# Дубина

Марина Владимировна Алиева

Дубина


Выпускник военного училища, свежеиспечённый лейтенант Игорь Дубинин, по прозвищу Дубина, прибыл к месту своей новой службы в состоянии тяжелейшего похмелья. Двухдневное беспробудное пьянство, которому он себя посвятил с того момента, как сел в поезд "Москва-Вюнсдорф", было обусловлено горьким разочарованием, потому что вожделенная свобода, которая соблазнительно маячила у выхода из училища, обернулась всего лишь проводником в новую кабалу.

Всю жизнь Дубина рос за генеральской спиной отца и всю жизнь пытался оттуда сбежать. Но узкий коридор жизни, в который его поместили, возможностей свернуть в сторону не давал и единственное, что оставалось - это следовать в фарватере широкой отцовской спины. Ни о каких гражданских профессиях в доме слышать не хотели, поэтому, уже в начальной школе, Дубина, даже в мечтах, перестал видеть себя космонавтом, дрессировщиком и директором парка аттракционов. Все заслонил мундир с быстро меняющимся количеством и размером звёзд на погонах.

Конечно, Дубина пытался бунтовать и в пределах отведённой ему узкой колеи, но, поскольку цели у бунта фактически уже не было, то и средства выбирались под стать. Дубина бунтовал ленью. В школе учился так, что, по мнению учителей, лучше бы не учился совсем, а в училище... Ну, тут, как ни старайся, всё бесполезно. Под суровый генеральский рык несчастные преподаватели напряглись, дотащили упирающегося Дубину до нужного аттестата, и от красного диплома его отделяла самая малость - наличие совести у тех, кто его учил.

Впрочем, цвет диплома, значения особого не имел. Для Дубины распределение состоялось ещё на выпускном... На школьном выпускном. И пока счастливый Игорёк катался на речном пароходике и распивал с друзьями, далеко не первую, бутылку спиртного, папа уже поднимал на ноги нужные связи и подыскивал на глобусе теплое местечко.

Разумеется, начинать службу следовало только за границей. Но против Кубы восстала мама - слишком далеко; против Польши высказалась тётя - она там была и "ничего там нет хорошего", так что, изо всех возможных вариантов, на повестке дня остались Чехословакия и ГДР. Чаши весов долго колебались, пока со стороны ГДР не лёг утяжеляющий фактор в лице замполита одной из частей, полковника Рубышка, с которым папа когда-то учился. "Рубышок за ним присмотрит", - хлопнула по столу генеральская рука, и судьба Дубины чётко прорисовалась на ближайшие семь лет.

Полковник Рубышок встречал своего подопечного на вокзале и смрадный перегарный дух учуял сразу. Но, в память о старой дружбе, обострять ситуацию не стал, лишь отечески пожурил молодого лейтенанта, призвав в дальнейшем служить, как подобает и высоко нести славное генеральское имя. Дубина кивнул, тщательно проморгался и применил против товарища замполита свое безотказное, секретное оружие.

Дело в том, что, при всех недостатках генеральского сына, он обладал удивительными по наивности и чистоте голубыми глазками. Стоило Дубине, приняв соответствующее выражение лица, взглянуть ими на собеседника, как самые твердокаменные сердца теплели и раскисали мокрой тряпкой. Учителя тяжело вздыхали и говорили: "Ладно, Игорек, садись. Поставлю тебе четвёрку, но авансом..."; друзья опускали руки, которыми только что трясли его, крича: "Да я тебя сейчас за такие слова...", а девушки, считавшие Дубину хамом и распоследней сволочью, вдруг смущенно начинали говорить о том, что они погорячились и просили в будущем так себя с ними не вести.

Полковник Рубышок тоже был человеком, несмотря на свою должность. "Не погорячился ли я? - думал он, садясь за Дубиной в штабной уазик. - Ну, выпил мальчик, с кем не бывает. Так не без повода же...". А Дубина, хоть и был слаб сознанием, всё же заметил легкое потепление в полковничьем взоре, и принял к сведению.

Часть новому лейтенанту не понравилась. Во-первых, не в столице, а во-вторых - за забором. Этими двумя условиями папа наказал его за плохую успеваемость. Но Дубина с приговором согласен не был и считал, что три года за одно и то же не наказывают. Поэтому регулярное усугубление своей вины он счёл вполне адекватным решением в сложившейся ситуации.

Ровно месяц Дубина посвятил службе и исправно просидел на рабочем месте, бросая пластмассовый шарик в пустую кружку. Потом занялся пристальным изучением офицерского быта. Медсёстры и телефонистки много времени не заняли, и быстро слились в одну похотливую, абстрактную женщину, страстно желающую выйти за него замуж. Разновозрастные жёны сослуживцев отличались только тем, что замуж не рвались, но, учитывая папу-генерала, в перспективе, могли пойти и на это. Так что Дубина, впервые в жизни искренне кивнув на отеческие увещевания полковника Рубышка "не связываться с этим контингентом", решительно оборвал все порочащие его связи, тем более, что донжуанские похождения уже успели изрядно потрепать в Москве генеральские нервы.

Следующим на очереди был маршрут "дом - работа - гаштет - дом". Но тут Дубина решил проявить хоть какое-нибудь творчество. Совершенно бесполезный пункт "дом" он несколько раз совместил с гаштетом, и, когда всем в части стало ясно, что свежий выхлоп на утреннем разводе не случайность, получил-таки первый строгий выговор.

От гневных криков из Москвы раскалился даже аппарат-ВЧ в замполитовском кабинете, куда Дубину срочно вызвали для переговоров с папой. Сам Рубышок в это время сосал валидол и тоскливо смотрел в окно. Опекунские заботы вдруг показались несоразмерно тяжёлыми даже по отношению к обещанной завидной должности после замены. "Ну, что мне с ним делать? - страдал Рубышок. - Разве что поговорить. По-отечески...".

Вечером того же дня, затарившись лёгким пивом - дескать, я не ханжа, все понимаю и дружеских посиделок сам не чураюсь - замполит пошёл к Дубине в гости. Вдохновения подбавил второй звонок из Москвы, адресованный уже лично ему, а закусками к беседе снабдила жена, давно уже мечтающая о генеральских погонах на муже и готовая, ради этого, не то что кормить, но и усыновить Дубину.

Лейтенант приходу полковника не удивился. Любезно дал себя покормить, молча выслушал все упреки, а потом напрягся и применил секретное оружие.

- Ну, чего тебе не хватает, сынок? - зажурчал в приливе искреннего сочувствия Рубышок. - Квартира есть, зарплата хорошая, свободен, молод, папа... в Москве. Не жизнь, а сахарная пудра - только слизывать успевай! Что ж ты так себя губишь, на корню?

Дубина скорбно вздохнул и снял секретное оружие с предохранителя, придав голубому взору лёгкую, но заметную увлажненность. Как на духу признался он дорогому товарищу замполиту, что все перечисленные блага ему давно не в радость, потому что, за этим забором, чувствует себя, как обезьяна в клетке; что фашистов проклятых терпеть не может, и пьёт оттого, что они, гады, ходят там, на свободе, тогда как он, такой молодой и "свободный" вынужден крутиться по маршруту "дом - работа - дом", (пункт "гаштет" был деликатно опущен), а последний, контрольный выстрел Дубина произвел в упор:

- Вы, товарищ полковник, когда в следующий раз в Берлин поедете, хоть книжку мне привезите с фотографиями, ведь вернусь домой, рассказать нечего будет.

Рубышок буквально сочился состраданием. С одной стороны, такому "залётчику" никто разрешения на поездку в Берлин не даст, но, если взглянуть на ситуацию под иным углом, то, разве не его, замполита, задача воспитывать молодые кадры? Что если мальчик действительно заскучал? А так, глядишь, съездит, развеется, да и возьмётся за ум. И папа в Москве без "спасибо" не оставит... Короче, всё решаемо, если правильно обосновать, а посему полковник Рубышок допил то, что оставалось в его бутылке и пообещал посодействовать.

- Однако, ты с "фашистами проклятыми" того.., поосторожнее. У нас с ними, как-никак германо-советская дружба, - посоветовал он на прощание.

Дубина хлопнул глазками и кивнул

В первые же выходные, лучезарный и трезвый, он уехал в Берлин! К поездке, как всегда, подошёл творчески, и только чудо спасло тогда замполита от неминуемого инфаркта. Разрешённую субботу Дубина растянул на воскресенье, и на первую половину рабочего понедельника. Дежурный по КПП, которому было велено незамедлительно и лично доложить только полковнику о прибытии негодного генеральского отпрыска, не то что доложил, а собственноручно втащил заплетающееся тело в кабинет Рубышка. Пока они оба хлопотали вокруг, пытаясь хоть немного привести Дубину в чувство, появился командир части. Полыхая гневом, он потребовал объяснений, на что, слегка отживевший Дубина ответил рвотной судорогой и обмороком.

Получив очередной выговор, три дня больничного, столько же дней воспитательных нотаций и восстановив силы в гаштете, он затаился в ожидании папиного звонка. Но, увы, звонка не последовало. Страсти уже улеглись, пар был выпущен на многочасовых закрытых совещаниях в кабинете командира и дело аккуратно замяли, тем более, что документы свои Дубина не потерял, сигналов с немецкой стороны о его дебоширствах не поступало, а с фактом самоволки разобрались келейно, своими силами.

Следующий "залёт" случился через месяц, но теперь Дубина учёл предыдущие промахи. Как он выбрался из части, минуя КПП, так и не дознались - не до того было. Уж и так натерпелись, когда, зелёный от ужаса, дежурный по КПП явился на утреннее совещание к командиру и, заикаясь, доложил, что, вот только что, у ворот затормозило немецкое такси, откуда водитель извлек недееспособного лейтенанта Дубинина, сдал с рук на руки дежурному, потом из кармана собственного пиджака достал удостоверение личности, пропуск в часть и портмоне вышеозначенного лейтенанта, отсчитал положенные по счётчику деньги и уехал. Документы и портмоне дежурный тут же и предъявил, в качестве вещественного доказательства.

Растянувшееся минут на пять тягостное молчание прервал командир. Как Зевс-громовержец он метнул в замполита испепеляющий взгляд и хлопнул рукой по столу.

- Всё, оформляем в психушку. Зовите сюда Смирнова. БЫСТРО!


***


Начмед Аркадий Смирнов не мог похвастать таким уж большим количеством радостных дней в своей жизни. Пятнадцать лет прослужил он в затрапезной маленькой части, слушая причитания, как-то быстро обабившейся, жены, раз и навсегда прилепившей к его званию вечного майора приставку "неудачник". Отъезд за границу стал первой крупной радостью, а второй - тот день, когда командир части объявил, что ему, именно ему, Смирнову Аркадию, поручено препроводить лейтенанта Дубинина в психиатрическое отделение окружного госпиталя. И "вечный майор" почувствовал себя так, словно получил внеочередное воинское звание.

Тут надо сказать, что начмед люто, патологически ненавидел всех "блатных". Началась эта ненависть, как ни парадоксально, с первого радостного случая. В тот день, когда в затрапезную часть пришёл приказ о его переводе аж за самую за границу, все недоброжелатели от зависти покрылись коростой, а сам Смирнов гулял и пировал целых два дня. Но на третий его сразили наповал известием о том, что в кадровом аппарате произошла вопиющая путаница, и приказ готовился на другого Смирнова, тоже Аркадия, но с отчеством, происходившим от имени какого-то "того самого". Теперь, дескать, будут разбираться, а несчастному медику велели ждать. Целую неделю униженно сидел он "на чемоданах", лелея в душе ненависть к высокопоставленным сынкам. Наконец, пришла отмашка - ехать. "Тот самый", вроде бы, отказался.

"Побрезговал", - решил обычный Смирнов и заненавидел ещё больше. А своего апогея эта ненависть достигла в тот момент, когда кто-то рассказал ему, что "тот самый" нисколько не побрезговал, а просто поступил порядочно. Этого начмед никак не ожидал, верить в это не хотел, и факт порядочности в ком-то "блатном" воспринял, как личное оскорбление.

Дубина с самого своего появления в части стал для Смирнова костью поперек горла. Безобразное поведение генеральского сынка, а пуще того, вопиющее попустительство со стороны командования, мешали начмеду спокойно есть и спокойно спать. Каждый новый "залёт" Дубины вызывал целый фонтан негодования и призывов ко всем и к каждому возмутиться, осудить и потребовать от командира ответа на вопрос "доколе?!".

Ясное дело, никто Смирнова не слушал и к командиру с провокационными вопросами лезть не хотел. Все и так знали "доколе". До отъезда Дубины или до белой горячки, которую он неизбежно заработает, если не образумится.

И вот свершилось!

Года не прошло, как этот наглый лейтенант приехал в часть, и вот уже повержен, раздавлен, изгнан, а последнюю точку в этом изгнании поставит он - бывший неудачник, Смирнов Аркадий Борисович!

Счастливый начмед, повизгивая от восторга, выправил все бумаги, привел Дубину в приличное состояние парой уколов и даже не стал дожидаться, когда починят вечно сломанную санитарную машину - выкатил свою, личную, драгоценную, недавно купленную. Командир "добро" на выезд личного транспорта дал, только велел ехать в гражданском. Документы Дубины сложили в бардачок, самого его усадили на переднее сиденье, и поехали.

По дороге начмед решил гордо молчать, но не стерпел. Негодование, копившееся последние месяцы, искало выхода, а выход мог быть только один - на голову поверженного Дубины. "Имею право, - убеждал себя Смирнов. - Я, в конце концов, всю жизнь от "блатных" страдаю". И уже открыл было рот, и повернулся к ненавистному лейтенанту, но глянул на него и онемел. Оживленный начмедовскими уколами Дубина, проморгался, настроился и теперь беззастенчиво смотрел на Смирнова своим безотказным секретным оружием.

Смущение было велико.

- Ты, парень, не горюй, - сказал Смирнов, не узнавая собственного, задушевного голоса. - Может, все ещё не так страшно. Сейчас осмотрят тебя, подлечат, и вернёшься к нам, назад, как огурчик... Только пить бы тебе поменьше, а...

- Хорошо, - послушно кивнул Дубина. - Я постараюсь.

Начмед отвернулся. Прокашлялся, выталкивая из горла, неизвестно откуда возникший там ком, и прибавил скорость. "Провожу его до приемного и зайду к зав. отделением, - решил он. - Объясню, что парень, в общем-то, неплохой. Балованный только сверх меры...". А Дубина, в это время, не меняя выражения лица, сидел и задумчиво смотрел в незапертый бардачок, где лежали его документы.

У КПП госпиталя Смирнов затормозил.

- Всё, парень, выходи, приехали. - И, чтобы смягчить напускную суровость, добавил уже мягче: - Там санитары уже ждут... Им звонили... Но я тебя провожу и проверю, чтобы все было хорошо.

Дубина снова кивнул.

- Я возьму это? - невинно спросил он, вытягивая свои документы из бардачка. - Сам и отдам, чтобы не думали, будто я псих.

- Ну, возьми, - снисходительно улыбнулся Смирнов.

Машину он не закрыл и ключи не доставал. Зачем? Всё равно скоро вернется.

А Дубина, словно дождаться не мог, когда окажется, наконец, на больничной койке - и шаг ускорил, и приосанился, и даже помахал двум санитарам, которых заприметил ещё от КПП. "Всё-таки неплохой он парень, - думал Смирнов, наблюдая, как уверенно и даже властно отдает Дубина свои документы. - Ишь, какие манеры, одно слово - генеральский сынок...". Он не сразу сообразил, зачем санитары идут к нему, зачем берут под руки и ведут, как больного...

- Так я вам больше не нужен? - спросил их Дубина, прикрываясь рукой от солнца.

- Нет, дальше мы сами справимся, - ответил один из санитаров.

- Гут.

Дубина похлопал по плечу Смирнова и сочувственно улыбнулся.

- Вы с ним поосторожнее, он буйным бывает...

И тут до Смирнова, наконец, дошло!

- Да вы офонарели, что ли?!!! - заорал он, вырываясь от санитаров. - Это его брать надо, его! А я начмед части! Я майор, а не лейтенант! Идиоты, идиоты, он же сейчас уйдёт! Пустите, пуст...

Дубина через плечо полюбовался, как ловко санитары скрутили начмеда и заткнули ему рот. А потом вышел за КПП, сел в незапертую машину, послал госпиталю воздушный поцелуй...


Смирнова, конечно же, вызволили, но только через сутки - командование части долго не могло поверить в Дубинину выходку. Сам он явился через три дня на машине целой, но поцарапанной. Замполит Рубышок взял больничный...

В Московский госпиталь лейтенанта Дубинина везли уже двое откомандированных. Но незадолго до Бреста он ухитрился напиться прямо в туалете, куда отпросился по большой нужде. Где прятал бутылку не признался и заснул. Пришедшие пограничники с пониманием отнеслись к его мертвецкому состоянию. Проверили документы и ушли в соседнее купе, пожелав сопровождающим счастливого пути. Те только переглянулись и вздохнули. А дальше - тишина...