но я очень сомневаюсь, что запомню это, учитывая, что вход на подъездную дорожку не виден со стороны церкви.


– "Тойота" проехала мимо церкви в направлении его дома, - повторил Лак, - скрылась из виду за кладбищенской стеной и не появилась с другой стороны. Он мог свернуть только на подъездной дорожке к своему дому.


– Машина могла бы проехать дальше, даже если бы мистер Гуппи этого не заметил, - предположил я. - Я не думаю, что это было бы так. Я мог бы остановиться на мгновение, прежде чем выглянуть с другого конца.


Под пристальным взглядом Брайанта Лак что-то нащупал в портфеле, извлек один из пакетов, а затем извлек из него, в пластиковом пакете, сберегательную книжку Ларри, открытую в лондонском банке. Она показалась мне такой знакомой, что я чуть не улыбнулся. В свое время она, должно быть, проверила сотни подобных, всегда пытаясь выяснить, что случилось с деньгами Ларри, кому он их дал или какие чеки он забыл ввести.


– Доктор Петтифер, случайно, когда-нибудь дарил вам денежные подарки? – спросил Лак.


– Нет, мистер Лак, доктор Петтифер никогда не давал мне денег.


– А вы ему?


– Время от времени я одалживал ему небольшие суммы.


–Насколько маленькие?


–Двадцать один день. Пятьдесят другой.


–Для вас это небольшие суммы, конечно?


– Я уверен, что они накормили бы много голодных детей, но Ларри они продержались очень недолго.


–Хотите ли вы изменить какие-либо детали своего заявления о том, что вы и Петтифер никогда не были замешаны в каких-либо экономических сделках?


– Это правда, поэтому я не хочу ее изменять.


– Страница восьмая, - сказал он и протянул мне учебник для начинающих.


Я открыл ее на восьмой странице. Он собирал ходы за сентябрь 1993 года, в том месяце, когда департамент выплатил Ларри вознаграждение за его многолетнюю напряженную службу: сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, за счет менеджеров Mills Highborn из Сент-Хелиера, штат Джерси, с выплатой овердрафта в размере 3728 фунтов стерлингов.


– Есть ли у вас какие-нибудь идеи, - хотел узнать Лак, - как и почему доктор Петтифер получил сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в сентябре 1993 года?


–Нет. Почему бы им не спросить компанию, которая произвела платеж?


Это предложение его разозлило.


–Спасибо, но Mills Highborn - одна из тех солидных, старомодных семейных фирм, базирующихся на Нормандских островах. Партнеры не любят разговаривать с полицией и не желают предоставлять информацию о своих клиентах без судебного ордера, действующего на островах. Со всем…


Затмив это резким жестом, Брайант оперся предплечьями о стол, готовясь к битве.


– В общем, - повторил Лак, - мое расследование показало, что та же самая фирма выплачивала Петтиферу годовую зарплату, по-видимому, по заказу определенных зарубежных издательств и кинокомпаний, базирующихся в таких необычных местах, как Швейцария. Вас это удивляет?


–С чего бы мне удивляться?


– Потому что эти выплаты якобы в качестве заработной платы были мошенничеством, вот почему. Петтифер не выполнял свою работу. Он собирал гонорары за книги, опубликованные за границей, о которых он даже не писал. Предварительные просмотры, которые ничего не предвосхитили. Все это было подстроено от начала до конца, и не слишком умело, если вы хотите, чтобы я сказал вам правду. Я полагаю, у вас, мистер Кранмер, не будет никаких теорий, объясняющих, кто мог так много хлопотать в интересах доктора.


У меня их не было, и поэтому я поспешил заявить об этом. Я был потрясен, обнаружив, что, как я и подозревал, грандиозный план купола по выплате Ларри его денег Иуды может быть раскрыт в течение нескольких дней фанатичным полицейским с компьютерным терминалом.


– Есть очень любопытный факт об этой фирме, Миллс Хайборн, которым я позволю себе поделиться с вами, - с явной иронией продолжил Лак. Насколько нам удалось выяснить из определенных источников, одним из его второстепенных видов деятельности является направление неофициальных платежей от имени правительства Его Величества, - мой мир пошатнулся. Под этим я подразумеваю, что они получают крупные суммы наличными из государственного казначейства и конвертируют их в другие формы выплат, - он поднял подбородок в мою сторону, произнося слова «государственное казначейство», - такие как взятки иностранным лидерам, такие как средства, зарезервированные для оборонных контрактов и другие "серые зоны". государственные расходы, как их обычно называют. Вы ничего не узнаете об этом, не так ли? Как вы понимаете, для нас с мистером Брайантом было забавным совпадением, что вы работаете в казначействе, а часть британских государственных средств направляется благотворителям Петтифера на Нормандском острове.


Ни в одном из моих самых смелых кошмаров я бы и представить себе не мог, что Отделу выплат и пенсий не хватит рассудительности до такой степени, чтобы использовать канал отмывания денег Ларри для других разрозненных тайных операций, тем самым бесконечно увеличивая риск компрометации Ларри и любого другого сотрудника службы заработной платы.


– Боюсь, все это мне недоступно, - сказал я.


– Возможно, вы могли бы объяснить нам, что находится за пределами вашей досягаемости, - невозмутимо предложил Брайант. Вы занимали высокий пост в Министерстве финансов, это единственная информация о вас, к которой нам был разрешен доступ.


– Я не понимаю, на что вы намекаете.


–Намекать? Я? Нет, ничего, ничего, мистер Кранмер. Это выходило бы за рамки моих полномочий. Судя по тому, что мне сказали, дело непростое, средства зарезервированы. Хотя, по правде говоря, не то чтобы мне сказали слишком много. Но, ну, это понятно. В конце концов, если вы передадите несколько миллионов коррумпированному арабскому политику за то, что он помог вам продать несколько устаревших истребителей, почему бы не присвоить несколько шиллингов за то, что вы английский джентльмен? Или, что еще лучше, почему бы не передать их его сообщнику?


– Это клеветническое и совершенно ложное обвинение.


–Страница тринадцатая, - указал Лак.


–Вы что-нибудь заметили? – спросил Лак.


Это было трудно не заметить. Тринадцатая страница учебника Ларри охватывала июль 1994 года. До 21 числа на счету оставалось более ста сорока тысяч фунтов. 22-го Ларри снял сто тридцать восемь тысяч, оставив 2176 остатков в свою пользу.


–Какие выводы вы делаете?


–Нет. Вероятно, он купил дом.


–Нет.


–Он перевернул это с ног на голову. Что еще это мне дает?


– 22 июля, сообщив о своих намерениях по телефону директору филиала двумя днями ранее, доктор Петтифер снял через кассу своего банка сто тридцать восемь тысяч фунтов наличными двадцатью купюрами в коричневых конвертах. Он не хотел пятидесятирублевых банкнот. У него ничего не было с собой, куда его положить, поэтому кассиру пришлось расспрашивать девушек, пока одна из них не нашла сумку для переноски от охранной компании, в которой они хранили конверты. На следующий день доктор Петтифер заплатил хозяйке дома тысячу фунтов стерлингов и оплатил четыре крупных счета, включая счет за винодельню. Судьба оставшихся денег, которые составили ровно сто тридцать тысяч фунтов стерлингов, до сих пор неизвестна.


Почему? - тупо спросил я себя. По какой логике человек, обманувший российское посольство на сумму более тридцати семи миллионов, должен снять со своего счета сто тридцать тысяч фунтов стерлингов? Для кого? Для чего?


– Если только я не передам их вам, мистер Кранмер, - предложил Брайант с дальнего конца стола.


– Или если только она не принадлежала вам с самого начала, - заметил Лак.


– Конечно, не на законных основаниях, - добавил Брайант. Но здесь мы говорим не о законности, а скорее о договоре между ворами. Вы присвоили его, и доктор ввел его в свой аккаунт. Он был ее опорой. Его сообщник. Я не прав?


Я не соизволил ответить, поэтому он продолжил в том же тоне кропотливой проницательности.


– Вы пристрастились к деньгам, не так ли, мистер Кранмер? Сороками я называю таких людей, как вы. Чем больше у них есть, тем больше они хотят. Вещи из жизни, не так ли? Он проводит день, сидя в Гасиенде, или проводил его. Он постоянно видит, как горы денег переходят туда-сюда, и, осмелюсь сказать, значительная их часть тратится впустую. И в один прекрасный день он думает: «Давай, Тимоти, разве немного этого не было бы лучше в твоем кармане, чем в их?» Таким образом, он присваивает небольшую сумму. И никто этого не замечает. Так что возьмите на себя еще немного. На этот раз что-то другое. И никто этого не замечает. Итак, как хороший предприниматель, вы расширяете бизнес. Конечно, мы не можем сидеть сложа руки, тем более в наше время. Никто не может. Это чуждо человеческой природе, не так ли? И многое другое после миссис Тэтчер. И однажды появляется возможность, так сказать, выйти на определенный зарубежный рынок. Рынок, язык и механизмы которого вы хорошо знаете. Как Россия, например. Так что сделайте решающий удар. Вы, доктор и некий ваш знакомый иностранец, который называет себя профессором. Каждый специалист в своем деле. Но мозг - это мистер Кранмер. Большая рыба. В ней есть класс. Хладнокровие. Позиция. Я на правильном пути, рыцарь? Расскажите нам. Мы никто, не так ли, Оливер?


Когда на кого-то ложится отвратительное обвинение, ничто не звучит так непоследовательно, как правда. Я посвятил всю свою профессиональную жизнь защите своей страны от ее хищников. Внезапно я стал хищником. Я никогда не присвоил ни единого пенни. Внезапно меня обвинили в том, что я собирал крупные суммы на Нормандских островах и присваивал их через своего бывшего агента. Однако, услышав, как я заявляю о своей невиновности, мои аргументы звучали так же, как и у любого другого виновного. Мой голос срывался и становился хриплым, я терял красноречие, он казался таким же неубедительным для меня, как и для моих обвинителей. Но такова жизнь, не так ли? - услышал он слова Мерримана. Нас наказывают за преступления, которых мы не совершали, и мы остаемся безнаказанными в результате крупной аферы.


– Мы просто думаем вслух, мистер Кранмер, - неловко любезно объяснил Брайант, выслушав меня. Мы не предъявляли никаких обвинений, по крайней мере, на данный момент. Мы стремимся к сотрудничеству, а не к козням отпущения. Вы говорите нам, где найти то, что мы ищем, мы возвращаем это на ваш сайт, и каждый идет к себе домой и выпивает бокал хорошего вина из Ханибрука. Понимаете?


–Нет.


За этим последовала бессвязная пауза, пока Лак вытаскивал другие, более ранние праймеры, которые отличались от первого лишь степенью. Всякий раз, когда Ларри переводил на свой счет значительную сумму денег, он снимал ее наличными. Для чего она предназначалась, было загадкой. Также был выпущен все еще действующий ежемесячный железнодорожный ваучер на проезд между Батом и Бристолем по цене 71 фунт стерлингов. Они утверждали, что нашли его в ящике своего стола в классе, где он вел занятия. Я ответил, что не знаю причин, по которым Ларри так часто ездил в Бристоль. Может быть, из-за театров, библиотек или женщин. На один счастливый момент Удача, казалось, успокоилась. Он стоял неподвижно, словно переводя дыхание, его рот был открыт, а плечи поднимались и опускались в пропитанной потом рубашке.


–Доктор Петтифер когда-нибудь что-нибудь крал у вас? – спросил он с неумолимой резкостью, которая делала его таким неприятным собеседником.


–Конечно, нет.


– Немного странно, не правда ли? В остальном вы не очень высокого мнения о ней. Почему он так уверен, что я не украду его?


Вопрос был уловкой, прелюдией к новой атаке. Но поскольку я не знал, что скрываю, у меня не было другого выбора, кроме как дать прямой ответ.


–Доктор Петтифер может быть кем угодно, но я не считаю его вором, - сказал я и едва закончил говорить, как Брайант начал кричать на меня. Сначала я подумал, что это уловка, чтобы вывести меня из задумчивости, но вскоре увидел, что он размахивает конвертом с подушками над головой.


– Как вы к этому относитесь, мистер Кранмер?


Я услышал их раньше, чем увидел - старинные драгоценности Эммы, звякнувшие и скользнувшие по столу ко мне. Там было все, что я купил ей, начиная со своего первого скромного подарка - сережек в викторианском стиле цвета морской волны и заканчивая ожерельем из трех нитей жемчуга, бриллиантами, кольцом с изумрудами, медальоном с гранатом и камеей в золотой оправе, лицо которой могло быть лицом Эммы, - все это было брошено на нее. стол как скобяные изделия от неопытной руки инспектора Брайанта.


Я встал на ноги. Драгоценности тянулись по столу, как след, и след заканчивался на мне. Мне пришлось очень быстро встать, потому что Лак тоже встал, преграждая мне путь к двери. Я взял ожерелье интаглиоса и боязливо провел по нему пальцами, чтобы проверить, не было ли на нем повреждений, хотя, на мой взгляд, я ласкал кожу Эммы. Я перевернул камею, затем булавку, медальон и, наконец, кольцо. В мою голову хлынул поток слов из собственного жаргона отдела: связь... утечка информации ... взаимосвязь. Я держался подальше от Ларри, сказал я себе. Что бы они ни говорили, какими бы угрозами они ни угрожали, Эмма должна держаться подальше от Ларри.


Я сел.


–Вы узнали какой-нибудь из этих предметов, не так ли, мистер Кранмер? – доброжелательно спросил Брайант, как фокусник, выполнивший хитрый трюк.


–Конечно, есть. Я купил их сам.


–Где, рыцарь?


–En Appleby de Wells. Откуда они их взяли?


– В какой именно день, если не возражаете, вы купили эти предметы у мистера Эпплби из Уэллса? Мы уже знаем, что свидания - не его сильная сторона, но…


Это не продолжалось. Я только что ударил по столу с такой силой, что драгоценности затряслись, а кассета подпрыгнула в воздух и упала с ног на голову.


– Эти драгоценности принадлежат Эмме. Расскажите мне, откуда вы их взяли. Хватит шуток!


нечасто эмоциональные всплески и операционные потребности совпадают, но это был один из тех редких случаев. Брайант, снова улыбаясь, пристально смотрел на меня. Возможно, она думала, что я готов предложить ей признание в обмен на нее. Лак ерзал в кресле, наклонив ко мне свою вытянутую голову.


-Эмма? - задумчиво повторил Брайант, -. Мне кажется, мы не знаем никакой Эммы, не так ли, Оливер? Кто такая Эмма, джентльмен? Может быть, это могло бы проиллюстрировать нас.


– Слишком много знает, кто он такой. Это знает весь город. Эмма Манзини - мой партнер. Она посвящена музыке. Драгоценности принадлежат ей. Я подарил их ему.


– Когда?


–Какая разница, когда? На протяжении всего прошлого года. В особых случаях.


– Она иностранка, не так ли?


–Его отец был итальянцем; его больше нет в живых. Она англичанка по происхождению и выросла в Англии. Где они их нашли? - я прибегла к печальной фантазии-. Я ваш муж по обоюдному согласию, инспектор! Скажите мне, что происходит.


Брайант надел очки в ракушечной оправе. Я не знаю, почему меня это поразило, но так оно и было. Казалось, они стерли из его глаз все остатки человеческой доброты. Кончики его подстриженных усов были направлены вниз в гримасе холерического презрения.


– А поддерживает ли мисс Манзини какие-либо дружеские отношения с нашим доктором Петтифером, мистер Кранмер?


–Они знают друг друга. Что еще это дает? Скажите мне, откуда у вас драгоценности!


–Приготовьтесь к сюрпризу, мистер Кранмер. Драгоценности вашей Эммы мы получили от мистера Эдварда Эпплби с Маркет-Плейс в Уэллсе, того самого джентльмена, который изначально продал вам эти сокровища. Он пытался связаться с вами, но его телефон не работал. Так что, опасаясь, что дело может быть срочным, он сообщил об этом в полицию Бата, и они, будучи малочисленными в то время, не предприняли никаких действий по этому поводу - он взял на себя роль рассказчика. Мистер Эпплби совершал одну из своих экскурсий по Хаттон-Гарден, по своему обыкновению навещая своих друзей-ювелиров. Вдруг один из них обернулся и, зная, что мистер Эпплби торгует антикварными украшениями, предложил ему ожерелье своей мисс Манзини, римское, как вы его называете? Тот, что в левой руке.


–Intaglio.


–Это, спасибо. И, предложив мистеру Эпплби «энтайо», он предложил ему все остальное. Все, что вы видите перед собой. Это то, что вы подарили мисс Манзини, джентльмену, всю коллекцию?


–Да.


– И поскольку все торговцы людьми знают друг друга, мистер Эпплби спросил его, где он это взял. Ответ был получен от некоего доктора Петтифера. Двадцать две тысячи фунтов получил доктор за свои драгоценности. По его словам, семейные воспоминания. Унаследованы от его престарелой, к сожалению, умершей матери. Это хорошая цена за весь лот, не так ли? Двадцать две тысячи фунтов?


– Это розничная цена, - услышал я свой голос. Они застрахованы на тридцать пять.


–Вы их застраховали?


– Драгоценности зарегистрированы как собственность мисс Манзини. Я плачу премии.


–Были ли какие-либо претензии к страховой компании в связи с потерей этих драгоценностей?


– Никто не знал, что они пропали.


– Вы хотите сказать, что не знали. Могли ли доктор или мисс Манзини потребовать компенсацию от вашего имени?


–Я не могу придумать, как это сделать. Проконсультируйтесь с компанией.


– Спасибо, джентльмен, так и сделаем, - повторил Брайант и записал имя и адрес в моем ежедневнике. Доктор хотел получить наличные из наследства своей престарелой матери, но магазин в Хаттон-Гарден не смог его порадовать, - продолжил он своим обманчиво сердечным тоном. Таковы правила, понимаете, джентльмен? Самое большее, что они могли для него сделать, - это выписать именной чек без зачеркивания, потому что он сказал, что у него нет счета ни в одном банке. Доктор ушел и представился у лавки ювелира. Он забрал добычу, и ювелир больше его не видел. Однако он оставил свое полное имя, у него не было другого выбора. Подтверждено его водительскими правами, что несколько забавно, учитывая многие его недостатки. Адрес: Университет Бата. Ювелир позвонил в секретариат, и ему подтвердили, что там действительно есть доктор Петтифер.


– Когда все это произошло?


Как ему нравилось мучить меня своими злобными улыбками.


– Это вас действительно беспокоит, не так ли? - сказал он. Когда. Он не может вспомнить дату, но не перестает спрашивать, когда, - снисходительно щеголяя, добавил он, - Доктор продал драгоценности своей подруги 29 июля, в пятницу.


Примерно тогда она перестала их надевать, подумала я. После лекции Ларри и индийской еды на двоих, которая должна была состояться или не состояться дальше.


– Кстати, где мисс Манзини? – спросил Брайант.


У меня был готов ответ, и я произнес его авторитетно:


– В последний раз, когда я слышал от вас, я был в туре где-то между Лондоном и Ньюкаслом. Ему нравится путешествовать с группой, которая исполняет его музыку. Она - энергия, которая движет ими. Где он находится в этот самый момент, я не знаю. Мы не привыкли поддерживать постоянный контакт. Я уверен, что он скоро позвонит.


Теперь настала очередь Лака повеселиться за мой счет. Он открыл еще один пакет, но, по-видимому, в нем не было ничего, кроме испачканных чернилами заметок, которые он сделал сам. Я задавался вопросом, будет ли он женат и где он будет жить, если он вообще будет жить где-то за пределами сверкающих асептических коридоров своей профессиональной среды.


–Сообщала ли вам Эмма когда-нибудь, что ее драгоценности пропали?


– Нет, мистер Лак, мисс Манзини ничего не говорила мне на этот счет.


–Почему бы и нет? Вы хотите сказать, что ваша Эмма потеряла два месяца назад драгоценности на тридцать пять тысяч фунтов стерлингов и даже не потрудилась упомянуть об этом?


– Я хочу сказать, что, возможно, мисс Манзини не предупредила об исчезновении драгоценностей.


– И вы были здесь последние несколько месяцев? То есть с вами. Не то чтобы я все это время был в туре.


–Мисс Манзини провела лето в Ханибруке.


– Однако вы даже отдаленно не заметили, что однажды у Эммы были ее драгоценности, а на следующий день они у нее закончились.


–Нет.


– Вам не бросилось в глаза, что вы, например, не взяли их с собой? Это могло быть намеком, не так ли?


–Не в вашем случае.


–Почему бы и нет?


– Как и большинство артистов, мисс Манзини капризна. Как только он появляется в своих лучших нарядах, он проводит целые недели, когда сама мысль о том, чтобы взять с собой что-то ценное, кажется ему невыносимой. Работа, что-то, что ее угнетает, боли в спине.


Мой намек на спину Эммы вызвал мгновенное невысказанное признание.


– У него травма спины? – внимательно заинтересовался Брайант.


– Боюсь, что так.


–Вау! И в чем причина?


– Насколько я понимаю, он подвергся жестокому обращению во время мирной демонстрации.


– На этот счет могут быть разные точки зрения, не так ли?


–Несомненно, есть.


– И он кусал кого-нибудь еще из полицейских в последнее время?


Я отказался отвечать.


– А вы, например, не спрашивали ее, - продолжал Лак, - почему она не носит кольцо, или ожерелье, или булавку, или серьги?


– Нет, мистер Лак, мы с мисс Манзини не разговариваем друг с другом в таких выражениях.


Он взял напыщенный тон и осознавал это. Это повлияло на меня как на удачу.


–Очень хорошо. Так что они не разговаривали друг с другом, - внезапно вспыхнула она. Поскольку он тоже не знает, где находится, - казалось, он потерял терпение. Очень хорошо. И, согласно вашему личному и привилегированному мнению бывшего чиновника казначейства, как вы объясните, что в июле этого года доктор Лоуренс Петтифер продал драгоценности своей Эммы торговцу в Хаттон-Гарден за две трети цены, которую вы заплатили за них, утверждая, что они были получены от ее матери, когда она была ребенком? они действительно исходили от вас через Эмму?


– Мисс Манзини могла распоряжаться драгоценностями так, как ей заблагорассудится. Если бы я отдал их доярке, я бы и пальцем не пошевелил - я увидел возможность атаковать и не упустил ее -. Но наверняка ваш мистер Гуппи уже дал вам решение, не так ли, мистер Удача?


– Что это значит?


– Разве не в июле Гуппи увидел, как Петтифер приближается к дому? В воскресенье? Вот и грабитель. Петтифер приходит в дом и находит его пустым. По воскресеньям сотрудников нет. Мы с мисс Манзини пошли поесть. Взломайте окно, войдите внутрь, заберитесь в ее комнату и заберите драгоценности.


Должно быть, он догадался, что я насмехаюсь над ним, потому что покраснел.


– Разве я не говорил, что Петтифер не ворует? – подозрительно запротестовал он.


– Допустим, вы дали мне повод пересмотреть это мнение, - уважительно ответил я в тот момент, когда кассета издала щелчок и лента перестала вращаться.


–Оставь это на минутку, Оливер, пожалуйста, - любезно приказал Брайант.


Удача уже протянул руку, чтобы сменить ленту. Однако в позе, которая, как мне показалось, не предвещала ничего хорошего, он убрал руку и положил ее рядом с другой на колени.


– Мистер Кранмер.


Брайант стоял у меня за спиной. Он положил мне руку на плечо - жест, которым полиция традиционно объявляет о задержании. Он наклонился и приблизил губы чуть более чем в сантиметре от моего уха. До этого момента я забыл о физическом страхе, но Брайант напомнил мне об этом.


– Вы понимаете, что это значит, джентльмен? – спросил он очень тихо, одновременно до боли сжимая мое плечо.


–Конечно, я знаю. Убери от меня руку.


Но рука не двигалась. Во время разговора давление усилилось.


– Потому что именно это я и собираюсь сделать с вами, мистер Кранмер, если только я не получу от вас большего сотрудничества, чем вы предлагали нам до сих пор. Если он не будет сотрудничать, я придумаю любой предлог, использую в своих интересах любые доказательства, как они говорят, и лично позабочусь о том, чтобы он провел лучшие годы из того, что у него осталось в жизни, созерцая скучную стену, а не мисс Манзини. Вы меня слышали, джентльмен? Потому что я ничего не слышал.


– Я прекрасно слышу, - ответил я, тщетно пытаясь стряхнуть его руку с себя. Отпусти меня, - но он держал меня еще крепче.


–Где деньги?


–Какие деньги?


– Не придумывайте их мне, мистер Кранмер. Где деньги, которые вы с Петтифером накапливали на счетах в иностранных банках? Миллионы, все они принадлежат определенному посольству в Лондоне.


–Я не знаю, о чем он мне говорит. Я ничего не крал и не вступал в сговор ни с Петтифером, ни с кем-либо еще.


– Кто такой АМ?


–Кто?


–AM, который постоянно появляется в ежедневнике Петтифера, который мы находим в пансионе. «Telefonear AM. Informar AM. Visitar AM.»


– Понятия не имею. Возможно, вы имеете в виду утро, точно так же, как вечер означает после полудня.


Вероятно, если бы мы оказались в другом месте, он бы ударил меня, поскольку поднял глаза к зеркалу, как бы спрашивая разрешения.


– Где ваш друг Чечеев?


–Кто?


–Не повторяйте снова «кто». Константин Чечеев - российский атташе по культуре сначала советского посольства в Лондоне, а затем российского.


– Я не слышал этого имени за всю свою жизнь.


–Конечно, нет. Потому что то, что вы делаете сейчас, мистер Кранмер, - это наглая ложь вместо того, чтобы помочь мне в расследовании, - он сжал мое плечо, одновременно надавливая, вызывая потоки боли по всей моей спине. Знаете, что я думаю о вас, мистер Кранмер? Вы в курсе?


–Мне все равно, во что вы верите.


– Я думаю, что вы очень жадный человек с ненасытным тщеславием. Я думаю, у него есть маленький друг по имени Ларри. И еще один маленький друг по имени Константин. И охотница за девушками по имени Эмма, которую вы отвратительно балуете и которая думает, что закон - дерьмо, а копы здесь, чтобы их укусить. И я думаю, что вы, как порядочный человек, понимаете, что Ларри играет своего невинного ягненка, что Константин поет вместе с некоторыми очень непослушными ангелами в московском хоре, и что Эмма играет на пианино. Что мне показалось, что я слышал, как он сказал?


– Я не говорил. Отпусти меня.


– Я отчетливо услышал оскорбление. Мистер Лак, вы когда-нибудь слышали, чтобы этот джентльмен обращался с оскорбительной лексикой к сотруднику полиции?


– Да, - подтвердил Лак.


Брайант сильно встряхнул меня и закричал мне в ухо.


– Где Петтифер?


–Я не знаю!


Давление его кулака не ослабевало. Понизив голос, она перешла на конфиденциальный тон. Я чувствовала его горячее дыхание у себя на ухе.


– Мистер Кранмер, вы находитесь на распутье своей жизни. Вы можете сотрудничать с инспектором Брайантом, и в этом случае мы закроем глаза на многие его проступки, я не говорю, что на все. Или вы можете продолжать свою ложь, и в этом случае мы не исключим из расследования никого из людей, которых вы цените, какими бы молодыми и музыкальными они ни были. Опять своими глупыми словами, мистер Кранмер?


– Я ничего не сказал.


–Лучше. Потому что, согласно нашим отчетам, его девушка действительно любит этот язык. И нам с ней в ближайшем будущем придется немало поболтать, а я не признаю плохих манер, не так ли, Оливер?


– Это верно, - сказал Лак.


После последнего сжатия он отпустил меня.


–Спасибо, что посетили Бристоль, мистер Кранмер. Вычитаемые сборы будут возвращены вам на первом этаже, если вы их потребуете. Наличными.


Удача открыла мне дверь. Он, вероятно, предпочел бы дать ей в морду, но его английское чувство честной игры помешало ему.


Когда унизительный отпечаток кулака Брайанта все еще обжигал мне плечо, я вышел в серую вечернюю морось и бодрым шагом направился к Клифтону. Я забронировал номер в двух отелях. Одним из них был четырехзвездочный отель Eden с великолепным видом на реку. Там я представился мистером Тимоти Крэнмером и наследником старого Солнечного луча дяди Боба, гордости автостоянки. Другой был захудалый маленький отель под названием Старкрест на другом конце города. Там меня знали как мистера Колина Бэрстоу, коммивояжера и пешехода.


Сидя в своей шикарной комнате на первом этаже "Эдема", я заказал себе стейк и полбутылки бургундского и попросил диспетчерскую не звонить мне до следующего утра. Я бросил стейк между кустами, растущими под окном, вылил вино в раковину - за исключением половины выпитого мной бокала, - оставил поднос и запасную пару туфель перед дверью, повесил табличку «Не беспокоить» и сбежал по пожарной лестнице со своим пистолетом. выход с одной стороны здания.


Из будки я набрал номер службы экстренной помощи департамента с цифрой семь в качестве последней цифры, потому что была суббота. Я услышал пронзительный голос Марджори Пью.


–Да, Артур. Могу я чем-нибудь помочь?


– Полиция снова допрашивала меня сегодня днем.


–Ах, конечно.


Конечно, у тебя все получится, подумал я.


– Они с подозрением относятся к платежам Авессалому, осуществляемым через наших друзей с Нормандских островов, - сообщил я, используя одно из многих кодовых имен Ларри. Я представил, как она печатает "Авессалом" на компьютере-. Они обнаружили связь с Казначейством и считают, что я присвоил государственные средства и передал их Авессалому в качестве сообщника. Они убеждены, что именно этот путь приведет их к российскому золоту.


– И это все?


–Нет. Какой-то придурок, занимающийся выплатами пенсий, перепутал провода. Они использовали канал Авессалома, чтобы платить и другим друзьям.


Либо я подчинялся одному из его резких молчаний, либо он не мог придумать, что сказать.


– Сегодня вечером я остаюсь в Бристоле, - предупредил я. Возможно, завтра полиция предпримет новую попытку со мной.


Я повесил трубку. Миссия выполнена. Я предупреждал его, что другие источники могут оказаться в опасности. Я сообщил ему свое оправдание, чтобы не возвращаться в Ханибрук. Если я чего-то не собирался делать, так это обратиться в полицию, чтобы подтвердить свою версию.


Неудобная кушетка с эффектным оранжевым покрывалом служила кроватью Колину Бэрстоу в жалком маленьком отеле. Лежа на нем с телефоном рядом, я вперил взгляд в грязный бежевый потолок и обдумывал следующий шаг. С того момента, как я получил сообщение от Брайанта в клубе, я был приведен в состояние боевой готовности. Я приехал на машине со станции Касл-Кэри в Ханибрук, где забрал снаряжение для побега на имя Бэрстоу: кредитные карты, водительские права, наличные и паспорт - все это хранилось в потрепанном портфеле со старыми бирками, свидетельствующими о странствующей жизни путешественника. По прибытии в Бристоль он оставил "Солнечный луч" Крэнмера в "Эдеме", а портфель Бэрстоу - в сейфе этого другого отеля.


Из того же портфеля я извлек теперь записную книжку в виде кольца с пятнистым олененком, смотрящим на меня с обложки. В какой степени распорядок дня отдела изменился бы после переезда на Набережную? Мерриман не изменился. И Барни Уолдон тоже. И из того, что я знал о полиции, любая процедура, доказавшая свою эффективность в течение двадцати пяти лет, скорее всего, будет использоваться еще сто.


Сжав сердце в кулак, я набрал номер автоматического коммутатора департамента и, прочитав ключевые цифры в телефонной книге, получил доступ к внутренней сети связи Уайтхолла. Еще пять цифр связали меня со связующим звеном между Скотланд-Ярдом и разведывательной службой. Раздался серьезный мужской голос. Я представился как Северный дом, что в мое время было кодовым названием моей секции. Низкий голос не выразил удивления. Я сказал, что это Банбери, который раньше был кодовым именем начальника секции. Низкий голос ответил: «С кем ты хочешь поговорить, Банбери?» Я спросил о разделе мистера Хатта. Никто не знал мистера Хатта, но, если он существовал, он отвечал за информацию об автомобилях. Я услышал рок-музыку на заднем плане и, наконец, бодрый молодой женский голос.


– Я Банбери из Северного дома, и у меня скучная консультация для мистера Хатта, - объявил я.


– Хорошо, Банбери, мистер Хатт не прочь заскучать. Это Алиса. Чем я могу вам помочь?


Он следил за машинами Ларри в течение двух десятилетий. Он мог прочитать номерные знаки всех куч металлолома, на которых он когда-либо появлялся, независимо от цвета, возраста, степени ветхости и имени несчастного владельца. Я дал Алисе номерной знак синей "Тойоты". Едва я произнес последнюю букву, как девушка прочитала мне данные, предоставленные принтером, подключенным к компьютеру.


–Anderson, Sally, 9A de Cambridge Street, junto a Bellevue Road, Bristol -dijo-. Хотите остальное?


–Да, пожалуйста.


Читайте также: страховка, номер телефона владельца, видимые характеристики автомобиля, дата регистрации, дата истечения срока действия разрешения на движение, никаких других транспортных средств, зарегистрированных на то же имя.


На стойке регистрации отеля парень в красном смокинге с прыщавым лицом протянул мне потрепанную карту Бристоля.


9


Я взял такси до железнодорожной станции Темпл-Мидс и пошел оттуда пешком. Хотя этот район представлял собой индустриальную пустыню, ночь придавала ему роскошный вид. Мимо меня на полной скорости проносились крупнотоннажные грузовики, разбрызгивая маслянистую грязь и натягивая на меня плащ. Однако над городской долиной плыла легкая дымка, влажные звезды заполняли небо, а томное полнолуние тянуло меня в гору. Когда я шел по дороге, внизу, уже за пределами станции, железнодорожные пути снова и снова разветвлялись, освещенные оранжевым светом, и, глядя на них, я вспомнил Ларри и его ежемесячный билет из Бата в Бристоль на сумму семьдесят один фунт. Я попытался представить, как он ежедневно путешествует в пригородном поезде. Где у него был офис? Где дом? Anderson, Sally, en el 9A de Cambridge Street. Грузовики оглушили меня, и я не слышал своих шагов.


Дорога, которая начиналась как виадук, упиралась в склон холма. Вершина осталась справа от меня. Прямо надо мной тянулся ряд двухквартирных домов с плоскими фасадами. Их окружала зубчатая стена из красного кирпича. Там, наверху, подумал я, вспоминая карту. Там, наверху, подумал я, вспоминая любовь Ларри к заброшенным местам. Я подъехал к кольцевой развязке, нажал кнопку пешеходного перехода на светофоре и подождал, пока английская моторизованная кавалерия остановится среди лязга и лязга металла. Перейдя на другой тротуар, я пошел по соседней улице, увитой воздушными электрическими проводами. На пороге китайского ресторана на вынос под названием Ocean Fish сидел чернокожий мальчик лет шести с серьезным выражением лица.


– Это Кембридж-стрит? ¿Bellevue Road?


Я улыбнулся, но он не улыбнулся в ответ. Бородатый друид в пышной ирландской кепке с чрезмерной осторожностью заглянул в дверь погреба Роббинса.


–Посмотри на свои ноги, чувак, - сказал он мне.


–Почему?


–¿Busca Cambridge Street?


–Да.


– Он чуть не наступил на нее, чувак.


Следуя его указаниям, я продвинулся примерно на пятьдесят метров и свернул направо. Рядом были только двухквартирные дома. По другую сторону тянулась травяная площадка. Огибая траву, он зигзагообразно бежал по кирпичному парапету, увенчанному красной алебардой, которую он видел снизу. Изображая роль случайного туриста, я встал перед ним. От станции разбитые дороги суверенной державы терялись в темноте.


Я обернулся и посмотрел на дома. В каждом из них было по два окна на верхнем этаже, плоская крыша, камин и телевизионная антенна. Все они были окрашены в разные пастельные тона. У них была входная дверь слева и смотровая площадка справа. Когда я осматривал ряды, почти во всех я видел освещенную смотровую площадку, или горящий свет в спальне, или мерцание телевизора, или отблеск фосфоресцирующего дверного звонка в сочетании с ощущением жизни за занавесками. Только последний дом был затемнен, и это был 9-й дом. Сбежали ли его обитатели? Неужели двое влюбленных сняли часы друг с друга и, слившись в объятиях, заснули?


Неторопливо, как человек без секретов, я заложил руки за спину и в колониальном стиле принялся осматривать ряды. Я архитектор, геодезист, потенциальный покупатель. Я английский винодел определенного положения. Припаркованные машины загораживали проезд по тротуару. Я занял середину проезжей части. Никакой синей Тойоты. Никакой Тойоты ни в коем случае. Я шел медленно, делая вид, что читаю номера домов. Я куплю эту или ту другую? Или все?


Пот стекал по моей спине. Я не готов, подумал я. Я не обучен и не вооружен, и мне не хватает смелости. Я слишком долго был привязан к столу. За страхом последовала буря чувства вины. Это здесь. Мертв. Он вернулся шатаясь и умер здесь. Убийца вот-вот обнаружит труп. Виновный человек пришел, чтобы понести последствия своего преступления. Тогда я понял, что Ларри воскрес и все еще жив с тех пор, как Джейми Прингл вспомнил о последних куропатках сезона, и моя вина снова спряталась в его ящике.


Я дошел до конца ряда. Номер 9А находился в углу, как и подобает любому свободному дому. Шторы, спущенные с окон верхнего этажа, были оранжевого цвета и не задернуты. Тусклый свет уличных фонарей отражался на его ткани самого низкого качества. Внутри не было света.


Продолжая свое признание, я свернул на соседнюю улицу. Еще одно окно наверху, тоже не освещенное. Оштукатуренная стена. Второстепенная дверь. Я перешел на тротуар напротив и бросил заинтересованный взгляд покупателя в обе стороны улицы. Желтая кошка наблюдала за мной из-за нескольких занавесок. Среди дюжины машин, припаркованных по бокам улицы, одна была накрыта пластиковым чехлом, чтобы защитить ее от непогоды.


Еще один контролируемый взгляд на ворота, тротуары и припаркованные машины. Было нелегко интерпретировать тени, но я не различал никаких человеческих форм. Носком правой туфли я поднял пластиковый чехол и увидел помятый задний бампер и номерной знак синей "Тойоты" Ларри. Это был один из приемов, которым мы учили на учебных курсах, чтобы будущие агенты забыли о нем, как только вернутся в реальный мир: если вы беспокоитесь о своей машине, накройте ее чехлом.


На боковой двери не было ручки или замка. Проходя мимо, я украдкой толкнул ее, но она была заперта изнутри. L-образный меловой штрих пересекал центральные панели. Нижняя полоса буквы L на конце загибалась вниз. Я коснулся отметки мелом. Он имел восковую основу и был водонепроницаемым. Я вернулся на Кембридж-стрит, уверенным шагом направился к входной двери и нажал на звонок. Ничего не произошло. Электроснабжение было отключено. Ларри и его небрежность с квитанциями. Я робко постучал молотком. "В Ханибруке канун Нового года", - подумал я, когда стук эхом разнесся по дому. Теперь моя очередь вытащить счастливых влюбленных из постели. Он продолжал действовать открыто, ничего не скрывая. Но я серьезно думал о меловой отметке.


Я поднял крышку почтового ящика и с шумом опустил ее. Я нанес несколько ударов по смотровому стеклу. «Эй, это я!» - крикнул я, в основном для того, чтобы сохранить видимость, поскольку в этот момент по тротуару проходили люди. Я потянул за раздвижную дверь, пытаясь сдвинуть ее, но она была закрыта. На мне были меховые перчатки, и они напомнили мне ночь в Придди Пул. Все еще стоя перед смотровой площадкой, я прильнул лицом к стеклу и попытался что-нибудь разглядеть в свете уличного фонаря. Приемника не было. Входная дверь вела прямо в гостиную. Я различил призрачную форму пишущей машинки ноутбук на столе, а слева от меня, на полу, навалена корреспонденция, по большей части счета и распечатки. Ларри мог неделями просматривать почту, даже не помня, что она там была. Я снова посмотрел и снова увидел то, с чем брал интервью в первый раз: стул Эммы перед пишущей машинкой. Наконец, считая само собой разумеющимся, что к этому моменту я уже привлек внимание соседей, я сделал то, что по праву следовало бы сделать в таком случае: достал ежедневник, что-то записал, вырвал листок и бросил в почтовый ящик. Затем я пошел прочь по улице, чтобы дать им время забыться.


Я быстрым шагом обошел квартал, держась середины проезжей части, потому что не любил тени, пока не добрался до другого конца улицы. Я во второй раз прошел мимо боковой двери, но на этот раз посмотрел не на отметку мелом, а в направлении, указанном на хвосте буквы L. L Ларри. Ларри Л и его тактика в то время, когда он и Чечеев обменивались секретными материалами через подпольные почтовые ящики и охранные знаки. В парках. В услугах баров. На парковках. En Kew Gardens. Затем буква L превращалась в букву C, что означало: «Я уже опустошил его», подписанную CC. Туда-сюда, и не один раз, а более пятидесяти за четыре года их сотрудничества: микрофильм для тебя; деньги и заказы для меня; деньги и заказы для тебя; микрофильм для меня.


Хвост был направлен вниз и был нарисован твердым штрихом. Четко очерченный хвост. Я спускался по диагонали к правой ноге, и перед кончиком моей правой ноги проходил дверной косяк, а из-под плинтуса выглядывал раздавленный окурок. Я предположил, что очень любопытному человеку было бы интересно, что делает раздавленный окурок под дверным косяком, если только кто-то намеренно не наступил на него и не засунул туда; и тот же человек мог заметить, что луч света от уличного фонаря в углу более ярко освещал нижнюю часть двери. Так что, когда кто-то понимал взаимосвязь между отметиной от мела и окурком, он удивлялся, что вокруг не собралась толпа, все смотрели на одно и то же.


Однако я не обладал физическим мастерством Чечеева; я был бы неспособен выполнить тот мимолетный взмах бревна, который заставил Джека Андовера, нашего главного наблюдателя, подумать о валлийских шахтерах. Таким образом, я поступил так, как поступил бы любой другой шпион средних лет: я наклонился и притворился, что завязываю узел на ботинке, одновременно одной рукой взявшись за окурок и потянув за шнур, спрятанный внутри, чтобы получить в качестве приза плоский ключ, привязанный к другому концу. Затем, держа в руке спрятанный ключ, я встал и уверенным шагом повернул за угол, направляясь к входной двери.


– Они в отпуске, приятель, - объявил низкий голос рядом со мной.


Я сразу же повернулся с уже готовой слюнявой улыбкой. В соседней двери появилась высокая блондинка с подсветкой, одетая в нечто похожее на белую ночную рубашку и держащая в руках стакан крепкого напитка.


–Я уже знаю, - ответил я.


–Фибс называет меня им, хотя на самом деле я Фиби. Вы были здесь минуту назад, верно?


–Это верно. Я забыл взять ключ, и мне пришлось пойти за ним. В один прекрасный день я даже забуду, как меня зовут. Во всяком случае, отпуск - это то, что им было нужно, не так ли?


– По крайней мере, он, -загадочно сказал он.


Мой мозг, должно быть, работал на форсаже, так как я почти сразу догадался, что он имел в виду.


–Да, конечно! Бедняга! - воскликнул я-. Как это было? Лучше? Или у него все еще было лицо всех цветов радуги?


Но внезапно ее охватило чувство, что она недостаточно знает обо мне, и она предпочла не вникать в подробности.


–Чего же он хочет? – угрюмо спросил он.


–Скорее то, что они хотят. Пишущая машинка Салли. Еще немного одежды. Практически все, что я могу взять с собой.


– Разве он не пришел забрать долг?


–Нет, ради Бога! – я хихикнула и подошла на пару шагов ближе, чтобы он увидел, что я заслуживающий доверия человек, -. Я его брат. Ричард. Дик. Формальный брат. Мне позвонили и попросили заехать за вещами. Я отвезу их в Лондон. Как он попал в ту аварию… Он сказал мне, что упал с лестницы. Бедняга, когда не одно, а другое! Смогли ли они хотя бы уйти вместе? Думаю, все было довольно опрометчиво.


– Здесь нет несчастных случаев, приятель. Все сделано намеренно, - он засмеялся над собственной грацией. Я тоже засмеялся, расчетливо-. Он ушел первым, а она вскоре после этого, я не знаю почему, - она отпила глоток своего напитка, но не отвела от меня взгляда, -. По правде говоря, я не знаю, приятно ли мне, что вы входите. Находясь во Франции. Я волнуюсь.


Он вернулся в свой дом и захлопнул за собой дверь. Через мгновение воздух прорезал влажный щелчок, похожий на взрыв светошумовой гранаты, когда открылось окно на верхнем этаже. Выглянул волосатый мужчина в футболке.


–Эй! Подойди ближе! Он брат Терри, не так ли?


–Да.


–Дик, верно?


– Дик, точно.


– И вы знаете о нем все, не так ли?


–Почти все.


–Итак, посмотрим, какая ваша любимая футбольная команда?


–Московское "Динамо", - ответил я, не задумываясь, поскольку футбол был одной из многих бессвязных навязчивых идей Ларри. А Лев Яшин был лучшим вратарем всех времен. И лучший гол из когда-либо забитых был забит Понедельником за сборную России в матче 1960 года против Югославии.


–Вау!


Он исчез, предположительно, чтобы поговорить с Фиби, и через мгновение снова выглянул, улыбаясь.


– Я из "Арсенала". Хотя его это мало волнует. И как же тогда получилось с глазом? Я видел немало фиолетовых глаз, но его глаза были антологичными. «Что с тобой случилось», - спросил я его. «Неужели она слишком рано закрыла ноги?» По его словам, он ударил себя дверью. А потом появляется Салли и говорит, что это была автомобильная авария. В наше время не знаешь, кому верить. Могу я помочь вам?


– Может быть, потом. В случае чего, я вам сообщу.


– Меня зовут Уилф. Терри чокнутый, но мне он нравится.


Окно с шумом закрылось.


Я закрыл дверь, когда вошел, и обошел кучу конвертов на полу. В тщетном стремлении к оптимизму я щелкнул выключателем света, но ничего не загорелось. И я, дурак, не взял с собой фонарик. Я неподвижно стоял в полутьме, не смея дышать. Тишина пугала меня. Бристоль эвакуирован. Беги, или ты умрешь. Снова пот, на этот раз липкий и холодный. Я медленно выдохнула и вдохнула. Я почувствовал запах старого дома, вступающего в фазу ветхости. Я огляделся, пытаясь привлечь больше света к своим глазам. Единственная ясность исходила от уличного фонаря. Но его сияние косо проходило через смотровую площадку, не попадая в зал. Чтобы заглянуть внутрь, он должен был уловить свет в смотровой площадке глазами и быстро вернуться в комнату, как будто нес воду в опущенных руках.


Табурет у пианино невредим. Я пощупал его рукой: легкие легкосплавные трубки, шарнирно соединенные, как флексер для чтения, которые полностью выдвигаются, а затем возвращаются в исходное положение с функцией прижатия подушечной опоры к почкам. Портативная электрическая машина. Он стоял на столе, но я едва видел стол из-за бумаг, которые его покрывали, и почти не видел бумаги из-за пыли. Затем я увидел еще один стол, за исключением того, что это был не стол, а тележка для сервировки чая, а на тележке - цифровой телефон и автоответчик, снабженные, в стиле Петтифера, множеством промежуточных соединений и антенн с должным использованием клейкой ленты. Но индикатор автоответчика не был включен, потому что из розетки не поступал ток.


Комната сжалась, и стены придвинулись ко мне. Я уже выглядел лучше. Я смог проследить гибкий кабель пишущей машинки до стены. Я начал различать признаки поспешного шага: открытые и полупустые ящики, разбросанные по полу документы, камин, заваленный обугленной бумагой, мусорное ведро, брошенное рядом с ним. Я распознал и другие безошибочные признаки присутствия Ларри: журналы на полях, сложенные у стены, с полосками бумаги между листами, чтобы отмечать интересующие статьи; старый плакат Иосифа Сталина в одном из его самых доброжелательных проявлений, срезание роз в саду. Ларри натянул на голову императорскую корону и написал на груди фразу «Мы никогда не закрываемся». Послания, нацарапанные на прямоугольниках клейкой бумаги, наклеенные на гравюру Нотр-Дама, висевшую над камином. Рукой в перчатке я снял пару и отнес их на смотровую площадку, но не смог их прочитать. Я только увидел, что первое написала Эмма, а второе - Ларри. Остальные я разорвал по порядку и, собрав в кучу, спрятал в карман.


Я вернулся к входной двери и подобрал с пола горсть карт. Señorita Sally Anderson, leí encorvado, Prometeo Libre S.A., 9ª Cambridge Street. Почтовый штемпель не из Маклсфилда, а из Цюриха. Мистер Дон Терри Альтман, я читал, Prometheus Free S.A. Терри Альтман, который был одним из псевдонимов Ларри, и Прометей, который из-за своей горячности был прикован цепью к горе на Большом Кавказе и оставался там до тех пор, пока Ларри и Эмма не освободили его. Брошюры, бульварные листовки, российское качество. Распечатка Службы наблюдения Би-би-си в Кавершеме с заголовком " "Юг (Запад) России». Директору, Prometheus Libre, S.A. Салли, Prometheus Libre S. A. Выписки из банковского счета. Папка, полная писем, предназначенных для Эммы, написанных почерком Ларри, которому для написания письма требовалось что угодно, от подставки для чашки до бумажной салфетки или обложки радикальной книги, изданной в мягкой обложке каким-то сомнительным анархистом из Ислингтона. Обращаясь к своей «Самой дорогой Эмм», а затем: «Боже мой, я забыл тебе сказать!» Репортаж под названием «Манипулируемые СМИи подзаголовок «О том, как западная пресса применяет тактику Москвы». Успокойся, сказал я себе сразу, бросив все это вместе с остальной кучей. Метод, Кранмер. Вы - полевой следователь, ветеран бесчисленных рейдов, в некоторых из которых Ларри сотрудничал изнутри. Мы идем поэтапно. Давайте делать что-то одно за другим. Красно-белая брошюра, написанная на русском языке и озаглавленнаяГеноцид на Кавказе огромными заглавными буквами, в духе советского отдела агитации и пропаганды, 1950 года выпуска, за исключением того, что он был датирован февралем 1993 года и содержал ссылку на «Холокост октября прошлого года». Я открыл ее наугад и увидел лежащие без сознания забитые до крови тела маленьких детей. Кавказский журнал II, Мюнхен 56, см. Страницы 134-156. Кавказский журнал V, Мюнхен 56, см. Страницы 41-46. Подчеркнутые абзацы. Яростные пометки на полях, неразборчивые при слабом освещении.


Там была внутренняя дверь, и география указывала, что она вела в ту часть дома, которая примыкала к соседней улице. Я повернул ручку. Ничего не произошло. Я сильно толкнул, и дверь поддалась, заскрипев по линолеуму. Пахло прогорклым маслом, пудрой и консервированным супом. Это было на кухне. Плитка освещалась с улицы через окно, расположенное над раковиной. В сушилке для посуды стоял ряд тарелок, выставленных на просушку. Они так долго сохли, что снова становились грязными. На полках - выбор недемократичных излишеств Ларри: сардины с перцем из маслобойни postinera на Джермин-стрит, оксфордское варенье и чай для английского завтрака от Fortnum Mason. В холодильнике пассерованный йогурт, кислое молоко. Рядом деревянная дверь с засовами сверху вниз и дверная ручка с цепочкой и булавкой. Это была боковая дверь, которую я осмотрел с тротуара. Когда я возвращался в гостиную, я посмотрел на свои часы. Три минуты были тем, что до сих пор длилось вечность.


На лестнице, небезопасной и без коврового покрытия, была полная темнота. Я насчитал четырнадцать ступеней от первого этажа. Я добрался до площадки. Я пошарил вперед, нашел дверь, а затем нащупал ручку. Я толкнул ее и вошел внутрь. Я был в раковине. Я вышел, запер дверь и, прислонившись спиной к стене, вслепую искал, пока не нашел другую дверь. Я открыл ее и проник в комнату Эммы средь бела дня, так как галогенный прожектор уличного фонаря освещал прямо окно, а его свет проникал сквозь рваную занавеску, как будто ее не существовало. Я отдала ему все, думала я, осматривая голый паркет и потрескавшуюся кафельную плитку, мертвые цветы в глиняном горшке, шаткую лампу для чтения, обои с коричневыми цветами, свисающими полосами, и он ничего не хотел. От этого я ее спас, но она предпочла это.


На полу лежал матрас, и он был разложен так, как она любила стелить нам постель, когда мы собирались заняться любовью: лицом к огню, множеством подушек, белым стеганым одеялом. Поверх одеяла лежала строгая ночная рубашка Маркса Спенсера, которую он привез с собой, когда приехал жить в Ханибрук, с распростертыми рукавами, словно предлагая обняться. Я видел, как она лежала обнаженной лицом вниз, положив подбородок на руки, и повернулась, чтобы посмотреть на меня через плечо, когда услышала, как я вошел. И отблески огня отбрасывают на их бока удлиненные тени. И ее распущенные волосы, падающие, как черное пламя, на плечи.


Две книги, одна на его стороне, другая на ее. Для Ларри - том двадцатых годов в красной тканевой обложке, написанный неким У. Э. Д. Алленом под надуманным названием "Беледес-Сиб". Я открыл его наугад и прочитал памятную дань уважения поэтессе Одри Герберт и, подчеркнуто, слова: «В нем не хватало безупречности гения.» Я смутно помнил, что Герберт сражался, чтобы спасти Албанию от соблазнительных освободителей Балкан, и что он был одним из героев Ларри. Для Эммы "На Кавказ" Фицроя Маклина с подзаголовком "Конец Земли".


Плакат в тон сепии. На этот раз это был не Иосиф Сталин или кто-то еще, кого я знал, а современный пророк с бородой, энергичной челюстью и темными глазами, одетый в то, что должно было быть традиционным костюмом кавказских горцев: меховая шапка, меховая куртка с петлицами для амуниции. Подойдя ближе, мне удалось расшифровать имя Башир Хаджи, написанное четкими кириллическими буквами в нижнем углу, и, с большим трудом, слова: «Моему другу Мише, великому воину.» Я жаждал странного трофея, который можно было бы повесить в любовном гнездышке. Сняв его со скоб, я расстелил его на матрасе рядом с ночной рубашкой Эммы. Одежда, подумал я. Мне нужно больше одежды. Никто не берет с собой всю свою одежду, когда опрометчиво покидает дом. Занавеска висит перед углублением в стене рядом с каминной полкой, напоминая мне о затемненной занавеске дяди Боба, закрывающей нишу моего укрытия. Я оттолкнул ее и отшатнулся в испуге.


Я в Priddy Pool, борюсь с ним. Я схватил его за лацканы его зеленого австрийского плаща, который он называет своей кротовой кожей. Это длинное платье с пышной юбкой оливково-зеленого цвета, шелковистое на ощупь. Его мягкость вызывает у меня отвращение. Когда я тяну его к себе, я слышу стон и смех. Пока мы ссоримся, у меня создается впечатление, что она превратилась в клочья. Когда я тащу его за ноги по грязи, я вижу, как в лунном свете за ним свисают лохмотья, как у бедняги.


И вдруг она оказалась там, за занавеской, чистая и без малейших признаков порчи, висела на проволочной вешалке с биркой химчистки, все еще прикрепленной к подкладке. Я проверил кнопки. Ничего не пропало. Я оторвал ему пуговицы? Я не помнил, чтобы делал это. А как насчет разрыва? Где был разрыв? Я отчетливо слышал звук рвущейся одежды. Я не обнаружил ни разрывов, ни заплаток ни на подкладке, ни на подоле, ни на петлях. Ни на лацканах, ни на том месте, где я его держал.


Я осмотрел пояс. В Priddy Pool я носил его связанным. Пряжка у него была в отличном состоянии, хотя в тренче ремень не был обязательным, но Ларри пряжка не годилась. Я должен был нести его связанным, как жиголо, и именно поэтому мне доставляло особое удовольствие изображение моих кулаков в перчатках вокруг него, когда я тащил его по грязи, наблюдая, как его голова дергается, а гримаса появляется и исчезает в лунном свете.


Я подумал, что это не тот же плащ. Но я сразу сказал себе: когда у Ларри было что-то двойное, кроме женщин?


Под кухонной раковиной я обнаружил рулон черных мешков для мусора. Отделив одну, я сохранил внутри переписку, не делая различий между распечатками и личными письмами. Занимаясь этим, я снова увидел, как дети сжимают кулаки, и вспомнил комментарии Дианы об идеальной ноте Ларри. Интересно, что такого прекрасного было в криках убитых детей? Опустившись на колени перед камином, я собрал остатки обгоревшей бумаги и с величайшей осторожностью положил их во второй пакет. Я заполнил третью и четвертую папками и документами, разбросанными по столу. Я также взял рекламную повестку дня Esso и обгоревшую сберегательную книжку, которую кто-то безуспешно пытался сжечь, а также еще одну бакелитовую повестку дня сороковых годов, которую я не связывал ни с Ларри, ни с Эммой, и она выглядела как своего рода приемный сын, спасенный от страданий, пока я не понял, что это я. русский. Предварительно отсоединив ленту, я отключил пишущую машинку от сети и оставил ее на кухонном столе, просто для виду, так как я сказал Фиби, что должен взять ее с собой. Я спрятал кассету в третьем пакете для мусора.


Я вернулся в гостиную и попытался отключить автоответчик, но, подумав, взял трубку - и телефонную трубку, и док-станцию - и в свете уличного фонаря определил кнопку повтора вызова. Был набран номер. Я услышал мужской голос, мягкий, с иностранным акцентом и говорящий правильно, как у мистера Дасса: «Спасибо, что позвонили в Международный офис по производству прочных ковров. Если вы хотите оставить сообщение или разместить заказ, пожалуйста, поговорите после того, как услышите сигнал…» Я прослушал сообщение дважды, отключил автоответчик и оставил его на кухонном столе рядом с пишущей машинкой. Я заметил, что на гвозде висит набор автомобильных ключей. Тойота. Я сунул их в карман, довольный, что мне не придется строить мост в темном переулке посреди субботнего вечера. Я поспешно поднялся по лестнице. Не было никаких веских причин для такой спешки, но, возможно, если бы я не бежал, мне бы не хватило смелости идти.


Я подошел к окну спальни. На Кембридж-стрит никого не было видно. Дождавшись, когда у меня прояснится голова, я посмотрел за травянистую площадку, туда, где текла железнодорожная ветка. Ночь была темнее. Бристоль собирался спать. Я подумал, что именно здесь Эмма ждет прибытия Ларри. Обнаженная, как она и ожидала от меня, когда решила, что мы займемся любовью. Я подошел к матрасу. Подушки были сложены в одну сторону, только для одной головы. О чем она должна была думать, лежа там одна? Он ушел первым, а она вскоре после этого, сказала Фиби. И именно там она лежала, совершенно одна, перед тем как уйти. Я наклонился, намереваясь взять специальный знак горца. Воображаемый или реальный, аромат ее тела доносился до меня из-под одеял. Я складывал плакат, пока он не поместился в кармане. Я снял с вешалки зеленый плащ Ларри и повесил его себе на руку. Я медленно спустился по лестнице и пошел на кухню. Медленно. Я снял засовы с боковой двери. Я отцепил цепь от дверной ручки и зафиксировал штифт в ее корпусе, чтобы она не закрылась. Медленно. Для меня было жизненно важно не действовать опрометчиво.


Оставив дверь приоткрытой, я вышел на тротуар и направился к машине. Сняв чехол, я увидел замшевые ботинки Ларри на заднем сиденье. Я решил не придавать значения ботинкам. Это были ботинки Ларри, и Ларри был жив. Что такого необычного было в его чертовых ботинках, сшитых на заказ компанией St. James's Lobb и оплаченных в перерывах между протестами Dome, и все потому, что Ларри хотел проверить нашу любовь к нему?


Я заметил, что они были покрыты грязью, как можно было бы заметить пятно грязи на чем угодно: нужно провести по ним колючей щеткой, но позже. Ненависть снова вспыхнула во мне. Я бы охотно попросил реванша, вернулся в Придди Пул и покончил с ним.


Я вернулся на кухню, взял пишущую машинку и автоответчик и отнес их в машину, расстроенный тем, что она может не завестись. Я нереально подсчитал, сколько времени мне потребуется, чтобы затолкать машину на вершину холма, чтобы оттуда в тупике спуститься к заправке и, если она все равно не завелась, перенести свои новые вещи в такси.


Почти на пределе своих сил я вернулся в дом за оставшимся грузом: плащом Ларри, который я считал необходимым как убедительное доказательство его выживания, и четырьмя сумками, которые я положил вокруг пишущей машинки, за исключением той, в которой находился бумажный пепел, который, по его мнению, был необходим для его выживания. крайнюю хрупкость я оставил на соседнем сиденье. В тот момент единственное, чего я хотел на свете, - это сесть в машину и уехать со своими сокровищами в безопасное место. Но я беспокоился о Фиби и Уилфе. Пока я обыскивал дом, они приобрели в моем воображении главную роль. Я остался доволен их первоначальным хорошим приемом, но мне нужно было знать, что я сделал все возможное, чтобы сохранить их благоприятный имидж обо мне, особенно в отношении Фиби, поскольку они относились ко мне с подозрением. Я не хотел, чтобы они вызывали полицию. Я хотел, чтобы они были спокойны.


Итак, я вернулся в дом. Изнутри я отодвинул все засовы сверху донизу, вставил штифт дверной ручки в ее гнездо, а затем снова прошел через гостиную мимо стула Эммы. Я вышел через парадную дверь и запер ее на два оборота ключа, потому что именно так я ее и нашел. Затем я остановился посреди проезжей части и, повысив голос в направлении окна верхнего этажа, сказал: «Спасибо, Уилф. Миссия выполнена. Я закончил.»


Ответа не было. Я не помню более двадцати бесконечных метров, чем те, которые я проехал от входной двери 9А до синей "Тойоты", и когда я был на полпути, я заметил, что за мной следят. Сначала я подумал, что это может быть Ларри или, может быть, Манслоу, потому что человек, стоявший у меня за спиной, двигался с такой скрытностью, что я не воспринимал его присутствие ни слухом, ни другими моими профессиональными чувствами: покалывание в позвоночнике, это ощущение, что за тобой наблюдают каждый раз, когда ты приближаешься. он останавливается перед витриной магазина и ничего не видит.


Я наклонился, чтобы открыть дверцу машины. Я украдкой взглянул, но по-прежнему ничего не видел. Я выпрямился и развернулся, выставив предплечье в атакующем положении, и оказался лицом к лицу с чернокожим мальчиком из ресторана Ocean Fish, который был слишком серьезен, чтобы обратиться ко мне.


–Почему ты не в постели? – спросил я.


Он покачал головой в жесте отрицания.


–Ты не устал?


Он снова покачал головой. Я подумал, что ты не устал и у тебя нет кровати.


Я сел за руль и повернул ключ зажигания. Он продолжал смотреть на меня. Двигатель завелся первым. Мальчик поднял большие пальцы, и, прежде чем я смог сдержаться, он уже вытащил кошелек Колина Бэрстоу из-под моей пропитанной потом куртки и протянул ему десятифунтовую купюру. Спускаясь по дороге, я тысячу раз проклинал собственную глупость, потому что в своем воображении я слышал, как инспектор Брайант самым лестным тоном спрашивает, что намеревался купить любезный белый джентльмен средних лет за рулем синей "Тойоты", когда он вручил тебе, сынок, десятифунтовую купюру через банкомат. калитка.


В Мендипсе, расположенном на бристольской стороне, есть гора, с которой открывается один из самых широких и красивых видов в Англии. Он тянется вниз по крутому склону холма, усеянному небольшими полями и деревнями, освобожденными от разрушительного воздействия современности, и вдалеке между двумя другими большими горами в сторону города. Это было одно из мест, куда я водил Эмму солнечными вечерами, когда ей хотелось сесть в машину и поехать куда угодно просто ради удовольствия. Весной и летом поток молодых влюбленных непрерывен. Родители и дети играют в футбол на близлежащих полях. Но в конце октября, с часу ночи до семи утра, уединение гарантировано.


Он сидел, положив руки на руль Toyota и положив на них подбородок, и смотрел на зыбкое ночное небо. Звезды и луна висели надо мной. Запах росы и костров наполнял машину.


При включенном внутреннем свете я прочитал "Обмен посланиями влюбленных", один желтый бумажный прямоугольник за другим приклеивался к приборной панели в том же порядке, в котором я снял их с рамки для офорта.


Эмма: Я жду твоего звонка сегодня в 5:30.


Кто такой АМ? - я слышал, как Брайант сказал. AM, который постоянно фигурирует в расписании Петтифера?


Ларри: Ты хочешь меня?


Эмма: Звонил CC. Вы не сказали, откуда. Ковров еще нет.


Ларри: Где, черт возьми, Бовриль?


(Ларри ненавидел кофе, но был наркоманом. Боврил был тем, что он называл своим метадоном.)


Ларри: Я не одержим тобой. Просто я не могу выбросить тебя из своей глупой головы. Почему бы нам не заняться любовью?


Эмма: Она позвонила утром. Ковры прибыли. Все, как и было обещано. Потому что я не для игр. Подожди до четверга.


Ларри: Я не могу.


Часы шли медленно, как и многие другие часы, потраченные впустую в ожидании приходящих и уходящих шпионов, ожидающих их в машинах, на углах улиц, на вокзалах и в захудалых кафе. У меня было две кровати в двух отелях, и я не мог лечь ни на одну из них. У меня был удобный Sunbeam с меховой обивкой и новым отоплением, и все же я был вынужден замерзнуть насмерть в потрепанной Toyota. Накинув на плечи Ларри кротовью шкуру в качестве плаща, я тщетно пытался заснуть. В семь я вышел прогуляться вниз по гравию, с нетерпением ожидая, когда рассеется туман. Я остался без связи с внешним миром!" - подумал я. Я больше никогда не спущусь с этой горы! В половине восьмого, при идеальной видимости, я подъехал к въезду на крытую парковку нового торгового центра и обнаружил, что по воскресеньям он не открывается до девяти. Я пошел на кладбище и полчаса равнодушно осматривал надгробия, вернулся в торговый центр и приступил к следующему этапу своей шпионской одиссеи. Я оставил машину на стоянке, купил крем для бритья и лезвия с учетом внешнего вида, взял такси до Клифтона, забрал Sunbeam в Eden и вернулся в торговый центр. Я припарковал Sunbeam как можно ближе к "Тойоте", взял тележку для покупок, которая не хотела отрываться от остальной части ряда, поставил ее рядом с "Тойотой", загрузил в нее четыре мешка для мусора, ботинки, пишущую машинку, автоответчик и зеленый плащ и перенес все это в гараж. Солнечный луч.


Я действовал без осторожности и осмотрительности, потому что, когда Бог изобрел супермаркет, как мы говорили в отделе, Он предоставил нам, шпионам, то, о чем мы до тех пор только мечтали: место, где любой придурок мог перевозить что угодно из машины в машину так, чтобы ни один другой придурок этого не заметил.


Затем, не желая привлекать ничьего внимания к мисс Салли Андерсон с Кембридж-стрит - и по той же причине к Prometheus Libre, S.A. или дону Терри Альтману, - я отвез "Тойоту" в грязную промышленную зону, расположенную за парковкой на окраине города. я закрыл его пластиковым чехлом и попрощался с ним без малейшего сожаления.


Затем я вернулся в супермаркет, вернулся на Sunbeam в отель Eden, где припарковался и оплатил счет кредитной картой Крэнмера, и поехал на такси в Старкрест, где расплатился кредитной картой Бэрстоу.


А оттуда обратно в Эдем, чтобы забрать мою машину, а затем в Ханибрук, чтобы поспать и, возможно, помечтать.


Или нет, как сказал бы Ларри.


Напротив въездных ворот, в канаве, стояли два велосипедиста, очень занятых ничем. В вестибюле была обнаружена ужасно написанная записка миссис Бенбоу, в которой говорилось, что в будущем она больше не будет оказывать мне свои услуги, на том основании, что «у моего мужа нездоровое сердце, и полиция задает много вопросов». Остальная часть переписки была не намного более обнадеживающей: два иска от городской полиции Бристоля за неуплату двух штрафов за парковку, нарушений, в которых она не участвовала; письмо из управления по сбору налога на добавленную стоимость. уведомив меня, что, действуя в соответствии с определенной полученной информацией, они намеревались провести тщательное расследование моих активов, доходов, расходов и поступлений за последние два года. И несвоевременный счет от миссис Роуз, моего перевозчика, которая никогда никому не отправляла счет, если только ей не угрожали инкассаторы. Только мой друг чиновник Налогово-тарифного управления, похоже, избежал призыва на военную службу:


«Дорогой Тим:


»Я намерен нанести вам один из моих неожиданных визитов в следующую среду около полудня. Есть ли шанс, что мы пообедаем вместе?


»С наилучшими пожеланиями,


»Дэвид.»


Дэвид Берингер, бывший сотрудник отдела. Он никогда не был так счастлив, как когда его восстановили в должности.


Остался последний конверт. Коричневый. Низкого качества. Печатается на старом портативном компьютере. Штемпелюющий штемпель Хельсинки. Лацкан очень хорошо приклеен. Или, как я подозревал, застряла во второй раз. Внутри лист плотной бумаги. Написано от руки пером. Мужской почерк. Чернильные пятна. В заголовке значилась Москва, а дата была шесть дней назад.


«Тимоти, мой друг:


»Я подвергаюсь несправедливому обращению. Я заперт в собственном доме, ни за что не наказан. Если по какой-то причине вам нужно посетить Москву или если вы поддерживаете связь со своими бывшими боссами, пожалуйста, помогите мне образумить моих угнетателей. Вы можете обратиться к Сергею, который позаботится об отправке этого письма за меня. Позвоните ему, говоря только по-английски, на номер, который вы уже знаете, и назовите только имя своего старого друга и товарища по несчастью:


»Питер.»


Я не мог отвести глаз от карты. Питер, то есть Володя Зорин. Питер, то есть позвонить по телефону и договориться о встрече на Шеперд Маркет. Питер, то есть неприемлемые дружеские инициативы. Питер, жертва несправедливого обращения, находящийся под домашним арестом и ожидающий расстрела на рассвете, добро пожаловать в клуб.


Было воскресенье, а по воскресеньям, даже без обязанности готовить Ларри еду, приходилось выполнять множество обязанностей, чтобы поддерживать внешний вид. В одиннадцать часов я стоял на коленях на вышитой подушке дяди Боба, одетый в свой шерстяной костюм бирюзового цвета, рисуя губами центральные ноты евхаристического гимна, который я искренне ненавижу. Мистер Гуппи должен был передать кисть, и когда он подошел ко мне, он не мог смотреть мне в глаза. После мессы была назначена встреча с дамами из дома вдов, которые предложили нам паршивый херес и подняли тревогу что касается последних слухов о кольцевой дороге. Однако в тот день их не интересовала дорога, поэтому мы ни о чем не разговаривали, а тем временем каждый раз, когда они видели, что я поворачиваю в другую сторону, они бросали на меня косые взгляды. Но когда пришло время посетить мое укрытие под покровом ночи, когда моя добыча была загружена в тачку Теда Лэнксона, я начал чувствовать себя не столько хозяином дома, сколько вором, намеревающимся проникнуть в него силой.


Я неподвижно стоял перед старой занавеской, которую прибил гвоздями к нише в стене. Даже в такую ночь близость Эммы оставалась для меня такой же священной, как и всегда. Шпионить за ней было равносильно нарушению принципов, которых у меня никогда не было, пока я не встретил ее. Если ему звонили и я случайно брал трубку, он передавал ее без комментариев и вопросов. Если для нее приходило письмо, оно оставалось нетронутым на столе в холле, пока она не решала обратить на него внимание. Я не пытался делать какие-либо выводы из почтового штемпеля, класса письма или качества конверта. Если искушение становилось непреодолимым - потому что я узнавал почерк Ларри или какой-то другой мужской почерк начинал казаться мне слишком знакомым - я радостно поднимался по лестнице, размахивая конвертом и громко объявляя: «Письмо для Эммы! Письмо для Эммы! Эмма, тебе письмо!» - и с искренним облегчением проводил ее под дверь своего кабинета, прощаясь с ней.


До этого момента.


До тех пор, пока я, испытывая совершенно противоположное чувство триумфа, не отодвинул занавеску и не увидел восемь ящиков с вином, которые я слепо наполнил содержимым его бюро в то воскресенье, когда он покинул меня, и, склонившись над ними, анонимную замшевую цветную папку, которую Мерриман с радостью назвал «моей".маленький пакетик».


Я открыл ее с треском, как всегда, когда представлял, что она проглотит яд. Пять листов формата din a4 без заголовка с информацией, собранной вашими сотрудниками. Не давая себе даже времени сесть, я прочитал их залпом, а затем перечитал медленнее, ожидая мгновения прозрения, когда он поднесет руки к моей шее и закричит: «Кранмер, Кранмер, как ты мог быть таким слепым?»


Но такого мгновения не произошло.


Что ж, вместо тривиального решения загадки Эммы я нашел только трогательное подтверждение фактов, которые я предполагал или уже знал: мимолетные любовники, постоянные помолвки и бегства, поиск абсолютных истин в мире неумелости и лжи. Я признал ее предрасположенность отказаться от самых элементарных принципов в защиту каких-либо принципов и легкость, с которой она нарушала свои обязанности, когда они вступали в противоречие с тем, что она считала своим жизненным стремлением. Ее семья, хотя и не такая ужасная, как она сама заставляла меня думать, безусловно, была неблагосклонна к судьбе. Воспитанная матерью на идее, что она была естественной дочерью великого музыканта, когда она посетила родную деревню своего отца на Сардинии, она обнаружила, что он был каменщиком. Если она и унаследовала свой музыкальный талант от кого-то, так это от матери, но Эмма ненавидела ее, и когда я прочитал отчет, я не мог не разделить ее чувства.


Отложив папку в сторону, я на мгновение задумался, чего Мерриман надеется добиться, заставив меня взять ее с собой. Это только разожгло мой страх перед ней и мою решимость уберечь ее от последствий безумия, в которое ее втянул Ларри.


Я взял ближайшую коробку и перевернул ее. Я повторял операцию с оставшимися, пока все восемь не опустели. Четыре мешка на Кембридж-стрит, их шеи были перевязаны свернутыми бумажными лентами, смотрели на меня, как инквизиторы в масках. Я разорвал их завязки и встряхнул их, разбросав содержимое по полу. Остался только пакет с обугленной бумагой. С особой осторожностью я опустошил ее и разложил осколки на кучки кончиками пальцев. Стоя на коленях перед обломками скоропостижной кончины Эммы, я поставил перед собой задачу проникнуть в тайный мир моей возлюбленной и ее возлюбленного.


10


Я читал так, как никогда раньше не читал. То, что ускользало от моего взора, находили мои руки и интерпретировал мой разум. Я разглаживал листы бумаги, без малейшей осторожности складывал части других, сломанных, складывал их в кучу и одновременно заносил в свою память. Я делал за считанные часы то, что в другое время сделал бы за недели, потому что, если я не ошибаюсь, у меня были только часы. В то время как в моем бреду была иррациональная логика, был также принцип бессмысленного облегчения. Вот объяснение! Вот хотя бы как, почему, когда и где! Достаточно того, что он сможет их расшифровать! Здесь, среди этих ролей, а не в каком-то параноидальном уголке гиперактивной фантазии Крэнмера, скрываются ответы на вопросы, которые преследовали меня днем и ночью в течение нескольких недель: меня подставили? Стал ли я жертвой инсценировки, объектом дьявольского заговора? Или я просто позволила себе быть обманутой любовью, своими собственными фантазиями о менопаузе?


Я не мог точно определить, какое преимущество получили Ларри и Эмма от меня или какое преимущество получил я от них. Я знал это, наполовину знал. И вдруг я снова ничего не узнал. Или он угадал их действия, но все еще не понимал их целей. Либо я знал об их целях, но отказывался признать мотив, который ими двигал, слишком абсурдный, слишком экстремальный, слишком странный, слишком необоснованно неясный, чтобы отдать ему должное. Или я вдруг обнаруживал себя откинувшимся на спинку стула и, вопреки всякой логике, безмятежно улыбающимся в потолок: не я был целью, не я был целью их обмана; они преследовали нечто гораздо большее, чем я; Кранмер был не более чем не совсем невинным зрителем.


Листы, заполненные цифрами, деловые письма, письма из банков и копии соответствующих ответов. Печатные издания некой группы под названием "Ассоциация выживания племенных народов"; печатные издания из Мюнхена; брошюра под названием "Бог как деталь" некоего П. Wook de Islington. Рекламная повестка дня Esso, отмеченный календарь, бакелитовая русская повестка дня, безудержные каракули Ларри. Квитанции за телефон, электричество, воду, аренду, продукты и виски Ларри. Квитанции аккуратно отсортированы, оплачены, предъявлены обвинения. Квитанции с организацией Эммы, а не Ларри, адресованные взаимозаменяемо С. Андерсону, Т. Альтману или Прометей Либре, С.А., Кембридж-стрит. Детская записная книжка, за исключением того, что ребенком была Эмма. Я застрял между кучей папок и упал, когда начал их просматривать. Я открыл его и снова закрыл в спонтанном жесте самоцензуры, прежде чем открыть его снова с большей осторожностью. Между домашними заметками и нотными записями я обнаружил сообщения ее бывшему любовнику Кранмеру, написанные в произвольном порядке:


Тим, я пытаюсь понять, что с нами случилось, чтобы я мог тебе это объяснить, но потом удивляюсь, почему я должен тебе что-то объяснять. И через мгновение я думаю, что скажу тебе прямо, вот что я решил сделать…


Но столь похвальное намерение не было реализовано на практике, так как сигнал был отключен. Батарейки передатчика разрядились? Тайная полиция стучится в дверь? Я перевернул пару листов.


От Эммы к Эмме: все в жизни подготовило меня к этому… Каждый неподходящий любовник, каждый неверный шаг, моя плохая и моя хорошая стороны, все мои грани движутся в одном направлении, пока я иду с Ларри… Ларри говорит, что не верит словам, и я тоже в них не верю. Ларри - это действие. Действие печатает персонажа. В музыке, в жизни, в любви…


Но Эмма, обращающаяся к Эмме, казалась просто пародией на Ларри.


От Эммы к Тиму: ... то, что ты оставил во мне, - это огромная пустота там, где я хранил свою любовь к тебе, пока не понял, что тебя нет. Неважно, в какой степени то, что я знаю о тебе, я угадал, или ты рассказал мне, или Ларри рассказал мне, за исключением того, что Ларри никогда не предавал тебя, как ты думал, и никогда…


Да, конечно, подумал я в ярости. Он никогда не предаст меня, не так ли? Украсть девушку у его лучшего друга - это не измена, как и украсть тридцать семь миллионов фунтов стерлингов и сделать вас его сообщником. Это чистый альтруизм. Это благородство. Это жертва…


После шести страниц эгоизма, вдохновленного Ларри, он набрался смелости и снова обратился ко мне, на этот раз отеческим тоном:


Пойми, Тим, Ларри - это продолжение жизни. Он никогда меня не подведет. Это жизнь, снова ставшая реальностью, и быть с ним - все равно что путешествовать и участвовать, потому что там, где Тим уклоняется, Ларри идет на компромисс. И там, где Тим…


Сигнал снова прерывается. Там, где Тим, что? Что во мне осталось уничтожить такого, чего она еще не уничтожила? И если Ларри был продолжением жизни, то кем был Тим в Евангелии от святого Ларри, переданном нам его ученицей Эммой? Прерывание жизни, я полагаю. Более известная как смерть. И смерть, живя с ней бок о бок, оказалась, по-видимому, несколько заразной, и поэтому она набралась необходимого мужества, чтобы уйти утром того воскресенья, когда я был на мессе.


Но я не виноват, подумал я. Я обманщик, а не обманщик.


«Сделай меня единым целым, Тим, - умоляет он меня в нашу первую ночь в Ханибруке. Я слишком долго был слишком многими людьми, Тим. Будь моим особым монастырем, Тим, моей Армией Спасения. Никогда не подводи меня.»


Ларри никогда тебя не подведет, ты, кусок дерьма? Ларри собирается бросить тебя в самую глубокую яму, которую ты когда-либо видел! Вот что она сделает! Не приходи ко мне с проповедями о своей любви к Ларри! Ларри в какой жизни? Твои святые чувства? Сколько раз ты можешь быть верен своим чувствам и иметь чувства, которым можно быть верным? Сколько раз ты можешь довериться сладкому голубому небу вечности только для того, чтобы вернуться домой поздно ночью в рваном платье и на два зуба меньше?


В общем, защитник, который был во мне, оставался полностью настороже, даже когда узы вины и невежества ослабли. С каждой прочитанной страницей и каждым словом я чувствовал все большую срочность, усиливая свое желание освободить ее от ее последнего и величайшего безумия.


Эмма как художник. Эмма как мастер рисования по Фрейду. Эмма как отголосок вечных протестов Ларри против мира, в который он не может войти и который не может разрушить. «Для нас», - написала она. Маяк - вот самое доброжелательное описание, которое он допускает. Он возвышается в центре страницы. У него четыре тонкие сужающиеся стены с окнами, не слишком отличающимися от моих бойниц. Он увенчан коническим наконечником, похожим на мешочек, и, как и другие конические наконечники. На первом этаже она нарисовала задумчивую корову, на первом этаже они с Ларри едят из мисок, на втором они обнимаются. А наверху, голые, как в Раю, они наблюдают из противоположных окон.


Но что? Когда? Теперь это был Кранмер, ее спаситель, который пробирался к ней с криком: Стой! и подожди! и вернись!


Гневная диссертация Ларри, посвященная исключительно Эмме, о происхождении слова «ингушский», которое, как оказалось, было навязано русскими захватчиками. Судя по всему, «ингушский» - это просто ингушское слово, означающее «народ», подобно тому, как «чеченский» - это чеченское слово, означающее «народ» (ср. Использование слова «банту» среди бурских колонизаторов для обозначения чернокожих жителей Африки). Ингушское слово, означающее «ингушский народ», очевидно, галгай. Ларри возмущен таким отсутствием чувствительности со стороны русских и, естественно, хочет, чтобы Эмма разделила его гнев.


Я читал сожженную бумагу.


Иногда я выставлял его на всеобщее обозрение. Иногда я был вынужден использовать увеличительное стекло или сам дописывать искаженное предложение. Бумага плохо горит, как знает каждый шпион. Печатные буквы сохранились, даже если они написаны белым по черному. Но Эмма не была шпионкой, и какие бы меры безопасности она ни предполагала принять, они не рекомендовались такими людьми, как Марджори Пью. Он читал буквы и цифры. Его наклонный почерк был хорошо виден, несмотря на пламя.


25 x MKZ22... 200 прибл.


500 х МЛ7... 900


1 x MQ18… 50


Рядом с каждой точкой поставьте косую отметку или крестик. И внизу каждой страницы: заказ подтвержден AM, 14 сентября, 10.30, он позвонил.


Я услышал голос Джейми Прингла: «Математика - не сильная сторона Ларри… В числах он давал Ларри сто ходов.» Я представил, как она сидит за письменным столом на Кембридж-стрит, ее черные волосы заправлены за уши и заправлены в воротник блузки, когда она занимается арифметикой, которая так хорошо соответствует способностям ее музыкального мозга, и ждет, пока Ларри поспешно сойдет со станции Темпл-Мидс за другой. изнурительный рабочий день на Лубянке.


Итого примерно четыре с половиной, я прочитал внизу следующей страницы. Он также рисовал наклонные числа.


Четыре с половиной чего, черт возьми? - спросил я, наконец разозлившись на нее. Тысячи? Миллионы? Как минимум одна часть из тридцати семи? Зачем же Ларри понадобилось продавать твои драгоценности? Почему ему пришлось расстаться с удовлетворением от отдела?


Я снова услышал Диану и пришел в ярость: Идеальная нота.


Изображение обретало форму. Возможно, она уже полностью сформировалась. Возможно, то, что было там, и не хватало только того, почему. Но на данный момент Кранмер просто собирал материал. Выводы, если таковые имеются, будут сделаны после ваших запросов, а не до или во время них.


Я слушал.


Мне хотелось смеяться, размахивать руками, кричать: «Эмма! Это я. Я тебя люблю. Я действительно все еще люблю тебя! Невероятно, иррационально, я обожаю тебя, независимо от того, являюсь ли я жизнью, смертью или просто скучным старым Тимом Крэнмером!»


По ту сторону бойниц тонул мир. Башня стонала, ставни хлопали от ветра, свинцовые желоба прижимались к каменным стенам, когда грохотал гром. Переполненные стоки и горгульи не давали воды. Дождь прекратился, и шаткое перемирие на одну ночь в сельской местности было восстановлено. Но я просто подумал: «Эмма, это ты», и услышал только, как Эмма на автоответчике на Кембридж-стрит разговаривает таким восхитительным голосом, что мне захотелось поднести аппарат поближе к ее лицу: теплый и терпеливый голос в дополнение к мелодичному, несколько ленивый, возможно, из-за недавнего секса, и направленный на меня. людям, плохо знающим английский или плохо разбирающимся в некоторых западных загадках, таких как автоответчик.


«Это Свободный Прометей, С.А., и с ним разговаривает Салли", - сказал он. Привет, спасибо за звонок. К сожалению, сейчас нас здесь нет, и мы не можем вам помочь. Если вы хотите оставить сообщение, подождите, пока не раздастся короткий звуковой сигнал, а затем немедленно начните говорить. Вы готовы...?»


Затем Ларри повторил то же сообщение по-русски. И когда Ларри говорил по-русски, он становился другим человеком, потому что русский язык был его убежищем от тирании. В нем он изолировал себя от отца, который читал ему лекции, от школы, которая стремилась привить ему конформистское отношение, и от наставников, которые прибегали к физическим наказаниям, чтобы усилить его послание.


Заговорив по-русски, он снова начал на языке, который я нашел на Кавказе, произвольно, так как не понял ни одного слога. Я не остался незамеченным оттенок драматизма, заговорщический тон, который ему удалось втиснуть в такое короткое и официальное послание. Я снова услышал это по-русски и на незнакомом мне языке. Такая эмоциональная, такая героическая, такая трансцендентная. Что это мне напомнило? Книга, которая лежала у его кровати на Кембридж-стрит? Воспоминание о его героине Одри Герберт, которая боролась за спасение Албании?


Внезапно меня осенило: Консервирование!


Мы снова в Оксфорде. Сейчас ночь и идет снег. Мы встречаемся в чьей-то комнате в отеле Trinity. Нас дюжина, и мы пьем горячее бордо со специями. Настала очередь Ларри прочитать нам работу на одну из претенциозных тем, которыми он обычно увлекается. Консервная фабрика - не что иное, как еще одна из многих оксфордских дискуссионных групп, за исключением того, что она старше большинства и лучше оборудована. Ларри выбрал Байрона и намеревается удивить нас. Чего он добивается, настаивая на том, что величайшими любовниками Байрона были мужчины, а не женщины, особо подчеркивая преданность поэта мальчику из хора во время его пребывания в Кембридже и его пажу Лукасу, когда он был в Греции.


Однако то, что я воспринимаю на слух, когда вспоминаю тот вечер, - это не предсказуемый энтузиазм Ларри по поводу сексуальных подвигов Байрона, а страсть, с которой он говорит о Байроне, спасителе греков, который послал свои собственные деньги, чтобы помочь заложить корабли греки для битвы, который нанял солдат и заплатил им, чтобы они могли лично возглавить атаку на турок в Лепанто.


И что я вижу, так это Ларри, сидящего перед газовой плитой с бокалом глинтвейна, прижатым к груди, Байрона его собственного изобретения: челка, румяные щеки, пылкий взгляд в глазах, разгоряченных вином и риторикой. Продал ли Байрон старинные драгоценности своей возлюбленной, чтобы профинансировать безнадежное дело? Сняли ли вы вознаграждение наличными? я снова вспоминаю Ларри во время одной из его воскресных проповедей в Ханибруке, который уверял нас, что Байрон был энтузиастом Кавказа, на том основании, что он написал грамматику армянского языка.


Я перешел к прослушиванию внешних сообщений. Я стал второстепенным наркоманом, участвуя в его карточных замках и наслаждаясь опасностью.


«Салли? – гортанный иностранный голос, мужской, завуалированный и повелительный, говорящий по-английски-. Это Исса. Наш босс завтра посетит Назрань. Он будет тайно говорить с советом. Пожалуйста, сообщите Мише».


Щелчок.


Миша, подумал я. Одно из имен, которые Чечеев называл Ларри в своих подпольных операциях. Назрань, временная столица Ингушетии на Северном Кавказе.


Отчетливый голос, тоже мужской, усталый, говорящий шепотом на совсем не гортанном русском языке. «Миша, у меня новости. Ковры достигли горы. Ребята довольны. Привет от нашего босса.»


Щелчок.


Мужчина, естественно говорящий по-английски с легким восточным акцентом: голос, напомнивший мне мистера Дасса во время звонка, который он сделал с Кембридж-стрит с помощью кнопки повтора.


«Привет, Салли, это прочные коврики, звоню из машины", - гордо объявила она, как будто телефон или машина были недавним приобретением. Я только что получил сообщение от наших поставщиков, чтобы мы были готовы к работе на следующей неделе. Пришло время снова поговорить о деньгах, - приглушенный смех. С уважением.»


Щелчок.


А затем голос Чечеева, который я слышал бесчисленное количество раз через прослушиваемые телефоны и скрытые микрофоны. Он говорит по-английски, но, продолжая слушать, я замечаю в его голосе принужденную вежливость человека, которого преследуют.


«Салли, доброе утро, это CC. Мне нужно как можно скорее отправить Мише сообщение, пожалуйста. Он не должен идти на север. Если он уже отправился в путешествие, пусть прервет его. Это приказ нашего босса. Пожалуйста, Салли.»


Щелчок.


Чечеев снова, безмятежный тон, еще более обвинительный, если можно так выразиться, более медленный темп:


«От постоянного тока до Миши. Миша, обрати внимание, пожалуйста. Лес следит за нами. Ты меня слышишь, Миша? Нас обманули. Лес идет северной дорогой, и в Москве об этом уже все знают. Не ходи на север, Миша. Не будь безрассудным. Важно обезопасить себя и дождаться лучшей возможности для боя. Иди сюда, и мы защитим тебя. Салли, пожалуйста, срочно передай это Мише. Скажи ему, чтобы он придерживался намеченного плана».


Щелчок. Конец сообщения. Конец всех сообщений. Лес направляется на север, а Бирнамский лес пришел в Дунсинейн, и получил Ларри это сообщение или нет. Интересно, а как насчет Эммы? Что вы получили?


Он считал деньги: счета, письма, чековые книжки. Он читал сожженные карты, взятые из банков.


«Уважаемая мисс Стоунер - верхний правый угол листа обгоревший, адрес отправителя неполный, за исключением SBANK и слов “... des Pays, Genève”. Адрес мисс Стоунер, 9 По Кембридж-стрит, Бристоль-. Мы предупреждаем с помощью... прикрепленного... тракта, что... у вас... подъемная сила в... вашей машине.… Если вы не думаете... стреляйте... в него... на площади... возможно, вам будет интересно... убить его...»


Левая сторона и нижняя половина листа уничтожены; ответ мисс Стоунер, неизвестно. Но мисс Стоунер мне не незнакома. Ни для Эммы.


«Дорогая мисс Ройлотт».


Очень уместно: мисс Ройлотт - естественная спутница мисс Стоунер. Сегодня Рождество, днем. Мы стоим перед огнем в большом камине в гостиной Ханибрука. Эмма в воротничке-хомуте и длинной юбке сидит в кресле модели королевы Анны, пока я читаю вслух роман Конан Дойля "Пестрая полоса", в котором Шерлок Холмс спасает мисс Стоунер от преступных намерений доктора Гримсби Ройлотта. Опьяненный счастьем, я делаю вид, что продолжаю читать, хотя на самом деле я ловко отклонился от текста:


«И если вы позволите, мисс, - произношу я своим самым холмсовским голосом, - я признаюсь вам, что питаю скромный интерес к вашей безупречной персоне, и позвольте мне также предложить вам, чтобы через несколько минут мы встретились наверху и испытали те желания и аппетиты, которые, со свойственной моему полу стремительностью, едва ли могут удовлетворить меня. я могу сдержать...»


Но в этот момент Эмма закрывает мои губы кончиками пальцев, чтобы поцеловать меня…


«Дорогая мисс Уотсон».


Отправитель из Эдинбурга и подписывается как «Главный операционный директор Ext...», и Уотсону следовало бросить вызов диким животным в частном зоопарке доктора Гримсби Ройлотта с револьвером № 2 Элси в кармане, а не под видом женщины по имени Салли с адресом Кембридж-стрит, Бристоль.


«Мы рады сообщить вам, что... в комбинированном режиме ... высокая производительность... кратковременный... со... условный... жидкий... транжирный».


Я не сомневаюсь, что она вам понравится, подумал я. А кому не с тридцатью семью миллионами играть?


«Дорогая мисс Холмс».


И снова тот же нецензурный язык банкиров. Он коллекционировал ковры.


Kilims, hamadáns, baluchis, kolyais y azerbayanas, gebbehs, bajtiaris, basmackis y dosemealtis. Заметки о коврах, напоминания о коврах, телефонные сообщения, машинописные письма на серой, покрытой пятнами бумаге от нашего хорошего друга такого-то, который едет в Стокгольм: прибыли ли килимы? Они уже в пути? На прошлой неделе он уже сказал нам о следующей неделе. Наш босс обеспокоен, мы только и делаем, что говорим о коврах. Исса тоже волнуется, потому что Магомеду негде сесть на ковры.


«Он позвонил в CC. Вы не сказали, откуда. Ковров еще нет...»


«Он позвонил в CC. Нью-Джерси в восторге. В этот самый момент распаковываются ковры. Было найдено отличное место для хранения вещей на большой высоте, все в целости и сохранности. Чего еще можно ожидать?»


Утренние коврики нашему боссу, или, как сказали бы в Винчестере, штат Нью-Джерси.


«Дорогой Прометей - сильно поврежденное огнем письмо на обычной белой бумаге -. Мы... готовимся... к отправке 300 автомобилей марки qashqais, как было согласовано, и... будем рады перейти... к следующему этапу, как только получим известие о вашем...» Подпись, зубчатый иероглиф, похожий на три пирамиды вместе взятые; адрес, Прочные коврики, неразборчивый почтовый ящик... sfield.


Это было в Макклсфилде, я слышал, как Джейми Прингл говорил под воздействием портвейна. Однажды у меня были проблемы с одной из них.


А под подписью - внутреннее служебное заявление от Ларри к Эмме, написанное торопливым почерком: Эмм! Очень важно! Не могли бы мы собрать эту сумму вместе, пока мы ждем, пока CC отложит яйцо? Л.


Прощай, драгоценности, подумала я. Прощай, удовлетворение. И, наконец, ценная дата, отмеченная беспокойной рукой Ларри: 18/7, 18 июля, за несколько дней до того, как Ларри снял деньги Иуды со своего счета.


И да, они собрали сумму между ними, как было указано четким почерком Эммы на половине листа, который избежал огня, и включало в себя отчет о покупке ковров:


«Килимы 60 000


Dosemealtis 10000


Хамадан 1500


Kolyais 10 x 1.000»


И в самом низу листа, также его почерком:


«Общая сумма, выплаченная Маклсфилду


на сегодняшний день 14 976 000 фунтов стерлингов


Лубянка


Между парадами.


«Эмм, обрати внимание!


»Прошлой ночью я положил голову тебе на живот и отчетливо услышал море. Он пил? Ты сам пил? Ответ: нет, я просто мечтал, лежа в одиночестве, на жаргоне. Вы не можете себе представить успокаивающий эффект дружеского прикосновения к уху рядом со звуком далеких вод. Можете ли вы представить - ваш разум может это представить - каково это - быть начеку до последнего волоска на бороде в ожидании чистой и разочарованной любви Эмм? Наверное, нет. Слишком тупая. Но попробуй, и сегодня вечером я вернусь, что, если подумать, пройдет около двенадцати часов, прежде чем это письмо дойдет до тебя, но это всего лишь еще один симптом моей абсурдной, божественной и безумной любви к тебе.


«Пожалуйста, приложите больше усилий


в любви и почитании


ты


Ларри


и не принимайте заменителей.


»Постскриптум. Урок начинается через полчаса. Марсия заплачет, если я ее оскорблю, и заплачет, если я этого не сделаю. Талбот - кто, черт возьми, крестит этих чертовых мальчиков?– он сядет на свой детский трон, и меня вырвет.


»PPD. Пост-печаль-скука. Я был на грани того, чтобы задушить Тэлбота. Иногда я думаю, что это среднеанглийский менталитет детей тэтчеризма, против которого я выступаю.


»PPPPPPPPD. Марсия принесла мне торт!»


На письме, как и на письме Ларри, нет даты.


«Эмм! Что касается Тимбо.


»Тимбо - это ящик, из которого я вышел. Тимбо - перестраховщик, доведенный до совершенства. Он единственный человек, которого я знаю, способный двигаться вперед и назад одновременно и представлять это как прогресс или регресс в зависимости от ваших вкусов.


»Тимбо негорючий, к тому же, поскольку он человек, который ни во что не верит и, следовательно, учитывает все, он дает нам большое преимущество. То, что в ней выглядит как доброжелательная терпимость, на самом деле является трусливым признанием худших преступлений человечества. Он иммобилайзер, апатик и воинствующий пассивист с большой буквы. И, конечно же, он очаровательный мужчина. К сожалению, именно очаровательные мужчины портят мир. Тимбо - зритель. Мы предпочитаем действие. И действий нам не хватает!


Л.»


OceanofPDF.com


«Постскриптум. Я глубоко внутри тебя и намерен оставаться таким, пока мы не увидимся, и я глубоко внутри тебя ...»


Эмм:


«Ницше со страшной строгостью сказал, что юмор - это бегство от серьезных мыслей, поэтому я преклоняюсь перед N и собираюсь серьезно подумать о тебе. Я тебя люблю. Сердце, смех, общение плечом к плечу, мужество, молчание, все до последней крупинки, ямочки, пряди волос, родинки, веснушки, соска и ни с чем не сравнимого уголка. Я люблю тебя так сильно, что любовь переполняет меня в моих глазах. В деревьях, небе, траве и во Владикавказе на берегу реки Терек, где Кавказ ведет нас к своей святыне и защищает нас от Москвы и пасти христианского мира. Или так бы и было, если бы не вмешались проклятые осетины.


»Когда-нибудь у тебя будет возможность увидеть это и понять. У меня на коленях Негли Фарсон, когда я пишу. Послушайте его утешительные слова:«Как ни странно, поскольку они находятся среди самых суровых гор на земле, то, что человек испытывает в отдаленных уголках Кавказа, - это глубокая личная нежность, чувство братства., и болезненное желание, каким бы тщетным оно ни было, защищать ее неповторимая красота. Они захватывают одного. Попав под чары Кавказа, избавиться от него уже невозможно.» Подтверждено и подтверждено поездкой, которую я совершил на прошлое Рождество. Боже мой, как сильно я тебя люблю! Подкомиссия по письмам собирается через час. Как типично для Лубянки, что даже в Комиссии по письму приходится быть «подчиненным». Ты мой Кавказ. Ich bin ein Ingush.


»Твое в Аллахе,


Л.»


Эмм:


«Вопрос от Тэлбота, сына тэтчеризма, решившего отрастить бороду: скажи мне, Ларри, почему Шеварнадзе позволил Западу обмануть себя?


»Ответ: Дорогой, Тэлбот, потому что у Шеверса задумчивое, измученное лицо, и он всем напоминает своего собственного отца, хотя на самом деле он динозавр КГБ, известный своими соглашениями с ЦРУ и позорным послужным списком подавления инакомыслия за его спиной.


»Вопрос Марсии, дочери тэтчеризма: почему Запад отказался признать Гамсахурдиа, несмотря на то, что он был избран честно, а вместо этого, когда Шеварнадзе был навязан в качестве марионетки Москвы, он не только признал его, но и закрыл глаза на его геноцид абхазов, мегрелов и многих других. другие?


»Ответ: Дорогая Марсия, спасибо за торт и, пожалуйста, ложись со мной в постель. Это произошло потому, что хорошие парни по обе стороны Атлантики объединились и согласились с тем, что права меньшинств могут представлять серьезную угрозу для здоровья людей во всем мире…


»Я люблю тебя отчаянно. Когда ты услышишь, как я иду по дороге, подожди меня, задумчиво опершись на локоть, обнаженная и мечтающая о холмах.


Л.»


У него были почерневшие пальцы.


Я заметил щекотку, похожую на змеиные укусы, на лодыжках.


Я стоял, вытянув руки в позе распятого, вытаскивал ленту пишущей машинки из внутренней части картриджа, подносил ее к свету и позволял ей скапливаться у моих ног. Сначала я ничего не понимал. Внезапно я понял, что получил еще одну карту Ларри, на этот раз под самым обычным видом академического террориста:


«Ваша статья под названием“Приведение Кавказа в чувство” отвратительна. Его величайшее преступление - это попытка оправдать длительное преследование гордых и глубоко независимых народов. В течение трехсот лет имперская и Советская Россия грабила, убивала и рассеивала горцев Северного Кавказа, пытаясь искоренить их культуру, религию и образ жизни. Когда было доказано, что конфискации, порабощение, принуждение к признанию вины и создание границ с единственной целью их разделения не возымели действия, российские угнетатели они прибегли к массовым депортациям, пыткам и геноциду. Если бы Запад попытался хотя бы в малейшей степени понять народы Кавказа в последние минуты советской власти, вместо того чтобы выслушивать с открытым ртом людей с корыстными интересами - и автор этой статьи является ярким примером этого, - ужасных конфликтов, которые в последнее время изуродовали регион, можно было бы избежать. А также те, которые в скором времени нас охватят.


L. Pettifer.»


Словесная атака на другого врага Ларри была неполной:


«... и именно поэтому осетины сегодня являются безоговорочными приспешниками Москвы, какими они были при коммунистах и до царей. На юге, это правда, осетины проиграли от рук этих других этнических чистильщиков, грузин. Но на севере в своей войне на истощение против ингушей, в которой их без малейшей осторожности поддерживали регулярные части хорошо оснащенных русских солдат, они были абсолютными победителями...»


Напечатана Эммой за три дня до того, как чуть не убила автора. За что, несомненно, его безымянный враг был мне должным образом благодарен.


«Моя дорогая:»


Ларри своим твердым почерком, которым он писал мне свои письма о состоянии вселенной. Я ненавидел его напыщенный, превосходный тон структурированного эгоцентризма.


«Я должен сказать тебе одну вещь, прежде чем мы углубимся в это дело, так что считай это моим письмом на распутье, предлагающим тебе последний шанс отступить.


»Так уж получилось, что это ингуши, и мне не нужно говорить вам, что я склоняюсь на сторону народов, не имеющих права голоса в мире и не имеющих ни малейшего представления о том, как получить доступ к медиа-рынку… Право ингушей на выживание - это мое и ваше право, а также право любого честного и свободного духа противостоять печально известным силам унификации, навязываемым коммунистами, капиталистами или тошнотворным жаргоном политкорректности.


»Так уж получилось, что это ингуши, потому что я восхищаюсь их стремлением к свободе, потому что у них никогда не было феодальной системы или аристократии, ни крепостных, ни рабов, ни социальных высших или низших; потому что они любят леса и лазают по горам и делают своей жизнью многое из того, что мы, другие, должны делать вместо этого ". от изучения глобальной безопасности и выслушивания разглагольствований Петтифера.


»Так уж получилось, что это ингуши, потому что преступления, совершенные против ингушей и чеченцев, настолько бесспорно ужасны, что нет смысла искать еще большей несправедливости, совершенной по отношению к какому-либо другому народу. Это был бы не что иное, как еще один способ повернуться спиной к бедняге, истекающему кровью на улице…


Я начинал бояться. Не ради меня, а ради Эммы. У меня сводило живот, а рука, державшая карту, была мокрой от пота.


«Так уж получилось, что это ингуши (а не бедуины пустыни или обыкновенные киты, как любезно предположил Тим), потому что я видел их в их деревнях в долинах и в горах, и, как и Негли Фарсон, я увидел там своего рода рай, и я должен позаботиться об этом. В жизни, как мы оба знаем, все зависит от случая, кого ты встретишь, когда и сколько тебе еще предстоит дать, и в какой момент ты встаешь и говоришь: «Я прошел весь этот путь и останусь здесь». Вы видели эти фотографии стариков, закутанных в свои огромные плащи, их буркас?Что ж, в неравной схватке, когда кавказский воин оказывается в окружении врагов, он расстилает на земле свою бурку и остается стоять на ней, давая понять, что он не отступит ни на шаг от поверхности, покрытой своей буркой. Что касается меня, то я расстелил свою бурку где-то на дороге, ведущей во Владикавказ, в прекрасный зимний день, когда все творение предстает перед тобой, приглашая войти, чего бы это ни стоило».


За пределами башни кричали летучие мыши и ухали совы. Но звуки, которые я слышал, исходили из моей головы: раскаты восстания, призыв к оружию.


«Так уж получилось, что это ингуши, потому что они иллюстрируют худшую несправедливость этого мира в период после" холодной войны ". На протяжении всей холодной войны на Западе мы хвастались тем, что защищаем слабых от хулиганов. Это была наглая ложь. Во время холодной войны и после нее Запад снова и снова делал общее дело с головорезами во имя того, что они называли стабильностью, к отчаянию народов, которые, как мы утверждали, защищали.


»Перед этим мы и стоим сейчас».


Сколько раз я был вынужден выслушивать эти невыносимые объяснения, закрывая от них свои уши, а также свой разум? Я так много думал, что забыл о ее влиянии на такие открытые уши, как у Эммы.


«Ингуши отказываются прекратить свое существование в угоду рациональности, отказываются быть забытыми, обесцененными и отвергнутыми. И осознают они это или нет, но они борются с борделевским альянсом между коррумпированной Российской империей, марширующей под звуки своих старых мелодий, и некоторыми западными лидерами, которые в своих отношениях с остальным миром приняли христианское право на моральное безразличие. Я тоже борюсь с этим.


»Сегодня днем я был в полусне в классе и внезапно проснулся от потрясения в мире, который будет через триста лет. Гельмут Коль был канцлером Всероссийским; Брежнев въезжал в Берлин во главе боснийских сербов, а Маргарет Тэтчер собирала деньги в кассе.


»Короче говоря, я люблю тебя, но будь осторожен со мной, потому что туда, куда я иду, пути назад нет. Аминь и уходи.


Л.»


Я встал перед зеленым плащом Ларри, который он повесил на деревянную вешалку на стене. Испачканные грязью ботинки валялись внизу на полу. В моем воображении я видел, как он улыбается своей байроновской улыбкой.


«Проклятый волшебный флейтист! - прошептал я, -. Где, черт возьми, ты ее взял?»


«Я запер ее в глубине полой горы на Кавказе, - ответил он. Я соблазнил ее, движимый ненавистью к неверному Тиму Крэнмеру. Я увез ее на белом коне своей изощренной убедительности».


Я вспоминал. Смотрю на зеленый плащ и вспоминаю.


–¡Eh, Timbo!


Одно только упоминание этого имени уже действует мне на нервы.


–Да, Ларри.


Это еще одно проклятое воскресенье, и, как я теперь знаю, последнее. Ларри привез Эмму из Лондона. Я случайно оказался в городе, и у меня случайно была машина. Итак, вместо того, чтобы ехать в Бат, он привел Эмму ко мне. Я не знаю, как они встретились в Лондоне. Я также не знаю, как долго вы были вместе.


–Хорошие новости!


–Да? Фантастика.


– Я назначил Эмму послом при королевском дворе. Его приход охватывает Америку, Европу, Африку и большую часть Азии. Верно, Эмм?


–Великолепно, -говорю я.


– Я нашел для него мультикопировальную машину. Теперь нам нужен только фирменный бланк, и мы можем подать заявку на членство в Организации Объединенных Наций. Не так ли, Эмм?


–Отлично, -говорю я.


Но я больше ничего не говорю, потому что так написана роль Кранмера. Опустите глаза, пожалуйста. Будьте терпимы и непривлекательны. Оставь детей с их идеализмом и оставайся на моей стороне дома. Нелегко достойно сыграть эту роль. И, возможно, Ларри замечает что-то из этого на моем лице и испытывает если не чувство вины, то, по крайней мере, сострадание, когда он обнимает меня одной рукой за плечи и прижимает к себе.


–Из нас получилась классная пара педиков, не так ли, Тимбер?


–О нас говорят по-соседски, - киваю я, когда Эмма улыбается нашему проявлению дружбы.


–Возьми это. Прочтите это, и вы все узнаете, - говорит Ларри, роясь в сумке. Он вручает мне белую брошюру под названием "Испытание народа". Мне непонятно, к какому народу он относится. В наших воскресных дискуссиях было затронуто так много неразрешимых конфликтов, что испытание могло произойти где угодно между Восточным Тимором и Аляской.


– Что ж, тогда большое спасибо вам обоим, - говорю я. Сегодня же вечером я прочитаю это перед сном.


Но как только я вхожу в кабинет, я закапываю документ в разделе "Храни и забудь" в своем книжном шкафу, среди множества других неразборчивых брошюр, которые Ларри передавал мне на протяжении многих лет.


Я смотрел на портрет.


Я стоял перед знаком, который забрал меня из любовного гнездышка Эммы и прибил к моему убежищу безбрачия.


Кто ты, черт возьми, Башир Хаджи?


Ты Нью-Джерси, наш босс.


Ты Башир Хаджи, потому что вот как ты расписался: От Башира Хаджи моему другу Мише, великому воину.


– Ларри, сукин сын, ты сошел с ума, - сказал я вслух. Ты действительно сумасшедший, сукин сын.


Я бежал. Он пробирался обратно в дом сквозь дождь и темноту. Я не мог контролировать чувство давления. Я бежал, пригнувшись, прижав колени к подбородку. Я прыгал вниз по склону, пересекал пешеходную дорожку, поскользнулся, упал, поцарапав локти и колени, в то время как черные тучи стремительно неслись по небу, как отступающие армии, и дождь хлестал меня шквалами. Подойдя к кухонной двери, я осмотрелся, прежде чем войти, но из-за густоты деревьев было трудно что-либо различить. На мокрых ногах я быстро пересекла большой зал и пошла по коридору в кабинет. Я нашел то, что искал, на полке за письменным столом: глянцевую белую брошюру того же формата, что и университетская диссертация, под названием "Испытание народа". Я заглянул внутрь, первый. Авторство приписывалось трем русским писателям. Их звали Муталиев, Фаргиев и Плиев. Перевод был ни больше, ни меньше, чем от Ларри. Заправив его под джемпер, я вернулся на кухню и снова погрузился в ночь. Шторм прекратился. Облака пара обиженно поднимались из ручья. Видел ли я тень человека на склоне холма, высокого человека, бегущего слева направо, убегающего, как будто он знал, что за ним наблюдают? Вернувшись в укрытие, я беспокойно осматривал окрестности с я осмотрел бойницы, прежде чем включить свет, но не увидел ничего, что можно было бы считать мужским. Вернувшись к мольберту, я открыл белую брошюру. Эти учителя, такие тяжелые, такие коварные, без чувства времени! Через минуту они могут начать говорить о значении смысла. Я нетерпеливо перебирал листы. Прекрасно, еще одна неразрешимая человеческая трагедия, одна из многих, существующих в мире. Поля были испорчены ребяческими пометками Ларри, и я решил, что это в моих интересах: «Ср. палестинцы», «Москва, как обычно, лжет», «Этот сумасшедший Жириновский говорит, что все российские мусульмане должны быть лишены права голоса».


Мне потребовалось время, чтобы определить шрифт. Это была портативная электрическая машинка Эммы. Должно быть, она набирала для него текст, пока они были в Лондоне. Когда они вернулись, у них хватило ума передать мне копию комплимента. Очень мило с вашей стороны.


Я снова не мог сказать, как много я знал или в какой степени мой недоверчивый дух требовал еще большего количества доказательств, чем я уже знал, но отказывался признать. Но я знаю, что по мере того, как я обнаруживал один намек за другим, моя вина, так недавно замалчивавшаяся, возвращалась, и я начинал рассматривать себя как создателя его безумия, как виновника и подстрекателя, напротив, как фанатика, который своей нетерпимостью провоцирует обстоятельства, которые он ненавидит больше всего.


Мы спорим, Кранмер против остальной Англии. Спор начался накануне вечером, но мне удалось довести его до конца. Однако за завтраком из углей снова вырывается пламя, и на этот раз я не нахожу добрых слов, чтобы его потушить. На этот раз терпение теряет Крэнмер, а не Ларри.


Он упрекал меня в моем безразличии к страданиям мира. Он дошел до пределов вежливости, а затем и немного дальше, даже намекнув, что я олицетворяю все недостатки морально апатичного Запада. Эмма, хотя она почти ничего не сказала, на ее стороне. Она скромно сидит, положив руки на юбку ладонями вверх, как бы показывая, что они у нее пустые. Наконец-то я безошибочно ответил на атаку Ларри. Меня изображали архетипом самодовольства среднего класса. Что ж, хорошо, это будет роль, которую я буду представлять для них, и с соответствующей прямотой я рассказал об этом подробнее.


Я уже говорил, что никогда не считал себя ответственным за зло этого мира, ни за его существование, ни за его исцеление. На мой взгляд, мир представлял собой джунгли, в которых доминировали дикари, как и всегда. Большинство его проблем не имели решения.


Я уже говорил, что для меня любой тихий уголок, такой как, например, Ханибрук, - это убежище, спасенное из пасти ада. Поэтому я считаю невежливым, если гость приносит такой образец несчастья.


Я сказал, что всегда был готов пойти на жертвы ради своих соседей, соотечественников и друзей. Но что касается того, чтобы помешать варварам из стран, размером не больше буквы на карте, уничтожить друг друга, я не вижу необходимости бросаться в горящий дом, чтобы спасти собаку, о которой я даже никогда не беспокоился.


Я сказал все это решительным тоном, хотя мои чувства другие, как бы мне ни хотелось их скрыть. Может быть, это из-за удовольствия побыть в изоляции. Внезапно, ко всеобщему удивлению, Ларри заявляет, что очарован мной.


–Прямо в нос, Тимбо. Это вышло у тебя из-под контроля. Мои поздравления. Ты не согласен, Эмм?


Но Эмм совсем не согласна.


– Она показалась мне отвратительной, - сердито говорит он мне в лицо. Ты был очень резок, а это значит, что, к его облегчению, мое поведение было достаточно плохим, чтобы оправдать его собственные проступки.


И в тот же вечер, когда она собирается подняться по широкой лестнице, чтобы возобновить работу по набору текста, она говорит::


– Ты не понимаешь ни обязательств, ни самого элементарного.


Я снова оказался на испытании в деревне. Я читал историю и читал ее быстро, но история меня не интересовала, даже если прошлое объясняло настоящее. Научные дискуссии об основании Владикавказа: возникло ли оно на территории Ингушетии или Осетии? Намеки на «искаженные исторические факты», представленные апологетами осетинской стороны… Много разговоров о мужестве ингушей с равнин в XVIII и XIX веках, когда они были вынуждены взяться за оружие, чтобы защитить свои деревни. Болтовня о спорном Пригородском районе, священном Пригородном районе, который в настоящее время является разделительной стеной между осетинами и ингушами. Болтовня о местах, которые, хотя и были не больше одной буквы на карте, когда их жители поднялись, поставили Российскую империю со всей ее мощью на дыбы. Болтовня о надеждах, порожденных приходом советского коммунизма, и о том, как эти надежды были обмануты, когда красные цари оказались такими же грозными, как и их белые предшественники.


Внезапно в моей расстроенной пассажирке зажегся свет, и я, пошатываясь, одним прыжком поднялся на ноги.


У стены стоял старый школьный сундук, который я использовал в качестве архива для материалов по CC. Я извлек из него несколько папок. В одном содержались отчеты о наблюдении; в другом - исследование личности, а в третьем - разговоры, прослушиваемые с помощью скрытых микрофонов. Расставшись с последней, я, не теряя времени, вернулся к столу и возобновил чтение, только на этот раз голгофой был CC, и в моей памяти я услышал его хорошо модулированный русский голос - можно было бы почти сказать цивилизованный - когда он и Ларри сидели в своей комнате со скрытыми микрофонами в гостиничном номере. В Хитроу они пили солодовый виски из стаканов в ванной.


Для меня встречи Ларри и Си Си всегда были чем-то волшебным. Как и Ларри, я тоже чувствую близость с CC. Разве у нас нет общего с Ларри? Разве это не является для нас попеременно поводом для удовлетворения и испуга, энтузиазма и разочарования, гнева и восхищения? Разве мы оба не зависим от него в поддержании хорошего имиджа перед нашими боссами? И разве я не имею права, читая стенограммы или слушая записи, испытывать определенную гордость за свой мажоритарный интерес?


Хитроу - одно из самых популярных мест в округе Колумбия. Там вы можете снимать номера на полдня, менять отели и наслаждаться чувством анонимности, несмотря на то, что благодаря Ларри вы почти всегда слышите их заранее. На этой конкретной встрече, согласно последующему отчету Ларри, CC вытащил из своего портфолио несколько выцветших фотографий:


Это моя семья, Ларри; это мой аул [излишнее примечание переводчика: деревня] таким, каким он был во времена моего отца; это наш дом, который до сих пор заселен осетинами; это их белье, висящее на веревке, которую повесил мой отец; вот мои братья и сестры, а это это путь, по которому прошел поезд, увозивший моих депортированных людей в Казахстан… В пути погибло так много людей, что русским приходилось постоянно останавливать поезд, чтобы похоронить их в братских могилах ... и именно здесь убили моего отца…


После фотографий CC достает из кармана свой дипломатический паспорт и машет им Ларри. Английский транскрибера такой же непрозрачный, как обычно:


Ты думаешь, я родился в 1946 году. Это не так. 1946 год - дата рождения моего прикрытия здесь, в Лондоне, моего другого человека. Я родился в 1944 году, в День Красной Армии, который отмечается 23 февраля. В России это один из главных национальных праздников. И я родился не в Тбилиси, а в холодном вагоне для скота, который ехал по замерзшим степям Казахстана.


... Вы знаете, что произошло 23 февраля 1944 года, когда я родился, когда весь мир радостно отмечал национальный праздник, а русские солдаты по прямому приказу танцевали в наших деревнях и создавали праздничное настроение? Я скажу тебе. Целые ингушские и чеченские народы были объявлены преступниками по указу Иосифа Сталина и отправлены за тысячи километров от их плодородных кавказских равнин для переселения в пустоши, простирающиеся к северу от Аральского моря…


Я перевернул один или два листа и продолжал жадно читать:


В октябре 43-го года сталинисты уже депортировали карачаевцев. В марте 44-го они захватили Прибалтику. А в феврале пришли за чеченцами и ингушами... лично вы понимаете? Берия и его помощники во плоти приехали наблюдать за нашим переселением... как будто они забирают кого-то из Калифорнии и отправляют жить в Антарктиду, что-то вроде переселения…


Я пропустил полстраницы: едкий юмор CC начал проявляться, несмотря на банальность стенограммы.


... стариков и больных освободили от поездки. Они собрали их в красивом здании и подожгли, чтобы им не было холодно. Затем они обстреляли здание из пулемета. Моему отцу повезло больше. Солдаты Сталина выстрелили ему в затылок за сопротивление при попытке заставить мою беременную мать сесть в поезд… Когда моя мать увидела труп моего отца, она пришла к выводу, что я одна в этом мире, и выгнала меня. Сын вдовы родился в вагоне для перевозки скота, который вез его в изгнание…


В этот момент транскриберы, со своей обычной язвительностью, указали, что произошел естественный сбой, когда CC удалился в ванную, а Ларри наполнил стаканы.


... тех, кто выжил в поездке, заставили работать в ГУЛАГе, засевая морозные степи и добывая золото в шахтах по шестнадцать часов в день, поэтому сегодня ингуши торгуют золотом… Их классифицировали как рабочих-рабов за их предполагаемое сотрудничество с немцами, несмотря на то, что они яростно сражались с немцами, только за то, что они ненавидели Сталина и русских еще больше…


«И они ненавидели осетин», - с энтузиазмом отмечает Ларри, как ученик, желающий получить высшее образование.


Это вызвало отклик, возможно, намеренно, поскольку CC разразился тирадой.


Как мы могли не ненавидеть осетин? Они не с нашей земли! Они не одной с нами крови! Это персы, которые притворяются христианами и тайно поклоняются языческим богам. Это московские лакеи. Наши дома и поля были ограблены. Почему? Знаешь почему?


Ларри делает вид, что не знает.


Вы знаете, почему Сталин депортировал нас и объявил нас преступниками и врагами советского народа? Потому что Сталин был осетином! Не грузин и не абхазец, не армянин и не азербайджанец, не чеченец и не ингуш - одному Богу известно, что он не был ингушом, - а иностранец, осетин. Вам нравятся стихи Осипа Мандельштама?


Под влиянием вспышки страсти К.С. Ларри признается, что обожает Мандельштама.


Вы знаете, почему Сталин расстрелял Мандельштама? За то, что написал в стихотворении, что Иосиф Сталин был осетином! Вот почему Сталин расстрелял Мандельштама!


Я сомневался, что это было причиной расстрела Мандельштама. На самом деле я знал из достоверных источников, что он умер в психиатрической больнице. Он также сомневался, что Сталин был осетином. И, возможно, Ларри тоже питал сомнения по этому поводу, но, столкнувшись с таким рвением, его единственным сдержанным ответом было рычание, за которым последовало долгое молчание, пока они пили. Наконец, CC возобновил повествование. Сталин умер в 1953 году. Три года спустя Хрущев осудил это, и вскоре Чечено-Ингушская Автономная Республика вернула себе законное место на картах.


Мы покинули Казахстан и вернулись на свою землю. Это долгий путь, но мы прошли его, хотя некоторые из нас немного опоздали. Моя мать умирает в дороге, и я клянусь, что похороню ее на ее родине. Но когда мы приехали, мы обнаружили, что двери наших домов заперты, а из наших окон выглядывают осетинские лица. Мы нищие, спим на своих улицах, воруем на своих полях. Неважно, что по закону осетины должны уехать. Им не нравится закон. Они не признают закон. Они распознают оружие. А Москва поставила осетинам много оружия и захватила наше.


Я вспомнил, что после этой встречи в куполе долго обсуждался вопрос о целесообразности нащупать Чечеева и попытаться использовать его в качестве источника к нашим услугам. В конце концов, я нарушил половину правил КГБ. Он раскрыл свое прикрытие, разжег антисоветские настроения и заставил звучать запрещенный этнический барабан. Однако в конце концов мои возвышенные рассуждения возобладали, и иерархи неохотно признали, что нашим самым ценным достоянием был Ларри, и мы не должны предпринимать никаких действий, которые могли бы подвергнуть его опасности.


Я снова стоял в центре своего укрытия под потолочной лампой и изучал остатки папки с брошюрами, напечатанными Службой наблюдения Би-би-си. Важные слова, по крайней мере те, которые сохранились, были выделены зеленым фломастером. Своеобразный почерк переписчиков остался нетронутым.


«Северная Осетия сохранила спокойствие на при... стороне конфликта


Информационное агентство ИТАР-ТАСС (Раздел Int…


Москва... по-русски, 11:06 по Гринвичу 31 октября 93 года


Текст из не…


Владикавказ, 31 октября: Печальная годовщина...


трагедия 31 октября 1992 года, когда... противостояние


армада вступила в зону... л... конфликта


entre oset… e ingushios…


сглажено…


Трагический баланс [игры…


конфликт]: 1300 погибших...


стороны, более 400...


разрушенные дома и…


бездомный.»


Я перевернул пару почерневших листов. Части текста по-прежнему были выделены Эммой или Ларри, хотя это не имело большого значения, потому что, как я уже хорошо знал, они разделяли одно и то же увлечение:


«... массовые беспорядки и…


внутренние конфликты, сопровождающиеся применением силы,


оружие и боевые машины…


... ситуация с беженцами… катастрофическая, с


более 60 000…


.... ситуация - это трагедия, которая произошла с


город, который никому не был нужен … российские войска, которые


они действуют в зоне поражения на территории Осетии


с Севера и Ингушетии поступили приказы


уничтожьте банды негодяев, которые не…


власти, заявил генерал…


временная администрация в зоне конфликта


osetio-ingushio.»


Но в левом поле яростными заглавными буквами Ларри написал следующие слова:


«под хулиганом понимается патриот


для группы читается как армия


за удаление читается убивать, пытать,


калечить,


сжигать людей заживо»


Я почувствовал спазм.


Несмотря на спазмы, я сохранял свою преувеличенную невозмутимость.


Я стоял, и моя спина яростно ныла, так же сильно, как и я в ответ, но я нашел папку, которую искал: LP: последние оперативные сводки, я написал на крышке заглавными буквами своим бюрократическим почерком. Однако, несмотря на мою жадность, мне пришлось, как раненой вороне, помочь слезть со стены, чтобы донести ее до стола.


Я сел, расставив ноги и сильно наклонившись над столом, чтобы сбросить с позвоночника как можно больший вес. Я оперся левым локтем на подушку, как мне указал мистер Дасс. В общем, боли в спине были ничем по сравнению со стыдом и тоской, которые охватили мою душу, когда я наблюдал, как накапливаются доказательства моей виновной слепоты:


Я спросил LP, не может ли он под каким-нибудь предлогом незаметно обойти стороной поездку на Кавказ, на которую CC возлагал столько надежд. Я не говорил ему об этом, но наш интерес к региону минимален и уже в достаточной степени освещен с помощью спутников, электронного перехвата сообщений, агентов и бесчисленных отчетов нефтяных компаний о разведке или других действиях в этом районе. LP не проявил отзывчивости:


LP: Я в долгу перед тобой, Тимбо. Я пришел, обещая вам это много лет назад, и никогда не уйду. Там живут люди, которые ему небезразличны. Люди, которым она принадлежит.


Смачивая кончики пальцев языком, я с трудом листал листы, пока не наткнулся на свое резюме отчета, представленного Ларри тремя неделями позже:


LP слишком остро отреагировала на свою поездку на Кавказ, как и следовало ожидать в ее нынешнем состоянии менопаузы. Для него не существует степеней, все есть первое и последнее. Самый печальный, самый захватывающий, самый трогательный опыт в моей карьере и т. Д., Много чего сообщить, растущие волнения, конфликт вспыхнет снова в любой момент, повсюду этническая, племенная и религиозная напряженность. Русские оккупанты - настоящие засранцы. Ингушский кризис - это архетип кризиса всех малых угнетенных мусульманских народов региона и т. Д…


Сноска к отчету источника: J / Оценка целей бывшего Советского Союза неофициально сообщила мне, что я вряд ли внесу это в протокол.


Кранмер, с другой стороны, сделал это очевидным.


Чтобы потом сдать ее в архив и забыть.


Крэнмер в своей недальновидности, в своей преступной халатности выбросил дело ингушского народа на свалку истории, а вместе с ним и пластинку. Затем он похоронил свою глупую голову в доброй земле Сомерсета, даже зная, что ничто, абсолютно ничто в жизни Ларри или Крэнмера, в конце концов жалкая имитация, никогда не исчезнет:


... потому что я видел их в их деревнях в долинах и в горах.… В жизни, как мы оба знаем, все зависит от случая, кого ты встретишь, когда и сколько тебе еще предстоит дать, и в какой момент ты встанешь и скажешь: я дошел до этого и остаюсь здесь.


Открытка. Вращается по вертикали всего на две части. Dirigida a Sally Anderson de Cambridge Street. На лицевой стороне изображена картина: одетая пара лежит на поле. Почтовый штемпель Маклсфилда. Художник, некий Дэвид Макфарлейн. Описание: Тихий полдень 1, 1979, смешанная техника, 45 х 60. Происхождение: мусорное ведро Эммы.


Эмм. Решающий. AM нужно 50 000 на свой счет в пятницу в полдень. Я скучаю по твоим прекрасным глазам. Л.


P.S. Отныне мы будем называть его Костью, потому что это крепкий орешек.


Я сделал короткую мысленную паузу, когда в моей голове начали пробуждаться другие воспоминания. Я знаю, что это кость, которую трудно грызть; что он говорит как мистер Дасс и носит в машине новый телефон. Воспоминания были перемешаны, рассортированы и отложены в сторону в ожидании своей очереди. Я взял лист желтой канцелярской бумаги, скомканный Эммой и разглаженный мной. Происхождение: их бюро в Ханибруке.


Эмм. Очень важно. Я встречаюсь с Костей завтра в 10 в Бате. CC отправил список покупок через своего бородатого друга, и я должен забрать его в Лондоне, в Королевском автомобильном клубе в Пэлл-Мэлл. Представьтесь моим секретарем и скажите им, чтобы они отправили мне письмо сюда срочной почтой к завтрашнему дню. Это лучшие дни в моей жизни. Спасибо за эти дни, спасибо за жизнь. По словам Кости, мы должны рассчитывать примерно на двадцать процентов взяток. Оден говорит, что мы должны любить друг друга или умереть.


L.


OceanofPDF.com


Новая папка с отчетами Службы наблюдения Би-би-си, на этот раз нетронутыми, и фрагментами, помеченными как музыка крематория для всех пограничных войн на планете:


1 ноября бои в Пригородном районе продолжались...Пулеметные гнезда ингушских партизан ликвидируются… Многочисленные жертвы, среди которых убитые и раненые, были зарегистрированы во многих деревнях… В зоне конфликта продолжается перекрестный огонь… Полки ВДВ встречают ожесточенное сопротивление… По ингушским селам выпущены ракеты… Премьер-министр России исключает возможность пересмотра границ… Российская колонна бронетанковых войск вошла в Ингушетию… Ингушские беженцы спрятались в горах. Начало зимы не помогло сгладить конфликт…


Тим Крэнмер, великий идиот, подумал я. Что ты теперь скажешь мне о своей слепой невинности, о том, что ты уважал себя за то, что никогда не упускал из виду обман?


Возможно, именно из-за этой злости на себя я так быстро поднял голову. Я поднял голову, и я не знаю, что я услышал, но я это услышал. Держась за стену и кропотливо отбиваясь, я продолжил еще один раунд через свои шесть бойниц. Облака исчезли. Полумесяц, окутанный слабыми облаками, отбрасывал серое сияние на окружающие горы. Постепенно я различил силуэты трех мужчин, расположенных с интервалами вокруг церкви. Они держались друг от друга на расстоянии пятидесяти метров и были примерно в восьмидесяти метрах от меня. Они выглядели как часовые, расставленные на полпути к своим горам. Пока я наблюдал за ними, тот, кто занимал центральное положение, сделал шаг вперед, и его товарищи по команде последовали его примеру.


Я посмотрел в сторону дома. Благодаря свету портала я увидел четвертого мужчину, стоящего рядом с моей машиной. На этот раз меня не одолела паника. Я не стал поспешно подниматься по лестнице и не забыл номера телефонов. Паника, как и боль в спине, ушла в прошлое. Я смотрел на груду бумаг, разбросанных по полу, на мольберт, на импровизированный архив в беспорядке, на школьный сундук, заваленный папками. Сопротивляясь абсурдному желанию привести все в порядок, я быстро собрал необходимые документы. Кейс для побега Бэрстоу был открыт у двери. Я спрятал документы внутрь вместе с запасными патронами, а затем сунул их за пояс 38-го числа. При этом я инстинктивно вспомнил о письме Зорина, которое носил в кармане. Вернувшись к багажнику, я пошарил в нем, пока не наткнулся на папку с надписью «Питер». Я отделил листок с личными данными Зорина и добавил его к основной документации в портфеле. Я выключил свет и в последний раз взглянул на улицу. Мужчины сходились к церкви. С портфелем в руке я ощупью спустился по винтовой лестнице в ризницу. Закрыв встроенный шкаф, я взял спичечный коробок и вошел в церковь.


Я опередил их. С помощью лунного света я снял засов с южной двери, а затем, не теряя времени даром, направился к кафедре в романском стиле с изысканной резьбой. Я взобрался по четырем скрипучим деревянным ступеням и спрятал портфель перед передними панелями, в углублении, где в противном случае были бы ноги священника. Я подошел к алтарю и зажег свечи. Спокойно. Твердой рукой. Я выбрал скамейку на северной стороне, опустился на колени, закрыл лицо руками и - за неимением лучшего определения тому, что происходило в те моменты в моей голове, - помолился о своем спасении, хотя бы для того, чтобы спасти Эмму и Ларри от их безумия.


Вскоре я услышал глухой стук открывающейся снаружи южной двери, а затем скрип петель, которые я намеренно оставил несмазанными, поскольку они обеспечивали отличную систему сигнализации при работе в секретной камере башни. И за скрипом я услышал, как чьи-то ноги - мокрые ботинки на резиновой подошве - сделали пару шагов вперед и остановились, прежде чем направиться ко мне по коридору.


В таких обстоятельствах существует протокол молитвы, и я тоже должен был это учитывать. Просто потому, что кто-то врывается в вашу частную церковь в два часа ночи, вы не спрашиваете его, во что, черт возьми, он поверил. Но ты также не ведешь себя так, как будто культ вызвал у тебя абсолютную глухоту. Я решил, что подходящей позицией было встряхнуть мою возрожденную спину, поднять плечи и еще глубже опустить лицо в ладони, чтобы продемонстрировать, что моя преданность возрастает в присутствии такого грубого поведения.


Но такие тонкости общения ни к чему не привели этого злоумышленника, поскольку сразу после этого я заметил, как какой-то тяжеловес бесцеремонно опустился на спинку скамьи слева от меня, и несколько локтей в рукавах плаща с глухим стуком ударились о выступ передней скамьи рядом со мной., и враждебное лицо этого человека, сидящего на скамье слева от меня, внезапно исчезло. Манслоу смотрел на меня с расстояния всего в пять дюймов.


–Хорошо, Кранмер. К чему сейчас вдруг такой большой интерес к Богу?


Я откинулся назад, вздохнул и провел рукой по глазам, как будто продолжал погружаться в интенсивность своих медитаций.


– Это простая преданность, - прошептала я, но мой ответ разозлил его еще больше.


–Не подходи ко мне с этим. Я проверил. В вашем досье Бога нет и в помине. Какие сюжеты? У тебя здесь кто-то прячется, верно? ¿A Pettifer? Товарищу Чечееву? Твою маленькую подругу Эмму, которую никто не находит? Шесть часов ты здесь сегодня вечером. Ни один Папа так не молится.


– Мне есть о чем подумать, - сказал я, сохраняя измученный и задумчивый тон. Оставь меня в покое. Я не собираюсь позволять себе сомневаться в своей вере. Ни для тебя, ни для кого-либо еще.


– Конечно, ты позволишь. Ваши бывшие боссы очень заинтересованы в том, чтобы расспросить вас о вашей вере и некоторых других вещах, которые их волнуют. Начиная с завтрашнего дня в одиннадцать и до тех пор, пока она длится. А пока у тебя дома будет несколько гостей на случай, если тебе придет в голову сбежать. Это приказы.


Он встал на ноги. Его колени оказались на уровне моего лица, и я почувствовал абсурдное желание сломать их, хотя, конечно, не мог вспомнить, как это сделать. Существовал определенный ключ, которому нас учили в учебном центре, своего рода шпон для регби, который заключался в сгибании чужих колен в направлении, противоположном естественному. Но я не ломал ему ноги и даже не предлагал этого. Если бы я попытался, он, вероятно, сломал бы их мне. Вместо этого я наклонил голову, снова провел рукой по лбу и закрыл глаза.


– Мне нужно поговорить с тобой, Энди. Мне нужно выпустить пар. Сколько вас?


–Четыре. При чем здесь это? – но в его голосе слышались жадность и возбуждение. В кающемся, стоящем на коленях у его ног, он видел возможность добиться престижа.


– Я бы предпочел поговорить с тобой здесь, - сказал я. Скажи им, чтобы они ждали нас в доме.


Все еще стоя на коленях, я услышал, как он отрывисто отдает приказы по своему передатчику. Услышав кивок в ответ, я вытащил револьвер и приставил ствол ему к промежности. Я встал и приблизил свое лицо к его. На нем был жгут связи. Просунув руку ему под куртку, я отключил микрофон. Я давал ему инструкции одну за другой.


–Дай мне куртку.


Она подчинилась, и я оставил ее на скамейке запасных. Не отрывая револьвера от его промежности, я снял с его груди жгут связи и положил его рядом с курткой.


–Положи руки на голову. Сделайте шаг назад.


Он снова сделал то, о чем я его просил.


–Повернись и иди к двери.


Он продолжал слушаться меня и наблюдал, как я свободной рукой запираю изнутри южную дверь и оставляю ключ себе. Затем я отвел его в ризницу и оставил запертым внутри. В ризнице хорошая дверь. Ключ такой же впечатляющий, как и все остальные в церкви, но в этой ризнице, в отличие от других, отсутствует дверь на улицу, а также окна.


– Если ты закричишь, я выстрелю в тебя через дверь, - предупредил я. И очень глупый, должно быть, поверил мне, потому что молчал.


Я подбежал к кафедре, вытащил портфель из его тайника и, оставив зажженными свечи, незаметно вышел через северную дверь, которую я запер снаружи для большей осторожности. Бледные мазки нового рассвета осветили мой путь. Рядом с виноградником проходит грунтовая дорога, которая ведет к складу, где мы производим сокрытие и розлив в бутылки. Я проехал по нему рысью. В воздухе пахло грибами. Ключом с брелка для ключей я открыл разбитую дверь конюшни. Внутри находился фургон Volkswagen, принадлежащий Honeybrook Heritages, и время от времени мой личный подсобный рабочий. После свидания с Ларри он хранил полный бак и запасную канистру в кузове вместе с чемоданом удобной одежды, поскольку, когда убегаешь, нет ничего хуже, чем ходить в скудной презентабельной одежде.


Я выехал, не зажигая фар, на соседнюю дорогу и проехал таким образом еще полтора километра до перекрестка, свернул на старую дорогу Мендипов, проехал мимо Придди-Пула, не отводя глаз, и продолжил свой путь в аэропорт Бристоля, где оставил фургон на стоянке для длительного отсутствия и вышел на пешеходный переход. первым за день рейсом в Белфаст на имя Кранмера. Я сел на прямой автобус до станции Темпл-Мидс, переполненной измученными валлийскими футбольными фанатами, которые гармонично исполняли нежные гимны. У входа на станцию я бросил последний недоверчивый взгляд вверх по холму на Кембридж-стрит перед тем, как сесть на первый поезд до Паддингтона. Я остановился в Рединге, где на имя Бэрстоу снял номер в вульгарном отеле для путешественников. Я пытался уснуть, но ужас бился во мне, как второе сердце, и это был худший вид ужаса, ужас зрителя, одержимого своей виной, который догадывается о надвигающейся катастрофе и не может вовремя предупредить пострадавших людей, людей, которые были моими. Именно я привел Ларри к вымышленной жизни, обучил его искусству уловок и привел в действие механизм, который внезапно вышел из-под контроля. Именно я завязал узел с Эммой, не предполагая, что, назначив ее идеальным партнером, она станет идеальным партнером Ларри.


В мрачном гостиничном номере я включила весь свет и заварила себе отвратительный пакетированный чай с искусственным молоком, прежде чем приступить к проверке бумаг, которые я положила в портфель, покидая свое убежище. Я написал длинное письмо в свой банк с инструкциями по обслуживанию платежей, в частности, миссис Бенбоу, Теду Лэнксону и сестрам Толлер. Я закрыл конверт, записал адрес и отправил его из центра города. Я сделал несколько звонков из киосков и провел первые несколько часов дня в кинотеатре, но я не помню фильм. В пять часов на красном "Форде", арендованном на имя Бэрстоу, я выехал из Рединга, воспользовавшись часом пик. Каждое золотое поле за соответствующей изгородью было похоже на осколок моего разбитого мира.


«К тебе возвращаются звуки и запах молодости", - написал Ларри Эмме. Это небо, которое ты видел в детстве. Вы возвращаетесь к пониманию идей. Деньги теряют свою силу».


Я бы хотел поделиться его лиризмом.


11


–Отлично, Тим! - воскликнула Клэр Дагдейл своим взволнованным голосом бывшей тэтчеристки, когда я позвонил ей из будки и сказал, что нахожусь в этом районе. Саймон будет в восторге. Я уже несколько недель не разговариваю с другом. Приходи сейчас же, мы выпьем, и ты поможешь мне уложить детей спать, как в старые добрые времена. Ты не встретишь Петронеллу. Она огромная. Ты не против есть рыбу? У Саймона что-то на сердце. Ты идешь один, Тим, или идешь с нами?


Я пересек мост и увидел внизу наш белый отель, который теперь стал серым из-за рецессии. Трава на берегу реки не была подстрижена. В баре, где я ее ждал, над дверью было написано мелом слово «Ночной клуб». Автоматические бильярдные мигали в бывшем помещении величественного ресторана, где мы ели стейки фламбе, пока он исследовал мою промежность босой ногой и ждал, когда мы ляжем спать, что всегда было рано, потому что в четыре часа утра он садился перед зеркалом, чтобы поправить макияж, прежде чем отправиться домой.


–Было бы неправильно, если бы дети скучали по мне, не так ли? - говорит он. И, возможно, бедному Саймону придет в голову позвонить мне первым делом из Вашингтона. В коротких поездках ему никогда не удается уснуть.


– Вы что-то подозреваете? – спрашиваю я, возможно, больше из человеческого любопытства, чем из конкретного чувства вины.


Мгновение тишины, пока она только что накрасила губы.


– Я так не думаю. Если он берклианец. Он отрицает существование всего, что он не воспринимает - Клэр изучала философию в Кембридже, прежде чем взять на себя интеллектуальное бремя жены чиновника Министерства иностранных дел. А поскольку нас не существует, мы можем делать все, что нам заблагорассудится, не так ли? И так далее, и тому подобное, мы этого не сделаем.


Прибыв в Мейденхед, я припарковался на вокзале и, прихватив портфель Бэрстоу, взял такси до квартала ужасных домиков пятидесятых годов, где они жили. В заброшенном саду стояла ветхая полукруглая металлическая конструкция, по которой могли лазить дети. Потрепанный Renault Клэр был брошен под невероятным углом посреди заросшей травой подъездной дороги. На выцветшем плакате, висевшем рядом с дверным звонком, было написано chien méchain. Я предположил, что это пережиток того времени, когда Саймон часто посещал Брюссель в качестве наблюдателя НАТО в Москве. Дверь открылась, и помощница по хозяйству посмотрела на меня с ленивым любопытством.


–Anna Greta. Боже мой, ты все еще здесь! Отлично.


Я обошел ее и вошел в вестибюль, обходя детские коляски, велосипеды и индийский магазин. Когда я вошел. Клэр стремительно спустилась по лестнице и обняла меня. На ней была булавка, которую я ей подарил. Саймон считал, что унаследовал его от дальнего родственника. По крайней мере, так она утверждала.


–Анна-Грета, дорогая, не будете ли вы так любезны подать овощи и поставить тарелки на разогрев? - приказал он, взяв меня за руку и ведя на верхний этаж. Тебе еще предстоит поесть, Тим. И если он сказал мне, что ты нашел очень красивую молодую девушку. Я считаю, что это было очень подло с твоей стороны. Петронелла, посмотри, кто пришел! - не отпуская моей руки, он поднес свою к моей попке и ущипнул меня. Наконец-то это будет не рыба, а утка. Я подумал, выдержит ли сердце это хоть раз. Дай мне посмотреть на тебя!


Петронелла вышла из ванной с лицом немногих друзей, завернутая в полотенце и в шапочке для душа. Она превратилась в неблагодарную десятилетнюю девочку с зубным корректором и неподвижной улыбкой своего отца.


– Что ты делаешь, целуя мою маму?


– Мы старые друзья, Пет, дорогая, - ответила Клэр, громко смеясь. Не будь дурой. Думаю, ты хотел бы обнять этого милого мужчину.


–Ну нет.


Когда пришло время рассказывать сказку, близнецы попросили гадкого утенка. Девушка по имени Хьюби, которая была в гостях, предпочла Недурно. Как всегда примирительно, я выбрал "Красную шапочку", и когда я дошел до сцены, где Маленькая Шапочка стучит в дверь хижины своей бабушки, я услышал шаги Саймона на лестнице.


–Привет, Тим, как я рада тебя видеть! – монотонным тоном поздоровался он, протягивая мне безжизненную руку. Привет, Пэт. Привет, Клайв. Привет, Марк. Привет, Муженек.


– Привет, - ответили дети.


–Привет, Клэр.


– Привет, - сказала Клэр.


Я продолжал читать, а Саймон остался подслушивать у двери. В моем невеселом настроении я надеялся пробудить в нем больше симпатии теперь, когда мы оба принадлежали к клубу рогоносцев. Но, видимо, это было не так, так что, возможно, это было незаметно.


Утка наверняка была заморожена, потому что некоторые ее части все еще были заморожены. Когда мы прокладывали себе путь между кровожадными участниками, я вспомнил, что наши ужасные совместные трапезы всегда были такими: картофель, превратившийся в болото из-за чрезмерного кипячения, и капуста, плавающая в зеленом озере. Получали ли их католические души какое-либо утешение от такого воздержания? Чувствовали ли они себя ближе к Богу и дальше от паствы?


–Что ты здесь делаешь? – спросил Саймон своим сухим, гнусавым голосом.


– Я пришла навестить незамужнюю тетю, - ответила я.


– Разве она не станет еще одной такой же богатой? – сказала Клэр.


– Где он живет? – хотел знать Саймон.


– Нет, она бездомная, - ответил я Клэр. Обращаясь к Саймону, я добавил:- На Марлоу.


–В какой резиденции? – спросил Саймон.


– В Саннимиде, - сказал я, назвав ему имя, которое я почерпнул из "Желтых страниц", и надеясь, что оно все еще действует.


–Она тетя по отцовской линии? – спросил Саймон.


– На самом деле она двоюродная сестра моей матери, - ответила я, ожидая, что Саймон позвонит в резиденцию Саннимидс и убедится, что моей тети не существует.


– А много ли вы выращиваете винограда? – щебетала Анна-Грета, возведенная в тот вечер в ранг гостьи.


– Ну, нет, это был не очень хороший урожай, - ответил я. Но мы не можем жаловаться. И первые дегустации были очень многообещающими.


–А! – сказала Анна-Грета с явным изумлением.


– По правде говоря, я унаследовал довольно неприятную ситуацию. Мой дядя Боб, основавший отрицание из чистого увлечения, очень доверял Создателю и мало доверял науке.


Клэр разразилась смехом; Анна-Грета, напротив, разинула рот. По какой-то необъяснимой причине я продолжал говорить.


–Посадил наименее подходящие сорта на наихудшем из возможных участков. Затем он попросил солнца в своих молитвах и получил мороз. К сожалению, период полураспада штамма составляет двадцать пять лет, поэтому альтернатива - совершить геноцид или продолжать борьбу с природой еще десять лет.


Я не мог молчать. Высмеяв свои собственные усилия, я выразил радость по поводу успеха моих английских и валлийских конкурентов и посетовал на налоговое бремя, возложенное на них нерадивым правительством. Преувеличивая, я представил Англию как одну из старейших винодельческих стран мира, в то время как Анна-Грета ошеломленно наблюдала за мной.


– Бедный Тим! – воскликнул Саймон.


–Расскажи нам что-нибудь об этой несовершеннолетней, с которой у тебя был роман, - бесстрастно вмешалась Клэр; после двух бокалов румынского красного она была способна говорить что угодно. Ты лиса. Саймон позеленел от зависти. Верно, да?


–Ни много ни мало! – сказал Саймон.


– Она хорошенькая, увлекается музыкой, не умеет тушить, и я обожаю ее, - радостно провозгласил я, довольный возможностью похвалить достоинства Эммы. Кроме того, она ласковая и очень умная. О чем еще можно просить?


Дверь открылась, и Петронелла ворвалась, как ураган, со свежевыбритыми светлыми волосами, распущенными по ночной рубашке, и голубыми глазами, устремленными на мать с выражением неземного страдания.


– Вы говорите так громко, что я не могу уснуть! - пожаловался он, пиная ногой пол. Вы делаете это намеренно!


Клэр проводила Петронеллу обратно в постель. Анна-Грета, тихоня, убрала со стола.


– Саймон, есть одно дело в департаменте, о котором я хотел бы с тобой посоветоваться, - сказал я. Не могли бы мы поговорить четверть часа наедине?


Саймон мыл посуду, а я одновременно вытирала ее насухо. На ней был синий фартук мясника. У них не было посудомоечной машины. Создавалось впечатление, что мы мыли посуду после нескольких приемов пищи.


– Чего ты хочешь? – спросил Саймон.


Раньше мы уже вели подобные разговоры в его убогом гнездышке в Министерстве иностранных дел, наблюдая через грязное раздвижное окно за распущенными голубями Уайтхолла.


– Ко мне пришел некий человек с целью продать определенную информацию по высокой цене, - объяснил я.


– Я думал, ты на пенсии.


– И я в порядке. Это старое дело, которое снова всплыло на поверхность.


– Не придавайте этому большого значения, в таких случаях вода всегда возвращается в свое русло сама по себе, - посоветовал Саймон. Что он пытается вам продать?


– Надвигающееся вооруженное восстание на Северном Кавказе.


– Кто против кого восстает? Спасибо, - сказала она, когда я передал ей грязную сковороду. Они постоянно растут. Они не умеют делать ничего другого.


–Ингуши против русских и осетин. С некоторой помощью чеченцев.


– Они уже пытались это сделать в девяносто втором и потерпели поражение. У них не было оружия. Только те, которые воровали и покупали контрабандой. Пока, благодаря Москве, осетины были вооружены до зубов. Они все еще есть.


– А если бы ингуши вооружились солидным арсеналом?


–Это невозможно. Они рассредоточены и имеют низкий моральный дух, и сколько бы оружия они ни получили, у осетин всегда будет его больше. Оружие - сильная сторона осетин. На прошлой неделе до нас дошел слух, что они закупают излишки у Красной Армии в Эстонии и продают их сербам в Боснии при содействии российской разведки.


– По словам моего источника, на этот раз ингуши пойдут на все.


– Что еще я хотел сказать?


– По его словам, их ничто не остановит. У них появился новый лидер, некий Башир Хаджи.


– Башир - герой из других времен, - заявил Саймон, яростно ковыряя сильно нарезанную сковороду. Храбрый как лев. Великолепный наездник, имеет черный пояс по суфизму, но когда дело доходит до борьбы с русскими ракетами и вертолетами, ему нечего делать.


Мы уже проводили подобные беседы раньше. Саймон Дагдейл владел искусством опровергать любые аргументы разведывательной службы.


– Если верить моему источнику, Башир пообещал собрать самое высокотехнологичное западное оружие и отправить русских и осетин обратно туда, откуда они пришли.


–Смотри! – резко отпустив сковороду, Саймон протянул ко мне влажную руку, но ему удалось остановить ее в нескольких дюймах от моего лица. В 92-м году ингуши взбунтовались и организовали вооруженный марш на Пригородный район. У них было несколько танков, несколько БТРОВ, немного артиллерии, российская техника, купленная или украденная - ничего необычного. Против них были, - он сцепил большой палец одной руки с другой, - Внутренние войска Северной Осетии, - он сцепил указательный палец, - российские спецподразделения, Республиканская гвардия, терские казаки, - он уже дошел до мизинца, - и так называемые добровольцы из Южной Осетии, посланные русские перерезали глотки от их имени и поселились в Пригородном районе. Ингуши рассчитывали только на внешнюю поддержку чеченцев, которые посылали якобы добровольцев и небольшое количество оружия. Чеченцы находятся в хороших отношениях с ингушами, но у них своя повестка дня, как это хорошо известно русским. Таким образом, русские используют ингушей для разделения чеченцев. Если ваш источник серьезно утверждает, что Башир или кто-то еще планирует крупномасштабное организованное нападение на врагов Ингушетии, это либо выдумка, либо Башир сошел с ума.


Завершив рывок, он снова погрузил руки в мыльную воду.


Я попробовал другую тактику. Возможно, он хотел рассказать ей что-то, что она уже знала. Кое-что, что мне нужно было услышать, чтобы подтвердить эмоциональную логику Ларри.


– А что ты скажешь мне о справедливости? – я рискнул.


–Что?


Это приводило его в ярость.


– Об ингушском деле. Причина на его стороне?


Он бросил дуршлаг в раковину для посуды.


–Причина? - возмущенно повторил он. Вы имеете в виду в абсолютном выражении, правы они или неправы, судя по тому, как история обошлась с ними?


–Да.


Она взяла форму для выпечки и набросилась на нее с помощью губки для мытья посуды. Саймон Дагдейл всегда поддавался искушению при мысли прочитать лекцию.


– Триста лет страдала от жестоких издевательств царей. Часто возвращая комплимент. Прибывают коммунисты. Ложный интервал ожидания, а затем то же самое, что и всегда. Депортированы Сталиным в 44-м и объявлены нацией преступников. Тринадцать лет в степи. Реабилитированы постановлением Верховного Совета и уполномочены выносить мусорные баки. Последовательные попытки мирных протестов. Они не возымели эффекта. Беспорядки. Москва скрестила руки на груди, - держа поднос крепко зажатым, он дал ей мстительную отповедь. Коммунисты уходят в запас, входит Ельцин. Он успокаивает их добрыми словами. Российский парламент принимает запутанную резолюцию о возвращении собственности всем обездоленным народам, - продолжал он, потирая руки. Ингуши это проглотили. Верховный Совет принимает закон о создании Республики Ингушетия в составе Российской Федерации. Ура! Через пять минут Ельцин наложил вето на президентский указ, запрещающий любое перемещение границ на Кавказе. Уже не так ура. Последний план Москвы - заставить осетин согласиться на возвращение ингушей в оговоренных количествах и на определенных условиях. Еще есть надежда. С моральной точки зрения, если это вообще что-то значит, дело Ингушетии неопровержимо, но в мире противоречивых компромиссов, где, к сожалению, я участвую, это почти ничего не значит. Юридически, хотя кого волнует постсоветская законность, у нее нет обратного пути: осетины нарушают закон, а ингуши невиновны. Но когда это повлияло на цену рыбы?


– И какую роль во всем этом играют американцы?


–Кто? – спросил он, подразумевая, что, хотя он был экспертом по кавказским делам, Соединенные Штаты Америки не были частью его вселенной.


– Дядя Сэм, - уточнил я.


– Но, чувак! Угощайся, если не возражаешь, - он принял североамериканский акцент, нечто среднее между землевладельцем с дальнего Юга и уличным торговцем из нью-йоркского Ист-Энда. Какой, к черту, ингуш? Какой-то индеец? Какое-нибудь племя?


Я изобразил подходящую улыбку, и, к моему облегчению, Саймон вернулся к своему обычному монотонному голосу.


– Если у США и есть постсоветская политика в этом районе, то это именно отсутствие политики. Что, кстати, во всем соответствует их постсоветской политике. Запланированная апатия - это самый добрый способ описать его отношение, который я могу придумать: он ведет себя естественно и смотрит в другом направлении, в то время как сторонники этнических чисток выполняют свою работу и восстанавливают то, что политики называют нормой. Это означает, что что бы Москва ни делала, она рассчитывает на одобрение Вашингтона при условии, что никто не будет пугать лошадей. На этом их политика заканчивается.


– И какая надежда остается у ингушей? – спросил я.


– Нет, - ответил Саймон Дагдейл. В Чечне есть крупные нефтяные месторождения, но они портятся из-за плохой эксплуатации. Минералы, дерево, все. Есть еще Военно-грузинская дорога, и Москва намерена держать ее открытой, нравится это чеченцам и ингушам или нет. И российская армия не собирается наступать на Чечню и оставлять Ингушетию по соседству как предмет раздора. Так что у них все очень плохо.


Она забрызгала свой фартук и промокла до трусов. Она взяла другой фартук и, хотя он был еще грязнее, чем первый, завязала его на талии.


– Во всяком случае, - добавил он обвиняюще, - кого бы вы предпочли, если бы были в Кремле? Кучке кровожадных горцев-мусульман или жалким осетинам, которые советизированы и христианизированы и ежедневно молятся о возвращении Сталина?


– А что бы ты сделал на месте Башира?


–Я не такой. Абсурдная гипотеза, - внезапно, к моему удивлению, он заговорил, как Ларри в одной из своих диссертаций о войнах, на которые смотрят свысока, и войнах, на которые смотрят свысока, -. Сначала я бы купил кого-нибудь из этих вашингтонских парламентариев с пластиковыми волосами, чтобы они сделали мое дело достоянием гласности. Это миллион долларов. Во-вторых, он брал мертвого ингушского младенца, желательно девочку, и показывал его в прайм-тайм выпусках новостей на руках у какого-нибудь плачущего журналиста, желательно мужского пола, к тому же с пластиковыми волосами. Я бы вынес этот вопрос на обсуждение Конгресса и Организации Объединенных Наций. И в конце концов, видя, что дела идут по-прежнему, я бы послал все к черту и, если бы у меня были деньги, я бы уехал со своей семьей на юг Франции и до свидания. Вернее, я бы пошел один.


– Или ты объявишь войну.


Я сидел на корточках, убирая сковородки в темный шкаф на уровне пола.


– Они передали уведомление, касающееся вас, - объявил он. Тебе лучше знать. Любой, кто увидит вас, должен сообщить в отдел кадров.


– И ты это сделаешь?


–Я не знаю, почему я тебе это сказал. Ты друг Клэр, а не мой.


Я думал, что на этом я закончил, но, очевидно, я знал гораздо больше.


– Честно говоря, я не испытываю к тебе никакой симпатии. Ни тебе, ни твоему чертову отделу. Я никогда не верил ни единому вашему слову, если только не читал его раньше в газетах. Я не знаю, что тебе нужно, но не ищи это здесь.


– Просто скажи мне, правда ли это.


–Что?


–Ингуши что-то серьезно замышляют? Не могли бы вы поднять этот вопрос для них? Если бы у них было оружие?


Было уже поздно, и я подумал, не будет ли Саймон пьян. Он, казалось, потерял ориентацию. Но я был неправ. Он просто воссоздавал себя в своей любимой теме.


– Это, конечно, интересный вопрос, - признался он с юношеским энтузиазмом, который проявлял перед лицом любой катастрофы. Судя по тому, что мы слышали, Башир, к своему сожалению, поднимает настроение. Возможно, вы столкнулись с чем-то важным.


Подражая Эмме, я принял невинный вид.


–Мог ли кто-нибудь помешать этому? – спросил я.


–Конечно. Русские. Делаем то же самое, что и в прошлый раз. Давая волю осетинам. Бомбардировка их деревень. Отводя от них глаза. Затаскивая их в долины, затворяя в гетто. Депортация их.


– Я имею в виду нас. В НАТО без США. В конце концов, это Европа. Это наша территория.


– Превратить его в другую Боснию, ты имеешь в виду? - предложил он тем же торжествующим тоном, каким отмечал любую неразрешимую ситуацию, -. На российской территории? Блестящая идея. А теперь давайте приведем несколько российских штурмовиков, чтобы решить проблему насилия в британском футболе - гнев, который он вызывал в нем, наконец-то разгорелся. Повысив голос, он добавил: - Утверждение о том, что эта страна, что любая цивилизованная страна имеетобязанность встать между двумя бандами хулиганов, решивших убить друг друга, - он говорит так же, как я, подумал я, - патрулировать планету, выступая посредником между фанатичными варварами, о которых никто даже не слышал… Уходи прямо сейчас, если тебе все равно.


– Что такое лес?


–Ты с ума сошел? - спросил он. Опасно и безумно безумно? - его лицо снова просветлело, -. El Ku Klux Klan osetio. Зловещая банда, финансируемая КГБ или его производными. Если завтра ты встанешь с постели с яйцами во рту, что, с моей точки зрения, было бы не самым худшим, что могло с тобой случиться, вполне возможно, это дело рук Леса. После тебя.


Клэр была в гостиной с журналом на юбке и смотрела поверх очков для чтения в направлении черно-белого телевизора.


–Тим, дорогой, позволь мне проводить тебя до станции. Мы почти не разговаривали.


– Я уже заказываю вам такси, - сказал Саймон в трубку.


Подъехало такси, и Клэр, взяв меня за руку, проводила меня до него, в то время как Саймон берклианец остался внутри, отрицая существование чего-либо, чего я не воспринимал. Я вспомнил времена, когда я вел себя так же вежливо в интересах Эммы, ругался дома и корчил рожи своему отражению, когда она прощалась с Ларри на подъездной дорожке.


– Я всегда думала о тебе как о человеке, который действует, - прошептала Клэр мне на ухо, одновременно кусая меня за ухо. Бедняга, если он такой ученый...


Я ничего не чувствовал к ней. Какой-то другой Кранмер спал с ней.


Я ехал за рулем машины, а Ларри сидел на соседнем сиденье.


– Ты сошел с ума, - сказал я, буквально цитируя Саймона Дагдейла. Опасная и безумно безумная.


Он притворился, что размышляет об этом, что и делал всегда, прежде чем дать отпор.


–Сумасшедший, Тимбо, как я его определяю, - это тот, кто владеет всеми фактами.


Была полночь. Я приближался к Чизвику. Свернув с главной дороги, я прошел через узкий проход и вошел в частную усадьбу. Дом представлял собой богатую эдвардианскую жемчужину. Позади текли черные воды Темзы, ее поверхность была покрыта сиянием города. Я припарковался, достал 38-ю из портфеля и пристегнул ее к поясу. Я обогнул сломанный забор и оказался на проселочной дороге. В речном воздухе пахло грязью. Двое влюбленных обнимались на скамейке, девушка оседлала их. Я шел медленно, обходя лужи, отпугивая водяных крыс и птиц. Через живую изгородь гости прощались со своими хозяевами: «Это была чудесная вечеринка, дорогие, буквально.»


Они напомнили мне Ларри, когда он искажал голос в одной из своих пародий. Я снова подошел к дому, на этот раз сзади. Свет на задней двери и в гараже был включен. Выбрав место, где высота живой изгороди была меньше, я опустил проволоку, перекинул портфель на другую сторону и чуть не кастрировал себя. Я упал, шатаясь, в сад с аккуратно подстриженной травой и розовыми кустами. На меня смотрели два обнаженных мальчика с вытянутыми руками, но когда я подошел к ним, они превратились в пару фарфоровых купидонов. Гараж находился слева от меня. Я подбежал к его тени, на цыпочках подошел к окну и заглянул внутрь. Машины не было. Он вышел на ужин. Было созвано экстренное совещание. Спасите! Спасите! Кранмер сбежал из курятника.


Я прислонился к стене, внимательно следя за входными воротами. Я мог ждать так часами. Кошка потерлась о мою ногу. Я почувствовал жидкую вонь шлюхи. Я услышал машину, увидел, как ее фары неуверенно приближаются ко мне по неровной дороге. Я еще сильнее прижался к стене гаража. Машина проехала мимо и остановилась примерно в пятидесяти ярдах впереди. Появилась вторая машина, машина получше: белые фары, две пары, более тихий двигатель. «Тебе лучше побыть одному, Джейк, - предупредил я его. Не усложняй мне задачу. Не приводите никого из значимых других. Мне достаточно твоего Ничтожного Я».


Сверкающий вездеход Мерримана пронесся через ворота и поднялся по короткому пандусу в гараж. За рулем был Джейк Мерриман, и больше на борту никого не было, никого любого пола. Он въехал в гараж и выключил фары. Затем последовала одна из тех пауз, которые у меня ассоциируются с холостяками определенного возраста: он остался сидеть в машине и при свете внутренней лампы нащупал что-то, чего я не заметил.


– Не волнуйся, Джейк, - сказал я.


Он открыл дверцу и держал револьвер в нескольких дюймах от ее головы.


– Я не буду паниковать.


–Оставьте включенным внутренний свет. Дай мне ключ от машины. Положите руки на руль. Как закрываются гаражные ворота?


Он показал мне фотоэлемент.


–Закрой их, - приказал я.


Двери закрылись.


Я сел позади него. Нацелившись ему в затылок, я провел предплечьем под его шеей и осторожно притянул его голову к себе, пока наши щеки не соприкоснулись.


– Манслоу сказал мне, что вы ищете Эмму, - сказал я.


–Манслоу - придурок.


– Где Эмма?


–Нигде. Мы также ищем Петтифера, если ты не заметил. Мы еще не нашли его. И после сегодняшнего вечера мы тоже будем искать тебя.


– Джейк, я готов это сделать. Ты это знаешь, верно? Если у меня не останется другого выбора, я застрелю тебя.


– Не пытайся убедить меня. Я буду сотрудничать. Я трус.


– Знаешь, что я сделал вчера, Джейк? Я написал письмо начальнику полиции Сомерсета с соответствующей копией для The Guardian. В нем объяснялось, что некоторые сотрудники департамента решили обмануть российское посольство с помощью Чечеева. Я взял на себя смелость упомянуть твое имя.


– Ну ты и сволочь.


– Я представил тебя не как главаря, а как человека, готового закрывать на это глаза в нужный момент. Пассивный заговорщик, как и Зорин. Карты будут отправлены завтра в девять, если я не произнесу волшебное слово, а я не произнесу его, пока ты не расскажешь мне, что ты знаешь об Эмме.


– Я уже рассказал тебе все, что мы знаем об Эмме. Она шлюха. Что еще ты хочешь знать?


Пот крупными каплями стекал по его голове. Ствол 38-го был мокрым.


– Мне нужны последние новости. И, пожалуйста, больше никогда не называй ее шлюхой. Назови ее мисс или что-то в этом роде. Но не шлюха.


– Я был в Париже. Он звонил с таксофона на Северном вокзале. Ты хорошо ее обучил.


Не я, Ларри, подумал я.


– Когда?


– В октябре.


–Сейчас октябрь. Какой день октября?


–В середине. Двенадцатый. Какого черта ты предлагаешь? Сдавайся. Сделай признание. Возвращайся домой.


–Откуда ты знаешь, что это был двенадцатый день?


–Североамериканцы сделали прическу наугад.


– Североамериканцы? Что американцы рисуют в этом?


– Мы живем в век компьютеров, мальчик. Мы предлагаем вам попробовать его голос. Они отследили их перехваченные разговоры, и появилась твоя драгоценная Эмма, говорящая с фальшивым шотландским акцентом.


– Кому он звонил?


–Некоему Филиппу что-то.


Я не помнил никакого Филиппа.


– Что он сказал?


–С ней все было в порядке, она была в Стокгольме. Это была ложь. Я был в Париже. Она хотела, чтобы все ее друзья знали, что она счастлива, и намеревалась начать новую жизнь. И с тридцатью семью миллионами фунтов, надо полагать, у него не будет никаких проблем.


– Ты слышал ее лично?


– Ты же не думаешь, что я собирался отдать его в руки какого-то новичка из ЦРУ, не так ли?


– Повтори мне его слова.


– «Я возвращаюсь туда, откуда пришел. Я начинаю новую жизнь». На что Филип отвечает: «Хорошо, хорошо», - так сейчас говорят представители низших классов. «Хорошо, хорошо». И вам будет приятно услышать, что он вас ждет. Она абсолютно верна тебе. Она твоя рабыня. Я гордился тобой.


– Его слова, - настаивал я.


– «Я буду ждать его столько, сколько потребуется», - сказал он с полной убежденностью. «Я буду его Пенелопой, даже если мне понадобятся годы, чтобы вернуться. Я буду вязать днем и вязать ночью, пока он не придет за мной ».


С пистолетом в руке и портфелем, летящим за моей спиной, я побежал к машине. Я направился на юг, на окраину Борнмута, где снял бунгало в мотеле с крематориальной музыкой в коридорах и лиловыми лампочками, указывающими на аварийные выходы. Я иду за тобой, - сказал я Эмме. Не двигайся с места. Чего бы ты ни хотел больше, не уходи оттуда.


Она замерзла насмерть, разве что не дрожит. Как будто он только что спас ее из ледяного моря. Я замечаю его липкую кожу, когда он цепляется за меня. Он так сильно прижимает свое лицо к моему, что я не в силах сопротивляться.


«Тим, Тим, проснись».


Обнаженная, она поспешно вошла в мою комнату. Он откинул одеяло и обнял меня своим холодным телом, шепча: «Тим, Тим», хотя на самом деле он хочет сказать: «Ларри, Ларри.» Он тщетно дергается и извивается против меня, но я не его любовница; я просто тело, за которое он хватается, когда чуть не тонет, самое близкое к Ларри, до которого он может дотянуться.


– Ты тоже этого хочешь, - говорит он. Ты должен этого хотеть.


Возвращайся в свою комнату.


Париж, - сказал Мерриман. Он звонил с таксофона на Северном вокзале. Ты хорошо ее обучил.


Париж, подумал я. Чтобы начать новую жизнь.


В доме Ди, говорит Эмма, где я вернулась к жизни.


Я спрашиваю, кто такая Ди?


Ди - святая. Ди спасла меня, когда я падала.


Я начинаю новую жизнь, - говорит Мерриман своим ароматным голосом, повторяя слова Эммы. Я возвращаюсь туда, откуда пришел.


Серое утро без солнца. К дому ведет длинная подъездная дорожка. Чайки и павлины крякнули при моем появлении. Назови мое имя. Железные ворота раздвинулись, как будто я сказал «Откройся, Сезам», и передо мной среди травы и тумана вырос фальшивый тюдоровский особняк с теннисным кортом, на котором никто не играл, и бассейном, в котором никто не плавал. Позади поле для гольфа и дюны, а вдалеке - призрачный старый линкор, неподвижно стоящий на полпути между небом и землей. Я уже был там, когда впервые рискнул подняться на тот же холм пятнадцать лет назад и робко предложил Оки Хеджесу подумать о том, чтобы немного отплатить нам, помогая нам в определенных делах, не связанных с торговлей оружием.


–Как помочь, сынок? – спрашивает Оки из-за своего наполеоновского стола. Поскольку официально он занимается торговлей с острова Уайт, в преклонном возрасте он предпочел вести свой бизнес со своего Борнмутского холма.


– Видите ли, - говорю я без малейшего колебания, - мы знаем, что вы имеете дело с Министерством обороны, но мы подумали, что вам, возможно, будет интересно иметь дело и с нами.


– В связи с чем, сынок? – теперь более раздраженный-. Говорите прямо. Что за этим стоит?


–Русские обращаются к западным торговцам людьми как к посредникам в поставках подпольного оружия, - говорю я.


–Конечно, есть.


– Некоторые из этих торговцев людьми поддерживают с вами деловые отношения, - объясняю я, сдерживаясь, чтобы не добавить, что они также являются вашими партнерами. Мы хотели бы, чтобы вы были нашим слушателем, отвечали на наши вопросы и регулярно информировали нас.


Следует долгое молчание.


–Ну и что? – говорит он.


–Ну и что?


– Что ты мне предлагаешь, сынок? Какую прибыль я получу?


–Нет. Это для вашей страны.


– Черт возьми! – преданно восклицает Оки Хеджес.


Однако после нескольких кругов по шикарному саду Оки Хеджес, вдовец, убитый горем отец и один из крупнейших контрабандистов оружия, решает, что в конце концов пришло время присоединиться к армии праведников.


Высокий молодой человек в повседневной куртке провел меня через вестибюль. У него была широкая спина, и он носил короткие волосы, что было предпочтительнее для Оки в его молодом росте. Два бронзовых воина с луками и стрелами стояли на страже у приоткрытой двери кабинета Оки.


–Джейсон, принеси нам чаю, пожалуйста, - приказал Оки, пожимая мне руку и одновременно беря меня за руку. И пусть они приготовят хороший пир. Для мистера Кранмера только самое лучшее. Как дела, сынок? Я уже предупредил, что ты останешься поесть.


Он был невысоким, крепким и семидесятилетним, маленьким диктатором в коричневом костюме, сшитом на заказ, с золотой цепочкой от часов, свисающей на гладком животе между карманами двубортного жилета. Приветствуя тебя, он гордо выпячивал грудь, называя тебя своим солдатом. Когда вы пожимали ему руку, его кулак профессионального боксера сжимался вокруг нее, как коготь. Из окна открывался живописный вид на сады и море за их пределами. По всему офису были разбросаны самые ценные трофеи Оки: от крикетного клуба, которым он руководил, и от полицейского клуба, который назначил его пожизненным президентом.


– Никогда раньше я не был так рад кого-то видеть, Тим, - сказал Оки. Он говорил так же, как бортпроводник британской авиакомпании, переключаясь между социальными классами, как если бы они были на разных длинах волн -. Ты не можешь себе представить, сколько раз я собирался взять трубку и сказать: «Тим, подойди сюда и давай расставим все по местам.» Тот мальчик, с которым ты меня познакомил, так же полезен, как и дождливые выходные. Для начала вам понадобится хороший парикмахер.


–Давай, Оки, - сказал я, смеясь. И это не так уж плохо.


–Как мы пойдем? Это хуже, чем плохо. Он педик.


Мы сидели сложа руки, и я кротко выслушивал сетования на ошибки моего незадачливого преемника.


– Ты открыл мне двери, Тим, и я оказал тебе кое-какую услугу. Вы можете не быть масоном, но ведете себя так, как будто вы масон. И с годами возникла взаимность, в которой была своя прелесть. Мне жаль только, что ты не познакомился с Дорис. С другой стороны, этот новичок, которого ты мне навязал, не знает, как отступить от правил. Все дело в том, где я это слышал, кто мне это рассказал, почему они сказали то, что сказали, и давайте сделаем это в двух экземплярах. Мир не такой, Тим. Мир гибок. Ты это знаешь, я это знаю. Так почему бы и нет? На это никогда не бывает времени, вот в чем проблема. Все должно быть на вчерашний день. Полагаю, ты пришел не для того, чтобы сказать мне, что возвращаешься на службу, верно?


–Не надолго, - осторожно сказал я.


–Это позор. Хорошо, и о чем она? Насколько я помню, ты никогда не приходил, если тебе что-то не было нужно, и никогда не уходил с пустыми руками.


Я взглянул на дверь и понизил голос.


–Это связано с отделом, но это не его дело, я не знаю, понимаете ли вы меня.


–Ну нет, я тебя не понимаю.


–Это неофициальное дело. Очень деликатная. Они хотят, чтобы это было что-то среднее между тобой и мной и никем другим. Если это тебя беспокоит, тебе лучше сказать мне об этом прямо сейчас.


–Беспокоить меня? Ты шутишь, - он тоже понизил голос. Вам следует выгнать этого парня, если совет вам чем-то поможет. Он пацифист. Просто посмотрите на эти расклешенные брюки, которые на нем надеты.


–Мне нужна актуальная информация о ком-то, кем мы интересовались в старые добрые времена.


–Кто?


– Он наполовину англичанин, наполовину турок, - сказал я, указывая на ужасные взгляды Оки на расы.


– Все мужчины одинаковы, Тим. Все религии ведут на один и тот же сайт. Как она называется?


– У него были хорошие отношения с некоторыми людьми в Дублине, а еще лучше - с некоторыми дипломатами в Лондоне. У него были интересы в партии оружия и взрывчатых веществ, которая была вывезена с Кипра в Ирландское море на траулере.) Ты забрал часть, помнишь?


На губах Оки уже появилась жестокая улыбка.


– Через Берген, - уточнил он. Ловкий мелкий торговец коврами по имени Эйткен Мустафа Мэй.


Я плачу AM, Макклсфилд, подумал я, одновременно поздравляя Оки с его потрясающей памятью.


– Нам нужно, чтобы ты приложил ухо, - сказал я. Ваши личные адреса, деловые адреса, имя вашей сиамской кошки, если она у вас есть.


Когда Оки прикладывал ухо, все происходило в соответствии со знакомым ритуалом. Я всегда заканчивал тем, что представлял себе ужасную внутреннюю Англию, которую мы, бедные шпионы, едва могли себе представить, с передачами, доступными только немногим посвященным, проходящими через тайные компьютерные сети и вмешательство тайных союзов. Первым делом он позвонил мисс Пуллен, женщине с невыразительным лицом, одетой в серое, которая диктовала стоя. Другим его занятием была автобиография, которой Оки намеревался обучать мир.


– О, и сделайте ненавязчивую выборку о компании под названием Durable Rugs, которая находится где-то на севере, принадлежащей некоему мистеру Мэй, Эйткену М. Мэй, - сказал он с притворным безразличием после того, как дал ей список с другими заказами, чтобы скрыть свои намерения, -. Мы участвовали с ними в одном бизнесе много лет назад, но они уже не те, что были раньше. Я хочу знать ваш кредитный лимит, клиентов, акционеров, текущие деловые интересы, менеджеров, адреса и конкретные номера телефонов, как обычно.


Через десять минут мисс Пуллен вернулась с машинописным листом. Оки удалился в соседнюю комнату, запер дверь и сделал несколько звонков. Я едва слышал его голос.


– Твой мистер Мэй отправился за покупками, - объявил он, вернувшись.


– Для кого?


–Мафия.


– Итальянская мафия? - спросил я, притворяясь удивленным. Но, Оки, у них уже есть все оружие, которое они хотят!


– Ты намеренно выставляешь себя дураком. Русская мафия. Ты что, газет не читаешь?


–Но если Россия наводнена оружием. Военные уже много лет продают оружие всем сторонам без разбора.


–Там есть мафия и мафиози. Могут быть мафиози, которые хотят чего-то особенного и не хотят, чтобы их соседи узнали, что они покупают. Возможно, есть мафиози с твердой валютой, готовые заплатить за несколько более качественные материалы, - она изучила информационный бюллетень, предоставленный мисс Пуллен, а затем свои собственные заметки, -. Он посредник, твой лорд Мэй. Ненадежный человек. Я был бы удивлен, если бы у меня было более одного образца каждой модели.


– Но какая мафия, Оки? Их десятки.


–Это все, что я знаю. Продай мафии. Официально вашим клиентом является крупная нация, которая желает сохранить анонимность, поэтому номинальным покупателем является Иордания. Неофициально это мафия, и он с водой по шею.


–Почему?


–Потому что текущий товар идет вам нарасхват. Он торговец металлоломом, то есть ползучий торговец металлоломом. И вот внезапно он начинает покупать ракеты "Стингер", крупнокалиберные пулеметы, противотанковые средства, тяжелые минометы, боеприпасы, как будто завтра наступит конец света, оружие ночного видения. Куда он его отправляет, это уже другое дело. Один говорит, что на север в Турцию, другой - что в Грузию. В ней много рататуя. Вчера вечером он ужинал с моим другом в отеле Claridge's, потрясающе. Я даже не знаю, как они его впустили. Вот и все. Никогда не доверяйте человеку, у которого много направлений.


Он вручил мне несколько листов, и я убрал их в портфель. В сопровождении Джейсона в столовую мы пообедали за шестиметровым дубовым столом и выпили hordiate, в то время как Оки Хеджес последовательно выражал свою доброжелательную и всеобщую ненависть к интеллектуалам, евреям, чернокожим, желтой опасности и геям. Тем временем Тим Крэнмер сдерживал слюнявую улыбку и жевал рыбу, потому что именно этим он занимался в компании Оки Хеджеса в течение пятнадцати лет: подпитывал его тщеславие, терпел его оскорбления, не обращал внимания на его фанатичные идеи и отдавал дань уважения его отвратительной профессии. все ради более безопасной и информированной Англии.


–Они врожденные дефекты. Недочеловеки. Я удивлен, что вы не убили их всех.


– Тогда бы никого не осталось, Оки, вот в чем проблема.


–Да, мы бы остались, и этого достаточно.


А после обеда мы любовались садом, где не было ни одного постороннего лепестка. Были также последние дополнения к его коллекции старинного оружия, которую он хранил, как и хорошее вино, в подвале с регулируемой температурой, куда можно было попасть на лифте, спроектированном как грабли крепости. Итак, было уже больше четырех, когда он увидел, как я подъезжаю к своему скромному "Форду" со стороны ворот дома, скрестив руки на груди, еще один тиран на вершине своего холма, под британским флагом, печально свисающим с мачты.


–Это лучшее, что может предложить вам ваша страна, не так ли? – спросил он, указывая подбородком в сторону машины.


– Времена изменились, Оки. Прошли бесконтрольные траты и сверкающие машины.


–Заходи сюда почаще. Может быть, я сам куплю себе такую, - сказал он.


Я снова сел за руль машины, и на какое-то время движение притупило мои уши. Время от времени я проезжал мимо придорожного отеля, но мысль о том, что мне снова придется вдыхать вонючий табачный дым и натыкаться на еще одно махровое одеяло, удерживала меня, поэтому я продолжал ехать до изнеможения. Пошел дождь, и передо мной раскинулось черное небо. Внезапно, как и Эмма, она нуждалась в утешении, хотя бы в форме приемлемого ужина. Первая деревня на моем пути дала мне то, что я искал: старую гостиницу с картиной в рамке и мощеным внутренним двором. Администратором была деревенская девушка с бледным лицом. Пахло жареным мясом и древесным дымом. Великолепно.


–В самой тихой части дома, если это возможно, - умоляла я, просматривая книгу бронирования.


Затем мой взгляд случайно упал на распечатанный лист с цифрами, лежащий рядом с обнаженным локтем администратора. Обычно у меня плохая память на цифры, но я обладаю острым нюхом на опасность. Имен не было, только группы из четырех цифр по четыре группы в строке. Заголовок листа гласил "поисковый список", и он был получен от компании, выпускающей кредитные карты, которой Колин Бэрстоу долгое время принадлежал.


Хотя, по-видимому, уже нет. Номер моей кредитной карты на имя Бэрстоу значился в правом нижнем углу списка, под словом "текущие" заглавными буквами.


–Как вы хотите заплатить, джентльмен? – спросила администратор.


–Наличными, - ответил я и, набравшись смелости, придумал другое имя для его регистрационной книги: Генри Портер, 3 года, Солодовни, Шорхэм, Кент.


Я сидел в своей комнате. Машина, подумал я. Избавься от машины. Оторвите номерные знаки. Я заставил себя успокоиться. Если машина находилась в розыске, она была обузой. Но кто мог его искать? Кто мог искать меня? В какой степени Мерриман и Пью могли потребовать моего поимки, не раскрывая своих интересов полиции? Иногда я советовал своим подопечным: «Просто сделайте глубокий вдох, закройте глаза и прыгайте».


Я принял душ, побрился и надел чистую рубашку. Я спустился в столовую и заказал бутылку лучшего бордо. Ложась спать, я услышал, как сибиллы говорят::


Не ходи на север, Миша… Не будь безрассудным, Миша… Если вы уже отправились в путешествие, прервите его.


Но ту поездку я выбрал не для себя. Я чувствовал себя втянутым, как бы Лес или вся долина теней не наблюдали за мной, когда я проходил мимо.


Склон был крутым, а дом - суровой пожилой дамой, твердо стоящей на ногах среди старых друзей. У него был фасад приходского дома и дверь с цветным стеклом, которая сияла, как рай под утренним солнцем. Окна закрывали набожные кружевные занавески, и ее окутывал задумчивый воздух. Впереди был столик для кормления птиц, невысокие живые изгороди в форме квадратов и каштан, рассыпавший по саду свои золотые листья. За ней возвышалась покрытая лесом вершина холма, а за ней простиралось небо, разделенное на участки разного цвета: синее там, где светило солнце, черное, напоминающее о постоянной возможности грозы, и белое, как любое северное небо.


Я позвонил в дверной звонок и услышал звук молодых ног, спускающихся по лестнице. Было половина девятого. Дверь широко открылась, и я оказался лицом к лицу с привлекательной молодой женщиной в джинсах, клетчатой рубашке и босиком. Он улыбнулся, но улыбка исчезла, как только он предупредил, что я не тот, кого он ожидал.


– Ах, извините, - смущенно сказала она. Мы думали, что это мой друг неожиданно появился. Верно, Али? Мы думали, что это папа - у него был мягкий австралийский акцент, возможно, новозеландский. Из-за его пояса выглядывал босоногий полуазиатский мальчик.


– Миссис Мэй? – спросил я.


Он снова улыбнулся.


–Ну, почти.


–Извините, что пришел немного раньше. У меня в десять назначена встреча с Эйткеном.


– С Эйткеном? Здесь, дома?


– Меня зовут Пит Брэдбери. Я клиент. Мы с Эйткеном поддерживаем постоянные деловые отношения. Мы встретились здесь в половине девятого - он сохранял бодрый, но дружелюбный тон: просто два человека, болтающих на пороге одного дома солнечным осенним утром.


– Но она никогда не принимает клиентов дома, - запротестовала она, и ее улыбка стала умоляющей и несколько недоверчивой. Все идут на склад. Верно, Али? Это норма. Папа никогда не занимается домашними делами, а, дорогая?


Мальчик схватил ее за руку и повис на ней, пытаясь затащить внутрь дома.


–Ну, на самом деле я важный клиент. Мы давно сотрудничаем. Я уже знаю, что для него является нормой сохранять конфиденциальность, но он сказал мне, что хочет научить меня чему-то особенному.


Она казалась впечатленной.


–Разве вы не будете большим, большим клиентом? Та, которая сделает нас чрезвычайно богатыми?


– Что ж, я надеюсь на это. И я тоже надеюсь разбогатеть.


Его замешательство усилилось.


– Не исключено, что он забыл, - сказал он. Это не свойственно Эйткену. Думайте день и ночь об этом бизнесе вместе с вами. Должно быть, она уже в пути, - ее снова охватили сомнения. И вы уверены, что не запутались? Разве она не будет ждать его на складе? Потому что я мог бы поехать туда прямо из аэропорта. У него немного странное расписание.


– Я никогда не был на складе. Всегда увидимся в Лондоне. Я бы даже не знал, как добраться до склада.


– Я тоже. Али, оставь меня. Но, по правде говоря, он впервые делает что-то подобное. Это за пределами страны, понимаете? Что ж, очевидно, он уже возвращается. Я имею в виду, что он, возможно, уже здесь.


Я ждал, пока он примет решение.


–Все в порядке. Почему бы тебе не зайти и не выпить чаю, пока ты ждешь? Он будет очень зол. Когда кто-то бросает его на произвол судьбы, он становится жестоким. В этом смысле она совсем не восточная. Кстати, я Джули.


Я последовал за ней в дом, снял туфли и оставил их с туфлями семьи на полке у двери.


Гостиная была кухней, игровой комнатой и гостиной одновременно. В нем был старый кукольный домик, плетеная мебель и книжные полки с книгами на английском, турецком и арабском языках, расположенными в приятном беспорядке. Там был самовар из позолоченного серебра, коранические тексты и вышивка шелком. Я опознал коптский крест и османские гвоздики. Над дверью висел волшебный глаз зелено-золотого цвета, отпугивающий демонов. Внутри встроенного шкафа из тесаного дерева богиня плодородия ехала верхом на лошади, несомненно, жеребце. А над телевизором возвышалась цветная студийная фотография Джули и бородатого мужчины, сидящего среди роз. По телевизору показывали мультфильм. Джули убавила громкость, но Али запротестовала, и она снова включила ее. Она заварила чай и добавила к нему сухую пасту. У нее были длинные ноги, тонкая талия и хорошо изученная естественность походки модели.


– Вы не представляете, насколько это ненормально. Это не в его стиле, - извинился он. Разве он не приехал из Лондона специально для... короче... этого?


–Это не трагедия. Как долго его не было?


– Одна неделя. Какая у вас специальность?


– Как он говорит?


–Чем вы торгуете?


–Ах, во всем. Хамадан. Белуджи. Килимы. Лучше всего, когда я могу себе это позволить. Вы тоже в бизнесе?


– Не совсем, - он улыбнулся, в основном в окно, потому что не переставал смотреть. Я преподаю в школе Али, верно, Али?


Она вышла в соседнюю комнату, а мальчик последовал за ней. Я слышал, как она звонила. Я внимательнее присмотрелся к портрету счастливой пары. Фотограф поступил правильно, заставив их позировать сидя, потому что стоя мистер Эйткен Мустафа Мэй должен был дотянуться до плеча своей подруги, несмотря на высокие каблуки ее блестящих туфель с пряжками. Тем не менее, у нее была гордая и счастливая улыбка.


– У меня всегда срабатывает автоответчик, - пожаловался он, вернувшись. Всю неделю одно и то же. На складе есть управляющий и секретарь. Почему бы им не отключить аппарат и не ответить самим? Предполагается, что они будут там с девяти.


–Не можете ли вы позвонить кому-нибудь из них на их домашний адрес?


– Эйткену пришлось нанять эту парочку чудаков! - посетовал он, качая головой, -. Он называет их странной парой. Она библиотекарь на пенсии или что-то в этом роде, а он военный на пенсии. Они живут в хижине на пустоши и разговаривают только со своими козами. По правде говоря, именно поэтому он их нанял.


– И у них нет телефона?


Он снова подошел к окну и встал там, расставив ноги.


– Они черпают воду из колодца, - возмущенно сказала она. У них нет ни водопровода, ни телефона, ни чего-либо еще. Вы абсолютно уверены, что не цитировали его на складе, верно? Я не хочу показаться ей глупой или невежливой, но дело в том, что она никогда, никогда не приводит домой никого, связанного с ее бизнесом.


–Куда он делся?


–Ankara. Багдад. Баку. Вы его уже знаете. Когда он идет по следу чего-то, его ничто не останавливает, - он постучал пальцами по окну. Он добавил:- Это его мусульманская жилка. Держите женщин в стороне. Как давно вы его знаете?


–Шесть лет. Может быть, семь.


– Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о людях, с которыми имеете дело. Я полагаю, что некоторые из них очень интересны.


Такси поднялось по склону и проехало мимо, не сбавляя скорости. Она была пустой.


– Я не понимаю, за что вы им платите, - раздраженно возразила она. Два зомби такого возраста слушают автоответчик и не двигают задницами. Вы не представляете, как мне жаль вас. Эйткен убьет их, это точно.


–Это не так уж и много.


– И, кроме того, у него есть это нелепое суеверие - не сообщать мне, на каком самолете он возвращается, - заметил он. Он думает, что на него собираются подложить бомбу или что я знаю. Иногда в ней есть несколько загадок. Интересно, стану ли я в конечном итоге таким же, как он, или он станет таким же, как я?


– Какая у него машина?


–Мерседес. Синий металлик. Только что выпущена. Две двери. Это его гордость и его радость. Вы купили его на прибыль, которую получаете от этого бизнеса с вами, - добавил он.


–Где вы его оставляете, когда отправляетесь в путешествие?


–Иногда в аэропорту. Иногда на складе. Это зависит.


–Разве она не будет с Терри?


– С кем?


– Своего рода партнер меня и Эйткена. Терри Альтман. Очень забавный парень. Говорите за локти. Теперь у него есть очень красивая девушка по имени Салли. Sally Anderson. Хотя друзья знают ее по Эмме, я не совсем понимаю, почему.


–Если это профессиональные отношения, забудьте об этом.


Я встал на ноги.


–Послушайте, это, должно быть, недоразумение. Почему бы нам не дать ему поработать? Я подойду к складу и попытаюсь реанимировать секретаршу. Если я что-нибудь узнаю, я ей сейчас позвоню. Не волнуйтесь. У меня есть адрес. Я выйду прогуляться и возьму такси.


Я взяла туфли с полки и завязала их. Я вышел на солнце. У меня в животе образовался комок, и у меня зазвенело в ушах.


12


По мере продвижения горы темнели, дороги становились все более крутыми и узкими, а гребни почернели, как от огня. Внезапно я оказался среди каменных стен и вошел в деревню с шиферными крышами, обвалившимися стенами, старыми автомобильными шинами и пластиковыми пакетами. На моем пути попадались свиньи и куры, любопытные овцы наблюдали за мной, но я не увидел ни одной человеческой души. На соседнем сиденье у меня была открытая карта картографической службы, рядом со списком адресов Эйткен Мэй, который мне предоставил Оки.


Каменные стены остались позади, и передо мной возникли широкие долины, залитые солнцем и пересеченные ручьями. Каштановые лошади паслись на идеально очерченных прямоугольных лугах. Но в моем состоянии страха все пришло слишком поздно, и я почувствовал не удовольствие, а отчаяние. Почему я никогда не играл там в детстве? Почему я никогда не ходил туда в походы в подростковом возрасте? Или бегали по той сельской местности, жили в той хижине, занимались любовью у этого ручья? А как насчет цветов? Почему я никогда их не рисовал? Эмма, я вложил в тебя все эти надежды.


Остановившись на обочине, я сверился с картой. Внезапно, словно из ниоткуда, у окна появился старик, и его узловатое лицо напомнило мне садовника из моей первой школы-интерната.


–Перейдите на другую сторону водохранилища ... поверните направо на эрмитаж ... продолжайте идти, пока не увидите мельницу ... а затем продолжайте идти, пока путь не будет отрезан…


Я следовал по дороге с чередующимися склонами, которая сначала проходила через рощу голубых хвойных деревьев, затем зеленых и, наконец, пестрых. Я поднялся по первому склону и наверху увидел Ларри на обочине в широкополой шляпе, который поднял одну руку, чтобы дать мне знак остановиться, а другой обнял Эмму, только это были два прохожих с собакой. Я поднялся на второй и увидел в зеркале заднего вида, как они подняли пальцы в непристойном жесте. Но мои страхи были намного хуже, чем эти фантазии, вызванные тревогой. Они состояли из отрывочных реплик, которые все еще звучали у меня за спиной. Одна неделя, сказала Джули. Я всегда получаю автоответчик… Всю неделю одно и то же...


На дороге появился скит. Я повернул направо, как указал мне старик, и увидел заброшенную мельницу, чудовище с пустыми глазницами. Дорога превратилась в грунтовую дорогу. Я пересек брод и попал на сельскую свалку гниющей цветной капусты, пластиковых бутылок и скопившегося мусора фермеров и туристов. Несколько детей с суровым выражением лица уставились на меня с порога жестяного сарая. Я пересек второй ручей или тот же ручей, что и раньше, обогнул каменный контур карьера и увидел яркую оранжевую стрелку о словах прочные ковры только оптом. Я последовал за стрелкой и обнаружил, что спустился дальше, чем казалось на первый взгляд, потому что передо мной открылась вторая долина, густо засаженная деревьями в самой глубокой части и покрытая склонами выше зелеными полями и печальными пустошами, теряющимися среди облаков. Еще одна стрела направила меня к деревянным перилам. Желтый знак указывал конкретный путь. Я открыл ворота, проехал через них на машине и снова закрыл их. На другом плакате было написано: прочные ковры прямо (посторонним вход воспрещен).


Грунтовая дорога была ограничена с обеих сторон колючей проволокой. С шипов свисали пучки овечьей шерсти, среди скал паслись белые коровы. Дорога шла вверх по долине. Я последовал за ним и примерно в трехстах ярдах увидел ряд хозяйственных построек без каких-либо примечательных особенностей, одни с окнами, другие без, и которые вместе напоминали товарный поезд с самыми высокими вагонами слева, за которым следовали несколько промышленных животноводческих ферм. курятники и свинарники. Табличка предупреждала: экскурсии по договоренности. Оранжевая стрелка указывала прямо на дом.


Я перешел мост и увидел синий "Мерседес", припаркованный впереди, капотом ко мне. Металлическая, сказала Джули. Но мне было трудно определить, был ли этот синий металлик или нет. Во всяком случае, машина была лицом ко мне, и я не мог сосчитать двери. Несмотря на мои предчувствия, мое сердце сильно билось. Я подумал, что Эйткен Мэй здесь. Он вернулся. Это в доме. С ними. Ларри тоже здесь. Несмотря на предупреждения, Ларри приехал на север. Но когда Ларри получил предупреждение? Затем он отправился на встречу с Эммой в Париж.


Я подошел к дому, и завеса из белого облака, которая спустилась с холма, чтобы удержать меня от входа, пронеслась надо мной и двинулась дальше по тропинке. Там было еще две машины: Volkswagen Golf и ветхий серый Dormobile с выцветшим красным треугольным вымпелом на антенне и спущенными колесами. "Фольксваген" был припаркован в противоположном конце двора. Спальный вагон был заброшен в сарае, который, казалось, был его последним пристанищем. Со своего нового наблюдательного пункта я заметил, что у "Мерседеса" две двери, что краска действительно была металлической, а окна грязными. Она купила его на прибыль, которую получает от этого бизнеса с вами, - сказала Джули. Я увидел антенну телефона и вспомнил гордый не совсем английский голос: Привет, Салли, это прочные коврики, звонящие из машины...


Припарковав красный Ford, я столкнулся с проблемой, которую уже должен был решить раньше: взять портфель с собой или оставить в машине? Стоя спиной к дому и прикрывая собой открытую дверь, я вынул револьвер из портфеля и еще раз сунул его за пояс. Я начинал к ней слишком привыкать. Я положил портфель на багажник. Проезжая мимо "Мерседеса", я постучал костяшками пальцев по капоту. Было совершенно холодно.


Вход в дом был защищен внутренней стеной из черного камня. Дверь была зеленой. Дверной звонок был прикреплен к домофону. Рядом с дверным звонком была очень чистая металлическая табличка с цифрами. Либо раздавался звонок в дверь, либо набиралась комбинация. На двери был замок и панели из цветного стекла с обеих сторон, но стеклу не хватало яркости, и я предположил, что оно было обшито изнутри. На визитной карточке с загнутыми краями было написано: «Айткен Мустафа Мэй, Восточные ковры, Предметы искусства, Президент, компания"Прочные ковры ". Я позвонил в дверной звонок и услышал звук внутри: один из тех перезвонов, которые якобы оказывают успокаивающее действие, когда на самом деле действуют на нервы. Я перезвонил сразу, как только увидел "Фольксваген". Местный номерной знак того же года, что и у Mercedes. Синий, как "Мерседес". И грязные окна, как у Mercedes. Когда груз Эйткена прибыл к месту назначения, я пришел к выводу, что все купили себе новую машину. Разве вы не будете большим, большим клиентом? Та, которая сделает нас чрезвычайно богатыми?»сказала Джули. Нет, на самом деле это мой друг, подумал я, тот, у кого есть украденные тридцать семь миллионов фунтов стерлингов, чтобы потратить их на кавказские ковры.


Я трижды нажал на звонок. Мне уже надоело слышать перезвон, и я обошел переднюю часть дома в поисках другой двери, но ее не было, а окна выходили в узкий коридор с белыми кирпичными стенами. И когда я осторожно постучал по стеклу, ни одного улыбающегося лица не появилось, чтобы поприветствовать меня, даже Ларри.


Я направился в тыл, обходя остатки старой лесопилки: ржавые циркулярные пилы, огромные двигатели с изношенными ремнями, груду спиленных бревен, уложенных так, как они упали много лет назад, ржавый топор, кучи опилок, поросшие травой и лишайником, - все это было заброшено, словно повинуясь единственному зову.. И я задавался вопросом, какую тайну скрывало это место, чтобы много лет назад лесопильный завод и его товарищи внезапно прервали свою работу и сбежали, оставив все как есть; и чтобы Эйткен Мустафа Мэй, кладовщик и секретарша позже пошли по его стопам, бросив свои новые машины.


Затем я увидел кровь, или, может быть, я бы увидел ее раньше и нашел бы о чем подумать: пятно крови без различия пола, от Эммы или Ларри, идеально очерченный островок примерно тридцати сантиметров в длину и пятнадцати в ширину, свернувшийся на опилках; но такой компактный, что на нем не было ни капли крови. такого яркого цвета, что, когда я наклонился к ней, она показалась мне скорее твердой, чем жидкой, и у меня возникло искушение поднять ее, пока я не отдернул руку и не представил мертвенно-бледное лицо Эммы, пристально смотрящее на меня сквозь опилки. Я выкопал его, и опилки оказались обычными опилками до земли.


Но никакие ужасные следы, ни капли, ни капли дождя не привели проницательного детектива к следующей зацепке. На куче опилок было кровавое пятно, и оно расползалось, а опилки лежали в пяти шагах от задней двери. И между кучей опилок и задней дверью я различил многочисленные следы в обоих направлениях, на этот раз не без различия пола, но явно мужские, от кроссовок или от обычной обуви без каких-либо отличительных черт. Таким образом, они, несомненно, были мужчинами, и ходили взад и вперед достаточно часто и с достаточной мужской энергией, чтобы определить бурлящую реку перемешанной грязи с концом на острове пролитой крови, который, казалось, был полон решимости оставаться отделенным от опилок, в которые она упала.


Или, может быть, река все-таки там не заканчивалась, так как на другой стороне кучи опилок я увидел следы двух колес, действовавших сообща. Они были слишком узкими, чтобы быть автомобильными, и могли бы быть мотоциклетными, если бы не тот факт, что на каждом отпечатке было по одному колесу, и поэтому - мой разум, занятый в основном потенциальным владельцем кровавой лужи, решил ехать медленнее - и поэтому они заставляли больше думать в чем-то вроде сельскохозяйственного транспортного средства.


Может быть, трейлер? Как те, кто занимается перевозкой парусных лодок по оживленным дорогам и мешает движению транспорта по длинным выходным, проезжая через Сомерсет? Или как те, которые служат для перемещения пушки или переноски гроба? Что за трейлер? Что касается того, какова была их судьба, узнать было невозможно, потому что через несколько метров следы выходили на цементную дорогу и исчезали. И цементная дорога никуда не вела, потому что в это самое мгновение еще одно белое облако с резкими очертаниями спустилось по склону.


Черный ход был заперт, и я сначала почувствовал разочарование, а затем ярость, хотя прекрасно знал, что из всех бесполезных эмоций, которые я мог бы дать волю - боли, отчаяния, разочарования, ужаса - ярость была наименее продуктивной и наименее взрослой. На самом деле я уже собирался подойти к машинам с целью подвергнуть их методичному обыску, когда ярость заставила меня остановиться на полпути, развернуться и начать атаку на закрытую дверь. Я ударил ее кулаками. Я закричал: «Откройся, черт возьми!» Я закричал: «Ларри! Эмма!» Я несколько раз набрасывался на нее, практически не влияя на дверь или, что более удивительно, на свое плечо. Он обладал иммунитетом, который дает бездумность. Я закричал: «Мэй! ¡Aitken May! Ларри, ради бога! Эмма!» Я вспомнил ржавый топор, который видел рядом со штабелем бревен. Более опытный шпион выстрелил бы в замок, но я не чувствовал себя опытным и, отвлекаясь, даже не подумал о том, заперта ли дверь. Я просто ударил ее, как и Ларри, но топором.


В результате первого удара образовалась значительная трещина, и с шумом отряд галок вылетел в облако под гневные протесты, что меня удивило, потому что вокруг дома почти не было деревьев, и они в основном казались мертвыми. При втором ударе на долю сантиметра оторвались и дверь, и моя левая нога. Но я снова поднял топор и нанес еще один удар. С четвертой попытки дверь лопнула, как бумага. Я бросил топор в открытую щель и ворвался внутрь с криком: «Убирайтесь!», «Назад!» и «Ублюдки!» в очередном яростном выбросе воздуха и напряжения. Но, возможно, это был мой способ набраться смелости, потому что, когда я посмотрел на свои ноги, я увидел, что они лежат в луже крови, очень похожей на ту, что была на первой, но большей. И это они должны были увидеть моими глазами раньше всего на кухне фермерского дома с открытыми потолочными балками: разбитая посуда, столовые приборы и мусор, разбросанные по кафельному полу, расколотые стулья и перевернутый вверх дном стол, а также дерево, безошибочные очертания дома. дерево, нарисованное или, точнее, нарисованное на белой кирпичной стене над разбитыми кострами. Возможно, каштан или кедр, но, несомненно, дерево с широкими ветвями. И кровь капала по мере высыхания, образуя бесчисленные шишки или шипы. Лес наблюдал.


Осетинский Ку-клукс-клан, я слышал, сказал Саймон Дагдейл. Зловещая банда, финансируемая КГБ.


Однако я позволил себе осмотреть все это только после того, как увидел кровь на своих ногах. И когда я изучил его достаточно, чтобы сделать правильные выводы, я вытащил револьвер из-за пояса - подозреваю, для защиты скорее от мертвых, чем от живых, - я направился в коридор и двинулся по нему, как меня учили мои инструкторы, с поднятым левым предплечьем перед лицом. и кричу: «Эйткен Мустафа Мэй. Выходи! Где ты?», потому что, хотя я знал, что мне нужно позвонить Ларри и Эмме, я боялся их найти и поэтому поднял левую руку, чтобы отразить видение, которое ужасало меня больше всего.


На ней были хорошие коричневые деревенские туфли ручной работы на резиновой подошве, но без излишнего изгиба мостовой. Обернувшись и оглянувшись через плечо, я увидел след из липких красноватых следов на пыльном паркетном полу и понял, что, хотя происхождение крови остается нерешенным вопросом, следы, несомненно, были моими. Я прошел перед одной закрытой дверью, а затем перед другой и крикнул: «Привет, привет, кто там?» А затем властно, громовым голосом: «Мэй! ¡Aitken May!» Но тишина, последовавшая за этими вспышками, была гораздо более угрожающей, чем мог бы быть любой ответ, и, боюсь, я истолковал ее как тишину леса.


Я прошел мимо другого окна и увидел несколько белых коров, болотистую местность и мост и был благодарен за то, что меня вернули на природу. Я прошел мимо третьей запертой двери, но двинулся дальше, решив начать разведку с входной двери, а не через разбитую заднюю дверь. Вероятно, это не так, как это было бы сделано в учебном заведении или в кино, но в моем возрасте это казалось самым естественным решением, и у меня не было ни малейшего намерения брать револьвер двумя руками.


В те времена меня очень волновал возраст, точно так же, как я волновался каждый раз, когда спал с Эммой: подхожу ли я по размеру? Я слишком стар для своих увлечений? Разве кто-то помоложе не сделал бы это лучше? Я добрался до вестибюля. Хладнокровие, Кранмер, сказал я себе. Иди, не беги.


–Там кто-нибудь есть? - спросил я более примирительным тоном-. Я Кранмер. Tim Cranmer. Я дружу с Салли и Терри.


Кресла. Столик для сервировки кофе, стопка журналов с информацией о коврах и антиквариате. Стойка с небольшим домашним коммутатором и автоответчиком, автоответчик все еще работает. Раскрытый женский зонт, положенный сушиться в подставку для зонтов, несмотря на то, что он был сухим. Был бы в тот день дождь? В какой день? Вспомните следы в грязи перед задней дверью.


На стене азиатская вышивка и плакат с изображением реактивных истребителей, пересекающих пустыню на малой высоте. На столе три использованные чайные чашки и пепельница в виде миниатюрного автомобильного колеса с окурками без фильтра. Чайная гуща, черная и густая, без молока и сахара. Русский чай. Это было бы мило. Азиатский чай. Было бы послабее. Чай великого барьера, отделявшего Россию от Азии. И русские сигареты Ларри.


Прежде чем направиться к первой двери, я остановился и прислушался, пытаясь уловить какой-нибудь шум, шаги, приближающуюся по дороге машину или почтальона, стучащего в дверь и радостно спрашивающего: «Кто-нибудь дома?» На поле никогда не бывает абсолютной тишины, как я хорошо знал, но, к моему величайшему разочарованию, ничего не было слышно.


Я повернул ручку, не попробовав ее раньше, и изо всех сил толкнул дверь. Я быстро вошел внутрь в слабой надежде, что, если внутри кто-то есть, удивлю его, если он не мертв.


Но сюрприз уже произошел, потому что комната была полностью опустошена. Ящики были опустошены и разбиты. Факсы и копировальные аппараты избиты до неузнаваемости. Кресло за письменным столом раскололось с такой жестокостью, что его внутренности свободно свисали. Файлы были сбиты с ног и забиты камнями сверху донизу. Шторы задернуты. Сам пол обитательницы кабинета оставался загадкой до тех пор, пока мои поиски постепенно не выявили отсутствие женщины: фрагмент сумочки из искусственной кожи, не соответствующей вкусам Эммы; бумажная салфетка для снятия макияжа с остатками дешевого кармина, который Эмма никогда бы не использовала; сама губная помада. раздавлена; пудра на лице рассыпана, как человеческий пепел; женский кошелек с монетами, подходящий для парковочного счетчика, ключ от Volkswagen с переключателем для блокировки с дистанционным управлением, разнесенный в клочья.


И пара туфель. Ни замшевых сапог с грязными пятнами, ни черных ботинок на шнуровке для бездомных детей, как те, которые предпочитала Эмма, а блестящие, почти новые женские коричневые туфли, широко открытые сверху, подходящие для того, чтобы их можно было легко снять после тяжелого рабочего дня за столом, когда бедным уставшим ногам нужно немного проветриться. Они были тридцать восьмого размера. Эмма была в тридцать шестом.


Когда-то секретаршу Эйткена Мустафу Мэй и ее босса связывали две двери, расположенные на расстоянии около двадцати пяти сантиметров друг от друга и обитые ужасным зеленым пластиком с шипами. Но уединение, которое Мэй надеялась получить от этого расположения, было сильно нарушено, поскольку первая дверь была разбита вдребезги, а вторая помещена на ее стол, вызывая образы каких-то средневековых пыток, когда жертву заставляли распростереться, чтобы положить на него доску и раздавить насмерть буквально под тяжестью его проступков: в данном случае под грудами журналов для начинающих флибустьеров, наемников и снайперов; каталоги оружия, инвентарь и прайс-листы потенциальных поставщиков, а также глянцевые фотографии танков, артиллерийских орудий, крупнокалиберных пулеметов, ракетных установок, боевых вертолетов и торпедных катеров.


Когда я оказался в центре этого хаоса, меня поразила преднамеренность злоумышленников. Как будто каждый последний идолопоклоннический символ подвергался методичному поиску и уничтожению, а также некоторые символы, которые, на мой взгляд, не были идолопоклонническими, такие как ванна в соседней ванной, стеклянная полка, брошенная в ванну, и занавески, вставленные в унитаз.


Но больше всего разрушений было нанесено самым любимым предметам Эйткена Мустафы Мэй: фотографиям его детей, которых, по-видимому, было много и от разных женщин, пресс-папье с эмблемой Mercedes, принадлежащего гордому владельцу, бронзовым статуэткам и антикварным керамическим вазам.; или куртка Айткена Мустафы Мэй. его нового темно-синего костюма, части которого все еще свисали со спинки стула; или иллюстрированный Коран, оскверненный ударами ножей, настолько жестокими, что они пробили даже стол, на котором он лежал; или портрет Джули, снятая, как мне показалось, тем же фотографом, который заставил их позировать, сидя на бревне под солнечными лучами, появилась здесь в купальнике на палубе круизного лайнера, курсирующего по водам Карибского моря, склонившись к камере с очаровательной улыбкой. И незаметные трофеи из его загробной жизни, такие как снаряд от гаубицы, обрезанный, чтобы заменить вазу, или миниатюрный бронированный грузовик, подаренный ему благодарным, но анонимным покупателем, оба были раздавлены.


Я отступил в коридор. Кухонная дверь оставалась открытой, но я прошел мимо, не заглядывая внутрь. Я не сводил глаз с передней части, где мне преграждала путь другая дверь, стальная. На замке висела связка ключей, и когда я собирался повернуть вставленный ключ, я заметил, что среди них был ключ от "Мерседеса". Я сунул их в карман, перешагнул через стальной порог и благодаря свету, проникавшему через дверь, увидел, что коридор разделен кирпичной перегородкой, а окна закрыты мешками с песком. Я вспомнил, как выглядел дом изнутри, и понял, что нахожусь в подсобном помещении, посвященном подпольным товарам. Я все еще думал об этом открытии, когда погас свет.


Стараясь сохранить рассудок, я пришел к выводу, что стальная дверь закрылась за моей спиной либо по собственной инициативе, либо потому, что кто-то толкнул ее, и что мне было удобно найти выключатель света, хотя я сомневался, что какая-либо часть электроустановки пережила бы такие разрушения. Однако я вспомнил, что автоответчик все еще работает, и снова обрел надежду. Мой оптимизм был вознагражден: нащупав перегородку, я, к своему удовлетворению, нащупал линию внешнего электрического кабеля. Сунув револьвер за пояс - ведь в кого я собирался стрелять в такой темноте? – я кончиками пальцев потянулся за шнуром, и внезапно передо мной, менее чем в пятнадцати сантиметрах от моих глаз, появился ярко-зеленый выключатель великолепного технического цвета.


Я был в тире. Он простирался на всю длину здания, может быть, метров на тридцать. В дальнем конце, освещенные снизу, были изображены белые люди в человеческой форме с явными расистскими намерениями: улыбающиеся азиатские или негроидные людоеды с автоматами, прижатыми к груди, и поднятым коленом, чтобы оттолкнуть ногой то, что они только что проткнули штыками; униформа зеленого и охристого цветов; каски и кепи, украшенные драгоценными камнями. стальные, небрежно изогнутые, демонстрирующие недисциплинированность. Я был в зоне обстрела: там были мешки с песком, в которые можно было целиться сзади стоя или стоя на коленях, вилы для поддержки ствола оружия, телескопические прицелы на случай, если кто-то захочет осмотреть мишени, и кресла на случай, если он этого не захочет.


А в нескольких ярдах за зоной стрельбы, расположенной в центре галереи и мешающей любому пользователю в серьезных целях, находился оружейный верстак. И на полу, вокруг скамейки, еще больше крови. Что объясняло запах, который я уже чувствовал раньше, приписывая его смазочному маслу и древнему пороховому дыму. Но это не было ни тем, ни другим. Это была кровь. Кровь бойни. И именно в этом туннеле происходило убийство, в этом звукоизолированном бункере, посвященном прибыльному времяпрепровождению разрушения. Туда затащили жертв: одну босиком, другую без куртки, а третью - как я начал подозревать по коричневому хлопковому комбинезону, свисавшему с гвоздя над рядом инструментов, - без комбинезона кладовщика. Именно там их изувечили на досуге, в изоляции этой искусственной тишины, прежде чем мужчины в кроссовках или кроссовках перенесли их через кухню и через кучу опилок к ожидающему их таинственному двухколесному транспортному средству.


О, и по дороге кто-то остановился, чтобы нарисовать дерево. Лесное дерево. Кровавое дерево.


В кармане у него были ключи от "Мерседеса" и "Фольксвагена". У меня отяжелели ноги, в голове проносились образы безжизненных тел, которые неделю назад лежали в багажниках. Но я бросился бежать, потому что я должен был сделать это быстро или не делать этого. В "Мерседесе" сработала страховка, и когда я повернул ключ в пассажирской двери, сработала сигнализация. Белые коровы подняли головы и уставились на меня, а овца с черной мордой вылетела с соседнего поля через некоторое время после того, как звук оборвался. В салоне машины пахло чем-то новым. Рядом с заветным мобильным телефоном под рукой лежала пара перчаток из свиной кожи. С зеркала заднего вида свисало что-то вроде четок. На пассажирском сиденье лежал закрытый экземпляр журнала The Economist восьмидневной давности.


Но трупов не было видно.


Я сделал глубокий вдох и повернул ключ в капоте "Мерседеса". Он открылся автоматически, и я поднял его. Спальный мешок, входящий в комплект оборудования автомобиля. Черный портфель, такой тонкий, что в нем было не больше, чем в мужской косметичке. Заперто. Я бы посмотрел на это позже. Я подумал о том, чтобы отнести все это в красный Форд, но сразу же отказался от этой идеи. Я подошел к "Фольксвагену" и вытер пыль с окна носовым платком. Я осмотрел интерьер. Трупов не было. Я открыл капот и поднял его. Новый трос, банка с антифризом, бутылка с жидкостью для стеклоочиститель, ножной насос, огнетушитель, коврик и съемный радиоприемник. Трупов не было. Я направился к ветхому серому дормобилю и резко остановился, так как только что впервые увидел то, что оставалось скрытым: старую конную повозку с одним шестом и резиновыми колесами, наполовину зарытыми в солому. И вьющиеся в гору по траве безошибочные следы тех же колес. А в конце тропы гранитная хижина с шиферной крышей и рядом с ней сухое дерево, повешенное на склон холма чуть ниже облака, становится все менее и менее плотным. Когда я увидел повозку, она была примерно в пяти ярдах от меня, и я каким-то образом преодолел расстояние и отодвинул солому в сторону. На конструкции и обшивке были пятна крови. Я подошел к Дормобилю, взялся за дверную ручку и дернул ее, как будто намереваясь оторвать, и, возможно, так оно и было. Стрелок внезапно сдался. Я открыл сразу две двери, но внутри обнаружил только мешки, крысиный помет и стопку эротических журналов.


Я поднялся по склону холма, наполовину бегом, наполовину пешком. Трава была густой и доходила мне до колен, как в Priddy Pool, и через три шага мои штаны уже были мокрыми. Рядом со мной бежала каменная тапия. Одинокие голые деревья, лишенные коры от лучей и побелевшие от солнца и дождя, протягивали ко мне свои тонкие пальцы. Я споткнулся дважды. Хижина была обнесена колючей проволокой, но оставалась открытой в том месте, где проходила тропа. Это была прямоугольная хижина размером не более трех на четыре метра, но в какой-то момент его жизни к ней пристроили грубую пристройку, от которой сохранился только деревянный каркас. Облако исчезло. Скалистые вершины смотрели на меня с обеих сторон долины, и папоротники на их склонах развевались на ветру.


Я искал дверь или окно, но при первом обходе по всему периметру ничего не увидел. Я еще раз осмотрел след и заметил, что он обрывается на задней стороне хижины, недалеко от того места в стене, где когда-то была дверь, так как каменная перемычка и деревянная рама все еще были видны, несмотря на то, что проем был замурован камнями и штукатуркой. И я увидел участок грязи, вытоптанный перед старой дверью, и следы, идущие взад и вперед от следов повозки, те же самые мужские следы, которые я видел перед кухонной дверью. Я не видел крови, но когда я вынул монету из кармана и опустил ее в штукатурку, я заметил, что она мягче, чем штукатурка на стене за пределами рамы.


И отсюда проистекала вторая черта злоумышленников: они были не только осквернителями и убийцами с холодным оружием, но и деревенскими жителями, людьми, живущими на открытом воздухе, привыкшими к суровой жизни. Пока все это происходило, я выкопал штукатурку неопытной рукой, используя кусок старого железа. Я копал до тех пор, пока не смог погрузить его и поддеть, после чего заглянул внутрь. Я немедленно отвернул лицо, и меня вырвало от вони, исходившей из щели, потому что в то короткое мгновение я увидел в этом единственном луче света три трупа со связанными за головой руками и ртами, открытыми в унисон в немом хоре. Но таков наш эгоизм в кризисных ситуациях, что даже в приступе отвращения я выразил аллилуйю облегчения, увидев, что ни Ларри, ни Эммы в группе нет.


Расставив камни как можно лучше, я медленно спустился по склону, мокрые штаны прилипли к ногам. В присутствии смерти мы цепко держимся за банальности, и, несомненно, именно поэтому я вернулся в приемную и, как обычно, снял кассету с автоответчика и спрятал ее в карман. Затем я переходил из комнаты в комнату, повторяя свои шаги и размышляя, что еще взять с собой, и стоит ли удалять доказательства моего присутствия в доме. Но мои отпечатки пальцев были повсюду, и отпечатки ног тоже. Я еще раз внимательно осмотрел кабинет Мэй. Я обыскал то, что осталось от пиджака, и пошарил среди обломков стола. Портфолио не было. Ни денег. Ни кредитных карт. Я вспомнил о черном портфеле.


Медленно возвращаясь к "Мерседесу", я осмотрел связку ключей Мэй, пока не наткнулся на ключ, который был немногим больше маленького консервного ножа. Я открыл портфель и внутри обнаружил папку с бумагами, карманный калькулятор, подходящую немецкую ручку и карандаш-карандаш, толстый британский паспорт на имя Мэй, дорожные чеки, доллары США и несколько билетов на самолет. Паспорт был того же класса, что и паспорт Бэрстоу: синяя обложка, 94 страницы, экзотические визы, бесконечные въездные и выездные штампы, срок действия десять лет, рост 1,70 метра, родился в Анкаре в 1950 году, выдан 10 ноября 1985 года, срок годности истекает 10 ноября 1995 года. Свежее лицо на фотографии владельца, размещенной на третьей странице, мало походило на лицо мужчины средних лет, сидящего верхом на бревне в компании своей возлюбленной. И ни одна из них не связана с тем, что было на изуродованном трупе в хижине. Билеты на самолет были в Бухарест, Стамбул, Тбилиси, Лондон и Манчестер, так что его девушка ошиблась насчет Анкары и Баку. Только у рейса в Бухарест была конкретная дата, а я его уже пропустил. Остальная часть его поездки, включая возвращение домой, оставалась открытой.


Я положил все обратно в портфель, пошел за своим багажом к красному "Форду", спрятал 38-й в свой портфель и положил все это в багажник "Мерседеса". Ему пришлось выбирать между двумя разыскиваемыми автомобилями: "Форд", который вместе с Колином Бэрстоу мог быть, а мог и не быть в списках всех полицейских; и синий "Мерседес", который с того момента, как были обнаружены трупы, будет самой разыскиваемой машиной в стране, но до тех пор ничего. И в конце концов, если уже прошло семь дней, почему бы не восьмой? Насколько было известно, Эйткен Мэй находился в заграничной поездке. Он забирал их корреспонденцию в почтовом ящике в Маклсфилде. Ни один почтальон не подошел бы туда близко. И сколько им потребуется времени, чтобы заметить отсутствие Странной Пары в их уединенной хижине на пустошах?


Оставив Ford спрятанным между Дормобилем и фургоном, я разложил тюк соломы и накрыл крышу и капот. Затем я пересек белый мост за рулем "Мерседеса", осознавая, что каждый час задержки может стать для меня последним.


Эмма снова заговорила со мной. Настойчиво. Я никогда раньше не слышал от него такого напряженного и властного голоса.


«Прочные ковры", - гласило первое сообщение. Это Салли. Где ты? Ты заставил нас волноваться. Позвони мне.»


«Aitken. Это снова я. Салли, - сказал второй. У меня для тебя очень важное сообщение. Грядут осложнения. Позвони мне, пожалуйста.»


«Прочные ковры, снова Прометей", - сказал третий. Терри не может этого сделать. Все изменилось. Пожалуйста, когда вы услышите это сообщение, оставьте все, что вы делаете, и позвоните. Если тебя нет в офисе, держись подальше. Если у вас есть семья, возьмите их с собой в отпуск. Прочные ковры, позвони мне. Я оставлю вам номер на случай, если вы его потеряли. Благодарю. Салли.»


Я остановил ленту.


Я был в состоянии ужаса с отсроченными эффектами. В тот момент, когда под моими ногами треснул тонкий слой льда моего спокойствия, я был потерян. Если у меня и оставались какие-либо сомнения относительно моей роли, они развеялись. Ларри и Эмма подвергались ужасному риску. Если Ларри был мертв, Эмма подвергалась двойной опасности. Огонь, который я разжигал в нем полжизни назад и питал, пока он был нам полезен, угас, и, казалось, его пламя уже лизало ноги Эммы. Обнажить свою душу перед Пью и Мерримэном было бы равносильно признанию моей вины, и я бы ничего не добился: «Они хуже воров, Марджори. Они мечтатели. Они вступили в войну, о которой никто никогда не слышал».


У меня было два паспорта: один на Бэрстоу, другой на май. У нее был багаж для Мэй и для Бэрстоу, и она водила машину Мэй. Мысленно я начал репетировать комбинации этих возможностей. Паспорт Бэрстоу был сопряжен с риском, но только в Соединенном Королевстве, поскольку я не предполагал, что департамент, с его врожденным страхом разоблачения, рискнет сообщить имя Бэрстоу в Интерпол. Здоровье паспорта Мэй было лучше, чем у его владельца; в общем, он принадлежал Мэй, и наши фракции были комично разными.


В идеале было бы заменить третью страницу паспорта Мэй, на которой была фотография, но не было личных данных, на третью страницу паспорта Бэрстоу, предоставив тем самым мое лицо предъявителю. Но британские паспорта вряд ли допускают подделку, а старые модели, такие как Мэй и Бэрстоу, были худшими. Ни одна страница не отделена ни от одной другой. Страницы соединяются гармошкой, а затем сшиваются на корешке одной нитью. Чернила, используемые в типографии, имеют водную основу и разбрызгиваются на месте. Водяные знаки и цветовая градация чрезвычайно сложны, о чем не уставали рассказывать нам обиженные инструкторы отделов подделок кафедры. «С вашим британским паспортом, джентльмены, вам лучше приспособиться к физиономии другого человека, чем адаптировать один документ к другому», - заявляли они с резкостью, обычно присущей армейским сержантам, обращаясь к курсантам.


Однако как я мог соответствовать паспортному описанию Мэй, когда она приписывала ей рост 1,70 метра - вероятно, в высоких туфлях - а я был ростом 1,83 метра? Черная борода, слегка смуглый цвет лица, темные волосы... все это, как я полагал, было в пределах моих ограниченных способностей. Но как, черт возьми, я собирался уменьшить свой рост на тринадцать сантиметров?


Ответом, к моему удовлетворению, стало водительское сиденье "Мерседеса", которое при нажатии кнопки спуска превратило меня в карлика. И это открытие побудило меня, находясь в часе езды от Ноттингема, остановиться у придорожного ресторана, снять с билетов Мэй багажные бирки, прилагаемые туристическим агентством, записать на них имя и адрес Мэй и заменить их бирками Бэрстоу в Нью-Йорке. мой собственный багаж; затем я забронировал билет для себя и для "Мерседеса" на имя Мэй на уходящем шаттле в тот вечер в половине девятого из Харвича я вылетел в Голландию; и, проделав все это, я спросил в "Желтых страницах", кто был ближайшим театральным портным и поставщиком сопутствующих товаров, который, что неудивительно, находился в Кембридже, менее чем в восьмидесяти километрах.


В Кембридже я также купил темно-синий костюм и яркий галстук, похожий на те, что, по-видимому, носил Мэй, а также темную фетровую шляпу, солнцезащитные очки и - поскольку я был в Кембридже - подержанный экземпляр Корана, который я поместил вместе со шляпой и очками. на верхней части портфеля на соседнем сиденье, в наиболее подходящем положении, чтобы отразить возможный случайный взгляд настороженного сотрудника иммиграционной службы, склонившегося к окошку, чтобы сравнить меня с фотографией в паспорте.


Тогда я оказался перед новой для меня дилеммой, которую при более счастливых обстоятельствах я бы даже нашел забавной: где может честный шпион потратить четыре часа на изменение своей внешности, когда он по определению войдет одним человеком, а выйдет другим? Золотое правило костюма - свести его к минимально возможному выражению. В общем, у меня не было другого выбора, кроме как покрасить волосы, придать более омертвевший оттенок моей коже, слишком здоровой из-за загородной жизни, не забывая о руках, пропитать бороду шпаклевкой и обеспечить прядь за прядью несколько седеющей черной бородой, которую мне затем следовало аккуратно подстричь в соответствии с особыми вкусами Эйткен Мэй.


Решение, принятое после осмотра окрестностей Харвика, было предоставлено мне мотелем, бунгало которого выходили окнами прямо на автостоянку с номерными местами, а недружелюбный администратор потребовал предоплату.


–У вас длинный день? – сердечно спросил я, отсчитывая тридцать фунтов.


–Очень долговязая.


У меня в руке остался лишний билет.


–Мы еще увидимся сегодня вечером? Я должен сесть на шаттл.


– Я заканчиваю в шесть.


– Что ж, имейте в виду, - великодушно сказал я и за пять фунтов убедился, что его не будет рядом, чтобы увидеть меня в моем новом обличье, когда я уйду.


Последним шагом перед отъездом из Англии было вымыть и отполировать "Мерседес", потому что, имея дело с бюрократически настроенными людьми, - как я всегда указывал своим агентам, - если невозможно казаться скромным, то, по крайней мере, нужно быть чистым.


Пограничные посты всегда вызывали у меня определенное беспокойство, особенно в моей собственной стране. Хотя я считаю себя патриотом, каждый раз, уезжая за границу, я чувствую, что с меня снимают груз, а когда я возвращаюсь, я испытываю чувство возобновления пожизненного заключения. Возможно, поэтому я вел себя особенно естественно в роли путешественника, готовящегося к отъезду, так как я с воодушевлением занял свое место в очереди и бодро двинулся к иммиграционному посту, которым управлял, если можно так выразиться, не взвод агентов, соответствующих моему описанию, а молодым человеком в белой кепке с козырьком и светлой гривой до плеч. Я показал ему паспорт. Он даже не посмотрел на это.


–Билеты, чувак. Biglietti, Fahrkarten.


–Ах, извините. Вот и все.


Но что было удивительно, так это то, что мне удалось поговорить с ним, поскольку несколькими минутами ранее я вспомнил о 38-м. Он был спрятан вместе с шестьюдесятью патронами менее чем в метре от меня на полу перед соседним сиденьем, в объемистом портфеле Бэрстоу, который теперь принадлежал Эйткену Мустафе Мэй, торговцу оружием..


На палубе дул сильный ночной ветер. Несколько пассажиров, обладающих особой выносливостью, сгрудились между скамьями. Я, шатаясь, направился к носу, нашел темный угол, перегнулся через перила и в характерной позе больного головокружением пассажира позволил скользнуть в черноту сначала оружию, а затем боеприпасам. Я не слышал шума воды, но мог бы поклясться, что до меня доносился разносимый ветром запах травы из Придди-Пула.


Я вернулся в каюту и так крепко уснул, что мне пришлось быстро одеться, чтобы успеть добраться до "Мерседеса", который я позже оставил на многоэтажной стоянке в доках. Я купил телефонную карточку и набрал номер из телефонной будки.


–Джули? Я Пит Брэдбери, тот, кто был там вчера, - сказал я, но едва закончил фразу, как он прервал меня.


– Разве он не сказал, что позвонит мне? – она разразилась истерическим припадком-. Он все еще не вернулся, он продолжает звонить мне на автоответчик каждый раз, когда я звоню, и если его не будет здесь сегодня вечером, завтра первым делом я сажу Али в машину и появляюсь там, чтобы…


–Не надо, - посоветовал я.


Нелестная пауза.


–Почему бы и нет?


–Есть ли там кто-нибудь еще с вами? Кроме Али, есть ли еще кто-нибудь в доме?


–А какое это имеет для вас значение?


–Знаете ли вы кого-нибудь из соседей, к кому вы могли бы обратиться? Есть ли у вас друзья, которые могли бы с вами встретиться?


– Скажите мне все, что вы должны мне сказать, за один раз, все, что вы хотите больше всего!


Так что я сказал ему. У него не было альтернативы, другого тактического ресурса.


– Эйткен был убит. Все трое. Он, его секретарша и ее муж. Они найдут их в каменной хижине на холме напротив склада. Он торговал не только коврами, но и оружием. Он попал под перекрестный огонь. Мне очень жаль.


Он не обращал внимания, слышит ли он меня. Раздался крик, но он был очень пронзительным, и это мог быть ребенок. Мне показалось, что я слышу, как открывается и закрывается дверь, и шум чего-то ломающегося. «Это там?» - спрашивал я снова и снова, не получая ответа. Я представил, как телефонная трубка, снятая с крючка, раскачивается на конце шнура, когда я разговариваю с пустой комнатой. Итак, я повесил трубку и в тот же вечер, сняв бороду и вернув волосам и коже цвет, приближенный к нормальному, сел на поезд, следующий в Париж.


Ди - святая, - говорит Эмма из окна моей спальни.


Ди спасла меня, когда я упала, - говорит она, когда мы прогуливаемся по Квантокс, она держит меня за руку двумя своими.


Ди помогла мне прийти в себя, вспоминает она в полусне, положив голову мне на плечо, когда мы лежали перед огнем в ее комнате. Без Ди мне бы никогда не удалось выбраться. Она была для меня всем - матерью, отцом, партнером.


Ди вернула меня к жизни, рассказывает мне между серьезными спорами о том, как помочь Ларри. Она научила меня сочинять музыку, любить, говорить "нет".… Без Ди я бы умерла…


До тех пор, пока мало-помалу моя гордость как руководителя агента не пострадает от существования другого человека, контролирующего его жизнь. Я желаю, чтобы Ди забылась, и отговариваю ее говорить о ней, об этой Ди в ее сказочном пустом дворце в Париже, без мебели, кроме кровати и пианино, об этой Ди, чье аристократическое имя и адрес в первую очередь отмечены в бакелитовом дневнике Эммы: она же графиня Энн Мари фон Дитрих и адрес на острове Сен-Луи.


13


OceanofPDF.com


Влажные листья каштанов прилипали к брусчатке улицы. Вот и дом, подумала я, глядя на высокие серые стены и закрытые ставни, какими он представлялся мне во сне. Там, наверху, находится башня, в которой сидит Пенелопа и плетет паз, верная своему Ларри во время его странствий, не принимая никаких заменителей.


Я часами проверял, не следит ли кто-нибудь за мной. Я сидел в кафе, наблюдая за машинами, рыбаками и велосипедистами. Я ездил на метро и автобусах. Я гулял по классическим садам и отдыхал на скамейках. Я прибегал к любой тактике, которую только мог придумать агент, находящийся при исполнении служебных обязанностей, чтобы защитить свою неверную возлюбленную от Мерримана и Пью, от Брайанта и Лака и от Леса. За мной никто не следил. Я знал это наверняка. Хотя эксперты говорят, что абсолютной уверенности нет, я знал это.


Дверь открыла пожилая морщинистая женщина. У нее были седые волосы, собранные в пучок на затылке, на ней был грубый сине-черный халат горничной, лечебные сабо из дерева и нитяные чулки.


– Я хотел бы видеть графиню, пожалуйста, - строго сказал я по-французски. Меня зовут Тимоти. Я друг мадемуазель Эммы.


Я не мог придумать ничего другого, что можно было бы добавить, и, по-видимому, не к ней, поскольку она неподвижно стояла на пороге, склонив голову и прищурив глаза, как бы пытаясь сосредоточиться, пока я не заметил, что она внимательно изучает меня, сначала мое лицо, затем руки и обувь и, наконец, еще один. повернись лицом. И если то, что она увидела во мне, было неприятной загадкой для нас обоих, то то, что я увидел в ней, было разумом и человечностью, почти слишком великими для того маленького, потрепанного тела, которое было обязано их содержать. И то, что я услышал, доносясь с верхнего этажа, было звуком пианино; играл ли он вживую или записывался, никто не знал, кроме меня.


–Если вы будете так добры сопровождать меня, - сказал он по-английски.


Итак, я поднялся за ней по двухпролетной лестнице, и с каждой ступенькой ноты на пианино становились чуть громче.


Я начал чувствовать головокружение от узнавания, которое было почти похоже на головокружение от высоты, так что виды на Сену, открывавшиеся из окон каждой площадки, казались одновременно несколькими разными реками: одна с быстрым течением, другая со спокойной водой и третья с точным течением. как канал. Несколько темнокожих детей наблюдали за мной из дверного проема. Девушка в ярком хлопковом платье, подобном тем, что носят в Аравии, прошла мимо меня вниз по лестнице. Мы попали в комнату с высоким потолком, и там три реки слились, снова превратившись в Сену, с ее типичные рыбаки в беретах и их любовники, держащиеся за руки. В этой комнате музыки было слышно не так много, хотя это и не делало ее менее знакомой, поскольку это было малоизвестное скандинавское произведение, которым Эмма обычно пользовалась, прежде чем ее унесли "Безнадежные дела". И в то утро она продолжала зацикливаться на одних и тех же коротких фразах, повторяя их снова и снова, пока они не зазвучали к ее полному удовлетворению. И я вспомнил, что в то время как другим было бы скучно от этого постоянного повторения, меня это глубоко тронуло, доведя до состояния сопереживания, когда я почти прилагал физические усилия, чтобы помочь ей преодолеть каждое препятствие, сколько бы раз мне ни приходилось пытаться, потому что в основном именно так я представлял свою роль в ее жизни: как ее директор и преданная публика, как партнер, готовый помочь ей встать, когда бы она ни упала.


- Меня зовут Ди, - сказала женщина, как бы соглашаясь с тем, что ей, вероятно, нечего предложить ему в плане разговора. Я подруга Эммы. Ну, это вы уже знаете.


–Да.


– И Эмма поднялась. Он ее уже слышит.


–Да.


Его акцент был ближе к немецкому, чем к французскому. Но морщины на его лице были морщинами всеобщего страдания. Она сидела с прямой спинкой на высоком стуле и скрестила руки, как аристократическая вдова. Я сел напротив нее на деревянный табурет. Доски настила были голыми и тянулись прямо от его ног к моим. На полу не было ни ковров, ни картин на стенах. В другой комнате, недалеко, зазвонил телефон, но она не обратила на него внимания, и звонок перестал звонить. Но вскоре звонок повторился, как я и подозревал, в большинстве случаев, как и в кабинете врача.


– И ты влюблен в нее. Вот почему он пришел.


Миниатюрная азиатская девушка в джинсах слушала нас от двери. Ди отчитала ее, и девочка выбежала на улицу с глухим стуком босых ног.


–Да, - ответил я.


– Чтобы сказать ей, что он хочет ее? Вы это уже знаете.


– Чтобы предупредить ее.


– Она уже предупреждена. Он знает, что ему грозит опасность. Она довольна. Она влюблена, но не в тебя. Она в опасности, но он в гораздо большей опасности, поэтому ее нет. Во всем есть своя логика. Понимаете?


–Конечно.


–Она уже перестала искать оправдания, чтобы любить его. Пожалуйста, не допрашивайте ее по этому поводу. Для нее было бы унизительно просить еще раз извинений. Пожалуйста, не требуйте этого от него.


–Я не буду. Это не причина моего визита.


– Тогда я повторяю вопрос: для чего вы пришли? Нет ничего плохого в том, чтобы не знать, если это так! Но если вы узнаете причину, когда увидите ее, будьте так добры, примите во внимание ее чувства раньше. До того, как я встретил вас, я потерпел кораблекрушение. В ней не было центра или стабильности. Это могло быть что угодно. Как и вы, возможно. Все, чего он хотел, - это забиться в раковину и жить в ней. Но теперь с этим покончено. Ты был его последней оболочкой. Теперь она настоящая. Она нашла свое определение. Это человек. Или у вас сложилось впечатление, что это так. И если это не так, то, по крайней мере, разные люди, населяющие ее, движутся в одном направлении. Спасибо Ларри. Возможно, и благодаря вам. Я замечаю, что это грустно. Это потому, что я упомянул Ларри?


– Я пришла не за тем, чтобы Эмма поблагодарила меня.


– Так для чего же вы пришли? Для борьбы за строгость? Надеюсь, что нет. Возможно, однажды ты тоже станешь настоящим. Возможно, вы с Эммой были очень похожи. Слишком похожи. Эти двое хотели, чтобы другой был настоящим. Он ждет вас. Он ждет вас уже несколько дней. Нет ли опасности оставить его наедине с Эммой?


–Я не понимаю, в какой опасности я могу оказаться.


– Я думал о безопасности Эммы, мистер Тимоти, а не о вашей.


Он повел меня обратно к лестнице. Пианино перестало играть. Маленькая девочка наблюдала за нами из темноты.


– Насколько я понимаю, он подарил ей много драгоценностей, - заметила Ди.


– Насколько я помню, это не причинило ему никакого вреда.


– Вот почему он их дарил? Чтобы избавить ее от повреждений?


– Он дарил их ей, потому что она была драгоценна, и он ее любил.


–Вы богаты?


–В некотором смысле.


– Возможно, он дарил ей так много драгоценностей, потому что не хотел ее. Возможно, для вас любовь - это угроза, за которую нужно платить. Возможно, он конкурирует со своими другими амбициями.


Я столкнулся с Пью и Мерриманом. Я столкнулся с инспектором Брайантом и сержантом Лаком. Но столкновение с Ди было несравненно хуже.


– Он должен подняться на другой пролет, - указал он. Вы уже решили, к чему пришли?


–Я ищу своего друга. Ее любовник.


– Простить его?


–Что-то в этом роде.


– Может быть, он должен простить вас?


–Почему?


– Люди - опасное оружие, мистер Тимоти. И чем опаснее, тем слабее. Мы очень много знаем о силе других и очень мало о своей собственной. Вы волевой человек. Возможно, он не осознавал своего влияния на него, - засмеялся он. Вы очень противоречивый человек… Как только он найдет Эмму, он станет его другом. Знаете, что я вам скажу? Я думаю, он хочет не найти своего друга, а стать им. Относитесь к ней осторожно. Она будет нервничать.


Да, был. И я тоже.


Он стоял в дальнем конце вытянутой комнаты, и эта комната была так похожа на его крыло в доме в Ханибруке, что я сразу подумал, зачем ему понадобилось менять одну на другую. В ней был тот чердачный воздух, который ей нравился, с высокой покатой крышей, прорезанной стропилами, и тот вид, который ей нравился, - река с обеих сторон. Вертикальное пианино из розового дерева занимало один угол, и я предположил, что это было то пианино, о котором я мечтал на Портобелло-роуд примерно в то время, когда купил ему Bechstein. В другом углу стоял стол - не бюро, а что-то в прозаическом духе бюро на Кембридж-стрит. А на столе стояла пишущая машинка, а на ней и на полу можно было увидеть воссоздание бумаг, которые я присвоил. Таким образом, у них был вид гордого возрождения, как будто они мужественно перегруппировались после ужасной бомбардировки. Если бы между ними был поднят разорванный флаг, это было бы неудивительно.


Я держал руки по бокам в варежках, как в тот день, когда мы впервые встретились. На мне была мятая блузка из ниток, похожая на привычку: я намеренно отказывался от мяса и от себя. Волосы она собрала в хвост. И невероятным результатом всего этого было то, что я желал ее сильнее, чем когда-либо.


– Извини за драгоценности, - начал он как бы невзначай.


Что причиняло мне боль, поскольку я не хотел, чтобы она думала, после всего, что я для нее пережил - горя, ссоры с Ларри, потери, - что меня нисколько не волнует такая мелочь, как драгоценности.


–С Ларри все в порядке? – спросил я.


Она сразу повернула голову, широко раскрыв глаза в ожидании.


–Хорошо? Что ты имеешь в виду? Ты что-нибудь слышал?


–Прости. Я имел в виду это в целом. После того, что случилось с Придди Пулом.


Потребовалось время, чтобы понять.


–Да, конечно. Ты пытался убить его, верно? Он сказал, что хотел бы, чтобы все его смерти были такими комфортными. Мне не нравится слышать, как он так говорит. Даже не в шутку. Не должен. И достаточно того, что я скажу ему, чтобы он продолжал это делать, - он покачал головой. Он неисправим.


– Где он сейчас?


–Там.


–Там где? - тишина-. В Москве? Вы вернулись в Грозный? – больше тишины-. Думаю, это дело рук Чечеева.


– Я очень сомневаюсь, что Ларри позволит кому-либо управлять собой. Даже не для CC.


–Возможно, нет. Как вы с ним связываетесь? По буквам? По телефону? Какова тактика?


– Я не связываюсь с ним. И ты тоже.


–Почему бы и нет?


–Потому что он так сказал.


– Что он сказал?


– Что если бы ты пришел за ним и спросил о нем, он бы ничего тебе не сказал, даже если бы знал. По его словам, дело не в том, что он тебе не доверяет. Он просто обеспокоен тем, что ваша лояльность к департаменту будет выше. Он не звонит. В ней говорится, что это небезопасно. Ни для него, ни для меня. Я получаю сообщения. «Все в порядке...» «Целуйся...» «Никаких новостей...» «До скорой встречи...» Ах, конечно, и «Я скучаю по твоим прекрасным глазам». Это практически безошибочно.


– Конечно, - тогда я подумал, что лучше сообщить ей, если она еще не знает. Эйткен Мэй мертв. Двое его помощников были убиты вместе с ним.


Внезапно она отвела лицо, как будто я дал ей пощечину. Затем он повернулся на спину.


– Их убил Лес, - сказал я. К сожалению, ваше уведомление пришло слишком поздно. Я сожалею.


– CC придется искать замену, - наконец сказал он. Ларри кого-нибудь встретит. Всегда встречайте кого-нибудь.


Он продолжал стоять ко мне спиной, и я вспомнил, что ему всегда было легче так со мной разговаривать. Она смотрела в окно, и падающий свет обнажал очертания ее тела под блузкой. Я желал ее с такой яростью, что едва осмеливался оторваться от ее губ, что, как я предположил, имело какое-то отношение к сексуальной химии, которая существовала между нами: что из-за нашего ошибочного совпадения мы занимались любовью как незнакомцы, что способствовало тому, что эротический заряд между нами был необычайно интенсивным. И мне было любопытно узнать, соответствовало ли ее желание моему, как, по-видимому, было в наши добрые времена, и ожидала ли я в какой-то степени, что он овладеет ею прямо здесь, обнимет и положит на пол, в то время как Ди внизу прислушивалась, чтобы убедиться, что все в порядке. И я вспомнил поцелуй, который он подарил мне в Конноте, поцелуй, который пробудил меня от столетнего сна, и что его инстинктивная способность быть любовником перенесла меня в регионы, о существовании которых я даже не подозревал.


–Как дела у всех в Ханибруке? – спросил он, смутно припоминая это место.


–Ах, хорошо, да, прекрасно. И вино становится все лучше и лучше…


И поскольку я отчасти видел в ней женщину, которая ведет себя мужественно в больнице - слишком большая эмоциональная нагрузка может быть вредной, - я придумал новости о сестрах Толлер, сказав ей, что они становятся все более активными с каждым днем и посылают ей сердечные приветствия; о миссис Бенбоу, которая почтительно присылает ей сувениры; и о Теде Лэнксоне, заверив его, что его кашель улучшился, несмотря на то, что его жена по-прежнему была убеждена, что это рак, несмотря на то, что врач настаивал на том, что это всего лишь легкий бронхит. И он воспринял все это как приятные новости, какими они и должны были быть, время от времени кивая головой в знак согласия и делая поверхностные комментарии типа «Отлично» или «Очень мило с вашей стороны».


Затем он оживленно спросил меня, какие у меня планы и планирую ли я отправиться в путешествие зимой. Мне было трудно вспомнить какой-либо другой случай, когда мне было так же легко говорить о банальностях, как и ей, поэтому я предположил, что мы испытываем облегчение, свойственное парам, которые после ужасного обращения друг с другом обнаруживают, что оба здоровы, активны и, прежде всего, свободны друг от друга. Что при других обстоятельствах могло бы привести к занятиям любовью.


– Что вы будете делать, когда он вернется? - спросил я-. Вы собираетесь создать семью или что-то в этом роде? По правде говоря, я никогда не представлял тебя с детьми.


– Это потому, что ты смотрел на меня как на маленькую девочку, - повторила она. После серии пустяков мы были готовы к серьезным вещам, и атмосфера соответственно стала более напряженной.


– В любом случае, она может не вернуться, - добавил он властным тоном. Я могу пойти туда. По его словам, это последняя пядь рая. Это будут не все бои. Мы сможем покататься на лошадях, прогуляться, познакомиться с замечательными людьми, новой музыкой и многим другим. Проблема в том, что сейчас октябрь и приближается годовщина великих репрессий. Ситуация очень напряженная. Это было бы для него помехой. Прежде всего, учитывая, как там относятся к женщинам. Они не знали бы, что со мной делать. И дело не в том, что меня волнует, что все это ужасно примитивно и элементарно, но Ларри будет заботиться обо мне. И это отвлекло бы его, что ему меньше всего подходит. На данный момент.


–Конечно.


– Я имею в виду, что они практически сделали его своим генералом. Особенно в сфере логистики: как доставлять материалы, оплачивать их и обучать людей их использованию.


–Конечно.


Очевидно, он уловил в моем голосе что-то, что, как он думал, он узнал, и ему это не понравилось.


– Что ты имеешь в виду? Почему ты снова и снова говоришь «конечно»? Не будь таким снисходительным, Тим.


Но это не было вопросом снисходительности, по крайней мере, сознательно. Я просто вспомнил другие свои разговоры с предыдущими женами Ларри: «Он скоро вернется, ну, ты же знаешь, на что похож Ларри… Я уверен, что он позвонит или напишет...» А иногда: «Боюсь, он больше не видит будущего в этих отношениях». Я думал, не придавая этому особого значения, что, хотя любовь Ларри к Эмме, несомненно, была большой страстью, пока она длилась - и, вероятно, все еще продолжается, - в на самом деле я любил ее больше, чем он, и шел на больший риск. И это было потому, что женщины подходили к нему естественным образом, ему просто нужно было протянуть руку, и они сдавались. В то время как для меня Эмма была единственной, хотя мне не удалось объяснить это Ларри, не говоря уже о Придди Пуле. И результатом моих размышлений стало то, что я начал искать какой-нибудь явный намек на любовь Ларри к Эмме вместо того, чтобы просто сказать: «Вяжи и жди меня.» Но поскольку я ее не нашел, самым грубым было убедить ее отправиться на его поиски, прежде чем ее пыл угаснет в другом.


–Я могу придумать… Ну, вы уже знаете... но дело в том, что в Англии вас ищет множество людей, и не только в Англии. Короче говоря, они очень возмущены. Полиция и другие люди. Отдел. То есть тридцать семь миллионов фунтов - это не та сумма, которая останется незамеченной, не так ли?


Он одарил меня мимолетной улыбкой.


– Я хочу сказать, что в некотором смысле Кавказ может быть наиболее подходящим местом. Даже если тебе приходится, так сказать, разделять страдания других женщин и не часто видеться с Ларри. По крайней мере, на какое-то время. Пока не пройдет время.


– Ты говоришь с практической точки зрения, - заявил он, слегка повысив голос в знак протеста.


–Ну, это тоже не худшая точка зрения, практическая. Ирония в том, что я нахожусь в одной лодке.


–Что? Чушь собачья, Тим. Зачем тебе это было нужно?


–Оказывается, к сожалению, те, кто командует, связали меня с вашей операцией. Они думают, что я принял участие. И соответственно… Короче говоря, я тоже беглец.


–Это абсурд. Тебе ничего не остается, как сказать им, что ты не вмешивался, - ее раздражало то, что я делал вид, что ставлю меня на одну ступень с их общим преступлением. Вы очень убедительный человек, когда делаете ставку на это. Ваша подпись нигде не указана. Ты не Ларри. Это ты. Я никогда не слышал ничего более нелепого.


– В любом случае, я думал о гонках по всему миру в течение одного сезона, - объявил я, чувствуя себя обязанным настаивать на этом футуристическом отчете о себе. Держись подальше от Англии. Вдали от возможных опасностей. Пока не пройдет время.


Однако становилось очевидным, что его совсем не интересует мое будущее.


– И это был не совсем извращенный план Кремля, это мы теперь знаем, - сказал я ободряюще, как человек, решивший увидеть положительную сторону. Я имею в виду Ларри, Си Си и тебя, которые подставили меня, использовали Ханибрук в качестве места жительства или что-то в этом роде. В нерабочее время я придумывал подобные теории о возможном заговоре. Было облегчением узнать, что это были всего лишь мои фантазии.


Она покачала головой в отрицательном жесте, сочувствуя мне, и я понял, что для нее было облегчением узнать, что я снова исключен из общества.


–Тим. С уважением, Тим. Правда.


Я был уже у двери, прежде чем он предупредил, что прощается со мной. Я подумал о том, чтобы сказать что-нибудь еще, что-нибудь приятное, например: «Ты можешь рассчитывать на меня, когда я тебе понадоблюсь» или «Если я найду его, я скажу ему, как сильно ты его любишь», - но если что-то я отчетливо воспринимал, так это то, что я был лишним, поэтому я молчал. И Эмма, стоявшая у окна, очевидно, приняла то же решение, поскольку продолжала смотреть наружу, как будто ожидала увидеть Ларри, приближающегося к ней по берегу реки в одной из своих шляп.


–Да. Ну, пока, - сказал он.


Вы можете обратиться к Сергею, который позаботится об отправке этого письма за меня, я прочитал, лежа в постели и не в силах заснуть. Позвоните ему, говоря только по-английски, на номер, который вы уже знаете… В мире Зорина было разумно иметь Сергея.


Я набрал московский номер, и после шести попыток он зазвонил. Ответил мужской голос.


– Это Тимоти, - сказал я по-английски. Друг Питера. Я хотел бы поговорить с Сергеем.


–Говорит Сергей.


– Если вы будете так добры, скажите Питеру, что я еду из Москвы. Скажите ему, чтобы он связался с моим другом по имени Бэрстоу. Он остановится в отеле "Люксор" через несколько дней, - я написал "Бэрстоу", а затем добавил "Колин" для большей безопасности.


– Вы получите сообщение, мистер Тимоти. Пожалуйста, не звоните больше по этому номеру.


В течение трех дней ожидания с момента подачи заявления на визу я посещал художественные галереи, обедал в ресторанах, читал газеты и ухаживал за своей спиной. Но ничто меня не радовало. Днем я вспоминал ее с любовью. Она была как семья, старый друг, давно прощенное безрассудство. Но ночью видения изуродованных трупов чередовались с образами мертвой Эммы посреди какого-то леса. Груды окровавленных опилок валялись вокруг моей кровати. Я проследил причинно-следственную связь всего, что происходило со мной на протяжении всей жизни, до в тот момент я и увидел в Эмме воплощение моих неудач. Я вспомнил свое уклончивое отношение и свои симуляции. Я обратил свой взор на все, что когда-либо ценил, на убежище и спокойствие, которые считал безопасными, на предубеждения, которых я подсознательно придерживался, и на умение, с которым я ускользал от значимости своих представлений о себе. Сидя у окна своей спальни и наблюдая, как старый город готовится к зиме, я также без особого чувства открытия осознал, что Эмма мертва, то есть что с того момента, как я ясно понял, что она больше не нуждается в моей защите, она превратилась в кого-то такого далекого и анонимный, как прохожие, проходившие по тротуару.


Эмма была мертва, потому что она убила меня, и потому что я вернулся в полумир, где нашел ее, с ногами, утопающими в грязи, и взглядом, устремленным на невозможный горизонт. Выжил только Ларри. Если бы я пошел по стопам Ларри, я бы заполнил пустоту, которую он так долго создавал во мне, когда я был душой.


14


Сообщения от Сергея не было.


Огромное фойе освещали царские люстры, гипсовые нимфы купались в радужном фонтане, их сверкающие торсы бесконечно отражались в карусели зеркал в позолоченных рамах. Картонная танцовщица порекомендовала казино на третьем этаже, стюардессы-имитаторы пожелали мне счастливого дня. Они могли бы сказать это замотанной в лохмотья полицейской будке, которая стояла за углом, или смертельно выглядящим детям, которые решительно бродили по светофорам и подземным переходам, или останкам спящих двадцатилетних, стоящих в подворотнях, как мертвые, или побежденным армиям пешеходов по улицам. охота за кусочком долларовой экономики на то, на что потратить свои нестабильные рубли.


Но сообщения от Сергея по-прежнему не было.


Мой отель находился в десяти минутах езды от настоящей Лубянки, на темной улице, где булыжники скрипели и звенели, как металл, когда на них наступали, а между ними сочилась желтоватая грязь, когда они опускались. Охрана у входа состояла из шести человек: сурового вида часовой в синей форме для наблюдения снаружи, двое парней в штатском для обслуживания прибывающих и уезжающих машин, а в вестибюле еще трио в черных костюмах, все трое такие торжественные, что я мог бы принять их за могильщиков, принимающих меня за гробовщика. она подходит к гробу, смотрит сверху вниз.


Но у них не было никаких сообщений от Сергея.


Я бродил по широким улицам, ничего не анализируя, внимательный ко всему, осознавая, что у меня нет укрытия, куда можно было бы спрятаться, или обнадеживающего номера телефона, по которому можно было бы позвонить, если бы я попал в беду, что я оказался голым, живя под вымышленным именем на территории, которая всю мою жизнь была территорией враг. Прошло семь лет с тех пор, как я в последний раз посетил его, замаскировавшись под сотрудника Министерства иностранных дел, выполнявшего двухнедельную административную миссию в посольстве, но на самом деле проводившего секретные встречи с партийным технократом с товарами для продажи. И хотя я провел несколько беспокойных минут, крадучись пробираясь в машины и темные подворотни и выходя из них, худшее, что могло случиться со мной, - это то, что меня обнаружат, мне придется вернуться в Лондон недостойным образом, газеты выделят мне пару неточных строк, и мои коллеги в баре для высокопоставленных чиновников обратятся ко мне с каким-нибудь вопросом. ироничный взгляд. Если в то время у меня и был какой-то образ, когда я наблюдал за несчастными существами, окружавшими меня, то это был образ тайного эмиссара высшего мира. Теперь же она не находила утешения в таких облагораживающих образах. Я был частью их, движимый своим прошлым, как и они, не подозревая о своем будущем. Он был беглецом, бездомным и без гражданства, маленькой нацией с одним подданным.


Я гулял, и там, куда я смотрел, мне отвечало безумие истории. В старом здании ГУМА, где когда-то продавалась самая непрезентабельная одежда в мире, крепкие женщины из новых богатых слоев населения России примеряли платья от Hermès и нюхали духи Estée Lauder, пока их лимузины с шоферами ждали снаружи в очереди в сопровождении телохранителей и машин сопровождения. Однако достаточно было бросить взгляд на обе стороны улицы, чтобы заметить вчерашние скелеты, повешенные на своих грязных виселицах: растущие железные луны с стела из ржавых звезд, символ советского триумфализма; молоты и серпы, вырезанные на полуразрушенных фасадах; фрагменты партийного жаргона, вырезанные высоко на зданиях на фоне дождливого октябрьского неба. И повсюду, когда стемнело, поклонники настоящих завоевателей со вспышками света провозглашали свое Евангелие: «Купите нас, ешьте нас, пейте нас, используйте нас, ведите нас, курите нас, умрите, чтобы поглотить нас! Мы - то, что он получает вместо рабства!» Я вспомнил Ларри. Я вспоминал об этом очень часто. Возможно, потому, что вспоминать Эмму было слишком больно. «Объединяйтесь, трудящиеся всего мира, - говорил он мне, когда хотел посмеяться надо мной. Нам нечего вам продавать, кроме цепей».


Я вошел в свою комнату и увидел коричневый конверт на роскошных подушках моей огромной кровати.


«Если вы так добры, приходите завтра в 13:30 по этому адресу, седьмой этаж, комната 609. Принесите букет цветов. Сергей.»


Это было тесное здание на грязной узкой улице в восточной части города. Ничто не выдавало его роли. Она несла букет гвоздик без запаха, завернутых в газетную бумагу. Я добирался туда на метро, с большим количеством пересадок, чем было необходимо. Я остановился на одну остановку раньше и прошел последний километр пешком. Это был серый день. Даже березы на дощатых настилах казались темными. За мной никто не следил.


Это был номер шестьдесят, но это должно было быть выведено из нумерации двух соседних зданий, поскольку над дверью не было шестидесяти. Перед темным входом был припаркован черный Зил с двумя мужчинами внутри, один из которых был водителем. Они посмотрели на меня, затем посмотрели на цветы и отвели взгляд. Удача и Брайант, подумал я, в русской версии. Я взобрался на ступеньку портала, и когда я позвонил в дверной звонок, через щель, оставшуюся между двумя плохо подогнанными створками ворот, на меня попала капля камфары, и я вспомнил вонь, исходящую от могилы Эйткен Мэй. Мне открыл старик. Женщина в белом за стойкой не обратила на меня внимания. На скамейке сидел мужчина в кожаной куртке. Он посмотрел на меня поверх своей газеты и возобновил чтение. Я оказался в дряхлом вестибюле с высокими потолками, мраморными колоннами и неисправным лифтом.


Лестница была сделана из полированного камня и не имела коврового покрытия. Звуки получались одинаково враждебными: цоканье каблуков по плитке, скрип колес носилок и грубые голоса старых женщин, раздающиеся поверх бормотания их пациентов. Привилегированное заведение в свое время переживало тяжелые времена. На седьмом этаже мансардное окно с цветным стеклом освещало весь лестничный пролет. Внизу робко ждал маленький бородатый человечек в очках, одетый в черный костюм и держащий букет лилий.


– Ваш друг Питер приехал навестить мисс Эжени, - сказал он мне, сбитый с толку. Его защитники дали ему полчаса. Пожалуйста, будьте кратки, мистер Тимоти, и передайте мне лилии, чтобы я вошел с ними.


Мой друг Сергей - убежденный христианин, однажды доверившийся мне Зорин. Я не позволю посадить его в тюрьму, а он поможет мне попасть на небеса.


Мисс Юджини была не чем иным, как тонкой белой складкой под грязными простынями, покрывавшими ее. Она была маленькой, с желтоватой кожей и хрипло дышала. Солдат Зорин сидел рядом с ней в качестве ее личного почетного караула, плечи были подняты, грудь обнажена, чтобы продемонстрировать медали, которых, по ее мнению, она заслуживала. На его суровых лицах было написано выражение боли. Под его наблюдением я наполнила хрустальную вазу водой и поставила в нее цветы. Затем я прижалась к кровати, чтобы дотянуться до его протянутых рук. Он встал и, не отпуская моей руки, притянул меня к себе, как борца, чтобы обнять, левую сторону, правую сторону и поцеловать. Я сел с другой стороны кровати на что-то похожее на доильный стул.


–Спасибо, что пришли, Тимоти. Извините, что доставляю вам неудобства.


Он взял мисс Юджини за руку и на мгновение задержал ее. Это могла быть девушка или старик. У меня были закрыты глаза. Зорин положил руку ей на грудь, но тут же опустил ее в сторону, опасаясь, что вес будет для нее непосильным.


–Она его жена? – спросил я.


– Так и должно было быть, - сказал Зорин.


Чувствуя себя неловко в этой ситуации, мы уставились друг на друга, не в силах говорить, Под глазами у меня были желтоватые полукружья. Возможно, мой внешний вид был не намного лучше.


– Ты помнишь Чечеева? – сказал он.


Этика нашего ремесла требовала, чтобы я покопался в памяти.


–Константин. Атташе по культуре посольства. Почему?


Он прищурился в нетерпеливом жесте и бросил взгляд на дверь. Он быстро заговорил по-английски, но тихим голосом.


–Культурная часть была его прикрытием. Я думаю, ты прекрасно это знаешь. Он был моим вторым номером в общежитии. У него был друг по имени Петтифер, буржуазный интеллектуал марксистской ориентации. Я думаю, ты его тоже знаешь.


–Далеко.


– На сегодня мы собираемся прекратить игры, Тимоти. У Зорина нет времени; у мистера Бэрстоу тоже нет. Этот некто Петтифер вступил в сговор с Чечеевым, чтобы украсть огромные суммы денег у российского правительства, используя советское посольство в качестве прикрытия. Вы помните, что у меня был торговый ранг. Чечеев подделал мою подпись на определенных документах. Сумма, которую они украли, превышает все мыслимое. Это может быть более пятидесяти миллионов фунтов стерлингов. Вы знали обо всем этом?


– До меня доходили слухи, - сказал я и вспомнил, что в свои пятьдесят пять лет Зорин все еще говорил на ломаном английском своей шпионской школы, полном педантичных и старомодных выражений, и что, слушая его на откровенном этаже Шеперд-Маркет, я представлял себе его наставников старыми занудами, все они восторженные читатели Бернарда Шоу.


– Мое правительство ищет козла отпущения, - сказал Зорин. Они выбрали меня. Зорин вступил в сговор с черномазым Чечеевым и английским диссидентом Петтифером. Зорин должен быть привлечен к ответственности. Какую роль в этом сыграл ваш бывший отдел?


–Никто.


– Ты даешь мне слово?


–Да.


– И ты в курсе дела? С вами консультировались?


Быстрота и интенсивность его вопросов, а также серьезность, с которой он их задавал, заставили меня отказаться от осторожности.


–Да.


–Чтобы спросить у тебя совета?


– Чтобы допросить и предъявить мне обвинение. Мне была отведена роль, аналогичная твоей, как твоему сообщнику. Мы с тобой вели секретные переговоры, поэтому мы оба должны быть ворами.


– Вот почему ты представился как Бэрстоу?


–Да.


– Где Петтифер?


–Возможно, здесь. Где Чечеев?


–По словам некоторых друзей, он исчез. Может, он в Москве, может, в горах. Эти самые идиоты искали его повсюду, арестовали нескольких своих. Но ингуши не позволяют себя допрашивать просто так, - их лица расплылись в мрачной улыбке. Ни один из них до сих пор не дал добровольного заявления. Чечеев - человек хитрый. Он вызывает у меня симпатию, но в глубине души он черный зад, а мы убиваем черных задниц, как мух. Он украл деньги, чтобы помочь своему народу. Петтифер помог ему, за деньги или за что-то еще. Возможно даже, что по дружбе.


– Неужели и очень глупые тоже так думают?


–Конечно, нет! Они идиоты, но не настолько!


–Почему бы и нет?


–Потому что они отказываются признать теорию, основанную на их собственной некомпетентности! - повторил Зорин, с трудом сдерживая свой голос, в то время как его сдерживаемый гнев переполнял его. Если бы Чечеев был ингушским патриотом, его бы никогда не отправили в Лондон. Неужели вы думаете, что Кремль готов раскрыть миру национальные устремления племени дикарей? Как вы думаете, они готовы объяснить благословенной братии международных банкиров, что черный осел может лично подписать чек на пятьдесят миллионов фунтов стерлингов из российского посольства?


Евгения кашлянула. Взяв ее на руки, Зорин помог ей сесть и безутешно посмотрел ей в лицо. Я сомневаюсь, что когда-либо видел такое выражение скорби и почтения, запечатленное на лицах столь несогласных фракций. Женщина извинилась, тихо всхлипнув. Я придавил его подушками. Мы снова осторожно укладываем ее на спину.


– Найди для меня Чечеева, Тимофей, - поручил мне Зорин. Попросите его сделать все это публично, заявить о своем деле, сказать, что он хороший человек, признать, что он сделал и почему он это сделал. И кстати, пусть он заявит о невиновности Володи Зорина и о вашей невиновности. Попроси его пошевелить своей черной задницей, прежде чем эти идиоты всадят мне пулю в затылок.


–Как это найти?


– Боже мой, Петтифер был твоим агентом! Он написал нам. Нам. В КГБ или как там нас сейчас называют. Он полностью признался в своих преступлениях. Он рассказал, что сначала принадлежал вам, а потом нам. Но теперь она хочет быть независимой. Ни ваша, ни наша. К сожалению, эта карта находится в руках этих идиотов, поэтому она никогда не увидит свет. Единственное, чего он добился таким образом, - это стать мишенью. Если этим идиотам удастся убить Петтифера в дополнение к Чечееву, они будут в восторге, - он достал из кармана английский спичечный коробок и положил его передо мной на кровать. Побывай в гостях у ингушей, Тимофей. Представьтесь как друг Петтифера. Он подтвердит это. И Чечеев тоже. Это номера телефонов известных лидеров движения здесь, в Москве. Попросите их подвезти вас к нему. Они могут это сделать. Или тебя могут убить раньше, но это будет не из-за чего-то личного. Черная задница - это черная задница. И если увидишь Чечеева, отрежь ему яйца за меня.


– Есть проблема.


–Их сотни. В чем дело?


– Если бы я был на месте твоих боссов, и я хотел бы поймать Чечеева, и я бы держал тебя в заложниках, то, что ты только что предложил мне, - это именно то, что я бы приказал тебе сказать Кранмеру, как только он войдет в эту комнату, - он сделал знак протеста, но я опередил его. А потом я подожду, пока Крэнмер проведет меня к Чечееву, и его другу Петтиферу, естественно…


Сдерживая рев ярости, Зорин прервал меня.


– Неужели ты думаешь, что я бы не сделал этого, если бы это было в моих руках? Боже мой! Я бы сам предложил это этим идиотам. «Внимание, идиоты!» - сказал бы я им. «Ко мне идет Кранмер, британский шпион! Это наполовину глупо. Он убежден, что я его друг. Я соблазнил его. Позвольте мне направить ее на ингушей. Мы будем следить за ним, не отрывая глаз, как за пятном на воде, пока не доберемся до колодца! Тогда мы сокрушим этого мятежного подонка и отправим его британских советников к черту!» Я бы сделал это и многое другое, если бы смог вернуть себе достоинство и положение в мире. Всю свою жизнь я верил в то, что мы делаем. «Хорошо», - говорил он мне. «Мы совершаем ошибки, иногда идем неправильным путем, мы люди, а не ангелы. Но мы на правильной стороне. Будущее человечества в безопасности в наших руках. Мы - моральный инструмент истории.»Когда пришла перестройка, я поддержал ее, как и наша разведывательная служба. «Но постепенно», - сказали мы. «Давайте выпьем по глоточку. Каждый раз немного свободы.» Но они не хотели, чтобы это было глоток за глотком. Итак, они взяли бутылку и поспешили ее выпить. И где мы сейчас находимся? – он посмотрел на Эжени. Казалось, он тоже обращался к ней, так как говорил тише и нежнее-. Итак, мы начали убивать людей. Много людей. Некоторые из них были хорошими людьми и не должны были умирать. Другие были несчастными и должны были умереть десять раз. Но сколько людей убил Бог? Для чего? Сколько людей ежедневно несправедливо убивают, пытают без причины, объяснения или сострадания? И в конце концов, мы были просто людьми. И у нас была на то причина.


Уже в дверях, чтобы выйти, я отвел взгляд. Зорин склонился над Евгенией, беспокойно прислушиваясь к ее дыханию со слезами на глазах.


В моей комнате было два телефона, один красный и один черный. Красный, согласно элегантной пояснительной брошюре, был моей личной прямой линией связи с остальным миром. Однако именно негр около двух часов ночи вырвал меня из тревожного сна.


– Вы мистер Бэрстоу? – спросил мужской голос, говоривший на правильном английском, но с акцентом.


– Кто это?


–Исса. Чего вы от нас хотите, мистер Бэрстоу?


Исса, подумал я, с автоответчика Эммы на Кембридж-стрит.


– Я друг Миши, - сказал я.


Я уже говорил это много раз за последние два дня, от киосков и кафе, до автоответчиков и лаконичных посредников, на своем «гладильном» русском, как его определил Ларри, используя цифры, которые мне дал Зорин: Я здесь, я Бэрстоу, я друг Миши, он срочно, пожалуйста, свяжитесь со мной, это номер телефона моего отеля. И я почувствовал некоторую странность, я не могу этого отрицать, услышав, что выступаю, хотя и частично, в роли агента Зорина.


–Пожалуйста, мистер Бэрстоу, кто такой Миша?


–Миша такой же английский джентльмен, Исса, как и я сам, - беззаботно ответил я, так как не хотел, чтобы остальные двадцать человек, которые, должно быть, слушали, воспринимали разговор в заговорщическом тоне.


Тишина, пока Исса переваривал ответ.


– Чем занимается этот Миша?


–К торговле коврами. Он покупает ковры за границей и распределяет их среди своих особых клиентов, - я подождал, но ответа не последовало. Увы, экспортер, к которому Миша обращался за поставками... - но я не стал продолжать, потому что Исса прервал меня.


–Пожалуйста, мистер Бэрстоу, какие дела приводят вас в Москву?


–Вопрос дружбы. У меня есть важные личные сообщения для Миши.


Линия была перерезана. Как и Ларри, немногие русские прощались перед тем, как повесить трубку. Я не отрывал взгляда от темноты. Через десять минут телефон зазвонил снова. На этот раз Миша говорил под аккомпанемент бэк-вокала.


– Пожалуйста, мистер Бэрстоу, как вас зовут?


– Колин, - повторил я. Но те, кто меня хорошо знает, иногда называют меня Тимом.


– Тим?


–Сокращенно Тимоти.


–¿Colin Timothy?


–Colin o Timothy. Тимоти - это как семейное прозвище - я повторил «прозвище», используя русское слово. Я повторил Тимоти сначала на английском, а затем на его русском языке.


Он исчез. Он вернулся через двадцать минут.


– Мистер Колин Тимоти?


–Да.


– Я Исса.


–Да, Исса.


–Машина будет ждать вас перед вашим отелем. Это будет белая "Лада", номерной знак... - он прикрыл трубку рукой, как будто советовался с кем-то, -. Регистрационный номер 686.


– Кто будет в машине? Куда она меня приведет?


Голос превратился в приказ, и очень повелительный, как будто сам Исса, в свою очередь, получал приказы во время разговора.


– Сейчас он перед вашим отелем. Водитель - Магомед. Приходите немедленно. Приходите прямо сейчас.


Я оделся в спешке. В зале проходила выставка ужасных картин счастливых русских крестьян, танцующих на заснеженных лесных полянах. В казино два угрюмых финна играли против целого зала дилеров и стюардесс. Я вышел на улицу. Толпа девушек со своими сутенерами сделала мне нечестные предложения. Я отказался с большей яростью, чем намеревался, и они в ужасе отступили. Шел холодный дождь, смешанный с мокрым снегом. У меня не было шляпы, и я мог прикрыться только тонкой непромокаемой кепкой. «Герру нужно такси», - спросил швейцар по-немецки. Герр не нуждался в такси. Герру был нужен Ларри. Из канализации шел пар. На другом тротуаре в тени скользили фигуры.


В центре проезжей части между двумя грузовиками была припаркована Lada. Он был не белым, а зеленым, и номерной знак был 688, а не 686. Но это была Lada, и мы были в Москве. Широкоплечий мужчина ростом чуть больше пятидесяти держал дверь открытой и улыбался мне. На нем была толстая кепка с кисточкой на макушке, спортивный костюм и жилет на подкладке. У него было грустное выражение лица шута. Второй мужчина прятался в тени на заднем сиденье, его смуглое лицо было почти полностью скрыто под полями шляпы. Но луч ближайшего уличного фонаря высветил нагрудник его светло-голубой рубашки. И поскольку в моменты напряжения человек видит все или ничего не видит, я заметил, что рубашка была без воротника в западном смысле и сделана из плотной ткани ручной работы, высокой спереди и застегнутой петлями из плетеной ткани.


– Мистер Тимоти? – спросил шут. Он пожал мне руку и объявил на таком же хорошем русском, как и мой: - Меня зовут Магомед, как и пророка. Мне жаль, что большинство моих друзей мертвы.


Я занял переднее сиденье, задаваясь вопросом, хотел ли он дать мне понять, что и мои тоже. Он закрыл дверь, когда я вошел, и снова появился перед машиной, чтобы вставить в нее щетки стеклоочистителя. Затем он ловко сел за руль рядом со мной, несмотря на то, что сиденье было слишком широким. Он повернул ключ зажигания один раз, а затем еще несколько раз. Он покачал головой, как человек, который знает, что ничего не получится, и повторил попытку. Двигатель завелся, и мы тронулись с места, объезжая неровности. Я предупреждал, что Магомед поступает предсказуемо: постоянно смотрит в зеркало заднего вида.


Мужчина, сидевший сзади, шепотом разговаривал по мобильному телефону на непонятном мне языке. Время от времени она прерывалась, чтобы дать Магомеду инструкции, но через несколько мгновений отменяла их, так что поездка превратилась в серию ложных маневров и поспешных исправлений, пока, к счастью, мы не остановились позади ряда лимузинов и их сиделок. Крепкие молодые люди в норковых шапочках, джемперах с высоким воротом и сапогах свободного покроя вышли из подворотни. Один был вооружен автоматом и носил на запястье золотую цепочку. Магомед что-то спросил у него, подождал и получил внимательный ответ. Он бросил беззаботный взгляд в обе стороны улицы и схватил меня за локоть, как если бы вел слепого. Магомед вошел в переулок, расположенный между двумя складами, разделенными балками. Она шла, выпятив грудь, запрокинув голову и церемонно уперев руки в бока. За нами следовали двое или трое парней.


Мы проходим под аркой и спускаемся по крутой каменной лестнице к красной железной двери с заклепками в виде вагонов и зажженной лампой над ней. Он постучал костяшками пальцев, и мы ждали, пока капли дождя стекали нам по шее. Дверь открылась, и нас окутало облако табачного дыма. Я услышал несколько ударов рок-музыки и увидел кирпичную стену лилового цвета с белыми лицами мертвых друзей Магомеда. Лиловый превратился в оранжевый, и под лицами я различил тела, одетые в черное, отблеск оружия и несколько крепких рук готовы к действию. Я столкнулся с отрядом из семи или восьми человек, вооруженных и защищенных бронежилетами. С их поясов свисали гранаты. Дверь закрылась за моей спиной. Магомед и его друзья пропали без вести. Двое мужчин провели меня по малиновому коридору в затемненную смотровую галерею с дымчатыми стеклами, через которые были видны московские богачи, отдыхающие в плюшевых креслах ночного клуба. Официанты медленно двигались между ними, две или три пары танцевали. На широких усеченных столбах беззаботно кружились обнаженные девушки в такт рокоту. Атмосфера была почти такой же эротичной, как в зале ожидания аэропорта, и такой же напряженной. За углом галерея превращалась в кинозал и офис. Ряд автоматов Калашникова был прислонен к стене рядом с ящиками с боеприпасами и гранатами. Двое парней контролировали смотровую площадку, а третий следил за мобильным телефоном, который не отрывался от уха, и за батареей телевизионных мониторов, показывающих переулок, припаркованные лимузины, каменную лестницу и вестибюль.


В дальнем углу сидел прикованный наручниками к стулу лысый мужчина в трусах и футболке. Он лежал в луже собственной крови. Менее чем в метре от него приземистый, прилежный человечек в коричневом костюме пропускал стодолларовые купюры через электронный детектор денег и отмечал свои находки на деревянных счетах. Время от времени во время счета он качал головой или опускал очки и поверх них сверялся с бухгалтерской книгой. Время от времени он прерывался и делал большой глоток кофе.


А председательствовал в зале, рассматривая каждую мелочь твердым и невыразительным взглядом, очень спортивный мужчина лет сорока в темно-зеленом пиджаке с золотыми пуговицами, золотыми кольцами на пальцах и золотыми часами Rolex на запястье с бриллиантами и рубинами. У него было широкое лицо и плечи, и мое внимание привлекли мощные мышцы его шеи.


–Вы Колин Бэрстоу? – спросил он на английском, который я узнал по телефонному звонку.


– А ты Исса, - сказал я.


Он выполнил приказ. Мужчина справа от меня положил руки мне на плечи. Второй мужчина встал позади меня. Я заметил, что ладони его четырех рук исследовали верхнюю половину моего тела, спереди и сзади, а затем промежность, бедра и лодыжки. Они достали бумажник из внутреннего кармана моего пиджака и передали его Иссе, которая взяла его кончиками пальцев, как будто он был грязным. Я обратил внимание на запонки, которые он носил на манжетах рубашки, поразительно большие и с выгравированным изображением, по-видимому, волков. После кошелька двое мужчин вручили ему также мою авторучку, носовой платок, ключ и пропуск в отель, а также несколько монет. Исса методично складывала все это в коричневую картонную коробку.


– Где его паспорт?


–Он остается в отеле, когда кто-то приезжает.


–Оставайтесь в этом положении.


Он вытащил из кармана маленькую камеру и направил ее на меня с расстояния в метр. Вспышка сработала дважды. Он медленно обошел меня. Он сфотографировал меня в профиль с обеих сторон, перемотал катушку, вынул ее и отдал охраннику, который поспешно вышел из зала. Человек, прикованный наручниками к стулу, издал сдавленный крик, запрокинул голову и у него началось кровотечение из носа. Исса пробормотал еще один приказ, и двое парней сняли с него наручники и повели по коридору. Человек в коричневом костюме продолжал пропускать через автомат стодолларовые купюры и отмечать их на счетах.


–Сядь там, - приказала мне Исса.


Он сел за письменный стол. Я занял стул напротив. Он достал из кармана лист бумаги и развернул его. Он оставил между ними карманный диктофон, напомнив мне о Лаке и Брайанте в полицейском участке. У нее были большие, умелые и загадочно изящные руки.


–Как полное имя того человека, которого вы называете Мишей? – спросил он.


–Doctor Lawrence Pettifer.


– Каковы способности этого человека?


–Как?


–Ваши навыки. Его достоинства. Что не так с «способностями»?


–Ничего. Я просто сначала этого не понял. Он знаток революции. Друг малых народов. Лингвист. Как и вы.


– А что еще за человек этот?


– Бывший агент КГБ, но на самом деле агент британской секретной службы.


–Каков официальный статус этого человека в Великобритании?


–Он беглец. Англичане подозревают, что он украл крупную сумму денег у российского посольства. Русские думают так же. И они правы. Он украл эти деньги.


Исса изучала бумагу, одновременно убирая ее с моего поля зрения. Я различил тень от нескольких кириллических символов.


– Когда вы в последний раз видели этого Мишу?


–Восемнадцатого сентября этого года.


–Опишите обстоятельства этой встречи.


– Это произошло ночью. В месте под названием Придди Пул, в горах Мендип в Сомерсете. Мы были одни.


– О чем они говорили?


–Личные дела.


– О чем они говорили?


В России существует бюрократическое выражение протеста, которое я когда-то использовал с хорошими результатами, и я безрассудно использовал его там:


– Не разговаривай со мной, как с крестьянином. Если я говорю, что это были личные дела, то они были частными.


В школе меня слишком часто шлепали. Мне давали пощечины женщины, хотя я никогда не позволял им сделать вторую попытку. Но две пощечины, которые Исса дал мне, склонившись над столом, были похожи на цвета, которых я никогда не видел, и звуки, которых я никогда не слышал. Он ударил меня левой рукой, а затем правой почти одновременно, а правая казалась железной трубой из-за золотых колец, украшавших его пять пальцев. И когда он бил меня, я видел его карие снайперские глаза, устремленные на меня так неотрывно, что я боялся, что он будет продолжать избивать меня до смерти. Но его остановил голос из другого конца комнаты, и, оттолкнув бухгалтера, он схватил мобильный телефон, который протянул ему мальчик, сидевший за телевизионными мониторами. Он выслушал, положил трубку и повернулся, чтобы что-то спросить у бухгалтера, который отрицательно покачал головой, не переставая пересчитывать стодолларовые купюры.


– Они какие-то клоуны, - пожаловался бухгалтер по-русски. Говорят, что это треть, а это даже не десятая часть трети. Этого недостаточно, чтобы покрыть его долги или даже накормить мышь. Они такие глупые воры, что непонятно, как они стали ворами.


Затем, прижав локти к телу, выполняя роль корзины, она собрала деньги, передала их Иссе, произвела несколько быстрых операций счетами, взяла линейку и красный карандаш и провела линии на четырех страницах бухгалтерской книги. Затем он снял очки, спрятал их в футляр и сунул футляр во внутренний карман коричневого пиджака. И сразу же вся присутствующая там группа - бухгалтер, охранники, Исса и я - поспешно вышли по малиновому коридору в направлении вестибюля. Железная дверь была открыта; каменная лестница свободна для прохода. Вооруженные парни бегали взад и вперед, свежий воздух окутал меня, как дуновение свободы, последние звезды мерцали на ясном утреннем небе. Перед верхним концом лестницы остановилась длинная машина. За рулем находился энергичный спутник Магомеда. У задней двери стоял сам Магомед, держа в руках носовой платок, который с ловкостью медсестры завязал мне вокруг глаз.


Я прохожу сквозь зеркало, сказал я себе, когда на меня обрушилась полная чернота. Тону в бассейне Придди. Я берклианец. Я не вижу, поэтому не дышу. Я кричу, но все глухи и слепы. Последнее, что я увидел, были элегантные итальянские туфли Иссы, стоящие рядом со мной в тот момент, когда Магомед накладывал мне повязку. Они были сшиты из полосок коричневой кожи и имели золотые пряжки.


Чего они хотят?


Кого мы ждем?


Что-то пошло не так. Они пересматривают планы.


Мне приснилось, что меня собираются застрелить в затылок на рассвете, а когда я проснулся, уже рассвело, и я услышал шаги и приглушенные голоса за дверью.


Мне приснилось, что Ларри сидит на краю моей кровати, смотрит на меня и ждет, когда я проснусь. Я проснулся и увидел, что Зорин склонился надо мной, прислушиваясь к моему дыханию, но на самом деле это были молодые охранники, которые приносили мне завтрак.


Я слышал, как Эмма исполняла пьесу Питера Максвелла-Дэвиса в церкви в Ханибруке.


Мой подвал представлял собой тренажерный зал со старинными тренажерами, прислоненными к стене, и табличкой на двери с надписью: закрыто на ремонт. Он находился под чудовищным многоквартирным домом в часе езды с завязанными глазами от московского метрополитена, на краю неровной грунтовой дороги, среди запахов мусора, масла и гниющих деревьев, и был самым недостойным местом в мире. Влажный воздух вонял, и всю ночь вода булькала в трубах, идущих вдоль потолка и спускающихся к потрескавшемуся цементному полу: канализационные трубы, трубы для горячей и питьевой воды, трубы отопления и трубы, которые были трубопроводами для прокладки электрических кабелей и телефонных линий, а также для прохода маленьких серых крыс, в основном пробирающихся откуда-то еще. Если расчеты меня не подвели, я пробыл там девять дней и десять ночей, но время не имело значения, поскольку, когда человека лишают свободы, сначала проходят годы, а часы тикают не более чем на несколько секунд, а расстояние между двумя приемами пищи - это путешествие по пустыне твоей жизни. За одну ночь ты спишь со всеми женщинами, которых когда-либо встречал, а когда просыпаешься, еще ночь, а ты все еще один и дрожишь.


В моем подвале не было окон. Две решетки, расположенные близко к потолку и гипотетически предназначенные для вентиляции, долгое время были закрыты. Однажды я забрался на вершину съеденного крысами жеребенка и осмотрел их. Железные подвижные полосы были припаяны ржавчиной. В течение первого дня вонь в моей камере казалась мне невыносимой, на второй день она беспокоила меня немного меньше, а на третий день она исчезла, и я понял, что являюсь ее частью. Тем не менее, стоки, доносившиеся сверху, были непрерывным зрелищем для чувств: от подсолнечного масла, чеснока, лука, жареной баранины и курицы до всеобщей чумы, вызванной большими семьями, теснившимися в маленьких комнатах.


«¡Bashir Haji!»


Я проснулся в шоке от крика восхищения или отвращения, издаваемого моими охранниками посреди ночи.


Сначала зазвонил его предвыборный телефон. Затем крик мучений или удовольствия.


Они праздновали его приезд?


Провозглашали ли они свое кредо, возвышая свое имя над горами? Будут ли они оскорблять его? Они жаловались на это?


Я не спал, ожидая следующего действия. Это не было произведено. Я снова заснул.


Заключенный из ингушей может чувствовать одиночество, но он никогда не бывает одинок.


Будучи бездетным мужчиной, он оказался в эпицентре нашествия детей. Над моей головой они бегали, прыгали, бились, смеялись и кричали, а их матери отвечали на их крики. Время от времени за звонкой пощечиной следовало полное горькое молчание, а затем еще больше криков. Я слышал лай собак, но только за пределами здания. Я хотел выйти на улицу, а собаки хотели войти. Я везде слышал кошек. Я весь день слышал напыщенный язык включенных телевизоров. Я услышал мексиканский гудок, переведенный на русский, и внезапно его прервало срочное объявление о банкротстве другой финансовой компании. Я услышал плеск льющейся воды. Я слышал ссоры разъяренных мужчин, пьяных мужчин, возмущенных женщин. Я слышал, как она плакала.


Что касается музыки, я слушал паршивую русскую дискотеку и тупой североамериканский рок-н-ролл, приправленные чем-то более глубоким и приятным: медленной ритмичной игрой барабанов, возбуждающей и настойчивой, побуждающей меня встать, бросить вызов своим дням, сражаться и выйти победителем. И я знал, что это та музыка, которую Эмма культивировала, зародившаяся в долинах и горах изгнанников, которые ее слушали. А ночью, когда большинство этих звуков затихало, я слышал постоянный, старый, как море, гул сплетен у костров.


Таким образом, у меня сложилось впечатление, что я приобщился к подземному образу жизни, поскольку мои хозяева сами находились далеко от своих домов и на них смотрели свысока, и, хотя я был их пленником, мне были предоставлены привилегии, присущие почетному гостю. Когда охранники вели меня к ежедневному омовению, прикладывали палец к губам, приказывая молчать, и с угрюмым выражением лица наблюдали, как меня волокут по внутренностям здания к небольшому умывальнику со свежесрезанными кусками непонятных газет и крошечной ванночкой, я чувствовал себя одновременно и соучастником, и заложником.


Я слушаю Петтифера со страхом. Это не длинная диссертация, и уж точно не одна из его воскресных проповедей. Наш отель находится в Хьюстоне, штат Техас, и он только что провел десять дней в кубинской тюрьме по ложному обвинению в хранении наркотиков, но на самом деле, как он подозревает, чтобы предоставить полиции безопасности возможность поближе познакомиться с ним. Сначала ему не давали спать. Затем у них был один день и одна ночь без воды. Затем его привязали за четыре петли к стене с вытянутыми конечностями и пригласили признаться, что он шпион Соединенных Штатов.


– Как только я вышел из себя, все стало налаживаться, - уверяет меня Ларри, лежа у бассейна отеля и осматривая проходящие мимо бикини, потягивая через соломинку свою пина-коладу. Я сказал им, что из всех оскорблений, которые они могли нанести английскому джентльмену, обвинение его в том, что он шпион янки, было самым подлым. Я сказал им, что это хуже, чем называть меня сукиным сыном. И что их матери были шлюхами; в этот момент, примерно в это же время, вошел Рогов и приказал им отвести меня в ванную и освободить.


Рогов - главный резидент КГБ в Гаване. У меня есть тайное убеждение, что сам Рогов просил о допросе.


Я задаю ему невозможный вопрос: «Каково это?» Ларри симулирует удивление.


– После Винчестера? Прогулка. Находясь между школьной библиотекой и кубинской тюрьмой, я, не задумываясь, попадаю в тюрьму. Привет, Тимбо, - он толкает меня локтем. Что ты думаешь об этом? Вам приходит в голову, что она даже не сделана на заказ. Некрасивая и готовая. Она не представляет никакой угрозы.


Два охранника присматривали за мной, и у них не было другой задачи, кроме как следить за мной. Они все делали вместе, будь то ночью или днем. Они шли слегка наклонно, походкой, которую он уже заметил у своих товарищей по ночному клубу. Они оба говорили по-русски с мягким южным акцентом, но как на втором языке или, возможно, даже, на тот момент, как на третьем, поскольку они учились на первом курсе мусульманского факультета Исламского университета в Назрани, и их предметами были арабский, Коран и история ислама. Они отказались назвать мне свои имена, я предположил, что по полученному приказу, но, поскольку их вера также запрещала им лгать, в течение этих десяти дней у них не было имен.


Мне с гордостью сказали, что они были мюридами, преданными Богу и своим духовным учителям, и жили скромной и мужественной жизнью в поисках священного знания. Они утверждали, что Мюриды были моральным сердцем ингушского дела и военной и политической оппозиции России. Они поклялись показать пример благочестия, честности, мужества и строгости. Самый рослый и прилежный - на вид ему было не больше двадцати лет - был из Экажебо, большого села в окрестностях Назрани; его миниатюрный товарищ происходил из Хайраджа, высокогорного села недалеко от Военно-грузинской дороги, на южной окраине спорного Пригородного района, который, как я понял, находился недалеко от города. они сказали, что это половина традиционной Ингушетии.


Они рассказали мне все это в первый день, застенчиво стоя в одном конце моей камеры, одетые в куртки-бомберы и вооруженные автоматическими пистолетами, наблюдая, как я завтракаю, который состоял из того же крепкого черного чая, который я видел в приемной Эйткен Мэй: лимон, хлеб, сыр и яйца вкрутую. Еда была церемонией с самого начала. Мои мюриды подавали мне поднос по очереди, с большой гордостью совершая этот акт щедрости. И поскольку я быстро предупредил, что их рацион был намного более скудным, основываясь, как мне объяснили, на припасах, которые они привезли из Назрани, чтобы не нарушать ни одного из правил питания, диктуемых их вероучением, я симулировал сильный аппетит, поедая свой. На второй день начали появляться повара: откровенные женщины в платках, которые с любопытством выглядывали из-за двери, более скромные молодые женщины, те, что постарше, бесстыдно пялились на меня сверкающими глазами.


Только однажды по недоразумению я пострадал от наименее общительной части наших отношений. Я лежал в постели и мечтал. Мои сны, должно быть, приняли жестокий оборот, потому что, когда я проснулся и увидел, что два моих мюрида смотрят на меня у кровати, один гордо нес кусок мыла и полотенца, а другой - мой ужин, я вскочил с боевым кличем, будучи на месте сбитым с ног и, пытаясь встать на ноги, упал. снова встаю, замечая приставленный к шее маслянистый ствол пистолета. Снова оставшись один, я услышал потрескивание их предвыборного телефона и звук их почти неслышных голосов, сообщающих о происшествии. Они вернулись, чтобы присмотреть за мной, пока я ел, затем убрали поднос и приковали меня цепью к кровати.


Чтобы не усугублять ситуацию, я отказался от всякого физического или умственного сопротивления. Перевернутый на спину и инертный, я убедил себя, что в мире нет большей свободы, чем отсутствие малейшего контроля над своей судьбой.


В общем, когда охранники пришли отпустить меня утром, у меня кровоточили запястья, а лодыжки так распухли, что нам пришлось пойти и обливать их холодной водой.


Пришел Магомед с бутылкой водки. У него были покрасневшие глаза, а двухдневная борода скрывала его круглое лицо. Что его огорчало? Или их улыбки всегда были такими же грустными, как эта? Он налил водки, но пить не стал. Он хотел знать, чувствую ли я себя комфортно. «Чудесно», - ответил я. С отстраненной улыбкой она повторила: «Чудесно.» Мы говорим без определенного порядка о писателях Оскаре Уайльде, Джеке Лондоне, Форде Мэдоксе Форде и Булгакове. Он заверил меня, что у меня очень мало возможностей для цивилизованного разговора, и спросил, есть ли у меня с кем поговорить на такие темы в Англии.


– Только с Ларри, - ответил я, надеясь, что он клюнет на удочку.


Но в ответ он адресовал мне еще одну грустную улыбку, с которой я не признавал и не отрицал существования Ларри. Он спросил меня, как у меня дела с мюридами.


–Они правильные?


–Полностью.


– Они дети мучеников, - снова печальная улыбка. Возможно, они думают, что вы - орудие воли Бога.


–С чего бы им такое в голову пришло?


–Существует пророчество, широко распространенное в суфийских кругах с тех пор, как в девятнадцатом веке имам Шамиль отправил письма королеве Виктории, согласно которому Российская империя однажды распадется, а территории, расположенные к северу от Кавказа, включая Ингушетию и Чечню, перейдут под британский суверенитет.


Я серьезно воспринял эту информацию, и именно так он мне ее и предложил.


– Многие из наших старейшин говорят об английском пророчестве, - продолжил он. Если падение Российской империи уже произошло, спрашивают они, когда придет второй сигнал?


Случайно по памяти я вспомнил кое-что, что однажды сказал мне Ларри.


– А разве я где-нибудь не читал, - лукаво сказал я, воспроизводя идею Ларри такими же обдуманными фразами, как и его собственная, - что королева Виктория поставляла оружие имаму Шамилю, чтобы помочь ему победить русского угнетателя?


– Это возможно, - согласился Магомед без особого интереса. Имам Шамиль не принадлежал к нашему народу и, следовательно, не величайший из наших героев, - он провел толстой ладонью по лбу и бороде, как бы желая избавиться от неприятной ассоциации, -. Более того, согласно легенде, основателей народов Чечни и Ингушетии вскармливала волчица. Возможно, история кажется вам знакомой в другом контексте.


– Действительно, - сказал я, вспомнив волков, выгравированных на золотых запонках Иссы.


– С более практической точки зрения нам всегда казалось, что Британия может смягчить решимость России поработить нас. Считаете ли вы, что это еще одна из наших тщетных мечтаний, мистер Тимоти? Или мы можем ожидать, что вы, ребята, выступите в нашу пользу на советах, из которых мы исключены?


У меня не было причин сомневаться в нем, но его вопрос поставил меня в затруднительное положение.


–Если Россия нарушит договоры со своими соседями… - я неловко начал читать диссертацию.


–Да?


–Если бы танки вошли в Назрань, как они ворвались в Прагу в шестьдесят восьмом…


–Они уже сделали это, мистер Тимоти. Возможно, в то время вы спали. Ингушетия - страна, находящаяся под российской оккупацией. И здесь, в Москве, мы изгои. Мы не рассчитываем ни на чье доверие или признательность. Мы являемся жертвами тех же предрассудков, которые преобладали в царские времена. Коммунизм не принес ничего нового. Сейчас в правительстве Ельцина полно казаков, и казаки ненавидят нас от всего мира. В комиссиях, которым поручено определять наши новые границы, есть казачьи генералы, казачьи шпионы, казаки. Вы можете быть уверены, что нас обманут при малейшей возможности. Для нас мир не изменился ни на йоту за последние двести лет. Нас угнетают, нас клеймят позором, и мы сопротивляемся. Мы сопротивляемся изо всех сил. Может, ей стоит сказать об этом своей королеве.


– Где Ларри? Когда я это увижу? Когда меня выпустят отсюда?


Он уже встал, чтобы уйти, и сначала я подумал, что он решил не обращать внимания на мои вопросы, которые, к моему сожалению, содержали нотку отчаяния, несовместимую с хорошим поведением.


Сжалившись, он торжественно обнял меня, свирепо посмотрел мне в глаза и шепотом сказал что-то, чего я не понял, хотя боялся, что это будет мольба о моей защите.


–Магомед - лучший боец во всей Ингушетии, - с гордостью прокомментировал старший мюрид. Он великий суфий и доктор философии. Он великий воин и духовный учитель. Он убил многих русских. В тюрьме его пытали, и когда он вышел на свободу, он не мог ходить. Сейчас у него самые сильные ноги на всем Кавказе.


– Магомед ваш духовный учитель?


–Нет.


–Это Башир Хаджи?


Я только что врезался в стену запретных тем. Они замолчали и ушли в свою кабинку через коридор. С этого момента я услышал глубокую тишину, нарушаемую только каким-то бормотанием. Я предположил, что дети мучеников удалились помолиться.


Представилась Исса, которая казалась огромной в своей объемной новой меховой ветровке, очень яркой, и приносила мой багаж из отеля. Он прибыл в сопровождении двух своих вооруженных молодых людей. Как и Магомед, он был небрит, с серьезным и обеспокоенным выражением лица.


– У вас есть жалобы? – спросил он, подходя ко мне так резко, что я подумала, он собирается снова дать мне пощечину.


– Ко мне относятся с честью и уважением, - ответил я столь же враждебным тоном.


Вместо того, чтобы ударить меня, он схватил меня за руку и притянул к себе в объятиях, идентичных объятиям Магомеда, а также доверительно похлопал меня по плечу.


– Когда я выберусь отсюда? – спросил я.


–Посмотрим. Один день, три. Это зависит.


–О чем? Чего мы ждем? – беседы с мюридами вселили в меня смелость-. Я ничего не имею против вас, ребята. У меня нет злых намерений. Я приехал с почетной миссией навестить своего друга.


Его хмурое выражение лица обеспокоило меня. Его двухдневная борода и опустошенные глаза придавали ему вид человека, который видел ужасные вещи. Но он мне не ответил. Он развернулся и ушел, за ним последовали его солдаты. Я открыл свой портфель. Бумаги Эйткена пропали, как и дневник Эммы в виде бакелита. Мне было интересно, оплатила ли бы Исса гостиничный счет, и если да, то использовала ли бы она аннулированную кредитную карту Бэрстоу.


Я слышу, как Петтифер на заднем плане говорит об одиночестве шпиона. Отчасти он жалуется, отчасти ему это доставляет удовольствие. Он сравнивает свое существование с альпинизмом, видом спорта, которым он увлечен.


«Это огромный выступ в темноте. Вы гордитесь тем, что находитесь в одиночестве. Внезапно ты бы отдал что угодно за пару товарищей по команде. А в других случаях вы просто достаете бритву, перерезаете веревку и ложитесь спать.»


Шли дни, и моими самыми интересными - и самыми поучительными - часами были те, которые я проводил в серьезных диалогах со своими мюридами.


Иногда, помолившись в одиночестве, они молились передо мной совершенно естественно. Они входили в комнату в кепках, садились и, повернувшись в другую сторону, закрывали глаза и с благоговейным трепетом передавали бусы из одной руки в другую. Они объяснили, что один мюрид никогда не держал в руках счет, не призывая имени Бога. А поскольку у Бога было девяносто девять имен, было девяносто девять счетов, что означало, что девяносто девять - это минимальное количество вызовов. Таким образом, многие суфийские ордена, в том числе и их собственный, требовали, чтобы призыв был совершен в их присутствии. будь повторите это много раз. Мюрида не принимали до тех пор, пока его верность не подвергалась самым разнообразным испытаниям. Иерархия мюридов была сложной и децентрализованной. Каждая деревня была разделена на несколько секций, и в каждой секции был свой небольшой кружок, возглавляемый тургом или главой круга, который, в свою очередь, подчинялся тамаде, который, в свою очередь, подчинялся векилю.или шейх… Слушая их, я почувствовал некоторую профессиональную жалость к бедному агенту российской разведки, которому было поручено невыполнимое задание проникнуть в их организацию. Мои охранники-мюриды совершали свои пять обязательных ежедневных молитв на циновках, которые хранили в своей каморке. Молитвы, которые они произносили в моем присутствии, были дополнительными, направленными на определенные сантоны и особые дела.


–Исса - это Мюрид? – поинтересовался я, и мой вопрос вызвал радостный смех.


–Исса очень светская, - ответили они с новым смехом. Исса - отличный посох для нашего дела! Он оказывает нам финансовую поддержку своими мошенничествами! Без Иссы у нас не было бы оружия! У Иссы очень хорошие друзья в мафии. Исса из нашего города, он лучший стрелок из винтовки в долине, лучший в дзюдо, футболе…


Затем снова тишина, когда я рассматривал Иссу в его новой личности как сообщника Чечеева и, возможно, настоящего организатора кражи тридцати семи миллионов фунтов стерлингов…


Мое желание допросить их было ничем по сравнению с их сильным любопытством ко мне. Едва поставив передо мной поднос, они усаживались за стол и отвечали на соответствующие вопросы: кто был самым храбрым англичанином? Кто лучшие воины, бойцы, солдаты? Был ли Элвис Пресли англичанином или американцем? Была ли королева всемогущей? Мог ли он сносить деревни, устраивать казни, распускать парламент? Были ли английские горы высокими? Был ли парламент только для пожилых людей? Были ли у христиан тайные ордена и секты, святые, шейхи и имамы? Кто обучал их борьбе? Какое у них было оружие? Приносили ли христиане в жертву своих животных, не обескровив их раньше? И поскольку я сказал им, что живу в деревне, сколько у меня гектаров земли, сколько голов крупного рогатого скота, крупного рогатого скота?


Моя личная ситуация была для них поводом для бесконечного недоумения. Если я был порядочным мужчиной, почему у меня не было жены и детей, чтобы скрасить мою старость? Я тщетно пытался объяснить им, что я в разводе. Для них развод был мелочью, переделкой на несколько часов. Почему у меня не было другой жены, которая родила бы мне детей?


Желая получить взамен подобную откровенность, он отвечал им очень осторожно.


– А что привело вас в Москву? Вам наверняка нужно было быть в Назране, учиться, - спросил я их однажды вечером после бесконечных чашек черного чая.


Они посоветовались друг с другом, чтобы обсудить, кто имел честь дать первый ответ.


–Мы были выбраны нашим духовным вождем для охраны важного английского заключенного, - гордо заявил мальчик из долины.


– Мы два лучших воина Ингушетии, - сказал мальчик с гор. Нам нет равных! Мы лучшие и самые храбрые бойцы, самые стойкие, самые преданные!


– И самые преданные! – добавил его друг.


Но, по-видимому, в этот момент они вспомнили, что их доктрина не одобряет хвастовства, поскольку приняли серьезные выражения и говорили тихо.


– Мы приехали в Москву, чтобы сопроводить крупную сумму денег, предназначенную знакомому моего дяди, - сказал первый парень.


–Деньги были спрятаны в двух изящно вышитых подушках, - добавил второй. Вот почему кавказцев регистрируют в аэропортах. Но глупые русские не подозревали о подушках.


– Мы думаем, что деньги, которые мы приносили, были фальшивыми, но мы не знаем наверняка, - сказал первый со всей серьезностью. Ингуши - хорошие фальсификаторы. В аэропорту мужчина представился, как и было условлено, и увез подушки на внедорожнике.


На какое-то время они погрузились в напряженный спор о том, что они купят на деньги, полученные в обмен на эту услугу: стереосистему, одежду, еще золотые кольца или украденный и ввезенный контрабандой из Германии Mercedes. Но я не спешил. Я мог ждать этой возможности всю ночь.


– Магомед сказал мне, что вы - дети мучеников, - заметил я, когда другой вопрос подошел к концу.


Мальчик на горе остался неподвижным.


– Мой отец был слепым, - объяснил он. Он зарабатывал на жизнь чтением Корана наизусть. Осетины пытали его на глазах у всего народа, а затем русские солдаты связали его по рукам и ногам и раздавили танком. Когда жители деревни попытались забрать труп, российские солдаты открыли по ним огонь.


– Мой отец и два моих брата тоже с Богом, - тихо сказал мальчик из долины.


– Когда придет наш смертный час, мы будем готовы, - сказал его друг с той же неподвижностью, с какой говорил о своем отце. Мы отомстим за наших родителей, братьев и сестер и друзей и умрем.


– Мы поклялись сражаться в азавате, - так же резко сказал его товарищ. Это священная война, которая освободит нашу родину от русских.


– Мы должны спасти наш народ от несправедливости, - сказал мальчик с горы. Наш народ должен стать сильным и преданным, чтобы не стать жертвой неверных, - он встал, закинул руку за спину и вытащил изогнутый кинжал, который протянул мне на исследование. Это мой кинджал. Если у меня не будет другого оружия, я буду окружен и у меня не останется боеприпасов, я выбегу из дома и убью из него первого русского, которого увижу.


Прошло некоторое время, прежде чем пыл угас. Но неверное слово дало мне шанс, которого я ждал всю ночь.


– Может ли неверный быть объектом молитв мюрида? – спросил я.


Мальчик из долины, несомненно, считался самым надежным духовным авторитетом.


– Если неверный - уважаемый человек с высокими моральными качествами и служит нашему делу, мюрид будет молиться за него. Мюрид будет молиться за любого человека, который является орудием Бога.


– Может ли среди вас жить уважаемый и высоконравственный неверный? – осведомился я, думая о том, насколько Ларри понравится это описание.


– Если в нашем доме гостит неверный, мы называем его хаша. Хаша - это священная ответственность. Если ему будет нанесен какой-либо ущерб, оскорбление будет таким же серьезным, как если бы оно было нанесено непосредственно племени, которое его защищало. Необходимо будет прибегнуть к насилию, чтобы отомстить за смерть хаша и очистить честь племени.


– Живет ли сейчас среди вас хаша? - спросил я. В ожидании ответа я добавил: - Может быть, англичанин? Человек, который служит вашему делу и говорит на вашем языке?


На какое-то чудесное мгновение я поверил, что моя терпеливая стратегия возымела действие. Они обменялись восторженными взглядами, с горящими глазами, обменялись фразами столь же многообещающими, сколь и неразборчивыми, между шепотом и вздохами. Но постепенно я понял, что то, что мальчик с горы с радостью рассказал бы мне, его друг из долины предпочел сохранить в секрете.


В ту же ночь мне приснился Ларри в роли современного лорда Джима, монарха на троне всего Кавказа, и Эмма в роли его относительно озадаченной супруги.


Они пришли за мной на рассвете, в час, когда появляются палачи. Сначала я мечтал о них, потом они сбылись. Магомед, его веселый напарник и двое парней, которые были свидетелями того, как в ночном клубе ему дали пощечину. Мои мюриды исчезли. Возможно, они были необходимы в Назрани. Возможно, они хотели держаться на расстоянии от того, что должно было произойти. В изножье кровати лежали астраханская шапка и киндзял, которые они, должно быть, оставили там, пока он спал. Магомед по-прежнему не брился, и теперь у него уже была густая борода. На ней была норковая шапочка.


– Мы немедленно уходим, мистер Тимоти, - объявил он. Приготовьтесь, пожалуйста, незаметно уйти.


Затем он свернулся калачиком в моем кресле, как церемониймейстер, антенна мобильного телефона торчала из его жилета на подкладке, и он наблюдал, как его ребята подталкивают меня, пока я собирал вещи - киндзал в портфеле, астраханская шапка на голове, - внимательно прислушиваясь к залу на случай, если он уйдет. он издавал какие-то подозрительные звуки.


Зазвонил телефон Магомеда, он отдал приказ и похлопал меня по плечу, как будто подбадривал своего чемпиона перед гонкой. Один мальчик принес мне портфель Бэрстоу, другой - Эйткен Мэй; в свободной руке у обоих были автоматические пистолеты. Я вышел за ними в коридор. Меня встретил порыв ледяного воздуха, напомнивший мне о том, какая у меня прекрасная одежда, и пробудивший во мне еще большую благодарность за шапочку. Возбужденный мужчина прошипел «Быстрее, черт возьми» по-русски и толкнул меня. Я поднялся по двум коротким лестничным пролетам, и когда я добрался до второго, на меня обрушился снег. Я с трудом протиснулся через пожарный выход, выходивший на заснеженный балкон, которым управлял мальчик, вооруженный пистолетом. Он указал мне спуститься по железной лестнице. Я поскользнулся и получил болезненный удар в поясницу. Он набросился на меня, я ответил на его оскорбления и, шатаясь, двинулся дальше.


Двое парней с моим багажом опередили меня и исчезли в завесе густого снега. Это было на строящемся участке земли среди песчаных насыпей, канав и тракторов. Я увидел ряд деревьев, а за ними группу припаркованных машин. Снег попадал мне в обувь и стирал икры. Я поскользнулся и упал в канаву. Я вышел, помогая себе локтями и пальцами. Снег ослеплял меня. Постоянно стряхивая снег с лица, я с изумлением наблюдал, как Магомед скачет передо мной, наполовину клоун, наполовину олень, а за ним по пятам идет щуплый человечек. Я продолжал упорно продвигаться вперед, используя подготовленные для меня ступеньки. Но снежный покров был настолько глубоким, что с каждым шагом я все глубже погружался в грязь Придди-Пула, шатаясь и падая из ямы в яму.


Магомеду и его спутнику пришлось сбавить скорость, чтобы дождаться меня. Дважды меня ставили на ноги с помощью грубой силы, пока Магомед с ревом разочарования не поднял меня с земли на руках и не понес по снегу и среди деревьев к полноприводному фургону с брезентом, закрывающим заднюю часть. Магомед сел за руль, полноватый мужчина сел напротив меня с автоматом Калашникова между колен и запасными магазинами у ног. Двигатель издал протестующий вой, и мы начали двигаться. Сквозь заснеженное лобовое стекло я попрощался с призрачным пейзажем, которого до этого момента не видел: почерневшие квартиры, словно снятые из старого документального фильма о войне; разбитое окно, из которого, как дым, валил горячий воздух.


Мы выехали на главную дорогу. Легковые и грузовые автомобили на медленном ходу мешали нам проехать. Магомед нажал на клаксон и сигналил до тех пор, пока не образовалась пробка. Его напарник справа от меня наблюдал за всеми машинами, которые нас обгоняли. У него был телефон, и по смеху и повороту головы я понял, что он разговаривает с парнями, устроившимися под брезентом. Дорога спускалась, и мы спускались вместе с ней. Под нами была видна кривая. Мы спокойно приблизились, но фургон, как гнедая лошадь, отказался поворачивать и поехал прямо, поднимаясь по тому месту, которое, очевидно, было насыпью канавы, и падая на бок. Через мгновение Магомед и трое мужчин уже стояли у фургона. Потянув ее в унисон, они выпрямили ее, и мы продолжили марш, прежде чем я успел встревожиться.


На этом участке дорога пролегала между рядами дач, каждый фронтон которых был засыпан снегом, а каждый сад был укрыт белой защитной тканью. Дачи прекратились. Позади остались ровные поля и башни с электроприводом, за которыми последовали высокие заборы и заборы из колючей проволоки высотой три метра, охранявшие дворцы самых богатых. Наконец, ко всеобщему облегчению, мы добрались до леса, состоящего из сосен и берез, и свернули на узкую нетронутую снежную дорогу, которая пролегала между срубленными деревьями и обгоревшими останками таинственно брошенных машин. Тропинка сузилась еще больше и стала темнее. По капоту скользили клочья ледяного тумана. Мы вышли на поляну и остановились.


Сначала Магомед оставил двигатель включенным, чтобы поддерживать обогрев. Через некоторое время он остановился и опустил окно. Мы чувствуем запах сосен и чистого воздуха и слышим тихие звуки, составляющие язык снега. Пальто, промокшее от капель, было холодным и тяжелым. Я начал беспокоиться о людях, которые стояли сзади под брезентом. Я услышал шипение, а затем три тихие ноты. Я посмотрел на Магомеда, но он закрыл глаза и откинул голову назад в медитации. Он держал в руке зеленую гранату и просунул мизинец в кольцо предохранителя. Очевидно, это был единственный палец, который мог просунуться в отверстие. Я услышал второй свист и одну ноту. Я посмотрел на деревья справа и слева, а затем в обе стороны от дороги, но ничего не увидел. Магомед издал в ответ свист - две ноты. Никто еще не двинулся с места. Я повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на Магомеда, и увидел в обрамлении окна рядом с ним лицо Иссы с наполовину окладистой бородой.


Один мужчина остался в фургоне, и когда остальные двинулись в путь, я услышал, как она отъехала, и увидел, как волны снега побежали за ней по дороге. Исса возглавлял группу, Магомед шел почти рядом с ним, как на охоте, каждый со своим автоматом Калашникова, направленным в лес на своей стороне дороги. Жилистый мужчина и двое парней занимали арьергард. Магомед дал мне резиновые перчатки и связанные галоши, которые позволили мне прилично продвигаться по снегу.


Мы спускались по крутому склону. Над нами верхушки деревьев сливались, образуя арку, небо просачивалось сквозь бледные осколки. Снег уступил место подлеску и мху. Мы проезжаем между кучами мусора и старыми шинами, а затем мимо резных изображений северных оленей и белок. Мы выходим на поляну, уставленную столами и скамейками, с рядом деревянных хижин на дальнем краю. Мы были в заброшенном летнем лагере. В центре возвышался старый кирпичный сарай. На закрытой на замок двери было написано слово "клуб", написанное трафаретом и военной краской.


Исса пошел дальше. Магомед стоял под деревом с поднятой рукой, приказывая остальным оставаться на своих местах. Я посмотрел вверх и увидел троих мужчин, стоящих над нами на склоне холма. Исса постучал в дверь костяшками пальцев в соответствии с согласованным сигналом. Дверь открылась. Исса кивнул, и Магомед привлек меня к себе в тот самый момент, когда долговязый мужчина без малейшей деликатности толкнул меня.


Магомед остался позади меня, заставляя меня идти впереди него. Я вошел в хижину и на заднем плане увидел человека, сидящего в одиночестве на импровизированной сцене с опущенной головой в отчаянии. Разорванный в клочья занавес форума изображал героических крестьян с лопатами, прокладывающих себе путь к победе. Дверь закрылась за моей спиной, и с этим звуком мужчина поднял голову, как будто только что проснулся, и повернулся ко мне. В свете заснеженного окна я узнал измученные лица Константина Абрамовича Чечеева, с бородой и выглядящего на десять лет старше, чем на его последней подпольной фотографии.


15


–Вы Кранмер, - сказал он. Друг Ларри. Другой его друг. Тим, их великий мастер британского шпионажа. Его судьба среднего класса, – его голос дрожал от усталости. Он провел рукой по моей челюсти, напомнив мне мюридов-. Ларри рассказал мне все о тебе. Всего несколько месяцев назад, в Бате. «CC, тебе удобно сидеть? Хорошо, тогда выпей хорошего виски, я должен тебе кое в чем признаться.»Я был удивлен, что ему еще есть в чем признаться. Вам знакомо это чувство?


–Достаточно.


– Так он признался. И я был ошеломлен. Что было глупо с моей стороны. К чему было столько удивления? Неужели только потому, что я предал свою страну, я должен был ожидать, что он предаст свою? Поэтому я сделал еще один глоток виски, и мое изумление прошло. Это был хороший виски. Glen Grant, de Berry Brothers Rudd. На протяжении многих лет. Потом я засмеялся. Я все еще смеюсь - но ни на его безрадостном лице, ни в его монотонном голосе не было ни малейшего намека на смех, потому что за всю свою жизнь я видел человека, настолько поглощенного усталостью и, как я быстро заметил, ненавистью к самому себе. Он спросил-: Кто такой Бэрстоу?


–Это псевдоним.


–Кто предоставил вам этот паспорт?


–Я украл это.


– Кому?


– В мою старую квартиру. Меня подготовили к операции несколько лет назад. Я сохранил ее на случай, если он уйдет на пенсию.


–Почему?


–Как страховой полис.


– Против чего?


– Против несчастья. Где Ларри? Когда я смогу это увидеть?


Он снова потер челюсть, на этот раз резким жестом недоверия.


– Вы серьезно говорите мне, что зашли так далеко по личному делу?


–Да.


– Его никто не присылает? Неужели никто никогда не говорил ему: «Принеси нам голову Петтифера, мы тебя вознаградим. Принеси нам головы обоих, и мы вознаградим тебя двойной игрой»? Вы действительно здесь один, ищете своего друга и шпиона?


–Да.


– Ларри сказал бы: «И дерьмо!» Так что я говорю то же самое. Отстой. У нас в стране не принято употреблять эти слова. Мы слишком серьезно относимся к оскорблениям, и использовать глупые слова было бы опасно. В любом случае: отстой! Двойное дерьмо!


Я сидел перед столом, вытянув одну ногу, одинокая фигура на сцене отвела взгляд от меня и устремила его на крестьян, нарисованных на стене. На столе горела свеча. Другие горели через определенные промежутки времени по всей земле. Я увидел движущуюся тень и понял, что мы не одни.


–Как поживает добрый полковник Зорин? – спросил он.


–Хорошо. Шлет ему привет. Он просит вас публично заявить, что вы украли деньги для его дела.


– Может быть, его послали вдвоем. Англичане и русские. В новом климате Антанты.


–Нет.


– Возможно, его послала единственная сверхдержава в мире. Мне это нравится. Соединенные Штаты, великий полицейский: наказывайте воров, подавляйте мятежников, наводите порядок, восстанавливайте мир. Войны не будет, но в борьбе за сохранение мира не останется камня на камне. Помните тот забавный анекдот о холодной войне?


Я не понял, что он имел в виду, но кивнул.


–Русские просят у Запада денег на поддержание мира. Вы тоже слышали эту шутку?


– Кажется, я где-то это читал.


– Это правда. Настоящая шутка, как сама жизнь. И Запад это признает. Что еще более забавно. С целью поддержания мира в бывшем Советском Союзе. Запад предоставляет деньги; Москва предоставляет армию и этнические чистки. Могилы полны покоя, и все довольны. Сколько вам платят?


–Кто?


– Кто бы его ни послал.


– Меня никто не присылает. Следовательно, мне ничего не платят.


– Так что работай сам по себе. Охотник за головами в духе свободного предпринимательства. Он здесь представляет рыночные силы. Сколько мы стоим на свободном рынке, Ларри и Чечеев? У вас есть контракт? Ваш адвокат ведет переговоры по соглашению?


– Мне никто не платит, меня никто не присылает. Я не действую по чьему-либо приказу, я никому не подчиняюсь. Я пришел по собственной инициативе, чтобы найти Ларри. Я не собираюсь их продавать. Даже если бы я мог. Я свободный агент.


Он достал из кармана фляжку и сделал глоток. Он был помят и изношен от использования, но по дизайну это была та же банка, которую подарил мне Зорин, с тем же красным значком его бывшей разведывательной службы.


– Я ненавижу свое имя. Мое жалкое имя. Если бы меня забили раскаленным железом, я бы больше не ненавидел это.


–Почему?


–«Эй, черномазый, как тебе Чечеев?» - «У меня нет недостатков», - говорю я. «Это красивое имя. Это черное имя, но не слишком черное. Звучит неплохо.» Любой другой ингуш, если ты назовешь его черномазым в лицо, убьет тебя. Но я? Я исключение, комик. Его черно-белое. Я использую их оскорбления раньше, чем они. «А как насчет Константина?» - спрашивают они. «У меня нет недостатков, - говорю я, -. Великий император, великий любовник.» Но пока они не нашли отчество, они были недовольны. «Эй, черномазый, может, нам стоит придать тебе немного еврейского облика, - говорят они, - чтобы сбить с толку. У Авраама было много сыновей. Еще один не будет замечен.» Итак, я черная задница, и я еврей, и я продолжаю улыбаться.


Но он не улыбался. Он был в состоянии яростного отчаяния.


– Что он будет делать, если найдет его? – спросил он, вытирая горлышко фляги рукавом.


– Я скажу ему, что он встал на путь катастрофы и что он утащил с собой свою девушку. Я скажу вам, что в Англии уже убиты три человека…


–Три? - прервал он меня,-. Уже три! Это катастрофа? Помните ту шутку, которая так нравилась Сталину? Три человека погибли в канаве в результате дорожно-транспортного происшествия - это национальная трагедия? Вместо этого депортирована целая нация и уничтожена половина населения - это статистические данные? Сталин был великим человеком. Лучше, чем Константин.


–Они украли непомерную сумму, - решительно продолжил я, - они по уши вовлечены в незаконный оборот оружия, они полностью объявили себя вне закона…


Он встал и, заложив руки за спину, занял центральное место.


–Какой закон? – спросил он-. Скажите, какой закон? Какой закон нарушил Ларри, пожалуйста?


Я начинал терять терпение. Холод доводил меня до отчаяния.


– Чей закон? Английский закон? Российский закон? Закон Северной Америки? Международное право? Закон Организации Объединенных Наций? Закон гравитации? Закон джунглей? Я не знаю, о каком законе вы мне говорите. Для этого его послали? Ваше ведомство, мое ведомство, чуткий и бескорыстный полковник Зорин, чтобы читать мне лекции о законе? Нарушили ли они все законы, которые они когда-либо создавали? Все обещания, данные нам: Нарушены! Все похлопывания по спине за последние триста лет - ложь! Нас убивают - в деревнях, в горах, в городах, в долинах, - и вы все еще хотите, чтобы вы пришли и рассказали мне о законе?


Его гнев зажег мой.


– Меня никто не посылает! Вы меня слышали? Я нашел дом на Кембридж-стрит. Я узнал, что вы навещали Ларри в Бате. Я связал концы с концами. Я пошел на север и нашел трупы. А потом мне пришлось уехать из страны!


–Почему?


–Для вас. И за ее интриги. И за интриги Ларри. И за Эмму. Потому что его подозревали в соучастии в CC. Я был на грани ареста, как и Зорин. Из-за тебя. Мне нужно увидеть Ларри. Я этого хочу, - как хороший англичанин, я поспешил уточнить это последнее утверждение. Я в долгу перед ним.


Легкое движение в тени или, возможно, мое желание убежать от сильной ярости Чечеева заставило меня оглянуться. Магомед и Исса сидели у двери и слушали, склонив головы друг к другу. Двое других мужчин следили за окнами, а третий заваривал чай на переносной плите. Я снова повернулся к Чечееву. Его измученный взгляд по-прежнему был прикован ко мне.


– Может быть, у вас нет необходимых полномочий? - сказал я в надежде побудить его к действию-. Должен ли я разговаривать с кем-то, кто может сказать «да», а не «нет»? Может, ему стоит отвести меня к своему боссу? Может быть, ему следует отвести меня к Баширу Хаджи и позволить мне объяснить это ему лично?


При упоминании его имени я почувствовал, как в хижине нарастает напряжение. Краем глаза я увидел, как один из часовых, стоявших у окон, повернул голову, и ствол его автомата Калашникова послушно повернулся вместе с ним.


–Башир Хаджи мертв. Многие из наших погибли вместе с ним. Мы еще не знаем, кто. Мы в трауре. И это вызывает у нас плохое настроение. Возможно, вам тоже стоит скорбеть.


На меня навалилась страшная усталость. У меня было ощущение, что бороться с холодом больше не стоит. Чечеев откинулся в угол сцены, руки засунуты в карманы, борода уткнулась в воротник длинного пальто. Магомед и Исса вошли в своего рода транс. Только мальчики в окнах, казалось, не спали. Я попытался заговорить, но у меня перехватило дыхание. Я все равно должен был заговорить, потому что услышал ответ Чечеева, по-английски или по-русски.


– Мы не знаем, - повторил он. Это было в высокогорной деревне. Сначала они сказали, что погибло двадцать человек, затем сказали, что двести. Трагедия становится статистикой. Русские используют оружие, которого мы никогда не видели. Это все равно что использовать дробовики против бомбардировщиков-невидимок. Ты даже не успеваешь пустить пулю в воздух, а тебя уже задели. Люди так напуганы, что больше не умеют даже считать. Хотите немного?


Он предложил мне банку. Я сделал большой глоток.


Необъяснимым образом была уже ночь, и мы сидели за столом и ждали, когда мы отправимся в путь. Чечеев занял первое место. Я стоял рядом с ним, сбитый с толку своими чувствами.


– А те превосходные вспомогательные источники, которые у вас были, - говорил Чечеев, - вы сами их изобрели?


–Да.


–Вы лично? Ваше собственное профессиональное творчество?


–Да.


–Неплохо. Для места назначения среднего класса это неплохо. Возможно, в нем больше артистизма, чем вы думаете.


Я испытала внезапное ощущение близости Ларри.


Магомед сидел на корточках перед армейским радиоприемником. Он говорил только изредка, отрывистыми, отрывистыми фразами. Исса скрестил руки на своем автомате Калашникова. Чечеев сидел, обхватив голову руками, и смотрел в темноту полузакрытыми или полуоткрытыми глазами.


– Здесь вы не найдете исламских дьяволов, - сказал он по-английски, как для себя, так и для меня. Если вас послали для этого, забудьте об этом. Ни фундаменталист, ни фанатик, ни террорист, ни кто-либо другой, мечтающий о великом исламском сверхгосударстве.


–Что Ларри делает для вас?


–Заштопать мои носки.


Казалось, он на какое-то время уснул.


–Знаете еще один анекдот? Мы мирные люди.


– Западный наблюдатель не произвел бы такого впечатления, и это было бы понятно.


– Мы жили вместе с еврейской колонией четыреста лет. Вот вам, если не ошибаюсь, Константин Абрамович. Они были хорошо приняты. Как еще одно племя. Еще одна секта. И я не говорю, что вы должны благодарить нас за то, что мы их не преследовали. Я просто говорю, что мы мирный народ с мирной историей за спиной, которой не придают никакого значения.


Мы наслаждались молчаливой передышкой, как два уставших боксера.


– Вы никогда не подозревали Ларри? - спросил я-. Даже если бы это было глубоко внутри?


– Я был бюрократом! Ларри был первоклассным мясником. Половина Президиума читала его отчеты. Считаете ли вы, что у меня был бы какой-то интерес войти туда и сказать им: «Это с другой стороны, и так было уже двадцать лет»? Я, черная задница, несмотря ни на что?


Он возобновил свои разглагольствования.


–Хорошо, мы банда сварливых дикарей. Не так много, как казаки. Казаки - это уже верх. Не так много, как у грузин. Грузины еще хуже казаков. Не так сильно, как русские, конечно. Допустим, у нас, ингушей, избирательный подход к добру и злу. Мы религиозны, но не настолько религиозны, чтобы не быть мирянами, - он наклонил голову вперед и тут же поднял ее. И если бы какой-нибудь сумасшедший полицейский попытался применить уголовный кодекс, половина из нас была бы за решеткой, а другая половина была бы на улице, вооруженная автоматами Калашникова, чтобы вытащить нас, - он выпил. Мы - сборище неуправляемых горцев, которые любят Бога, но нам также нравится пить, драться, хвастаться, воровать, подделывать деньги, продавать немного золота, разжигать нашу клановую ненависть, и мы не можем быть организованы в группы более чем по одному. Еще немного?


Я снова принял банку.


– Об альянсах и политике и речи быть не может. Он может пообещать нам все, что захочет, и нарушить свое обещание, в любом случае, на следующий день мы ему снова поверим. Мы страдали от диаспоры, о которой никто никогда не слышал, и от несчастий, которые не показывают по телевидению, даже со специальной антенной. Нам не нравятся головорезы, у нас нет наследственных титулов, и за тысячу лет мы не произвели на свет деспота. Иди за Константином!


Он выпил за здоровье Константина, и какое-то время мне казалось, что он спит, пока он не поднял голову и не ткнул в меня пальцем.


– И когда вы, западные болваны, решите, что пришло время сокрушить нас, потому что вы это сделаете, мистер Тимоти, вы сделаете это, потому что нет такой уступки, на которую англичанин не был бы готов пойти, часть вас умрет. Потому что у нас есть то, за что вы, ребята, боролись, когда были мужчинами. Спроси Ларри.


Радио издало писк. Магомед одним прыжком поднялся на ноги; Исса отдал приказ парням, стоявшим у окон. Чечеев повел меня к двери.


– Ларри знает все. Или я знал.


Нас вез автобус: Магомеда, Иссу, двух мюридов, Чечеева и меня. Армейский автобус с маленькими стальными окнами и рюкзаками, которые были не нашими, на крыше. И табличка спереди и сзади, указывающая, что это автобус номер 964. За рулем сидел коренастый мужчина в военной форме, а на сиденьях сразу за ним сидели мюриды в бронежилетах с автоматами Калашникова, спрятанными на виду в проходе. Еще в нескольких рядах позади стояли Магомед и Исса, перешептываясь, как воры. Коренастый мужчина ехал быстро и, казалось, находил удовольствие в том, чтобы сбивать другие машины с ледяной дороги.


– Если честно, я был умным парнем, - доверительно сказал мне Чечеев, без особой убежденности передавая мне потрепанную фляжку и снова вынимая ее. Мы занимали последние места. Мы говорили по-английски и только по-английски. У него сложилось впечатление, что для него русский язык был языком врага-. И ты, если быть тупицей, тоже был умным парнем.


–Не особенно.


В голубоватом свете автобуса его смуглое лицо было похоже на посмертную маску. Его пещеристые глаза, постоянно устремленные на меня, выражали непоколебимую уверенность.


–Вы когда-нибудь испытывали временную приостановку интеллекта? – осведомился он.


Я не ответил. Он выпил. Я передумал и тоже выпил, испытав временную приостановку интеллекта.


– Знаете, что я сказал ему, когда оправился от шока? Ларри? После того, как ты сказал мне: «Я сын Кранмера, а не твой»?


–Нет.


– Знаете, почему я засмеялся?


Он засмеялся сухим, сдавленным смехом, одновременно отпивая из фляги и передавая ее мне.


– Послушай, - сказал он ей, -. До октября девяносто второго года я забыл, как сильно ненавижу русских. Сегодня любой, кто шпионил за Москвой, является моим другом.


Ларри мертв, подумал я. Он был убит вместе с Баширом Хаджи. Он был застрелен, когда пытался сбежать от своей судьбы среднего класса.


Плавайте в воде на спине или на животе - не имеет значения.


Это трагедия, а не статистика. Он нашел свою байроновскую смерть.


Чечеев произнес еще один резкий монолог. Он поднял воротник пальто и сел на переднее сиденье.


– Когда я вернулся в свою деревню, мои друзья и родственники все еще ценили меня. Да, он был из КГБ, но КГБ не отправлял его обратно в Ингушетию. Мои братья и сестры гордились мной. Ради меня они забыли, что ненавидят русских, - он нахмурил брови, демонстрируя энтузиазм. «Возможно, не русские депортировали нас в Казахстан», - говорили они. «Возможно, они не убивали нашего отца. И посмотрите, разве они не дали нашему брату образование, разве они не превратили его в жителя Запада?» Я ненавижу такую привязанность. Почему они не слушали чертово радио, не читали чертовы газеты? Почему они не повзрослели? Почему они не бросали в меня камни, не стреляли в меня, не вонзали в меня нож? Почему они не обвинили меня в том, что я чертов предатель? Кого ты хочешь любить, когда предаешь свой народ? Вы понимаете, что это такое? Кого вы предали? Всем. Но вы англичанин, так что это не имеет значения, - экзальтированно заметил он. А когда великая советская империя развалилась, знаете, что сделали мои друзья и семья? Они меня утешили! Мне сказали не беспокоиться! «Этот Ельцин - хороший человек, вот увидишь. Теперь, когда коммунизму пришел конец, Ельцин будет вершить правосудие над нами». - он снова выпил, что-то шепча себе под нос. - Вы знаете одну вещь? Я сказал им ту же глупость, когда к власти пришел Хрущев! Сколько раз вы можете споткнуться об один и тот же камень? Каждый хочет их услышать! A Zorin. Всем Зоринам. Сидим в баре. Понижаем голос при приближении белого негра. Советская империя еще не была похоронена, а Российская империя уже вырисовывалась! «Наша драгоценная Украина потеряна! Наше драгоценное Закавказье потеряно! Наши дорогие прибалтийские республики потеряны! И заметьте, теперь вирус распространяется на юг! Наша Грузия вот-вот потеряется! Нагорный Карабах на грани исчезновения! Армения, Азербайджан, вот-вот потеряемся! Чечня, проиграна! Весь Кавказ на грани исчезновения! Наш путь на Ближний Восток, который вот-вот будет потерян! Наш маршрут в Индийский океан, который вот-вот будет потерян! Наш южный фланг обнажен и открыт для Турции! Все пришли оскорблять Матушку Россию!» - автобус сбавил ход. Притворись спящим. Наклоните голову и закройте глаза. Покажи им свою драгоценную меховую шапочку.


Автобус остановился. Когда водительская дверь открылась, внутрь ворвался поток ледяного воздуха. Чечеев оттолкнул меня и покинул свое место. Прищурив глаза, я увидел фигуру, закутанную в длинное серое пальто, которая поднялась на борт и бросилась обнимать Чечеева. Я услышал доверительное бормотание и увидел, как толстый коричневый конверт переходит из рук в руки. Человек в пальто ушел, дверь закрылась, и автобус снова начал движение. Чечеев остался стоять рядом с водителем. Мы проезжаем мимо казарм и освещенного футбольного поля. Мужчины, одетые в спортивные костюмы, играли на снегу шесть на шесть. Мы прошли мимо столовой и увидели русских солдат, которые ели при флуоресцентном свете. Я воспринимал их как врагов неизвестным до тех пор способом. Мы приближались к контрольно-пропускному пункту. Красно-белый барьер преградил нам путь. Два мюрида скрестили автоматы Калашникова на ногах. Барьер был поднят.


Мы направлялись к темному участку аэродрома, следуя по черным дорожкам на снегу. Я был убежден, что в любой момент мы заметим вибрацию автобуса от попадания пуль. В луче наших фар внезапно появился ветхий двухмоторный транспортный самолет с открытыми дверями и приставной лестницей. Автобус занесло при торможении, и когда он остановился, мы прыгнули в холодную ночь, не преследуемые пулями. Винты самолета вращались, посадочные огни были включены. Из кабины три белых лица призывали нас подняться наверх. Я быстро взобрался по шатким ступенькам и по привычке запомнил номерной знак, нарисованный на хвосте, думая при этом, что это смешно. В трюме самолета была только стопка коричневых картонных коробок, скрепленных ремнями безопасности и стальными кронштейнами для сидений, прикрепленными к боковым стойкам. Мы продвинулись по суше на несколько метров, поднялись, двигатели отказали и снова упали, и в косом луче лунного света я увидел, как на холме возвышаются три купола церкви, самый большой из которых позолочен, а два других окружены строительными лесами. Мы снова поднялись, достигнув такого наклона, что мне показалось, что мы летим вверх ногами.


– Магомед рассказал вам эту глупость из английского пророчества? – крикнул Чечеев, опускаясь рядом со мной и протягивая мне банку.


–Да.


– Эти придурки верят во что угодно.


Ларри, подумал я. Путешествие, подобное тем, которые тебе нравятся. Я лечу в Баку. Он немного поднимается вверх по берегу и поворачивает налево. Проще простого. Опасность послужила мне утешением. Если бы Ларри пережил то путешествие, он бы пережил все.


Сидя на корточках у стальной стойки, Чечеев вспоминал осень двухлетней давности.


– Мы думали, что русские не будут стрелять. Это происходит не с нами. Ельцин - это не Сталин. Конечно, нет. Это Ельцин. У осетин были танки и вертолеты, но русские все равно пришли, чтобы убедиться, что ни один осетин не пострадал. Его пропагандистский аппарат был колоссальным. Ингуши были кровожадными дикарями; русские и осетины были хорошими полицейскими. Я был уверен, что знаю великих ученых, которые ее написали. Осетины открыли по нам беспорядочный огонь, а русские остались как зрители, смеясь, когда шестьдесят тысяч ингушей отчаянно бежали, спасая свои жизни. Большинство русских были терскими казаками, поэтому они сразу поняли, что такое смешная шутка, как только увидели ее. Русские привезли с собой южных осетин, которые на собственном опыте пережили этническую чистку грузин и поэтому прекрасно знали, как это делается. Русские окружили регион танками и объявили в Ингушетии военное положение. Не в Осетии, потому что осетины - цивилизованные люди, давние покровители Кремля, христиане, - он выпил и снова передал фляжку мне. Я отказал ему, но он этого не заметил.


– И вот тогда ты пришел в себя, - предложил я. И он вернулся домой.


– Ингуши обратились ко всему миру, но мир был слишком занят, - продолжил он, как будто не слышал меня. Он рассказал о причинах, по которым они так занимали мир: «Кто, черт возьми, такие ингуши? Ах, это задворки русских, не так ли? Видите ли, вся эта затея с фрагментацией зашла уже слишком далеко. Теперь, когда мы ликвидировали экономические границы, эти расовые фанатики хотят установить национальные границы. Они диссиденты, не так ли? И к тому же мусульмане, не так ли? И преступники. Серьезно, давайте забудем о русских преступниках, эти черные задницы - настоящие преступники. Неужели они не поняли, что правосудие предназначено для важных людей? Пусть этим займется Борис».


Двигатели самолета вышли из строя и вернулись к жизни с меньшей силой. Мы теряли высоту.


– Мы могли бы это исправить, - сказал он. Шесть месяцев. Один год. Это не имело значения. Была бы борьба. То одна, то другая голова оказывалась немного дальше от его тела. Нужно было свести счеты. Но без русских на нашей стороне мы бы разобрались.


–Мы приземляемся или падаем? – спросил я.


Мне постоянно снится кошмар, в котором я путешествую ночью в самолете, летящем между зданиями, выстроенными вдоль постепенно сужающейся дороги. В тот момент она снова была у меня, только теперь мы летели между опорами ЛЭП прямо к черному холму. Холм открылся, мы вошли в туннель, освещенный маяками, и маяки были над нами. По обе стороны проезжали красные и зеленые огни, а дальше простирался желтый цементный двор с припаркованными истребителями, а за проволочным заграждением виднелись пожарные машины и автоцистерны.


Чечеев оторвался от своих размышлений. Но он затих еще до того, как самолет, обдуваемый боковым ветром, остановился. Он открыл дверцу фюзеляжа и выглянул наружу с двумя мюридами за спиной. Магомед вложил мне в руку автоматический пистолет. Я держал ее под поясом. Светский Исса расположился на моем другом фланге. Команда напряженно смотрела вперед. Двигатели самолета нетерпеливо взревели. В туманных нишах бункера дважды зажглась пара прожекторов. Чечеев спрыгнул на асфальт. Мы последовали за ним, рассредоточились веером и образовали острие копья, мюриды были крыльями, а Чечеев - концом. Мы идем рысью, мюриды целятся из своих автоматов Калашникова. Два грязных внедорожника ждали нас у подножия длинного пандуса. Когда Магомед и Исса подняли меня за локти и посадили в заднюю часть второй машины, я увидел, как наш маленький транспортный самолет отъехал от взлетно-посадочной полосы, чтобы начать взлет. Внедорожники съехали с пандуса и на полной скорости понеслись по асфальтированной дороге, проезжаем мимо пустого контрольно-пропускного пункта. Мы подъезжаем к кольцевой развязке, пересекаем пешеходный остров и сворачиваем налево по тому месту, где в этих местах должна была быть главная дорога. Указатель на русском гласил: Владикавказ 45 километров, Назрань 20. В воздухе пахло навозом, сеном и пчелиным пометом. Я вспомнил Ларри в его шляпе с Винчестером и крестьянской блузе, собирающего виноград и поющего "Зеленоглазки" на радость сестрам Толлер и Эмме. Я вспомнил это вверх ногами или вверх ногами. И я думал о нем живым после того, как убил его.


Наш свободный дом был вторым в соседнем дворе с белыми стенами. Выходов было два: один на дорогу, другой на луга. За лугами холмы, пронизанные лунными тенями, поднимались к звездному небу. За холмами возвышались горы и горы. Огни далеких деревень мерцали в предгорьях.


Мы оказались в гостиной с матрасами на полу и столом с пластиковой поверхностью посередине. Две женщины с повязанными на голове платками подавали еду. Я предположил, что это мать и дочь. Нашим хозяином был крепкий мужчина лет шестидесяти, который говорил со мной торжественным голосом, пожимая мне руку.


–Приветствую вас, - перевел Чечеев. Он говорит, что для него большая честь ее присутствие и что он должен сидеть рядом с ней. Мы можем сами справиться с нашими войнами, говорит он. Нам не нужна помощь извне. Но когда англичане предлагают нам свою поддержку, мы чувствуем благодарность и благодарим Бога. Вы сказали это от всей души, так что улыбайтесь и ведите себя как английский король. Он суфий, поэтому мы не ставим под сомнение его авторитет.


Я сел рядом с ним, мужчины постарше заняли свои места за столом, в то время как молодые остались стоять, а женщины подали буханки лепешек, жареную говядину с чесноком и чай. На стене висела фотография Башира Хаджи. Это была та же фотография Кембридж-стрит, за исключением того, что на ней не было надписи чернилами в нижнем углу.


– На деревню напали ночью, - сказал Чечеев, снова переводя слова нашего хозяина, в то время как молодые люди сидели в почтительном молчании. Деревня была необитаема много лет, с тех пор как русские снесли дома и вынудили соседей уйти в долину. Раньше мы могли укрыться в горах, но теперь у них есть технологии. Запускали ракеты, садились на вертолеты. Русские или осетины, возможно, и те, и другие, - добавил он от себя, - Осетины - сволочи, но они наши сволочи. Мы разберемся с ними по-своему, - продолжил он. перевод-. Жители соседних деревень рассказывают, что слышали громоподобные звуки и видели вспышки в небе. Тихие вертолеты, говорит он. Это просто крестьянская болтовня. Любой, кто изобрел бесшумный вертолет, захватил бы весь мир, – почти не изменив тона голоса или темпа повествования, он снова внес свой вклад, - Суфии - единственная организация в этой области, способная противостоять российскому вызову. Они являются хранилищами местного сознания. Но когда дело доходит до оружия и боевой готовности, мы похожи черепахи животиком вверх. Вот почему мы нужны Иссе, мне и Ларри, - продолжил он свою работу переводчика, - женщина присутствовала на похоронах своей матери в десяти милях отсюда. Когда он вернулся домой, он обнаружил, что все мертвы, поэтому он развернулся и вернулся в деревню, где похоронил свою мать. На следующий день была организована группа мужчин. Они собрали то, что осталось от трупов, помолились за них и похоронили. Башира пытали ножами, но они признали это. По словам нашего ведущего, нас обманули.


–Кто?


– Поговорим о предателе. Осетинский шпион. Это все, что он знает.


– Что вы об этом думаете?


–Со спутниками? Скрытые камеры? Скрытые микрофоны? Я думаю, что вы выдали нам все атрибуты Moderna Tech, - я открыл рот, чтобы спросить его, но он опередил меня, - никаких других документов, удостоверяющих личность, не было сделано. Заставлять это неправильно.


– Но, несомненно... европеец…


Но в то же время, когда я говорил это, я вспомнил черную челку Ларри, не слишком отличающуюся от челки, которую я видел вокруг, и его кожу, которая загорела на солнце, когда моя просто покраснела.


Магомед произнес прощальную молитву на весь день.


– Мы убьем их всех, - перевел Чечеев, пока наш ведущий дирижировал одобрительным хором. Мы выясним имена пилотов вертолетов и людей, которые планировали операцию, и человека, который был впереди, и всех людей, которые участвовали, и с Божьей помощью мы убьем их всех. Мы будем продолжать убивать русских, пока они не выполнят то, что обещал Ельцин: не перебросят танки, орудия, вертолеты, ракеты, солдат, офицеров и шпионов через реку Терек и не позволят нам уладить наши разногласия и мирно управлять собой. Такова воля Божья. Он что-нибудь знает?


–Ничего.


– Я ему верю. Я был идиотом. Я взял отпуск от того, кем я был. Они длились двадцать лет. Теперь я вернулся домой и жалею, что ушел.


Наша комната для гостей была школьным лазаретом во время эпидемии эпидемического паротита в Винчестере: кровати у стен, матрасы на полу и ведро для мочеиспускания. Один мюрид стоял на страже у окна, наблюдая за дорогой, пока его товарищ спал. Мои спутники один за другим заснули вокруг меня. Иногда Ларри разговаривал со мной, но я предпочитал не слышать его слов, потому что я слишком хорошо их знал. Ты должен жить ради меня, я предупредил своего агента. Ты должен жить, это приказ. Ты для нас жив, пока я не узнаю, что ты мертв. Вы уже пережили смерть один раз. Сделай это еще раз и держи рот на замке.


Шли часы, я слышал крики петухов и блеяние овец, а через громкоговоритель пел обезумевший альмуецин. Я услышал движение крупного рогатого скота. Я встал и, стоя рядом с мюридом у окна, снова посмотрел на горы и горы над горами и вспомнил, что Ларри в письме к Эмме поклялся бросить свою бурку на землю и защищать свою территорию здесь, на Владикавказском шоссе. Я наблюдал, как несколько женщин вели буйволов по двору в темноте, предшествовавшей рассвету. Мы наскоро позавтракали, и по настоянию Чечеева я раздал каждому ребенку по десять долларов, вспомнив чернокожего мальчика, который последовал за мной на Кембридж-стрит.


– Если вы намерены исполнить английское пророчество, в ваших интересах произвести хорошее впечатление, - иронично заметил Чечеев.


Это еще не прояснилось. Сначала мы поехали по главной дороге, а затем пошли по широкой долине, пока дорога не превратилась в поле, усеянное скалами. Внедорожник впереди нас остановился, и мы остановились рядом с ним. В свете фар я увидел мост, перекинутый через реку, и рядом с ним начало крутой травянистой дорожки. А на берегу реки восемь оседланных лошадей, старик в высокой меховой шапке, сапогах и бриджах и стройный молодой человек с одними глазами, которые услышали, как мы подъезжаем. Я вспомнил письмо Ларри к Эмме и, как Неглев Фарсон, умолял разрешить мне взять Кавказ под свою защиту.


Мальчик отправился первым в сопровождении одного из мюридов. Мы подождали, пока звук копыт не затих в темноте. Затем был запущен наш гид, затем Чечеев, а затем я. Исса, Магомед и второй мюрид составляли очередь. К пистолету, который дал мне Магомед, он теперь добавил кобуру и патронташ с металлическими кольцами для гранат. Я хотел отказаться от гранат, но Чечеев приказал мне:


–Возьми их и используй. Мы находимся недалеко от осетинской границы, недалеко от военной дороги, недалеко от российских лагерей. Это не Сомерсет, ясно? – он повернулся к пожилому гиду, который что-то шептал ему на ухо, - он говорит, чтобы я говорил тихо и не разговаривал, если в этом нет необходимости. Не стреляйте без необходимости, не стойте без необходимости, не зажигайте спичек, не ругайтесь. Вы умеете кататься на лошадях?


– Я знал, когда мне было около десяти лет.


–Не беспокойтесь о грязи или крутых участках. Лошадь знает дорогу, лошадь обо всем позаботится. Не наклоняйтесь. Если вы боитесь, не смотрите вниз. Если на нас нападут, никто не сдастся. Такова традиция, так что уважайте ее. Мы пришли не играть в крикет.


–Спасибо.


Ворчание гида, а затем оскорбительный смех обоих.


– И если тебе захочется пописать, потерпи, пока мы не убьем нескольких русских.


Мы провели четыре часа верхом на лошадях, и если бы не страх перед тем, что меня ожидало, я бы, наверное, почувствовал еще больший страх во время поездки. Через несколько минут после того, как мы тронулись в путь, мы уже видели огни деревень в тысячах метров под нами, в то время как с другой стороны мы врезались в черную стену горы. Но в изуродованных телах, которые я уже видел перед собой, я был свидетелем исчезновения жизни, более абсолютного, чем все, что могло произойти со мной на пути к ним. Начинало светать, между облаками вырисовывались черные гребни, над ними возникали снежные короны, и мое сердце радовалось мистическому отклику. Свернув за угол, мы наткнулись на стадо черных мохнатых овец, ненадежно сидевших на обрывистых склонах у наших ног. Двое пастухов свернулись калачиком под грубым навесом и грелись у костра. Его мрачные глаза изучали наше оружие и наших лошадей. Мы вошли в лес деревьев, увитых лианами, но с одной стороны простирался лес, а с другой - непостижимая сима долина, укрывающая водовороты утреннего тумана, свист ветра и крики птиц. А поскольку я склонен к головокружению, я исчезал бы с каждым новым видением пропасти между ногами моей лошади, небольшого извилистого русла долины и каменного перевала шириной в несколько сантиметров. а иногда и меньше, который был моим единственным опорой перед лицом смерти. горы и звуки таинственной и сверхъестественной красоты водопадов, которые так же достойны слуха, как дыхание и питье. Но выживание, которого я жаждал, принадлежало Ларри, а не мне, и ясное, неизгладимое величие гор тянуло меня вверх.


Погода менялась так же стремительно, как и пейзаж, гигантские насекомые кружились вокруг моего лица, касались моих щек и уносились прочь в веселом танце. Как только по альпийскому небу плавно скользнули нежные белые облачка, мне пришлось укрыться под кронами огромных эвкалиптов в тщетной попытке спастись от проливного дождя. А вскоре после этого наступил душный июньский день в Сомерсете, пахнущий примулами, свежескошенной травой и спокойным домашним скотом долины. Однако эти непредсказуемые перемены оказали на меня такое же влияние, как и настроение дорогого и непостоянного друга, и иногда другом был Ларри, а иногда Эмма. Я буду твоим паладином, твоим другом, твоим союзником. Я буду руслом твоей мечты. Позволь Ларри жить для меня только тогда, когда я взойду на вершину последней горы, и всем, чем я когда-либо был, я больше не буду.


Мы достигли поляны, и пожилой проводник приказал нам остановиться и перегруппироваться под выступом скалы. Яркий солнечный свет палил нам в лицо, птицы кричали и кружились от удовольствия. Магомед спешился и поправил седло, не упуская из виду дорогу. Исса сидел спиной к нему, скрестив оружие на груди, и смотрел на пройденный путь. У лошадей были опущены головы. Впереди нас из-за деревьев вышел молодой горец. Он что-то сказал шепотом пожилому гиду, который дотронулся до передней части меховой шапки, как будто пытался разглядеть на ней отметину.


–Мы можем продолжать, - сказал Чечеев.


– Что нас сдерживало?


–Русские.


Сначала я не понял, что мы вошли в деревню. Я увидел широкое плато, похожее на усеченную гору, но оно было покрыто несколькими камешками, которые напомнили мне вид на Маяк из моего укрытия в Ханибруке. Я увидел, как рушатся четыре башни и над ними плывут синие облака, и в своем невежестве предположил, что это были древние печи, идея, подкрепленная видением следов сажи, которые я принял за доказательство того, что там был сожжен уголь или что-то еще, что могло быть сожжено на вершине горы, оставленной людьми. Бог на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря. Затем я вспомнил, как где-то читал, что этот регион славится своими древними сторожевыми башнями; и я вспомнил рисунок Эммы, на котором она и Ларри смотрят из верхних окон.


Я увидел несколько черных фигур, усеивающих пейзаж, но подумал, что это были пастухи со своими стадами, а затем какие-то погонщики, потому что, когда мы подошли ближе, я заметил, что фигуры склоняются, встают и снова наклоняются, и я представил, что они одной рукой собирают то, что собирают, а другой собирают то, что собирают. держи это.


Затем я услышал над головой ветер - так как ветер на том открытом пространстве дул яростно - пронзительный носовой стон, интенсивность которого то возрастала, то уменьшалась, который я попытался приписать горным животным, которые могли обитать там в естественной среде обитания, таким как какие-то дикие овцы или козы, шакалы или, может быть, даже волки.. Я оглянулся и увидел черного рыцаря в широких доспехах, но это был всего лишь силуэт крепкого Магомеда, так как его конь был значительно выше моего, а Магомед был в местной овчинной шапке, более широкой сверху, чем у основания, и, к моему удивлению, на мне была черная шапка. изумление на его груди была надета традиционная широкоплечая черкеска с петлицами для патронов. И автомат Калашникова торчал, как огромный лук, через его плечи.


Стон стал громче. Меня пробрал озноб, когда я узнал в нем то, чем он был с самого начала: плач нескольких женщин, оплакивающих своих мертвецов, каждая по-своему, и все они объединились в едином резком диссонансе. До меня дошел запах древесного дыма, и я увидел два костра на полпути вниз по склону, нескольких женщин, ухаживающих за ними, и нескольких детей, играющих вокруг. И куда бы я ни посмотрел, я отчаянно жаждал различить знакомую позу или жест, безошибочно английскую манеру Ларри: одна нога впереди, руки за спиной, или Ларри откидывает челку, отдавая приказ или оценивая спорный вопрос. Но я искал напрасно.


Я видел, как поднимались клубы дыма, пока ветер не согнул их и не заставил снова спуститься по склону ко мне. Я увидел мертвую овцу, свисающую вниз головой с дерева. И за запахом дыма я почувствовал вонь смерти и понял, что мы прибыли: сладковатый, липкий запах крови и выжженной земли, простирающейся до небес. Ветер усиливался с каждым шагом, и плач слышался все отчетливее, как будто женщины и ветер были в сговоре. Мы двигались в индийском строю, Чечеев впереди, а Магомед все еще держался за мои пятки, давая мне утешение своей близостью. А за Магомедом шел Исса, и Исса, великий светский человек, мошенник и ханжа, нарядился по этому случаю в свою парадную одежду, так как на нем, помимо высокой шляпы, был тяжелый капюшон, который превращал верхнюю половину его тела в пирамиду. но не полностью скрывал золотые пуговицы его рубашки. его зеленая куртка. Как и у Магомеда, его свирепый взгляд был скрыт полоской шляпы и траурной бородой.


Я начал определять функции каждого элемента в наборе. Не все были одеты в черное, но все были с закрытыми головами. На краю плато, на равном расстоянии между двумя самыми дальними башнями, я различил вытянутые груды камней в форме гробов, торчащие из земли и сужающиеся к концу. И я увидел, что, пока женщины бродили среди них, они по очереди присаживались перед каждой, упирались руками в камни и разговаривали с каждым, кто находился внутри. Но осторожно, чтобы не разбудить их. Дети держались на расстоянии.


Другие женщины резали овощи, ходили за водой для котлов, нарезали хлеб и ставили его на импровизированные столы. И я предупредил, что те, кто пришел раньше нас, сделали подношения в виде ягнят и другой пищи. Но самая большая группа женщин была изолирована и теснилась в чем-то похожем на полуразрушенный сарай, и именно они с прибытием каждой новой делегации вдовцов стонали от ярости и боли. На расстоянии около пятидесяти метров от сарая и дальше по склону холма возвышались остатки двора, ограниченного обгоревшим забором. Над ним нависал удлиненный кусок потолка, внутрь вел контур двери, хотя ни перемычки, ни двери не было, а стены были настолько пробиты пулями, что их можно было определить скорее по тому, чего в них не было, чем по тому, что осталось.


Тем не менее, с каждым приходом мужчины входили в эту дверь, и все приветствовали друг друга, пожимали друг другу руки, обнимались и, глядя друг другу в глаза, молились. Затем они сидели, болтали, ходили взад и вперед с торжественностью веков и нарядились для церемонии так же, как Магомед и Исса: мужчины в высоких шапках из овчины и широких бриджах, мужчины в фуражках с зелеными и белыми лентами, мужчины в своих киндзялах и широких штанах.бурка, большой войлочный плащ, больше похожий на палатку, чем на пальто, в котором по традиции дети укрываются от штормов или опасностей. Но как бы я ни смотрел, я не увидел высокого англичанина с беспорядочной челкой, природной элегантностью и некоторой любовью к чужим шляпам.


Чечеев спешился. Позади меня Магомед и Исса проворно спрыгнули на берег; Кранмер, напротив, после долгих лет ходьбы оставался приваренным к седлу. Я попытался освободиться, но мои ноги были зажаты в стременах, пока Магомед, снова придя мне на помощь, сначала не поднял меня в воздух, затем не подхватил на руки и не опустил на землю, и, наконец, снова выпрямил меня, прежде чем я упал.


Мы вошли во двор, Чечеев впереди, а Исса рядом со мной, и я услышал, как он поздоровался по-арабски. И я увидел, что сидящие встали, а стоящие встали, как будто призывая их к порядку, пока все они не встали перед нами полукругом, самый старший справа от нас; и среди сидящих был человек слева от нас, гигант с женщиной-воином и бриджами по колено, взявший на себя ответственность за группу. И я знал, что он был тем, кто носил самый глубокий траур, самым скорбящим, несмотря на то, что его лицо оставалось неподвижным в жестком неприятии боли, которая напомнила мне Зорина перед его умирающей возлюбленной. И я знал, что точно так же, как не было приветствий, не должно было быть и проявлений женской слабости или неприличной боли, и что это был повод для стоицизма, сдержанности, мистического общения и мести, а не для женских слез.


CC снова заговорил, и на этот раз я понял, что воззвал к молитве, поскольку, хотя молитва не была произнесена, все мужчины вокруг меня сложили сложенные руки и подняли их в жесте подношения, и примерно на минуту они опустили глаза, пошевелили губами и прошептали что-то. пусть будет еще один одновременный аминь. После молитвы они сделали жест, похожий на умывание, с которым я начал знакомиться, как будто они втирали молитву в лицо и в то же время вытирали ее, готовясь к следующей. Наблюдая за ними, я понял, что имитирую их жесты руками, отчасти из некоторой духовной вежливости, а отчасти потому, что так же, как я был поглощен пейзажем, на меня повлияли эти люди, и я больше не мог различать знакомые жесты и те, которые мне не нравились. они были.


Справа от меня пожилой мужчина что-то сказал по-арабски, на что каждый мужчина ответил отдельно, не словами, а определенным движением губ, подкрепленным каким-то словом "аминь". Я услышал, как Исса рядом со мной говорит на чистом английском своим обычным голосом.


– Они благословляют его мученичество, - сказал он.


– Чья? – прошептала я, и все же, почему я понизила голос, если никто другой этого не делал?


– От Башира Хаджи, - ответил он. Они просят Бога простить его, проявить к нему милосердие и благословить его газават. Они клянутся отомстить. Месть - его дело, а не Божье.


Ларри тоже мученик? - спросил я, но не слышным голосом.


Чечеев разговаривал с гигантом, а через гиганта - со всеми остальными.


– В ней говорится, что наша жизнь и наша смерть в руках Бога, - перевела Исса на английский.


Последовал еще один момент тишины с бормотанием, и они снова сделали вид, что умываются. Кто живет? - умолял я. Кто умирает? Но и не вслух.


– Что еще он говорит? – спросил я, потому что за секунду до этого слово «Ларри» пронзило меня, как нож, произнесенное Чечеевым и принятое всеми мужчинами в очереди, от гиганта слева до самого пожилого и почтенного справа. Некоторые смотрели на меня, кивая, другие неодобрительно качали головами, а гигант смотрел на меня, сурово поджав губы.


– Он говорит им, что вы друг Ларри англичанина, - уточнила Исса.


– А что еще? – умолял я его, так как великан сказал несколько слов Чечееву, и я снова услышал какое-то аминь в очереди.


– В ней говорится, что Бог всегда забирает самых лучших и самых любимых, - ответила Исса. Как мужчины, так и женщины.


– Значит ли это, что Бог забрал Ларри? – закричал я, хотя на самом деле говорил на их уровне.


Голос Чечеева приобрел оперативную властность.


– Они ожидают, что вы будете вести себя как мужчина, поэтому говорите по-английски как мужчина. Для всех них. Пусть они услышат вашу ценность.


Поэтому я заговорил с гигантом очень громко по-английски, несмотря на то, что это противоречило моей натуре и моим инструкциям, и со всеми, кто его окружал, пока Чечеев переводил, а Магомед и Исса оставались за ним. Я сказал, что Ларри был англичанином, который любил свободу превыше всего. Я любил храбрость ингушей и разделял их ненависть к хулиганам. И что Ларри будет жить, потому что любил, и что смерть постигла тех, кто любил слишком мало. И что, поскольку доблесть шла рука об руку с честью, и то и другое с верностью, необходимо было помнить, что в мире, где верность становилось все труднее определить, Ларри изо всех сил пытался быть человеком чести, даже если необходимым следствием этого было встретить смерть как воин.


Ну, мне пришло в голову, когда я говорил - хотя я старался выразить это словами, - что если Ларри жил неправильно, то, по крайней мере, он встретил верную смерть.


Я не знаю, верно ли перевел Чечеев мои слова. И если да, то как они были встречены моей публикой, потому что прибыла другая делегация, и ритуал повторился снова.


Стайка детей поднялась вместе с нами по склону холма, на ходу дергая Магомеда за руки, с благоговением глядя на великого героя, а на меня - с недоумением. Добравшись до сарая, Чечеев двинулся дальше, в то время как мы, остальные, остались на сильном ветру. Видимо, среди женщин были допущены определенные проявления эмоций, потому что, когда Чечеев вернулся к нам в сопровождении женщины с белым цветом лица и трех маленьких детей и представил ее как жену Башира, я увидел, что у нее на глазах были слезы, и что они не были вызваны ветром.


–Скажи ей, что ее муж умер мученической смертью, - резко приказала она мне.


Итак, я сказал ему, и он перевел. Я должен был объяснить ему, что я друг Ларри, потому что я снова услышал его имя. И при упоминании Ларри женщина целомудренно обняла меня с пол-оборота и так рыдала, что мне пришлось удерживать ее на ногах. Она все еще плакала, когда Чечеев проводил ее обратно в сарай.


Марш возглавлял молодой человек. Магомед встретил его во дворе и попросил присоединиться к нам. Следуя за ним в беспорядке, мы продвигаемся между обломками стен и разбитой мебелью и проходим мимо кучи обгоревших матрасов и маленькой ванны с пулевыми отверстиями. И я вспомнил галечный корнуоллский пляж под названием Сент-Лой, где дядя Боб иногда брал меня с собой в отпуск, и я собирал выброшенные на берег куски дерева, пока он читал газету.


Группа мужчин убивала ягненка, а дети наблюдали. Ему связали передние и задние лапы, и в этот момент он лежал на боку, нацелившись, как я предположил, на Мекку, потому что завязался жаркий спор о правильном направлении головы. Затем, после быстрой молитвы и ловкого удара ножом, был принесен в жертву ягненок, и его кровь была оставлена стекать по камням и смешиваться с той, что уже пропитала землю ранее. Мы прошли мимо костра, на котором готовили еду, и увидели, как в большом железном котле бурлит вода. Мы подошли к сторожевой башне в дальнем конце плато, и я вспомнил страсть Ларри к заброшенным местам.


Молодой человек, который вел нас, был одет в длинный плащ, но он не был ни зеленым, ни австрийским, и когда мы подходили ко входу в башню, он остановился и, как экскурсовод, поднял руку в сторону полуразрушенного здания и заявил через Чечеева, что сожалеет о том, что в результате разрушенного здания, построенного в 1980-х годах, не было ни зеленого, ни австрийского. при атаке башня была бы уменьшена до половины своей первоначальной высоты. Затем он предложил нам жуткий отчет о битве, который Чечеев перевел, но на который я не обратил особого внимания, заявив, что все сражались до последней пули и до последнего удара.кинджал, и что Бог проявит милосердие к героям и мученикам, погибшим там, и что, возможно, однажды это место станет гробом господним. И я подумал, как бы это воспринял Ларри: быть названным призраком священной гробницы.


Наконец, мы зашли внутрь, но, как это часто бывает с великими памятниками, увидеть было нечего, кроме того, что упало с верхних этажей. Поскольку первый этаж, отведенный для домашнего скота и лошадей, традиционно оставался пустым, я вспомнил, что на рисунке Эммы изображена корова. На полу было разбросано немного кухонного хлама, масляная плита, кровать, какое-то тряпье. Книг не было, но и этого нельзя было ожидать. Насколько я мог судить, у него даже не было радио или телефона, будь то портативного или походного. Так что, вероятно, когда они агрессоры только что разбомбили и обстреляли это место, так или иначе убедившись, что все, включая Ларри, мертвы, они разграбили его. Или, может быть, было бы нечего грабить. Я искал что-нибудь маленькое, чтобы оставить себе на память, но на самом деле не было ничего, что мужчина, ищущий связи, мог бы положить себе в карман на час одиночества в будущем. Наконец я нашел обгоревший кусок плетеной соломы размером примерно два с половиной на пять сантиметров с закругленным краем. Он был покрыт лаком и имел желтоватый цвет и, вероятно, был частью какого-то плетеного предмета, корзины с фруктами или чего-то подобного. Но я все равно сохранил его, на всякий случай, если это был подлинный фрагмент соломенной шляпы Ларри, которую использовали в Винчестере.


И была куча камней, возможно, для того, чтобы изображать надгробие, почтительно отделенное от других. Ветер хлестал ее, сильный град теперь сопровождал ветер, и груда камней, казалось, съежилась, когда она смотрела на него. Я повторил, что Кранмер был ящиком, из которого вышел Петтифер, но это потому, что он не переставал думать, что это моя могила. Чечеев нашел пару кусков трости, Магомед появился с рулоном полезной веревки. В некотором смятении, так как я много раз слышал, как Ларри, сын приходского священника, изливал проклятия на Бога, я смастерил неопытный крест и попытался воткнуть его в землю. Естественно, я не мог, потому что почва была железной, так что Магомед вырыл яму своим кинджалом.


Мертвый - худший враг живого, подумал я.


Невозможно изменить его власть над вами.


Невозможно изменить то, что ты любишь или чем владеешь.


И уже слишком поздно просить его об оправдании.


Он победил тебя всеми возможными способами.


Затем я вспомнил кое-что, что Ди сказал мне в Париже, и я предпочел не слушать: возможно, он хочет не найти своего друга, а стать им.


На расчищенной площадке возле двора группа мужчин в кругу начала танцевать, одновременно восхваляя имя Бога. К ним присоединилась молодежь, вся толпа в кругу. Старики, женщины и дети пели, молились и умывали лица руками. Танец становился все более быстрым и неистовым, и казалось, что он выходит за пределы другого времени и пространства.


– Что нам теперь делать? – спросил я у Чечеева.


Но я должен был задать вопрос самому себе, потому что у Чечеева не было ни малейших сомнений в том, что он будет делать. Он попрощался с нашим гидом и повел нас рысью по узкой тропинке, которая вела прямо к краю плато, а оттуда в пропасть. Мы преодолели более крутой и опасный выступ, чем все, что нам когда-либо приходилось преодолевать на лошадях. Под нами - но так низко, что это мог быть еще один уровень земли и, возможно, даже не связанный с ней - протекал серебристый ручей между буколическими зелеными полями, где паслся скот. Но там, на склоне горы, где завывал ветер, нас толкала каменная стена, и каждая точка опоры для ступни была меньше самой ступни, мы оказались в небесном Аиде с Раем под ним.


Мы обогнули одну скалу, и нас уже ждала следующая. Мы шли, я был уверен, целенаправленно и безрассудно к своей смерти. Мы собирались занять свои места среди мучеников и героических неверных. Я оглянулся и увидел, что мы находимся на защищенном травянистом уступе, настолько защищенном, что он был похож на огромную камеру с панорамным окном с видом на Апокалипсис. И на траве были следы сгоревшего вещества, подобные тем, которые я заметил на плато; и следы ботинок, и следы тяжелого снаряжения. И в неподвижном воздухе камеры снова запахло гарью и взрывами.


Мы забрались глубже в гору и увидели остатки большого арсенала: поваленные на бок противотанковые орудия, пулеметы со стволами, разбитыми взрывом заряда, ракетные установки - все это было разбито вдребезги. И ведет к пропасти след от протекторов в грязи, который напомнил мне следы на ферме Эйткен Мэй, где самый портативный из ее ковриков был перетащен на край и брошен в пустоту для развлечения.


На плато больше не дул ветер, но он оставил после себя резкий альпийский холод. Кто-то дал мне пальто, я предположил, что Магомед. Мы все трое стояли на склоне холма: Магомед, Кранмер и Чечеев. Во дворе под нами горел костер, и мужчины всех возрастов, сидя вокруг, разговаривали, Исса и мюриды между собой. Иногда один молодой человек вскакивал на ноги, и Чечеев говорил, что он говорит о мести. Иногда старик приходил в ярость, и Чечеев говорил, что он говорил о депортациях и о том, что ничего, ничего не изменилось.


– Ты ей расскажешь? – спросил я.


– Кому?


Казалось, он искренне забыл о ней.


–Эмме. Салли. Его девушка. Он в Париже, его ждут.


–Вам сообщат.


– Что они говорят сейчас?


– Они рассказывают о достоинствах покойного Башира. Они называют его гроссмейстером, настоящим мужчиной.


–Это было?


– Здесь, когда человек умирает, мы выбрасываем из головы все плохие мысли о нем.


До нас дошел голос старика. Чечеев перевел.


–Месть священна, и ее нельзя трогать. Но этого будет недостаточно, чтобы убить пару осетин или пару русских. Что нам нужно, так это новый босс, который освободит нас от порабощения, как животных.


–У вас есть кто-нибудь на примете? – спросил я.


– Он сам об этом спрашивает.


–Ты?


– Может ли шлюха управлять монастырем? – мы слушали, и он продолжал переводить-. Кто у нас есть, кто достаточно велик, достаточно умен, достаточно смел, довольно предан, довольно скромен?… Почему бы им просто не сказать "довольно безумно" и не оставить это как есть?


–Кто же тогда? – настаивал я.


–Это называется Тауба. Церемония - это тауба. Это означает сожаление.


– Кто должен раскаяться? Что они сделали не так? О чем сожалеть?


На какое-то время он упустил из виду мой вопрос. У меня было ощущение, что я его раздражаю. Или, может быть, его разум, как и мой, был где-то в другом месте. Он сделал глоток из своей фляжки.


–Им нужен мюрид, обладающий знаниями суфия и обученный бою, - наконец ответил он, все еще глядя вниз с холма. Это десять лет работы или целых двадцать. Его не найти в резиденциях КГБ. Мастер медитации. Номер один. Первоклассный воин.


Начался рев, который превратился в призыв. Исса стояла в центре круга. Отблеск огня осветил его бороду, когда он повернулся и указал на холм. В нескольких шагах под нами Магомед наблюдал за ним, складки его черкески собирались вокруг широкой спины.


К голосу Иссы присоединились и другие, предлагая свою поддержку. Внезапно все как будто позвонили нам. Два мюрида поспешно вышли со двора и подбежали к нам. Я слышал, как имя Магомеда повторялось снова и снова, пока все не зазвучали. Магомед медленно начал спуск к мюридам, оставив нас с Чечеевым наедине.


Началась новая церемония. Магомед сел в центре круга, где для него расстелили коврик. Мужчины, старые и молодые, встали в круг и в унисон произнесли это слово с закрытыми глазами.


Группа мужчин взялась за руки по кругу и начала медленный кружащийся танец под звуки пения.


–Это Магомед говорит? – спросил я, готов поклясться, что слышал его голос поверх хлопков в ладоши, молитв и ритмичных ударов ногами по полу.


– Проси Божьего благословения для мучеников, - сказал Чечеев. Он продолжает говорить им, что против русских предстоит еще много сражений. И он совершенно прав.


В этот момент, не говоря больше ни слова, он повернулся ко мне спиной и, как будто он так же устал от моей бесполезности на Западе, как и от своей собственной, направился вниз по склону холма.


–Константин! – закричал я.


Но он не услышал меня или не захотел услышать, потому что продолжил спуск, не поворачивая головы.


С наступлением темноты ветер полностью исчез. Большие белые звезды появились над скалистыми гребнями гор в ответ на костры в лагере. Я сложил руки, поднес их ко рту и снова закричал: «Подождите!» Но крик был теперь оглушительным, и он не мог бы услышать меня, даже если бы захотел.


Еще мгновение я оставался неподвижным, одиноким, превращенным в ничто, ни во что не верящим. У меня не было мира, в который можно было бы вернуться, и не к кому было бы пойти, кроме меня самого. Рядом со мной лежал автомат Калашникова. Повесив его на плечо, я побежал за ним вниз по склону холма.